История всемирной литературы в девяти томах: том пятый

Академия наук СССР Институт мировой литературы им. А. М. Горького

Главная редколлегия

Г. П. Бердников (главный редактор), А. С. Бушмин, Ю. Б. Виппер (заместитель главного редактора), Д. С. Лихачев, Г. И. Ломидзе, Д. Ф. Марков, А. Д. Михайлов, С. В. Никольский, Б. Б. Пиотровский, Г. М. Фридлендер, М. Б. Храпченко, Е. П. Челышев

Редакционная коллегия тома

С. В. Тураев (ответственный редактор), Н. А. Вишневская, А. Д. Михайлов, К. В. Пигарев, Б. Л. Рифтин, О. К. Россиянов, В. И. Семанов

Ответственные редакторы томов:

1 — И. С. Брагинский; 2 — Х. Г. Короглы и А. Д. Михайлов; 3 — Н. И. Балашов; 4 — Ю. Б. Виппер; 5 — С. В. Тураев; 6 — И. А. Тертерян; 7 — И. А. Бернштейн; 8 — И. М. Фрадкин; 9 — Л. М. Юрьева

Ученый секретарь издания — Л. М. Юрьева

От редколлегии тома

Пятый том «Истории всемирной литературы» посвящен XVIII в. Панорама литературы, представленная в нем, отражает процесс дальнейшего углубления неравномерности исторического развития. Если в Европе нарастает кризис феодальной формации, то на остальном пространстве планеты почти незыблемым сохраняется средневековый уклад.

Идеологией переломной эпохи в Европе явилось Просвещение, вызвавшее к жизни большую литературу. В томе исследуется специфика его эстетической системы, нашедшей выражение в разных литературных направлениях. Россия, пережившая бурный подъем в ходе петровских реформ, в середине XVIII в. органически включается в этот европейский литературный процесс.

Ощутимый вклад в мировую литературу внесли страны Дальнего Востока — Китай, Япония, Корея, а также Вьетнам, связанный с ними общими культурными традициями. Заметными успехами отмечено литературное развитие и ряда других стран. Но в отличие от Европы XVIII век в странах Востока не составляет самостоятельной эпохи. Задачи авторов ряда восточных разделов тома (Ближнего Востока и Юго — Восточной Азии в особенности) осложнялись тем обстоятельством, что в науке этот период менее разработан, чем, например, эпоха классического Средневековья, представленная во II и III томах нашего издания.

Основу структуры V тома составляют национальные литературы, объединяемые в отдельные регионы, хотя процесс формирования наций в ряде стран только начинается в эту эпоху и завершается лишь в XIX в., а в ряде случаев и в XX в.

Авторская работа в томе распределялась следующим образом (по алфавиту авторов): Л. А. Аганиной написана глава 2 раздела IX; А. Г. Барамидзе — глава 3 раздела VIII; Н. И. Ванниковой — § 1 главы 2 раздела V; А. Винкелем — глава 3 раздела IV; Н. А. Вишневской — глава I раздела IX, а также введение к разделу IX; Л. Гинейтисом — глава I раздела IV; Г. Ф. Гирсом — глава 4 раздела VI; Л. Г. Григорьевой (совместно с Е. М. Мелетинским) § 1 главы 7 раздела I; А. В. Даниловой — глава 7 раздела II; А. Дадашзаде — глава 2 раздела VIII; А. В. Десницкой — глава 10 раздела II; Р. Ф. Дорониной — глава 6 раздела II; А. А. Елистратовой — глава I раздела I, а также введение к разделу I (совместно с С. В. Тураевым); А. А. Жуковым — глава 3 раздела XI; У. Каримовым — глава I раздела VII; С. А. Каррыевым — глава 3 раздела VII; Э. Г. Карху — § 6 главы 7 раздела I; И. М. Катарским — § 2 главы 2 раздела V; А. П. Каюмовым — глава 2 раздела VII; Ю. К. Кожевниковым — глава 4 раздела II; М. М. Кореневой — глава I раздела V, а также введение к разделу V; Х. Г. Короглы — введение к разделу VII; Н. Г. Краснодембской — глава 3 раздела IX; Л. Е. Куббелем — введение к разделу XI; Р. Г. Левковской — глава 3 раздела VI; А. В. Липатовым — глава I раздела II; В. А. Макаренко — глава 8 раздела IX; А. И. Мальдисом — глава 3 раздела III; Е. И. Маштаковой — глава I раздела VI; Е. М. Мелетинским — §§ 1 (совместно с Л. Г. Григорьевой), § 5 главы 7 раздела I; С. А. Мироновым — глава I раздела XI; О. В. Мишаничем — глава 2 раздела III; А. Д. Михайловым — §§ 1, 3, 5, 7, 13 (совместно с Д. Д. Обломиевским) главы 2 раздела I; В. С. Налбандяном — глава I раздела VIII; К. В. Настопкой — введение к разделу IV; М. И. Никитиной — §§ 1 (совместно с А. Ф. Троцевич), 2, 3 главы 3 раздела X; С. В. Никольским — глава 2 раздела II; Н. И. Никулиным — глава 4 раздела X; а также (совместно с В. И. Семановым) введение к разделу X; Д. Д. Обломиевским — §§ 2, 4, 8 (совместно с С. В. Тураевым), 9, 10, 11, 12, 13 (совместно с А. Д. Михайловым) 14 главы 2 раздела I; Ю. М. Осиповым — глава 5 раздела IX; В. В. Ошисом — глава 8 раздела I; Б. Б. Парникелем — глава 7 раздела IX; К. В. Пигаревым (совместно с Г. М. Фридлендером) — глава I раздела III; Г. П. Поповым — глава 4 раздела IX; К. Рехо — глава I раздела X; О. К. Россияновым — глава 3 раздела II, а также введение к разделу II; М. Б. Руденко — глава 5 раздела VI; Л. С. Савицким — глава 5 раздела X; А. Г. Сазыкиным — глава 6 раздела X; Е. Ю. Сапрыкиной — §§ 10, 11 главы 4 раздела I; А. П. Саруханян — глава 2 раздела I; В. И. Семановым (совместно с Н. И. Никулиным) — введение к разделу X; Н. С. Смирновой — глава 4 раздела VII; Н. И. Спирягиной — глава 6 раздела IX; И. А. Тертерян — главы 9, 10 раздела I, а также глава 3 раздела V; А. Ф. Троцевич — §§ 1 (совместно с М. И. Никитиной), 4, 5 главы 3 раздела X; С. В. Тураевым — главы 5, 6 раздела I, §§ 6, 8 (совместно с Д. Д. Обломиевским) главы 3 раздела I, а также введение к разделу I (совместно с А. А. Елистратовой), введение и заключение к тому; Я. М. Упитисом — глава 2 раздела IV; И. М. Фильштинским — глава 2 раздела VI, а также введение к разделу VI; О. Л. Фишман — глава 2 раздела X; Г. М. Фридлендером (совместно с К. В. Пигаревым) — глава I раздела III, а также введение к разделу III; Р. И. Хлодовским — §§ 1–9, 12 главы 4 раздела I; Г. Н. Храповицкой — §§ 2–4 главы 7 раздела I; С. Б. Чернецовым — глава 2 раздела XI; Т. Н. Чернышовой — глава 10 раздела II; И. В. Чуркиной — глава 8 раздела II; А. А. Шарифом — введение к разделу VIII; И. М. Шептуновым — глава 5 раздела II.

В главе «Немецкая литература» использованы материалы об австрийской литературе, представленные А. В. Михайловым.

В § 5 главы «Литературы Скандинавских стран и Финляндии» использованы материалы о творчестве Франсена, представленные Э. Г. Карху.

В тех случаях, когда стихотворный перевод сделан автором статьи, переводчик не указывается.

Над научным редактированием, помимо членов редколлегии тома, работали: А. А. Елистратова, Д. Д. Обломиевский (раздел I), В. Д. Кузьмина (разделы II и III), И. М. Фильштинский (раздел VI), Д. М. Урнов (глава «Английская литература»), В. М. Гацак (глава «Литература Молдавии и Валахии»), Н. С. Надъярных (главы «Украинская литература» и «Белорусская литература»), И. С. Брагинский и Х. Г. Короглы (раздел VII), Г. А. Алиев (раздел VIII), И. Н. Шмелева (глава «Кхмерская литература»), Н. И. Ванникова (глава «Литература Канады на английском языке»), В. А. Лабренце (глава «Латышская литература»), И. И. Калиганов (глава «Болгарская литература»).

Ученый секретарь тома — Н. А. Вишневская.

Литературная редакция тома осуществлялась Г. А. Гудимовой.

Унификация собственных имен, названий, специальных терминов, дат и географических реалий проведена Н. А. Вишневской, Л. В. Евдокимовой, Л. И. Сазоновой.

Рукопись тома подготовлена к печати научно — техническими секретарями издания А. С. Балаховской, Е. П. Зыковой, О. А. Казниной.

Библиография к тому подготовлена Научно — библиографическим отделом и Комплексным отделом Азии и Африки Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы под наблюдением В. Т. Данченко и В. П. Алексеева (по литературам зарубежных стран и к тому в целом при участии авторов глав), В. Б. Черкасским — по русской литературе, институтами литературы и языка Академий наук Азербайджанской ССР, Армянской ССР, Белорусской ССР, Грузинской ССР, Казахской ССР, Латвийской ССР, Литовской ССР, Таджикской ССР, Туркменской ССР, Узбекской ССР, Украинской ССР, Эстонской ССР под редакцией В. Б. Черкасского, а также Ю. П. Гусевым («Венгерская литература») и И. Н. Шмелевой («Кхмерская литература»).

Синхронистическая таблица составлена Н. А. Вишневской.

Иллюстрации подготовлены Н. А. Вишневской, С. И. Козловой, С. В. Тураевым (при участии авторов глав).

Указатели составлены В. Л. Лейбович.

В ходе работы над томом его отдельные главы и разделы многократно рецензировались и обсуждались. Всем лицам и научным организациям, принявшим участие в рецензировании и обсуждении тома, редколлегия выражает глубокую благодарность.

Введение

Тураев С. В.

XVIII столетие отмечено дальнейшим углублением неравномерности в развитии мировой литературы.

На большей части планеты еще господствуют феодальные порядки и существенно не меняется средневековый тип культуры. Тем временем в Западной Европе продолжается начавшееся тремя веками ранее капиталистическое развитие.

Уже революция XVII в. в Англии создала предпосылки для быстрого подъема капитализма в стране. Во Франции весь XVIII век протекает под знаком подготовки крупнейшей из буржуазных революций.

Промышленный переворот в Англии и Великая французская революция невиданно ускоряют исторический прогресс, и Европа в своем развитии стремительно выходит вперед и еще больше отрывается по своему социальному и идеологическому уровню от других регионов. Великая французская революция сразу приобретает общеевропейское, а позднее — и мировое значение, ее опыт, выдвинутые ею идеи, самые ее противоречия на долгие десятилетия определяют передовое общественное сознание многих стран.

Явные признаки загнивания феодального правопорядка и формирования новых буржуазных отношений обнаруживаются и в других странах Европы. Даже в раздробленной, экономически и политически отсталой Германии в конце века великому Гете открывается картина исторического перелома:

Все в небывалом движенье, как будто бы впрямь мирозданье

В хаос желает вернуться, чтоб в облике новом воспрянуть.

(Перевод Д. Бродского и В. Бугаевского)

Именно на волне большого общественного подъема, в обстановке неудержимо нарастающего кризиса феодальной формации возникает в Европе и в ряде стран Американского континента просветительское движение.

Понятно, что общественный уровень и художественные приметы литературы Просвещения на таком обширном пространстве при столь различных обстоятельствах национальной жизни не могли быть совершенно идентичными. Общественные условия, национальная специфика просветительских задач объясняют появление именно на английской почве таких книг, как «Робинзон Крузо» и «Памела», а в России — «Недоросль», «Путешествие из Петербурга в Москву».

И все же в европейском и американском Просвещении отчетливо выражены и общие тенденции, характеризующие ту стадию в развитии идеологии, которая связана с общим кризисом феодальной формации.

«Восемнадцатый век, — писал молодой Энгельс, имея в виду прежде всего Европу, — собрал воедино результаты прошлой истории, которые до того выступали лишь разрозненно и в форме случайности, и показал их необходимость и внутреннее сцепление» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 1, с. 599).

XVIII век в Европе называют «веком разума». Конечно, принципы рационализма начали утверждаться еще раньше, в XVII в., когда успехи естественных наук и математики стимулировали развитие нового учения о познании в противовес средневековой схоластике. Французскому философу XVII в. Декарту принадлежит заслуга разработки рационалистического метода познания. Именно он с уверенностью провозгласил, что разум в состоянии во всех областях знания достигнуть бесспорной достоверности.

Само понятие разума трактовалось по — разному, в острых спорах продолжался процесс преодоления традиций средневекового мышления.

Так, важным этапом в этом процессе была полемика Джона Локка с концепцией врожденных идей Декарта. Крупные успехи науки, в частности открытия И. Ньютона в области механики, астрономии, оптики и математики, способствовали материалистическому истолкованию явлений природы, расшатывали и подрывали авторитет религии. Как утверждал Джон Локк, «вера не может иметь силу авторитета перед лицом ясных и очевидных предписаний разума». И с момента выхода в свет основного труда Локка, «Опыт о человеческом разуме» (1691), можно условно датировать начало Просвещения в Западной Европе. Масштабы его влияния на европейскую мысль — на писателей разных направлений были огромны, ибо он затронул именно те вопросы, которые приобрели важность и значение в XVIII в. Его учение о том, что во всех людях заложены задатки для разных форм деятельности, было направлено против любых сословных привилегий. Если нет «врожденных идей», то нет и людей «голубой крови», претендующих на особые права и преимущества. Его мысли о воспитании человеческой личности и роли общественной среды в этом процессе легли в основу многих философских, социологических и педагогических концепций XVIII в. Как справедливо отметил Г. В. Плеханов, проблема влияния среды на человека и способности разумного человека воздействовать на окружающую среду стали не только предметом суждений почти всех просветителей XVIII в., но и источником острых споров и даже конфликтов среди них.

Но почти не было споров о том, что если человека формирует опыт, то это должен быть разумный опыт, ибо разум — главный критерий истины и справедливости. «Религия, понимание природы, общество, государственный строй — все было подвергнуто самой беспощадной критике; все должно было предстать перед судом разума и либо оправдать свое существование, либо отказаться от него» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 20, с. 16). Одновременно, хотя и неоднозначно, разрабатывалось понятие Природы; во второй половине XVIII в. в европейских странах критика односторонности рационализма воплощалась в утверждении естественного чувства, как бы подсказанного самой природой, вызвав к жизни новое литературное направление — сентиментализм.

Таким образом, европейские просветители в своем представлении о человеке исходили из определенной нормы (будь это разум или природа), и для литературы того времени характерно неповторимое единство утверждения этой нормы и отрицания всех сторон жизни, идей и человеческого поведения, которые ей не соответствовали. Это единство отрицания и утверждения объединяет художников — просветителей разных художественных направлений (в том числе классицизма и сентиментализма).

Отрицаются Средневековье, сословное неравенство, авторитет церкви и схоластические формы идеологии; провозглашаются новые философские, социальные и нравственные принципы. И хотя речь идет об установлении буржуазного строя, в этом не было «своекорыстной защиты интересов меньшинства». «Напротив… — отмечает В. И. Ленин, — они совершенно искренно верили в общее благоденствие и искренно желали его, искренно не видели (отчасти не могли еще видеть) противоречий в том строе, который вырастал из крепостного» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 2, с. 520).

Европейское Просвещение — исторически — конкретный комплекс идей, породивший определенную эстетическую систему. Так, в сравнении с Возрождением Просвещение означает глубокий переворот не только в умах относительно узкого круга идеологов, но и в сознании огромной массы читателей и зрителей, вышедших, по словам Канта, «из состояния своего несовершеннолетия», захваченных потоком новых идей.

Новый характер литературного движения осознается многими деятелями XVIII в. Так, издатель «Энциклопедического журнала» Пьер Руссо критикует сторонников традиционной концепции, идущей от гуманистов XVI в., которые, по его словам, не стремились к широкому распространению знаний среди большинства «непосвященных». Ссылаясь на Д’Аламбера, Пьер Руссо заявляет, что ученый обязан мыслить как гражданин и не уподобляться египетским жрецам, которые держали в секрете от народа содержание своих мистерий и даже хотели, чтобы книги были доступны только им. Очевиден и антицерковный подтекст этого заявления.

Воспитательные, преобразующие общество задачи, которые ставили перед собой просветители, определили направление их эстетических поисков, своеобразие их художественного метода, обусловили активную позицию художника.

Литературу эпохи Просвещения отличает концептуальность, в ней преобладают произведения, структура которых служит раскрытию определенной философской или этической коллизии. На основе просветительской концепции были сделаны выдающиеся художественные открытия, сложился особый, просветительский этап в истории художественного освоения действительности, возник новый тип героя — деятельного, уверенного в себе. Это был новый человек эпохи крушения феодального общества, изображенный то в буднях реального быта, как Том Джонс, Фигаро, Луиза Миллер, то в некоей отстраненности от этих будней или даже в обобщенно — философском плане (Робинзон Крузо, Натан Мудрый, Прометей, Фауст). Все эти новые тенденции в эстетическом освоении действительности дают о себе знать в творчестве писателей разных художественных направлений века Просвещения: классицизма, просветительского реализма, сентиментализма.

В XVIII в. происходят качественные сдвиги в культурном развитии Восточной Европы. Современники на Западе с удивлением и любопытством наблюдали за теми переменами, которые осуществлялись в России. Вольтер в одном из писем к Екатерине II заметил, что он по возрасту старше ее столицы. Возникновение и быстрый рост города на Неве, превращение его в крупный культурный центр европейского масштаба на глазах примерно двух поколений было ошеломляющим для западных наблюдателей.

XVIII век для России отмечен стремительным развитием литературы. Реформы Петра I не только сближают Россию с европейским Западом, но и ускоряют процесс создания новой светской национальной культуры.

Первое тридцатилетие века в русской литературе еще преемственно связано с XVII в., завершает предшествующий период. Но петровские реформы уже подготавливают победу просветительских идей во второй половине века. С 30‑х годов выдвигается идея национальной литературы (В. К. Тредиаковский, М. В. Ломоносов), первоначально на основе классицистической эстетики. Примечательна фигура самого Ломоносова — поэта, теоретика литературы и ученого широкого, энциклопедического диапазона. За несколько десятилетий страна проходит путь, резко отделяющий ее от средневекового уклада.

Во всех областях художественной культуры Россия включается в общеевропейский процесс — наряду с литературой новый характер обретает живопись, скульптура, театр, музыка. В литературе формируются новые жанры, осуществляются реформы в языке и поэтике. В 30–60‑е годы в русской литературе главенствует классицизм. В начале 70‑х годов появляются первые произведения, знаменующие выход на арену нового направления — сентиментализма. В конце века в рамках сентиментальной прозы создаются выдающиеся произведения, при этом разного идейного содержания: Н. М. Карамзина и А. П. Радищева. «Путешествие из Петербурга в Москву» на боевой обличительной ноте завершает век Просвещения в России. Важной особенностью литературы XVIII в. становится развитие сатиры — от А. Д. Кантемира до Д. И. Фонвизина и И. А. Крылова.

В самом освоении завоеваний культуры Запада сказывается основательность и зрелость суждений. Библиография русских переводов, опубликованных в России в 60–80‑е годы, поражает не только своими масштабами, но и целенаправленностью отбора, быстротой, с какой русская общественная мысль откликалась на новые явления в философии и литературе Запада. Россия XVIII в. не только учится и осваивает иноземный художественный опыт, но в русле общеевропейского историко — литературного процесса создает свой особый, национальный вариант Просвещения.

Еще в одной стране на востоке Европы, в Польше, с конца XVII в. переживавшей глубокий социальный кризис, литература проходит стремительный путь развития. В начале века еще завершается период так называемого сарматского барокко, расцвет которого падает на XVII в. Но во второй половине XVIII в., с началом в стране общественных реформ, усиливается влияние просветительских идей и складывается новый тип культуры. Получают развитие новые жанры, оформляются новые литературные направления, ведущее место занимает просветительский классицизм, в рамках которого выступает выдающийся польский писатель И. Красицкий, явившийся создателем первых польских романов и мастером сатиры. Выступая в разных сатирических жанрах, польские просветители — А. Нарушевич, С. Трембецкий, Т. Венгерский и др. — обличают сарматско — шля хетские нравы и вкусы, а также противников общественных реформ.

В других славянских землях, а также в Венгрии и Греции XVIII век тоже отмечен значительными сдвигами. Однако определяющей здесь была идея национального Возрождения, особенно на землях, находящихся под властью турок. О включении в общеевропейский историко — литературный процесс можно говорить лишь применительно к Венгрии, к концу века — и Греции. В других странах ведется упорная подготовительная работа, предвосхищающая бурный подъем XIX в.

Характеризуя литературу Чехии, Молдавии, Валахии и Трансильвании или Болгарии, надо учитывать, что и ее состав, и тип писателя в условиях XVIII в. были здесь специфичны. В состав литературы включаются исторические сочинения, хроники, комментарии, биографии. Многие крупнейшие писатели — представители духовного звания, а новые светские жанры нередко вырастают из традиционных жанров духовной литературы («История славеноболгарская» Паисия Хилендарского).

Авторы всех этих сочинений преследуют просветительские цели. Однако в данном случае речь идет не о Просвещении, как об особом типе идеологии, а о просвещении в обычном значении этого слова, а именно о приобщении читателей к знаниям, о расширении их культурного и общественного кругозора.

Несколько иначе развивается литературный процесс у народов Прибалтики — развитие их литератур также тормозилось иноземным господством — немецких (а в Эстонии и датских) феодалов. На национальных языках бытуют произведения фольклора и публикуются преимущественно книги религиозного содержания, а также календари. К концу века в Прибалтику проникают идеи европейского Просвещения. Характерно, однако, что первую проникнутую острыми антикрепостническими тенденциями книгу о подневольной жизни латышских крестьян написал немецкий писатель (Г. Меркель «Латыши», 1797). В Литве, входившей до 1795 г. в состав Польши, создавались произведения на польском языке, в какой — то мере отразившие и просветительскую мысль, характерную для польской литературы второй половины века. Вместе с тем в XVIII в. — раньше, чем у других народов Прибалтики, — в Литве начался процесс формирования национальной литературы, отмеченной к концу века созданием произведения европейского масштаба, поэмы «Времена года» К. Донелайтиса, основоположника литовского литературного языка.

Создав национальное по содержанию произведение, Донелайтис не только обобщал опыт европейской описательной поэзии, но и следовал лучшим демократическим тенденциям литературы европейского Просвещения.

На Американском континенте развитие просветительской мысли взаимодействует с европейским, здесь оно также органически связано с освободительным движением против английского (образование США) и португальского (в Бразилии) колониального владычества. Происходит важный процесс становления национальных культур континента.

Гегель в лекциях по философии истории, прочитанных в 20‑х годах XIX в., говоря о странах Востока, утверждал: «Китай уже рано достиг такого состояния, в котором он находится теперь». И далее: «Китай и Индия находятся еще, так сказать, за пределами всемирной истории, как предпосылка тех моментов, лишь благодаря соединению которых начинается животворный исторический процесс».

Разумеется, на этих суждениях сказался уровень тогдашней науки: Восток был мало изучен. Но существенно само представление, которое складывалось у мыслителей начала XIX в., о резком контрасте между бурным ходом событий, масштабностью происходивших на Западе перемен и медленной поступью истории на Востоке. Примечательно, что ведь и Пушкин в те же годы писал: «…до стен недвижного Китая». К. Маркс говорил об Индии, что завоеватели там «основывали свои империи на пассивном базисе этого не оказывавшего никакого сопротивления неподвижного общества» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 9, с. 224).

Почти все страны Востока в XVIII столетии находятся на стадии Позднего Средневековья. Однако в разных районах мира процесс разложения средневековых общественных институтов и формирование новой идеологии происходят неодинаково. При общем контрасте между Западом и Востоком следует отметить неравномерность и в развитии разных стран Востока.

Наиболее прочно держался средневековый уклад в странах Южной и Юго — Восточной Азии, в странах Ближнего Востока (за исключением, пожалуй, Турции, где новые веяния дают о себе знать раньше, чем на соседних арабских и иранских землях), а также в государствах Средней Азии.

Во всех странах Ближнего Востока, Южной и Юго — Восточной Азии оставались неизменными отношения между владельцем земли и земледельцем, трудившимся на ней; сословия торговцев и ремесленников редко пользовались какими — либо правами и вынуждены были приспосабливаться к системе, не благоприятствовавшей подъему производительных сил и развитию буржуазных отношений, и поэтому не было условий для становления новой, исторически прогрессивной идеологии. К тому же повсюду сказывалось, говоря словами английского арабиста X. Гибба, «мертвящее влияние стереотипного мышления».

Катастрофическое влияние на исторические судьбы многих народов оказали опустошительные войны. В XVIII в. особенно трагически сложилась ситуация на обширном пространстве юга Азии от Закавказья до Кампучии. Орды завоевателей прокатывались по некоторым областям по нескольку раз, сменяя друг друга, а подчас и меняясь ролями. Нередко на чаше весов оказывались судьбы не только отдельных правителей и династий — речь шла о существовании целых народов. Так, в начале века ойраты вторглись в пределы Средней Азии и заняли земли казахов. Но прошло всего три десятилетия, и ойратское царство (Джунгария) исчезло с карты Азии — войска маньчжурского императора, завоевав его в 1755–1758 гг., истребили большую часть коренного населения. Бедствием для целого региона на юге Азии явились нашествия Надир — шаха. Он возвысился в ходе борьбы Ирана против афганских и турецких завоевателей. Но, придя к власти, развернул в 1736–1747 гг. серию захватнических походов, временно подчинив своей власти обширные области Закавказья, Дагестана, среднеазиатские ханства и северо — западную часть Индостана.

Пустели города, оставшиеся в живых жители спасались бегством, приходили в упадок земледелие, ремесла, сокращалась численность населения, гибли памятники культуры, горели книги и рукописи, навсегда исчезали из памяти народной имена многих художников и поэтов.

Там, где время сохранило голоса поэтов, до нас дошли строки, исполненные трагизма. «Бедствия Грузии» — назвал свою поэму грузинский поэт Д. Гурамишвили, еле спасшийся после вторжения турок. Непрекращающиеся войны и всеобщее разорение подчас пугали своей безысходностью. Туркменский поэт Махтумкули, немало выстрадавший в иранском плену и тщетно призывавший к прекращению междоусобиц у себя на родине, не мог не скорбеть по поводу неустроенности мира. Ему казалось, что весь мир утратил рассудок, что «рушатся жизни основы». При этом острое ощущение реальных бед у туркменского поэта облекается в традиционные формулы суфийского фатализма.

Мир — это крепость на  песке, стирает  время  письмена.

В людской  извечной  кутерьме всему потеряна  цена.

Где, торжествуя, жизнь цвела — пустыня  мертвая  видна…

(Перевод Т. Стрешневой)

При всем различии религиозно — философских позиций трагическое мироощущение Махтумкули роднит его с немецкими поэтами барокко, современниками опустошительной Тридцатилетней войны XVII в.

Пример Махтумкули примечателен еще в одном плане. На общем фоне в одних случаях только формирующейся, а в других — позднесредневековой эпигонской поэзии вдруг вспыхивают звезды первой величины — появляются гениальные одиночки, оставляющие след в веках. Таковы и Саят — Нова в Армении, VI Далай — лама — в Тибете.

В XVIII в. продолжается вторжение западных держав на земли народов Азии и Африки, и бесконечные войны и междоусобицы облегчают колонизацию.

Колонизация означала ограбление народов, их политическое закабаление, ломку экономической структуры завоеванных стран, насильственное подчинение ее требованиям формирующегося капиталистического рынка стран Запада.

Проникновение европейцев в страны Востока в ходе завоеваний поставило лицом к лицу разные культуры. Вслед за солдатами колониальных армий, а чаще и опережая их, туда отправлялись и коммерсанты, и миссионеры, представлявшие религию метрополии, а также ученые разного профиля, от геологов, которых интересовали запасы полезных ископаемых, до этнографов и лингвистов, которых привлекала возможность ознакомиться с неведомой им культурой. При этом, однако, складывались неодинаковые ситуации.

Испанская католическая церковь действовала с фанатической убежденностью, что покоренные народы должны быть поголовно обращены в «христову веру». Так, на Филиппинах была проведена насильственная христианизация, в результате чего был нанесен непоправимый урон самобытной культуре страны. Эта задача, правда, облегчалась тем, что на Филиппинах не было государственной религии. Одновременно местные языки уступили место испанскому. Возникла новая испаноязычная культура, которую, однако, нельзя оценивать как некий синтез национальной филиппинской и западной культуры. Этот «синтез» был навязан колонизаторами.

В английской колонизации миссионеры не играли такой решающей роли — и сама английская церковь была относительно терпима по отношению к инаковерующим, да и в сфере государственной политики она не обладала таким влиянием, как церковь в Испании. Англичане были более прагматичны, они ставили перед собой стратегические и экономические задачи, как правило не вмешиваясь в это время в духовную жизнь покоренных народов, предоставляя своим ученым изучать местные языки и культуру. Составлялись словари и грамматики, памятники литературы переводились на английский язык и тем самым становились достоянием европейской культуры.

Процесс расширения контактов (как в ходе колонизации, так и по мере роста торгового обмена) в XVIII в. имеет еще односторонний характер. Запад постепенно, хотя и фрагментарно и еще нецеленаправленно, познавал Восток, а Восток пока настороженно относился к западной цивилизации.

Более того, перед лицом вторжения чужеземцев приверженность традициям, обращение к древнейшим пластам культуры в странах Юго — Восточной Азии становятся одной из форм самозащиты. В этом проявилось стремление отстоять самобытность: свою философию, свои верования, художественные вкусы, свое понимание прекрасного.

Таким образом, в XVIII в. еще рано говорить о двухсторонних контактных связях культур Востока и Запада.

Ясно, что в подобных обстоятельствах в XVIII столетии не могло еще сложиться единство мирового литературного процесса. В литературах стран Ближнего Востока, Южной и Юго — Восточной Азии устойчиво держатся традиции предшествующих веков, сохраняются система жанров и эстетические каноны Средневековья. У арабских народов, в Иране, Индии, переживших пору расцвета литературы несколько веков назад, в XVIII в., как и в XVII в., литература живет как бы памятью об эпохе великих поэтов и постоянно возвращается к традиционным мотивам, но не только не обретает прежних масштабов, но нередко вырождается в простое повторение известных сюжетных ситуаций, тем и образов.

Средневековая традиция сказывается в главенствующей роли поэзии. Одно из характерных явлений эпохи — популярность в определенных кругах изысканной, усложненной по форме поэзии. Поэты персоязычной части Индии, Ирана, Средней Азии, Афганистана во многом следуют традиции писавшего на фарси поэта XVII в. Бедиля. В литературе на фарси возникло целое направление, названное его именем, — бедилизм — философская (суфийская) поэзия усложненной формы. Сходные явления наблюдаются и в поэзии других народов (рити — кави на хинди, «яванское возрождение» на Яве, поэзия «хитроумных строф» в Бирме и др.). Эту поэзию иногда сопоставляют с прециозной поэзией на Западе, с маринизмом и гонгоризмом.

Усложненность стиля, возобладавшая в поэзии, не могла не вызвать стремления противопоставить ему ясность и простоту. Отсюда — обращение к поэтике фольклора и к классическим традициям. Так, в Иране возникает поэзия «возвращения» — речь идет о возвращении к художественному опыту поэтов домогольской эпохи.

Во всех названных регионах — от арабских земель на Западе до Филиппин на Востоке — проза занимает подчиненное положение, сохраняет средневековый характер. Художественная проза во многих странах еще не обрела жанровой определенности, не выделилась из всевозможных исторических и географических описаний или культовых текстов. Одновременно в разных странах бытуют произведения народной литературы, частью в устном предании, частью уже записанные.

Особую зону занимают страны Дальнего Востока. В XVIII в. здесь, несомненно, выделяются литературы Китая, Японии, Кореи и культурно — исторически связанного с ними Вьетнама. Выдающиеся художественные памятники, созданные в то время, общий подъем в литературе этих четырех стран по масштабам сопоставимы с европейскими. Н. И. Конрад считал, что в XVIII в. существуют два главных региона, отмеченных художественными открытиями мирового значения, — это Европа и Дальний Восток. При этом Н. И. Конрад подчеркивал некоторые общие тенденции в развитии литературы этих двух регионов. Однако существенны здесь и отличия.

Прежде всего XVIII век не составляет в литературе стран Восточной Азии, как и в большинстве других регионов, особой эпохи. Новые тенденции в названных четырех странах проявились в разное время, начиная с середины XVII в. и даже еще с XVI в. Самое накопление этих качеств происходило неравномерно.

Новые буржуазные отношения в странах Дальнего Востока медленно, но пробивали себе дорогу. Правда, противодействие властей было упорным, а с середины XVII в. в Китае и Японии сопротивление новым веяниям даже усилилось. Это определяло тип культуры, не порвавшей еще связи со всем комплексом средневековых идей, образов, жанров. Как непримиримо сталкивались охранительные идеи и стремления к преобразованию, можно видеть на примере Кореи. Движение сирхак (за практическое знание), развернувшееся в Корее в XVII–XVIII вв., имело большое значение для освобождения сознания современников от средневековых догм. Одна из предпосылок этого движения — влияние европейской науки и техники, проникавшее частью через Китай и особенно через голландцев, неоднократно терпевших кораблекрушения у берегов Кореи. Новыми и революционными по воздействию были представления о Земле, о планетах, как они даны в системе Коперника.

Как утверждают корейские историки философии, прежде всего эти открытия подорвали «утверждавшееся на Дальнем Востоке в течение веков представление о Китае как центре мира, поколебали уверенность во всесилии неоконфуцианской мысли».

Это открытие мира деятелями сирхак внешне напоминает процессы, происходившие в европейской культуре эпохи Ренессанса. Вместе с тем движение сирхак и существенно отлично от ренессансного. Выросшее на почве острых социальных конфликтов, порожденных корейской действительностью, оно восприняло некоторые позитивные идеи «голландской науки», избирательно отразив искания и открытия в области естественных наук и не входя в контакт с философскими и эстетическими идеями европейского Ренессанса.

Рационалистическое объяснение мира постепенно побеждает в рассуждениях философов школы сирхак: один из выдающихся ее деятелей, Ли Ик (1682–1764), в своих рассуждениях о человеческом разуме четко выражает антифеодальную позицию. Перечисляя «шесть зол», которые, по его мнению, являются причиной бедствий для страны, он наряду с основными социальными моментами (рабство, сословное неравенство) отмечает и явления, порожденные этим строем (презрение к труду, одурманивание суевериями, производство предметов роскоши и т. д.).

Неравномерность мирового общественного и культурного развития, как правило, не ощущалась деятелями Востока. Но деятели сирхак уже понимали, что «голландцы» (другими словами — европейцы) ушли далеко вперед в изучении и осмыслении явлений природы. Если можно было оспаривать претензии католических миссионеров на знание истины, ибо здесь речь шла о религиозной системе, то подзорная труба, через которую можно было видеть спутник Юпитера, оставалась фактом неоспоримым. Тем не менее даже при такой очевидности научного авторитета Европы социальные обстоятельства, сила традиции, страх властей перед всяким иноземным влиянием, которое может подорвать эти традиции, оказывались сильнее — связи с Европой не только тормозились, но временами и полностью запрещались. Один из японских государственных деятелей того времени четко определил пределы этих связей: «Мораль Востока, техника Запада».

Но и в этих сложных общественных условиях в XVIII в. в странах Восточной Азии продолжается подъем, начавшийся в XVII в., выдвигаются замечательные поэты и прозаики, которых волнует судьба человека в современном им обществе, которые задумываются над тем, определяется ли жизнь человека фатально судьбой или реальными обстоятельствами.

Внимание к женской судьбе — одно из проявлений такого подхода к человеку в литературе этого региона. Именно потому, что социальные и религиозные нормы делали долю женщины особенно невыносимой, борьба за ее человеческое достоинство стала одним из основных мотивов и в драматургии японца Тикамацу, и в поэзии Вьетнама, и в японской гравюре.

Раздаются в это время и критические голоса, появляются произведения, содержащие сатиру на современные порядки. Например, в китайской литературе подвергается осуждению традиционная система экзаменов при наборе чиновников, формально — схоластическая система, при которой оценивались не таланты и личные достоинства человека, а способность к механическому зазубриванию установленных формул. Эта тема не была новой в литературе, но именно в XVIII в. приобрела остроту и оставалась актуальной до отмены этой системы в 1905 г. В романе XVIII в. «Неофициальная история конфуцианцев» У Цзин — цзы эта критика развернута с большой смелостью. Та же тема звучит и во многих сочинениях вьетнамских авторов.

Социальные конфликты эпохи обостряли критическое чутье писателей. Так, в 1771–1802 гг. во Вьетнаме огромный размах приобрела крестьянская война тэйшонов. Она ускорила развитие общественной мысли в конце века, оказала влияние на творчество современных поэтов, даже если сами они не включались в борьбу и занимали осторожную позицию.

Антифеодальный процесс уже назревал в эту эпоху, но большинство мыслителей Восточной и Юго — Восточной Азии развивали новые идеи в рамках традиционных философских систем, конфуцианства или буддизма. Так, выдающийся вьетнамский поэт Нгуен Зу, современник восстания тэйшонов, раскрывает «Стенания истерзанной души» (так называется его поэма) в категориях буддийских представлений о неотвратимой судьбе, но тут же вносит другую — антифаталистическую — интонацию, вкладывая в уста героя — тэйшона целую программу, утверждающую право человека самому решать свою судьбу. Лишь в отдельных случаях критика социальной неустроенности обретала смелость и остроту. Так, японский мыслитель Андо Сёэки отверг всякие компромиссы с официальной идеологией. Он выступил против конфуцианской догмы о предопределенности человеческой судьбы, против даосской догмы о том, что «дух бездонный не умирает», против буддийской догмы о «возрождении в новой жизни». Он стремился материалистически объяснить соотношения природы и человека, материи и сознания. «Лотос, — говорил Андо Сёэки, — как таковой не может существовать сам по себе, без той почвы — грязи, земли, где он растет».

Его главный труд называется «Подлинные законы природы». Понятие законов природы он переносил и на общество, объясняя несправедливость и жестокость властей забвением этих законов, а современный общественный порядок Андо Сёэки называл «противоестественным миром узаконенного беззакония».

Но в японской идеологии XVIII в. он оставался гениальным одиночкой. Недаром некоторые японские ученые сравнивают его с Томасом Мюнцером. Его не поняли не только современники, но и японские просветители конца XIX в. Впервые признание к нему пришло только в XX в. В XX в. были опубликованы и сочинения корейского деятеля сирхак Ли Ика.

Таким образом, наиболее смелые мыслители были трагическими одиночками, а в целом в литературе этого региона можно говорить лишь об отдельных просветительских тенденциях, отдаленно предвосхищающих тот идейный перелом, который произойдет во второй половине XIX в., когда почти во всех странах Востока развернется просветительское движение.

В XVIII в. на мировоззрении и творчестве писателей стран Востока еще сказывалась прочность сложившихся укладов, страшная власть над умами и чувствами, людей средневековых догматов, религиозной морали, традиционных норм в отношениях между людьми.

«Небесная сеть широка, редки ее сплетения, но никто из нее не ускользнет», — эти слова из японской пословицы обычно приводятся как комментарий к названию пьесы Тикамацу Мондзаэмона «Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей» (1720). И в них заложена трагическая безысходность: человеку не дано вырваться из рокового круга предначертанных моральных и юридических установлений. Эти слова не характеризуют в целом мировоззрение Тикамацу — страстного защитника прав личности. Он рисовал в драмах трагические ситуации, чтобы выразить в них тревогу и боль за своих героев, ставших жертвами противоестественных законов, традиций и верований.

В целом, однако, даже в отношении таких развитых в XVIII в. литератур Востока, как дальневосточные, сохраняют значение слова Маркса о том, что традиции мертвых поколений, как кошмар, владеют умами живых (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 8, с. 119).

В странах Европы, где просветительские идеи сложились в целостную систему, для литературы XVIII в. был характерен исторический оптимизм, неистребимая вера в победу разума над неразумием и предрассудками, свободы над тиранией.

Жизнерадостные мотивы нетрудно обнаружить и у писателей Востока, но здесь совершенно иной была природа оптимизма и пессимизма. Эти понятия в их европейском смысле невозможно, например, применить, оценивая конфуцианские или буддийские стереотипы, прочно сохранявшие свою силу в XVIII в.

Идейные противоречия в литературе Дальнего Востока и Вьетнама чаще всего имели несоотносимо иной характер, чем противоречия европейской мысли XVIII в.

И на Западе, и на Востоке литература XVIII в. опиралась на многовековую традицию. Но характер влияния этих традиций и роль их на Востоке существенно не похожи на роль античной культуры в европейских литературах XVIII в.

Мифология, которая была «почвой» и «арсеналом» древнегреческой литературы, в XVIII в. воспринималась только как система художественных образов — религиозные представления древних греков умерли вместе с гибелью античного мира.

Древняя и средневековая культура стран Востока была органически связана с философскими и религиозными концепциями Конфуция, Лао — цзы, буддизма или ислама, которые составляли не только основу официальной идеологии господствующих классов, но владели умами людей XVIII в. в названных странах настолько, что, как уже отмечено выше, сама критика отживавших феодальных институтов была возможна лишь в категориях традиционных этических и религиозных учений.

Поэтому даже в обстановке значительного подъема в литературах стран Восточной Азии общественные и идеологические условия еще не образовали почвы для осуществления качественного перелома, подобного тому, которым ознаменована эпоха Просвещения в Западной Европе.

При такой несхожести и нередко контрастности социальных условий, идейной борьбы и художественных традиций в разных районах мира, при явной разобщенности разных культурных зон, затрудненности, ограниченности и избирательности взаимовлияний в XVIII в. можно установить лишь некоторые общие тенденции, проявляющиеся, однако, не во всех литературах, а лишь в отдельных регионах.

Совершенно очевидно, например, что, в отличие от стран Ближнего Востока и Юго — Восточной Азии, в литературах Восточной Азии (Дальнего Востока) мы встречаемся с такими новыми тенденциями, которые дают возможность для сопоставления с европейскими литературами.

Причем в литературах этого региона речь идет не просто об изменении жанровых форм, — например, в прозе возникали широкие возможности для преодоления условности, символики и фантастики средневековой культуры, для сближения литературы с жизнью. Прозаические произведения становятся сложнее, богаче, постепенно снимается «плоскостность», характерная для средневековых повестей и историй. Однако в прозе стран Восточной Азии происходит лишь накопление качеств реалистического отражения действительности. Эти качества еще не складываются в четкую эстетическую систему. Примером может служить роман Цао Сюэ — циня «Сон в красном тереме» (изд. 1791), в котором критические моменты, недовольство героя окружающей действительностью вписываются в сложную систему даосских и буддийских символов. Символично само заглавие романа, и многозначны имена героев, воскрешающие мифологические представления далекой древности.

Новые формы эстетического освоения жизни, проявлявшиеся в прозе, в свою очередь, оказывали влияние на содержание и формы поэзии. В поэзию также проникают будни жизни, поэты все чаще обращаются к судьбе обыкновенного человека. Тем самым преодолевается пропасть, существовавшая в прошлом между поэтическими и прозаическими жанрами (последние считались «низменными»). Стремление к изображению будней жизни сближало — в самых общих чертах — литературу на двух крайних флангах евроазиатского континента — Европы и Дальнего Востока.

Эти процессы прослеживаются и в изобразительном искусстве XVIII в. Дидро в «Салонах» восхищался сентиментальным живописцем Грёзом, который «посылает свой талант повсюду — в шумные народные сборища, и в церкви, и на рынок, на гулянье, в дома, на улицы». Любимцем Дидро был и Шарден, героями которого были прачки, служанки, ремесленники. В России XVIII в. подлинного расцвета достиг реалистический живописный и скульптурный портрет (Д. Левицкий, Ф. Шубин).

Мировое признание завоевала японская гравюра XVII–XVIII вв., причем в XVIII в. углубляется психологическая трактовка человеческой личности. В истории японской живописи возникает особый термин — укиё-э. По буддийской терминологии это слово обозначало мирскую жизнь, бренную житейскую суету в противовес иррациональной «высшей действительности».

Героями гравюр Харунобу, Утамаро и других художников являются обыкновенные люди, чаще всего женщины. Представлены труд и быт людей. Так, Харунобу изображает очистку хлопка. Любопытно, что у одного из первых мастеров укиё-э — Моронобу есть гравюра, которая, как и картина Шардена, называется «Прачки», а другая — «Просушка белья».

Разумеется, художественный опыт был весьма неодинаковым у разных народов. Теоретики XVIII в. уже улавливали эти различия. Как отметил Гердер, «один народ понимает правдоподобие иначе, в иной форме и степени, чем другой». Но хотя представление о реализме как особом методе и направлении еще не сложилось, знамением времени уже в XVII в. стало обращение к будням жизни, стремление демократизировать тематику и героев.

Проблема литературного языка в XVIII в. не только сохраняет свое значение, но и — в отдельных районах мира — приобретает особую остроту. Борьба за национальный язык, разумеется, протекает по — разному в странах независимых и в странах угнетенных, в особенности тех, где осуществляется политика планомерного подавления национальной культуры.

У чехов, словаков, у южных славян речь шла прежде всего о борьбе за независимость своего народа, о возрождении национальной культуры, а это возрождение было немыслимо без утверждения и развития национального языка. Можно сказать, что в этих странах вопрос о языке приобретал политический смысл. Автор «Истории славеноболгарской» (1762) Паисий Хилендарский с особым возмущением говорит о тех болгарах, которые «переходят на чуждый язык и усваивают чуждые нравы», он называет их «отцеругателями» и требует возрождения болгарского языка, создания на нем произведений для народа. В утверждении болгарского языка для него залог подъема национального сознания и грядущего обретения государственной независимости.

Другой аспект языковой проблемы — сохранение древнего языка в качестве языка научного или ритуального или даже языка литературы. В европейских культурах такую роль выполняла латынь, и еще в XVIII в. приходилось вести борьбу за переход обучения в университетах с латинского на живой, современный язык.

В странах Южной и Юго — Восточной Азии сходную роль играет пали, а также санскрит, на котором в XVIII в. в Индии еще продолжают создаваться литературные произведения, по существу уже малодоступные для широкого читателя, хотя и опирающиеся на великую классическую традицию.

В XVIII в. во многих странах сохраняется двуязычие. Так, в Корее и Вьетнаме и даже в Японии литература создается и на национальных языках, и на общерегиональном литературном языке, в основу которого положены лексические и грамматические нормы древнекитайского языка. В Китае продолжается развитие литературы на классическом древнем языке (вэньянь) и на живом языке (байхуа), на которых пишутся романы. При этом в жанровом отношении произведения, написанные на китайском языке в Корее или Вьетнаме, более тесно связаны с традицией классической китайской литературы.

Своеобразная ситуация создается в связи с колониальными завоеваниями. В большинстве стран Африки и в некоторых странах Азии тот или иной европейский язык распространяется наряду с местными национальными. До поры до времени это, однако, как уже отмечено выше, не приводит к взаимодействию культур и языков.

Во многих странах Азии в XVIII в. книжный язык и язык разговорный не совпадали, а проблема национального языка еще не могла быть решена, ибо для этого не созрели исторические условия.

Процесс демократизации литературы, как правило, неотделим от процесса утверждения живого народного языка. В Греции ряд ученых — филологов догматически настаивали на том, чтобы литературный язык строился на основе древнегреческого. Им противостояли просветители, которые ориентировались на народный язык. Борьба двух течений отражает столкновение передовых и консервативных взглядов.

В России на протяжении всего XVIII в. протекает процесс формирования литературного языка. Начиная с Ломоносова, над созданием русского языка работают все выдающиеся писатели. Постепенно происходит сближение литературного языка с разговорным, язык очищается как от славянских архаизмов, так и от варваризмов. Смело разрушает высокий стиль Державин, вводя в поэзию слова и обороты народной речи. Демократизация литературного языка, которую осуществляет Карамзин, вызывает резкие нападки со стороны ревнителей высокого слога, пересыпанного славянизмами. Противники Карамзина ясно видят общественный смысл проводимой реформы. «Желание… сравнять книжный язык с разговорным… не похоже ли на желание тех новых мудрецов, которые помышляли все состояния людей сделать равными?» — писал Шишков, откровенно раскрывая реакционный смысл своих выступлений против Карамзина.

Для языков, которые уже сложились как национальные, в XVIII в. оставалась задача закрепления и расширения, обогащения языковых норм. Так, в специальном обращении французского Конвента содержался призыв к народу «изгнать диалекты как наследие отребья феодализма и памятники рабства».

Как уже сказано в начале этой главы, в XVIII в. углубляется неравномерность литературного процесса. Однако на двух концах евроазиатского континента (при всей несхожести стадий развития), а также в Северной Америке поиски идут в сходном направлении. Все чаще возникает в умах писателей XVIII в. мысль о единстве человечества и его культуры.

Еще в начале века Лейбниц размышляет над контактами Востока и Запада и даже над возможностью в отдаленном будущем создания единого общечеловеческого языка.

На протяжении XVIII в. в Европе в целом необычайно возрастает интерес к жизни, обычаям и культуре стран Востока. Так, во Франции еще в конце XVII в. появилось многотомное издание «Восточная библиотека». В начале XVIII в. появляются переводы с арабского, персидского и других языков. Особый успех имеет издание «Тысячи и одной ночи», вызвавшее множество подражаний. С французского языка многие из этих книг переводятся и на другие европейские языки, в том числе и на русский. Об интересе к Востоку свидетельствует известный перевод «Шакунталы» Калидасы (в Англии осуществленный В. Джонсом, в Германии — Форстером, в России — Карамзиным).

Русский ученый Герасим Лебедев стремится проникнуть в тайны древней индийской культуры. Весьма популярны стали восточные темы, сюжеты и образы. Монтескье, Вольтер, Голдсмит, Виланд и многие другие обращаются к темам и образам Востока, даже если «Восток» в их представлении дается условно и недифференцированно. П. А. Плавильщиков написал трагедию на тему о борьбе народа Индии против орд далеко не «условного» Надир — шаха.

Но еще более важными были попытки теоретически осмыслить культуру разных народов, исходя из идеи единства человеческого рода.

Еще в канун Просвещения в Италии Вико говорил: «Существует необходимо в природе один умственный язык, общий для всех народов». Гельвеций в труде «О человеке» утверждал, что «различие вкусов у людей предполагает лишь небольшие различия в оттенках их ощущений» — в принципе же все народы обладают одинаковыми возможностями для развития. Для доказательства он сослался на «единообразие народных пословиц» у разных народов.

Просветители исходили из своих представлений об универсальности разума и единстве человеческой природы. К идее мировой литературы ближе других подошел Гердер, который внимательно изучал фольклор разных стран и опубликовал сборник «Голоса народов в их песнях». Разумеется, он мог привести только отдельные образцы песенного творчества разных народов. Охватить единым взглядом все богатство культуры мира при тогдашнем уровне знаний было невозможно. Но он мечтал о такой возможности и завещал ее следующим поколениям, восклицая: «Какой это был бы труд о роде людском, о человеческом духе, мировой культуре, обо всех странах, эпохах, народах, о силах, смешениях, образах!»

Раздел I. Литературы Западной Европы XVIII века

Введение

Елистратова А. А., Тураев С. В.

XVIII век в истории европейских литератур ознаменован выдающимися художественными открытиями. В первой половине века происходят существенные перемены в литературах Англии, Франции, Германии, Дании, а вскоре обнаруживается единое направление этих изменений, очевидное сходство эстетических требований и критериев, выдвигаемых писателями и теоретиками. Во второй половине столетия в наметившийся общий поток вливаются литературы Юга, Севера и Востока Европы.

Почти во всех странах Европы в литературу вступает поколение писателей, которое приносит не только новое содержание и новые формы, но и новый взгляд на роль литературы. Она объявляется чуть ли не главным орудием преобразования общества. Уже в этом отличие ее от литературы XVII в. Многие писатели становятся властителями дум именно потому, что они выступают как глашатаи смелых общественных идей. Самый литературный авторитет утверждается на основе совершенно новых, иных критериев. В эпоху Возрождения петраркистами называли поэтов, которые писали стихи, подражая поэтическому языку и стилистическим приемам Петрарки. Вольтерьянцами называли людей, которые могли вообще не брать пера в руки, но исповедовали ненависть Вольтера к феодальным авторитетам и к церковному обскурантизму.

Новая полоса расцвета в европейских литературах связана прежде всего с революционными сдвигами в общественном сознании народов Европы.

В XVII в. буржуазная Голландия выглядела маленьким островком среди феодального моря. В конце XVII в. начинает утверждаться буржуазный порядок в Англии. На исходе XVIII в. отпадают от Англии и конституируются как независимая буржуазная республика ее американские колонии. Франция идет навстречу величайшей из буржуазных революций. В Германии, в Италии, в Скандинавских странах медленно, но неотвратимо побеждает антифеодальная идеология.

При очень резких различиях в национальном развитии отдельных стран в XVIII в. нетрудно выделить общую идейно — эстетическую платформу. Осуждение феодальных институтов, критика церковного догматизма и морали, утверждаемой церковью, проявлялись уже в литературе Средневековья. Более глубокий и обобщающий смысл эта критика приобрела в эпоху Возрождения. Своеобразие XVIII в. состоит в том, что идеологическое наступление против феодализма приобрело фронтальный, всеобъемлющий характер. Сложилась стройная система антифеодальных взглядов, оформилось мощное идейное движение — Просвещение, определившее весь ход литературного развития в большинстве европейских стран.

В системе философских и социологических суждений важнейшими для мыслителей и писателей были понятия Разума и Природы. Понятия эти не были новыми — они присутствовали в этике и эстетике предшествующих веков. Однако просветители придали им новый смысл, сделали их главными критериями как в осуждении прошлого, так и в утверждении идеала будущего. Прошлое в большинстве случаев осуждалось как неразумное. Будущее энергично утверждалось, ибо просветители верили, что их усилиями путем воспитания, убеждения, непрерывных реформ можно создать наконец «царство разума». Заинтересованно обсуждалось и другое понятие — «законов природы». Наиболее последовательно мыслившие просветители убедительно доказывали, что существующие крепостнические порядки противоречат самой природе. Борьба за новый, буржуазный порядок представлялась как возвращение к разумности и естественности. «Естественное состояние, — писал Дж. Локк, — есть состояние свободы, но не своеволия, оно управляется законами природы, которым всякий обязан подчиняться: разум, открывающий эти законы, учит всех людей, что никто не имеет права вредить жизни, здоровью, свободе, имуществу другого».

Понятие «естественный человек» выкристаллизовало в себе те моральные и общественные качества, которые мыслители и писатели XVIII в. хотели видеть в герое своего времени.

Просветители не могли в то время увидеть нового человека в исторической перспективе. По словам Маркса, «он представляется им не результатом истории, а ее исходным пунктом, потому что, согласно их воззрению на человеческую природу, соответствующий природе индивидуум представляется им не исторически возникшим, а данным самой природой» (Маркс К.,Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 12, с. 709–710).

Как в свое время гуманизм Возрождения, Просвещение — это не литературное направление, а философская, социальная и этическая концепция, нашедшая полное и многогранное отражение в искусстве и литературе. Наряду с крупными философами (Локк, Лейбниц, французские материалисты, Кант) идеи Просвещения разрабатывают выдающиеся мыслители, которые известны как замечательные мастера художественного слова (Вольтер, Дидро, Руссо, Лессинг, Шиллер, Гете). При этом мысль и слово образуют единство. Придавая необыкновенно важное значение литературе как орудию перевоспитания и преобразования общества, просветители разработали новые эстетические принципы. Воинствующий антифеодальный характер новых идей определил новаторство литературы XVIII в., привел к художественным открытиям, обогатившим мировую литературу.

Никогда еще литература не была так открыто, тесно и органично связана с философией. Понятая как «наука о счастье» и экономическом благосостоянии человечества (Шефтсбери, физиократы и энциклопедисты), философия вторгалась во все области жизни, и литература Просвещения стала передовым плацдармом, где проверялись новые, смелые воззрения на человека и общество. Споры о «человеческой природе» переходили со страниц ученых философских трактатов на страницы поэм, романов и пьес. «Опыт о человеческом разуме» и педагогические сочинения Локка формулировали исходные предпосылки множества романов этой эпохи. Философские концепции не только обсуждаются героями художественных произведений просветителей, но и органически включены в подоплеку повествования и последовательно выверяются всем ходом сюжета. Так, Вольтер спорит с Лейбницем в повести «Кандид, или Оптимизм»; Филдинг в «Томе Джонсе» обыгрывает многие идеи Шефтсбери; а Стерн в «Тристраме Шенди» одновременно и опирается на Локка, и шутливо полемизирует с ним на протяжении всего романа.

Именно на основе общих идейных устремлений в XVIII в. быстро преодолевается разобщенность отдельных литератур Европы, еще так заметная в предшествующем столетии.

Существенно меняется и самый характер международных связей. Сеть их значительно расширяется, и процесс их развития становится гораздо более интенсивным и динамичным, чем ранее. На протяжении всего века главные центры идейной, и в частности литературной, жизни Западной Европы неоднократно перемещаются. Первоначально, в самом конце XVII в. и в начале XVIII в., центром идей Просвещения становится Англия. Затем «эстафета» подхватывается Францией. Исследование Локка о человеческом разуме, по словам Маркса и Энгельса, «очень кстати явилось с того берега Ла — Манша. Оно встречено было с энтузиазмом, как давно и страстно ожидаемый гость» (Маркс К.,Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 2, с. 142). Эта образная характеристика дает живое представление о той атмосфере эмоционального подъема, пылкой и жадной заинтересованности успехами Просвещения, в какой развивалась тогда духовная жизнь. Идеи, воспринятые у английских просветителей, получают наиболее последовательное и смелое воплощение в творчестве Вольтера, Дидро и Руссо. А несколько позже в ходе развития литературных взаимосвязей, обогащенные опытом английского и французского Просвещения, достигают расцвета и зрелости и другие литературы, охваченные этим движением.

Оживлению национальных связей между просветительскими литературами способствует и осознаваемая самими писателями общность их кардинальных задач, и обусловленный этим неустанный теоретический и творческий интерес к опыту соседей. Это проявлялось и в умножении количества переводов, и в неослабном внимании, с каким писатели Просвещения следят за литературной жизнью других стран. «Похвала Ричардсону», написанная Дидро, может служить примером глубокого и чуткого литературного анализа, для которого национальные различия не служат помехой благодаря общности исходных просветительских позиций. А шедевр самого Дидро, «Племянник Рамо», становится известным европейским читателям (правда, уже в начале XIX в.) первоначально в переводе Гете и с его комментариями и лишь позже — во французском подлиннике. Выходящая в Милане «Литературная газета» (1765–1776) регулярно знакомит своих подписчиков не только с произведениями английских и французских авторов, но и с книжными новинками далекого Петербурга.

В истории международных литературных взаимосвязей XVIII в. нередки случаи, когда новаторские произведения литературы Просвещения встречали наиболее глубокое понимание не у себя дома, а за рубежом. Так, Руссо истолковал значение «Робинзона Крузо», как никто из английских критиков XVIII в. Л. Стерн был понят Вольтером, Дидро и Гете глубже, чем своими соотечественниками.

Среди идеологов Просвещения было распространено понятие «гражданин мира». Оно было порождено просветительской верой в общечеловеческое единство Разума и Природы. Именно поэтому оно не только не вступало в противоречие с национальным сознанием просветителей, но зачастую оказывалось исторически необходимой формой его проявления. «Писатели всех стран, — утверждал, например, Гольдони в посвящении комедии «Семья антиквария», — составляют единую республику, являясь благодаря этой прекрасной матери согражданами и братьями. Отдаленность территорий, различие климата, несходство языка не делают различными сердце и дух, и ученые, живущие в разных городах, провинциях и странах всего света, относятся друг к другу как жители единой страны, поселившиеся в разных домах. Поэтому ошибается тот, кто презирает другие народы, почитая только свой собственный; но не менее заблуждается и тот, кто превозносит иностранцев и презирает своих соплеменников. Можно восхвалять одаренных людей Англии, не оскорбляя французов, а мы можем одобрять и тех и других, отдавая должное нашим выдающимся итальянцам».

В таких странах, как Италия и Германия, национальное объединение которых оставалось еще делом более или менее отдаленного будущего, позиция «гражданина мира» являлась выражением протеста против сохранившейся еще средневековой замкнутости и феодального партикуляризма. Можно понять, например, Шиллера: ему тесно в границах вюртембергского или веймарского герцогства, подданным которых он в разное время был. Он заявлял: «Я пишу как гражданин мира, который не служит ни одному князю».

Широта общественного кругозора просветителей, мысливших себя «гражданами мира», предполагала и внимательный, доброжелательный интерес к проблеме национального характера как собственного народа, так и народов других стран. Гольдони создает несколько комедий, в центре которых — представители других европейских наций, у них, по мнению драматурга, есть чему поучиться его соотечественникам («Голландский врач», «Английский философ» и др.). Поясняя замысел последней комедии, Гольдони писал в предисловии к ней, что его герой, «достойный уважения философ, извлечен из недр народа, который мыслит и рассуждает лучше, чем какой — либо другой». В период, когда феодально — католическая Испания была ненавистна англичанам как их злейший враг, Дефо в «Робинзоне Крузо» вывел несколько испанцев — людей благородных, вполне достойных дружбы и доверия, с какими относится к ним герой.

Антифеодальное по своей сущности просветительское движение в различных странах Западной Европы принимало особый характер. Национальное своеобразие просветительской литературы в Англии, во Франции, в Германии и т. д. определялось особенностями социального, экономического и политического развития каждой из этих стран в XVIII в., так же как и всей совокупностью предшествующих литературных традиций. Так, в Англии, где буржуазная революция произошла еще в XVII в., перед просветительской литературой встают задачи не только борьбы с феодальными пережитками во всех областях жизни, но и осмысления новых, буржуазных форм жизни (что и находит отражение в английском просветительском романе). В политически раздробленной, экономически отсталой Италии, напротив, буржуазная революция была еще далеко, здесь не существует ни революционной буржуазии, ни того единого третьесословного фронта, который был характерен в это время для идеологической жизни Франции. Поэтому в своей критике дворянской морали итальянские просветители, как правило, оказываются значительно умереннее и осторожнее своих французских и английских единомышленников (ср. «Памелу» Гольдони с одноименным романом Ричардсона). В то же время — и в этом состояла диалектика противоречивого процесса формирования литературы западноевропейского Просвещения — именно отсутствие в Италии готового к революции третьего сословия позволяет крупнейшим итальянским писателям XVIII столетия избежать многих третьесословных иллюзий, которым отдали дань даже Дидро, Бомарше, Шиллер, — не смешивать трудящийся народ с буржуазией и даже остроумно высмеивать буржуазность некоторых просветительских теорий и идеалов (например, теорию «разумного эгоизма»).

Вместе с тем просветительское движение в каждой из западноевропейских стран не было однородно: здесь сталкивались различные по социальной природе, идейной направленности и художественному своеобразию течения; борьба между ними — внутри общего лагеря Просвещения — иногда достигала довольно значительной остроты. А. Галлер резко осуждал «безбожника» Вольтера. Но рядом с радикальным Руссо сам Вольтер выглядел более умеренным. А ведь были, кроме того, писатели, которые мыслили смелее Руссо (Мелье, утопические коммунисты: Морелли, Мабли; такие плебейские авторы, как Дюлоран).

XVIII век отмечен необычайной интенсивностью эстетической мысли. Самое слово «эстетика» введено в научный обиход в 1750 г. Баумгартеном. Шли горячие споры между сторонниками классицизма и его противниками, между Готшедом и швейцарскими критиками, между Руссо и энциклопедистами, между Гердером и Кантом; взгляды на искусство менялись даже у одного и того же писателя, как это было у Гете и Шиллера, перешедших с позиций «Бури и натиска» на платформу веймарского классицизма.

И все же в этом бурном потоке эстетических идей можно выделить генеральное направление, определяющие для эпохи Просвещения принципы.

Прежде всего для подавляющего большинства просветителей характерна активная общественная позиция. Все они сторонники идейного искусства, преобразующего мир (хотя их представления о масштабах и методах этого преобразования были очень различны).

Писатели Возрождения нередко оказывались героическими одиночками. Кружки гуманистов были прежде всего рассчитаны на избранное общество просвещенных единомышленников. Концепция просвещения обязательно предполагает широкий круг «просвещаемых», при этом речь идет уже не о распространении гуманитарной культуры (как гуманисты пропагандировали знание древних языков, античной литературы и философии), а об утверждении принципов гуманности, разума и справедливости во всей общественной жизни.

В XVIII в. любили повторять: «Мнения правят миром». Обычно эта формула приводится для доказательства идеалистической позиции просветителей в понимании развития общества. Однако эта формула несла в себе рациональное зерно. Просветители не только отражали в своих трудах кризис феодального общества, но и весьма энергично ускоряли и углубляли его. Здесь уместно вспомнить слова Маркса о том, что теория, овладевшая массами, сама становится материальной силой (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 1, с. 422). Идеи Просвещения, несомненно, становились материальной силой. Политическая практика якобинцев — весомое тому доказательство.

Знаменательная примета XVIII в. — бурный рост книжной продукции, увеличение тиражей, быстрое распространение литературных еженедельников, а в научной литературе окончательное вытеснение латинского языка национальным (вспомним, что еще в начале века в Германии почти половина книг печаталась по — латыни). Одновременно с «Энциклопедией» Дидро и Д’Аламбера (которая имела небольшой тираж и по цене была доступна только богатым) на читателя обрушился целый дождь брошюр и памфлетов, в которых высокие идеи энциклопедистов популяризовались и пропагандировались, в том числе и в беллетристической форме. Только относительно недавно стали известны многие подробности о существовании полулегальной и нелегальной литературы в XVIII в. и выявилось значение таких писателей, как Дюлоран во Франции или Верклин в Германии. «Бойкая, живая, талантливая, остроумно и открыто нападающая на господствующую поповщину публицистика старых атеистов XVIII века» — такую высокую оценку получила она у В. И. Ленина (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 45, с. 26).

При этом стираются прежние жесткие границы между философскими, публицистическими и собственно художественными жанрами. Это особенно заметно в жанре эссе, получившем наиболее широкое распространение в литературе раннего Просвещения. По сравнению с тем, каким он был у знаменитых эссеистов позднего Возрождения — у Монтеня, Бэкона, Бертона, просветительское эссе XVIII в. (как этот жанр сложился, в частности, в журналах Аддисона и Стила) гораздо более популярно и по содержанию, и по форме. Доходчивый, непринужденный и гибкий, жанр этот позволял быстро откликаться на события и обладал необычайно широким диапазоном, гранича то с критической статьей, то с публицистическим памфлетом, то даже заключая в себе зачатки просветительского романа.

Возрастает значение мемуаров (мемуары Сен — Симона, Вольтера, Бомарше, Гольдони, К. Гоцци, Альфьери, Казановы) и эпистолярного жанра, который уже получил широкое распространение в XVI–XVII вв. В форму открытого письма, заведомо предназначенного для печати, нередко облекаются развернутые полемические выступления по самым разнообразным вопросам общественной, политической и художественной жизни (как, например, знаменитое письмо Руссо Д’Аламберу о театре). Достоянием читателей становятся и личные переписки видных деятелей Просвещения (так называемый «Дневник для Стеллы» Свифта, письма Вольтера, Дидро и др.), по праву воспринимаемые как памятники литературной и общественной мысли.

Популярность приобретает и другой документальный жанр — путешествий или путевых заметок, — дающий широкий простор и для картин социального быта и нравов, и для глубоких социально — политических обобщений (Смоллет в «Путешествии по Франции и Италии» за двадцать с лишним лет предугадал революцию во Франции).

Острый интерес к документально точному раскрытию характера и мнений значительной личности делает возможным появление таких уникальных в своем роде книг, как монументальный том бесед С. Джонсона с Босуэллом, записанных последним.

Гибкость и подвижность повествования проявляется в самых разных формах. Авторские отступления, посвящения (иногда превращавшиеся в целый памфлет, как, например, знаменитое посвящение «Его высочеству принцу Потомству» в «Сказке о бочке» Свифта), свободно вводимые в текст дебаты на любые философские и политические темы, вставные новеллы, письма, иногда даже проповеди — все это почти безгранично расширяло коммуникативные возможности просветительской литературы. Нередко шутки и пародии заменяли собой ученый трактат. Так, Филдинг в сатирической комедии «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Великого Мальчика — с–пальчик» борется с эпигонами драматургии барокко и классицизма во имя правды, естественности и демократизма искусства, используя для этого пародийный сюжет и образы своей пьесы, и столь же пародийные «ученые» комментарии к ней. В шуточной, юмористической форме он ведет, таким образом, борьбу за те же принципы просветительской эстетики, за которые в серьезном критико — публицистическом жанре будут бороться позднее и Дидро в трудах о драме, и Лессинг в «Гамбургской драматургии».

Необходимо при этом различать теоретические принципы, которые выдвигали просветители, и их художественное творчество. Историческую ограниченность тогдашних теорий нельзя механически переносить на шедевры, создаваемые по законам искусства. Так, исторический опыт прошедших двух столетий убедительно опроверг те «робинзонады», которые конструировали в своих работах экономисты XVIII в. Адам Смит и Рикардо, но в сознании читателей всей земли это не поколебало славы романа Дефо. Все новые и новые поколения продолжали восхищаться подвигом Робинзона на необитаемом клочке земли. Пример героя Дефо воспитывал в читателях веру в безграничные возможности человеческих рук и человеческого ума. Руссо был убежден, что эту книгу должен получить первой каждый ребенок, научившийся читать.

Разумеется педагогический авторитет «Робинзона Крузо» утвердился только потому, что Дефо нашел такие художественные средства, которые позволили ему убедительно донести свое представление о человеке и его деятельной миссии на земле.

Теоретически «робинзонада» была несостоятельна, но как художественный образ она отражала величие эпохи — эпохи энергичного отрицания прошлого и радостных надежд на будущее — и вместе с тем заключала в себе и общечеловеческий и жизнеутверждающий смысл. Пример романа Дефо весьма показателен: казалось бы, бесхитростное повествование о «странных удивительных приключениях» героя, полюбившаяся детям всей земли история пребывания Робинзона на необитаемом острове, при внимательном рассмотрении обнаруживает глубокий философский подтекст.

Художественная литература Просвещения, несомненно, опережала теоретические построения просветительской философии: логика живых образов оказывалась более действенной, чем абстрактные рационалистические схемы. На протяжении литературной истории XVIII в. можно уловить проявления своеобразной «самокритики» Просвещения; она по — разному заявляет о себе и в «Путешествиях Гулливера», и в «Истории Тома Джонса, найденыша», и в «Тристраме Шенди» Стерна, и в «Племяннике Рамо» Дидро и, конечно, в «Фаусте» Гете. Просветительский Разум здесь как бы проверяет самого себя то шутливо — юмористически, то трагически — серьезно, выясняя пределы собственной действенности и суверенности. Понадобился, конечно, долгий и трагический исторический опыт, включающий и Французскую революцию, и Термидор для того, чтобы Гете смог как бы невзначай заметить в «Годах учения Вильгельма Мейстера»: «Сумма нашего бытия никогда не делится на разум без остатка, но всегда остается какая — нибудь удивительная дробь». Этот вывод подготовлен исподволь и поисками пытливой художественной мысли писателей Просвещения. Самокритика Просвещения в литературе XVIII в. означала отказ от упрощенных, стандартных, окостеневших решений нравственных и социальных вопросов. Зачатки своеобразной диалектики (отдаленно предвещавшие будущие этапы реализма) уже были заключены, например, в анализе стремительных взаимопереходов от «высокого» прекраснодушия к «низменному» себялюбию в «Сентиментальном путешествии» Стерна или в драматической коллизии «Племянника Рамо» Дидро, где истина столь иронически оборачивается своими противоположными аспектами в споре добродетельного философа — рационалиста с циническим хищником Рамо… Этот процесс самокритики Просвещения, развертывающийся в художественной литературе, блистательно завершается в «Фаусте», где диалектика осознается как закон бытия и где разум воспринимается в его соподчинении всей действенной жизненной практике человечества: «Суха теория, но вечно зеленеет древо жизни». Эта самокритика имела в своей основе объективную закономерность: в ходе исторического развития обнажались противоречия, заложенные в самой просветительской идеологии, хотя только позднее стало очевидно, что «царство разума было не чем иным, как идеализированным царством буржуазии» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 20, с. 17). Наиболее проницательные умы XVIII в. уже улавливали некоторые признаки того социального антагонизма, который вскоре раскроется в недрах третьего сословия, до поры до времени выступавшего единым фронтом против общего врага — феодального правопорядка.

Некоторые положения эстетических теорий второй половины века отчасти уже предвосхищали романтическую критику Просвещения. Так, например, Э. Берк уже в конце 50‑х годов XVIII в. противопоставляет просветительскому понятию прекрасного (как категории неотъемлемой от категорий разумного и доброго) понятие возвышенного, которое, как он утверждает, питается темными эмоциями ужаса и страха и отнюдь не исключает ощущений боли и даже отвращения.

Возникали и явно реакционные, антипросветительские концепции. Де Сад с цинической иронией оправдывал извращения и мучительство, заявляя, что если подобные вожделения могут возникнуть в человеческом сознании, то, значит, и они санкционированы «природой», этим верховным арбитром просветительской этики!

В просветительской литературе XVIII в. прежде всего поражает ее тематическое богатство и жанровое многообразие. Крылатое выражение Вольтера: «Все жанры хороши, кроме скучного» — как бы подчеркивает отказ от всякой нормативности, нежелание отдавать предпочтение одному жанру перед другими.

И все же жанры развиваются неравномерно. XVIII век — это по преимуществу век прозы. Крупные художественные победы прежде всего связаны с жанром романа, сочетавшего высокий этический пафос с мастерством изображения социального быта разных слоев современного общества. Несмотря на то что в предшествующие эпохи западноевропейская литература уже дала немало значительных образцов романа — «Дон Кихот» Сервантеса, «Симплициссимус» Гриммельсгаузена, некоторые плутовские романы, «Принцесса Клевская» де Лафайет, — жанр романа получает всеобщее признание по существу лишь в XVIII в. При этом понятие просветительского романа необыкновенно емко, не связано никакими узкими формальными предписаниями.

Ни одна эпоха до тех пор не выдвигала такого многообразия типов романа, как этот век. Именно в области прозы делаются художественные открытия мирового значения. Новаторскими были и роман в письмах Ричардсона, и немецкий роман воспитания (Виланд, Гете), и французская философская повесть. Уникальны по структуре, поражают новизной подхода к изображению человека и «Робинзон Крузо» Дефо, и «Сентиментальное путешествие» Стерна, и «Новая Элоиза» Руссо.

Богатство и многообразие повествовательной прозы XVIII в. не исчерпывается собственно просветительским романом. Такие книги, как «Манон Леско» Прево или «Опасные связи» Шодерло де Лакло, лишь какими — то отдельными гранями соприкасаются с генеральным направлением общественных идей эпохи. Вместе с тем они неотделимы от современного им литературного процесса. Гуманистический замысел романа о кавалере де Грие и Манон Леско отвечал самому духу Просвещения, а мастерство изображения человеческого характера во многом предвещало художественные открытия сентиментализма — опыт многопланового рассмотрения человеческой личности в противоречивом сочетании добра и зла, добродетели и порока (Стерн, «Исповедь» Руссо). Роман в письмах Шодерло де Лакло продолжал традицию Ричардсона, Руссо и вместе с тем открывал дорогу критическому реализму XIX и XX вв.

Совершенно новый тип романа выдвинул период предромантизма. Это была уже полемика против оптимизма Просвещения, отказ от программного положительного героя — носителя идеи разума.

Кафедрой и трибуной для просветителей был театр. Сатирические комедии Филдинга и почти вся драматургия Гольдони, «Женитьба Фигаро» Бомарше и «Разбойники» Шиллера были рассчитаны не на избранных ценителей: спектакли были адресованы демократическому зрителю, это были акты общественной борьбы в XVIII в. Наряду с классицистической трагедией (представленной также очень разными образцами), XVIII век открыл мещанскую драму, новый жанр, отразивший процесс демократизации театра. И наконец, особенного расцвета достигла комедия, представленная такими мастерами, как Хольберг, Гей, Филдинг, Шеридан, Бомарше, Гольдони.

Огромная сила воздействия драматических шедевров XVIII в. состояла не только в обличении феодального мира, в грозных и беспощадных приговорах, звучащих со сцены. Глубоко волновал и привлекал сердца зрителей образ самого обличителя, героя — носителя просветительской программы (например, Карла Моора или веселой, находчивой плебейки Мирандолины). В этом состоит одна из особенностей литературы эпохи — она несет в себе высокий нравственный идеал, чаще всего воплощаемый в образе положительного героя. Создавая эти образы, писатели XVIII в. решали новаторскую задачу. Прославляя энергичного человека новой, буржуазной эпохи, они далеко не всегда идеализировали буржуа. И во всяком случае, не добродетельные буржуа, встречающиеся в произведениях литературы Просвещения, принесли многим писателям всемирную славу. «Лондонский купец» Лилло пережил свое время разве только благодаря злой пародии на него, написанной Теккереем. А «Опера нищих» Гея и «Женитьба Фигаро» Бомарше живут и поныне.

Дух отрицания и критики всего отживающего, восторжествовавший в XVIII в., естественно вел к расцвету сатиры. Слова Ювенала: «Трудно не писать сатиры» — Галлер поставил эпиграфом к одной из своих поэм. Но этот эпиграф могли бы взять для себя и Монтескье к «Персидским письмам», и Смоллет к романам, и Парини к сатирической поэме «День». Сатира проникает во все жанры и выдвигает мастеров мирового масштаба (Свифт, Вольтер).

Значительно скромнее представлена в эпоху Просвещения поэзия. По — видимому, господство рационализма в первой половине века мало благоприятствовало развитию лирического творчества. В известной мере сказалось и отрицательное отношение большинства просветителей к фольклору. Народные песни они воспринимали как «варварские звуки», они им казались примитивными, не отвечающими требованиям разума. И лишь в конце столетия выдвигаются поэты, вошедшие в мировую литературу: Бернс, Шиллер, А. Шенье, Гете.

Здесь примечательна роль Вико и особенно Гердера, не только опубликовавшего сборник народных песен разных народов, но и теоретически поставившего проблему народности. Для современников было неожиданным как «открытие истинного Гомера», осуществленное Вико, так и то, что произведения устного народного творчества оценивались Гердером в одном ряду с шедеврами письменной литературы. Сравнение песни литовской девушки с песней Сапфо прозвучало как вызов всем поклонникам неподражаемого величия древних классиков.

Как уже отмечалось выше, Просвещение — это идеология, и в художественном творчестве оно представлено разными направлениями. В литературоведении Запада весь европейский XVIII век чаще всего преподносится под знаком эволюции от классицизма XVII в. к романтизму XIX в. При таком подходе XVIII в. не исследуется как особая эпоха; игнорируется своеобразие литературы Просвещения, то единство философских, социально — политических и эстетических принципов, которое определяет дух века.

Между тем роль каждого из направлений становится понятной только в соотношении с этой общей идейной тенденцией. Следует также учитывать, что литература Просвещения развивалась в окружении других — непросветительских — литературных направлений — и в борьбе, и во взаимодействии с ними.

Барокко уже не играет такой главенствующей роли, какую оно играло в XVII в. Правда, в архитектуре, а отчасти и в изобразительном искусстве многих стран продолжают еще длительное время создаваться значительные произведения в барочной манере. В литературе же чаще всего мы встречаемся лишь с запоздалыми отзвуками барокко (в лирике Гюнтера и Брокеса в Германии, в поэзии и драматургии драйденовской школы в Англии, во фьябах и особенно в комедиях плаща и шпаги, создаваемых К. Гоцци). Некоторое исключение составляет Испания, где барочное направление XVII в. воспринималось в XVIII в. как национальная традиция в противовес классицизму, который многим деятелям того времени представляется чужеродным явлением. Традиция барокко сохраняет свое живое значение и в австрийском театре.

Более широкое распространение в XVIII в. не только в изобразительном искусстве, но и в литературе получило рококо, явившееся своеобразной трансформацией отдельных черт барокко. Это было искусство гедонизма, в котором опосредованным образом отразился кризис феодально — абсолютистского строя. Художники и поэты рококо славили жизнь как погоню за мимолетным наслаждением, как галантную игру «любви и случая», как быстротечный праздник, которым правят Вакх и Венера. Беззаботность этого изощренного и эгоцентрического культа чувственных радостей бытия подтачивается, однако, в искусстве рококо сознанием того, что и они мимолетны и скоропреходящи. Отсюда — оттенок грусти, которой подернуты даже самые праздничные, декоративные полотна Ватто или Фрагонара, так же как и любовная лирика «нежного Парни» (как назвал его Пушкин).

Для поэтического стиля рококо характерны изысканность формы, остроумная игра слов, декоративность пейзажа, недомолвки и намеки, иногда галантность граничит с фривольностью.

Однако рококо, так же как и породившее его барокко, не было внутренне единым направлением. Рассматривать рококо только как явление аристократическое было бы принципиально неверно. Для писателей Просвещения школа рококо нередко могла стать этапом в эмансипации чувственного. Какими — то гранями были близки просветителям и такие черты рококо, как гедонизм, эпатирование церковного ханжества. Поэтому отражение рококо мы обнаруживаем и в «Нескромных сокровищах» Дидро, и в «Орлеанской девственнице» Вольтера. Активно воспринимали традицию рококо Метастазио и Виланд; опыт рококо не прошел бесследно для молодого Гете.

Сложную и глубокую трансформацию претерпевает в литературе XVIII в. классицизм, испытывающий на себе влияние Просвещения. Правда, долгое время остается непререкаемым авторитет Буало и художественных образцов Корнеля и Расина. Но даже в самой Франции при формальной приверженности эстетическим догмам XVII в. новое содержание трагедий Вольтера диктует и новый подход к изображению героев и среды. Меняются акценты, происходит отход от антропоцентрической концепции мира, характерной для классицизма XVII в. У Вольтера — драматурга и автора философских повестей — внимание сосредоточено уже не на отдельной личности, а на обществе, частью которого она является. Появляется новый тип героя, например мудреца («Задиг»), который стремится «просвещать» других, прилагает усилия, чтобы «вывести истину из сферы знания для избранных» (Д. Д. Обломиевский). Сама структура трагедии под пером Вольтера меняется, усиливаются живописные элементы. Резко отвергая Шекспира, Вольтер вместе с тем начинает учитывать его опыт.

Исходя из воспитательных, пропагандистских задач, которые они ставили перед театром, драматурги XVIII в., в том числе и классицисты, усиливают публицистическое звучание своих произведений, нередко превращая героя в рупор просветительских идей. Новаторской явится в конце века, в преддверии революции, и драма М. — Ж. Шенье, и живопись Давида. В Италии писатели — классицисты в борьбе с традициями барокко ориентируются не только на античные образцы (Пиндар, Анакреонт), но и на классическую литературу собственного, национального Возрождения (Петрарка и петраркисты XVI в.), причем у лучших из них, например у Парини, строгая классицистичность языка и стиля сочетается с сатирой на современную социальную действительность, что, естественно, ведет к существенному расширению художественных возможностей традиционной классицистской поэтики. Сходное явление наблюдается в английском классицизме. А. Поп в поэме «Виндзорский лес» передает реальные приметы английского пейзажа, а в горацианских сатирах и посланиях, следуя античным образцам, создает столь живые портреты своих английских современников, что читатели безошибочно узнают оригиналы. Тем самым подрывался принцип «универсальности», на котором настаивал Буало. Ведь по его замыслу «Поэтическое искусство» формулировало правила, общие для искусства всех стран, а отнюдь не только для французов: образец предполагался единый — античность.

Но в бурных спорах века ничего не осталось от этой условной модели античности. Так, в Германии Готшед еще во всем полагался на авторитет литературы французского классицизма (при этом не столько на ее художественный опыт, сколько на теорию Буало). Лессинг высмеял это как преклонение перед иностранным, а в «Лаокооне» дал новую трактовку античного искусства. Он отверг одно из важнейших положений Горация (о том, что поэзия, подобна живописи) и, ссылаясь на образцы греческой скульптуры, а также на Гомера и Аристотеля, обосновал просветительский принцип действенного искусства.

Возникшая одновременно теория Винкельмана лишь частично перекликалась с эстетикой Буало. Воздействие ее на умы современников было независимо от французского классицизма, и веймарский классицизм Гете и Шиллера, преемственно восходящий к Винкельману, — явление совершенно оригинальное, не имеющее параллелей в других европейских литературах.

Творчество великих веймарцев настолько самобытно, что французские историки литературы (например, Анри Пейр), исходя из опыта своей национальной литературы, вообще ставят под сомнение принадлежность Гете и Шиллера к классицизму. В самом деле, новаторским является и самый жанр трагедии «Ифигения в Тавриде», в которой конфликт снимается примирением, а героиня — носительница просветительского идеала «чистой человечности».

По — новому осмысляется античная традиция в «Римских элегиях» Гете: это прежде всего традиция римских поэтов Катулла, Тибулла, Проперция, воспринятая в ее исторической самобытности, а не через призму канонов XVII в. И одновременно перед нами — лирический герой, носитель современного сознания, просветительского оптимизма, поэт, человек, мыслитель на фоне современного Гете Рима. Шиллер, приступая к работе над «Марией Стюарт», перечитывает Корнеля и в письме к Гете (31 мая 1799 г.) порицает «ложный вкус» и «дурные привычки французской манеры». В классицистической лирике позднего Шиллера особенно остро выражена тоска по идеалу, а трагические интонации его «Праздника победителей» уже вписываются в романтическую систему образов.

Таким образом, если в начале века признавалась единая система классицизма на основе французской модели XVII в., то в ходе художественного освоения новой просветительской тематики в разных странах складывались свои национальные варианты классицизма, по сути расшатывавшие нормативную эстетику XVII в.

Совершенно новым направлением в литературе XVIII в. стал сентиментализм. Культ чувства не противоречил у просветителей культу разума. И в том и в другом случае они обращались к некоей естественной, как им казалось, норме, с которой можно было соотносить реальные человеческие поступки. Природа для них разумна, а Разум естествен.

В суждениях ранних просветителей главенствовал Разум. Поэтому можно говорить о рационалистическом этапе в истории Просвещения. Некоторые историки литературы только этот этап и считают собственно просветительским. Однако, поскольку Просвещение отнюдь не сводится к одному рационализму, а представляет собой сложный комплекс философских, общественных и эстетических идей, было бы неправомерно искусственно сужать масштабы этого движения и выводить за его рамки и романы Стерна, и «Новую Элоизу» Руссо, и «Страдания юного Вертера» Гете, и всех поэтов и драматургов «Бури и натиска» — иными словами, все те новые в эстетическом отношении, очень значительные явления второй половины XVIII в., с которыми мы прежде всего и связываем понятие «сентиментализм».

Конечно, не случайно сентиментализм возникает на сравнительно позднем этапе Просвещения, когда обнаруживается ограниченность чисто рационалистического подхода к жизни. Но, отвергая холодную рассудочность, сентименталисты сохраняют верность гуманистическим общественным идеалам Просвещения. В ряде случаев сентименталисты обличают современную им феодально — сословную действительность еще более решительно и резко, чем это делали писатели рационалистического просвещения. Достаточно вспомнить о боевых политических тенденциях, выраженных в лучших произведениях «Бури и натиска».

Место сентиментализма в литературе Просвещения нельзя определить однозначно. Провозглашение примата чувства сочеталось с разными течениями внутри просветительского движения. Сентиментализм еще противоречивее, чем раннее Просвещение. Апелляция к чувствам «естественного человека» могла будить протест против «противоестественности» всех форм угнетения и деспотизма, но они же могли уводить от действительности в область более или менее абстрактных мечтаний на лоне условной, меланхолической природы.

В мировоззрении и творчестве Руссо сентиментализм связан с весьма радикальными позициями в социальной области. Но руссоисты далеко не всегда бывали сторонниками общественно — политических идеалов Жан — Жака. Апология чувства, выраженная в романе «Новая Элоиза», воспринималась часто в полном отрыве от великих идей Руссо — страстного поборника прав народных. Поэтому среди его поклонников оказались и Робеспьер, и Мария Антуанетта. В европейской литературе конца XVIII — начала XIX в. на Руссо будут ссылаться, с одной стороны, Шиллер и Байрон, а с другой — писатель иных политических убеждений — Шатобриан.

Как художественное направление сентиментализм открывает новые грани в изображении человеческой личности. Именно опыт Руссо и Стерна окажет существенное воздействие на творчество Стендаля и Толстого и многими гранями обнаружит себя в реалистической литературе XX столетия.

В истории литературы сентиментализм не всегда четко отграничивается от предромантизма. Между тем это разные явления (что, понятно, не исключает между ними связи и взаимовлияния). Главное отличие состоит здесь в том, что сентиментализм — одно из направлений литературы зрелого Просвещения, а предромантизм — выражение кризиса просветительской мысли и даже прямого отказа от нее.

Предромантические явления, возникающие в литературе главным образом в последней трети XVIII в., были чрезвычайно неоднородны по своей социальной, идеологической и эстетической природе, и поэтому самый термин «предромантизм» нередко ставится под сомнение.

Так, с предромантизмом в английской литературе связывают стремление спасти от гибели вековые поэтические ценности, созданные народом, от разрушительной, нивелирующей «работы» истории, которая особенно наглядно заявляла о себе в Англии в эпоху аграрного и промышленного переворота, уничтожая целые сословия и классы и угрожая предать забвению весь мир патриархальных народных представлений и устной поэзии. Желанием сохранить памятники навсегда уходящей старины вызваны и труды собирателей народных баллад и песен (Перси), а затем и те подражания этим поэтическим памятникам, среди которых особенно выделяются своим широчайшим литературным резонансом поэмы Оссиана Макферсона. В то же время аналогичная деятельность И. — Г. Гердера, составителя сборника «Голоса народов в их песнях», при этом прямо ссылавшегося в своих статьях на Перси и Макферсона, в трудах по немецкой литературе обычно не рассматривается как явление предромантизма.

Существенно, далее, что в те же годы возникает оппозиция просветительской идеологии и эстетики. Так, например, Уолпол, глубоко презиравший и приверженца философии разума Филдинга, и сентименталиста Голдсмита, пишет свою фантастическую рыцарскую повесть «Замок Отранто», демонстративно заменяя логику здравого смысла и законов природы иррациональной «логикой» кошмаров и следуя той самой эстетике устрашающего и загадочного, теоретиком которой был Берк.

Однако этот так называемый «готический» роман также понятие неоднозначное. Так, делаются попытки совместить поэзию таинственного и загадочного с вполне рациональным его объяснением (как, например, в романах А. Радклиф); при этом подобный роман нередко включает в себя критику и феодальной тирании, и церковного деспотизма, и суеверия.

Таким образом, понятие предромантизма весьма условно и теоретически неточно: если очевидны различные аспекты кризиса просветительского мировоззрения, скрытой и прямой антипросветительской пропаганды, то весьма спорен вопрос, в какой мере здесь предвосхищается романтизм, который и своей идеологией, и эстетикой существенно отличен от тех явлений, которые обозначаются как предромантические.

Исключительно важен вклад XVIII в. в историю реализма. Необычайно расширяется и демократизируется тематика литературы, главное место начинает занимать новый герой из третьего сословия. Требование жизненной правды, глубокого познания человеческой природы постоянно звучит в высказываниях Филдинга, Гольдони, Дидро, Лессинга, писателей «Бури и натиска».

Филдинг, реалистически переосмысляя аристотелеву теорию мимесиса, приравнивает романиста к историку нравов, вменяет ему в обязанность общение «с людьми всех званий и состояний, потому что знание так называемого высшего общества не научит его жизни людей низшего класса, е converso знакомство с низшей частью человечества не откроет ему нравов высшей части». Более того, он считает, что романист имеет даже преимущества перед историком, скованным необходимостью следовать за ходом событий. Ведь романист вправе отбросить все незначительное; он воспроизводит жизнь, обобщая ее и раскрывая внутренние драматические противоречия, которыми обусловлено ее развитие. «Мы… намерены, — писал Филдинг, — держаться… скорее метода тех писателей, которые занимаются изображением революционных переворотов, чем подражать трудолюбивому многотомному историку, который… считает себя обязанным истреблять столько же бумаги на подробное описание месяцев и лет, не ознаменованных никакими замечательными событиями, сколько он уделяет ее на те достопримечательные эпохи, когда на подмостках мировой истории разыгрывались величайшие драмы». В своей теории комического Филдинг особо выделяет критико — обличительную его функцию.

Рассуждения Дидро о драматической поэзии замечательны не только полемикой с классицизмом во имя естественности и простоты сценического искусства, но и тем, что он выдвигает перед драматургом задачу изображения общественных «состояний»: личность, иными словами, должна быть понята в ее социальном бытии. «Парадокс об актере», так же как и интереснейшие «Салоны» Дидро (посвященные критическому разбору новинок живописи и скульптуры) содержат глубокие мысли относительно соотношения между искусством и действительностью. Художник, доказывает Дидро, призван не просто копировать жизнь, но воспроизводить ее в особой форме. Частные, единичные подробности не только могут, но и должны быть принесены в жертву во имя цельности художественного образа.

Важные положения эстетики просветительского реализма были обоснованы Лессингом в «Лаокооне» и «Гамбургской драматургии».

Многие писатели XVIII в. стремятся убедить читателей, что их книги не вымысел, а доподлинная, почти документальная запись случившегося. Этого прежде всего требовал новый читатель. С особым доверием он относился к книге, на титульном листе которой было обозначено: «написано им самим» (т. е. героем повествования) или, по крайней мере, как сказано в заглавии «Молль Флендерс», «написанное по ее собственным заметкам». Своей огромной популярностью «Памела» Ричардсона или «Страдания юного Вертера» Гете не в последнюю очередь были обязаны наивной вере читателей и читательниц в то, что издателю удалось предать гласности подлинные письма и дневники героев. Паломничества на места действия романов также связаны с подобным восприятием художественных произведений. Но, разумеется, для самих писателей эта иллюзия подлинности была лишь одним из средств создания художественного образа, путем к освоению новых пластов действительности.

Не менее значимое место в литературе эпохи занимали и книги, авторы которых мало заботились о правдоподобии (Вольтер в «Кандиде» и других своих философских повестях), обращались к фантастическим сюжетам (история Фауста у Клингера и Гете, опиравшихся и на традицию народных книг о Фаусте) или создавали драмы — притчи на условно — историческом материале («Натан Мудрый» Лессинга).

Наконец, когда говорят об особенностях художественного освоения мира писателями XVIII в., в том числе и реалистами, обязательно отмечают еще одну черту — дидактизм. Некоторые историки литературы даже подчеркивают это в терминологии: они называют реализм XVIII в., в отличие от критического — XIX в., дидактическим реализмом. «Назидательной притчей» считает роман XVIII в. современный английский исследователь А. Кеттл.

Этот «дидактизм» вытекает из идеологических задач Просвещения, и поэтому он находит выражение не только в произведениях просветительского реализма, но и в творчестве писателей других направлений, в частности в классицизме XVIII в. (характерно, например, название трагедии М. — Ж. Шенье «Карл IX, или Урок королям»). «Уроки» нетрудно обнаружить и во многих произведениях сентиментальной прозы (особенно отчетливо дидактизм выступает в «Векфильдском священнике» О. Голдсмита). Таким образом, новая просветительская проблематика рождает новые художественные формы; дидактизм не противоречит в ней поэзии и правде просветительского искусства. Он связан с непременным стремлением донести до читателя ту или иную важную общественную или этическую идею, убедить в превосходстве разума. В расстановке действующих лиц знаменитых романов XVIII в. есть логика «назидательной притчи»: естественная, нормальная человеческая природа противостоит всему тому, что не соответствует этой норме. В ряду положительных героев — Робинзон и Том Джонс, Простодушный Вольтера и Фигаро, Натан и Макс Пикколомини. Но это отнюдь не прямолинейное разделение на добрых и злых, ангелов и злодеев. Истина не преподносится читателю в готовом виде, она обретается героем в борьбе, в поисках и стремлениях.

Огромную роль в литературе Просвещения играют поэтому, наряду с прямым обличением или пламенным выражением чувства, парадокс, ирония, юмор. Мысли и явления поворачиваются под разными углами зрения, рассматриваются в разных ракурсах, проверяются опытом, пока не выясняется их действительная сущность. Нередко современная европейская действительность дана в восприятии изумленного иноземца («Персидские письма» Монтескье, «Гражданин мира, или Письма китайца» Голдсмита) или человека, выросшего в другой среде, воспитанного «природой», как говорили просветители («Поль и Виржини» Бернардена де Сен — Пьера, «Простодушный» Вольтера).

Именно к эпохе Просвещения относится зарождение философского романа и драмы, столь распространенных в XX в. Достаточно напомнить о романах Вольтера и Дидро или о «Фаусте» Гете. Но даже социально — бытовой роман, поразивший читателей неведомой дотоле близостью к жизни, отнюдь не является просто описательным — это прежде всего проблемный роман. Соотнесение реального человека с реальной действительностью, и в частности с бытом, оказывается не просто новаторством, но содержит возможность для типично просветительских выводов и философских обобщений. Несомненной заслугой Гете в романе «Годы учения Вильгельма Мейстера» является превосходное изображение быта немецкой провинции XVIII в. Но не в этой жанровой живописи художественная цель автора. Показать становление личности героя, наглядно представить поиски человеком достойного места в жизни — вот к чему стремится романист Гете. «Вильгельма Мейстера» относят к жанру «роман воспитания». Это понятие можно распространить на многие творения повествовательной прозы этой эпохи.

Литература XVIII в. пронизана духом исследования. Не отступая от жизненной правды, достоверно изображая материальную среду и духовную атмосферу своего времени, писатель охотно прибегает к эксперименту, как бы испытывая человека в разных ситуациях, исследуя его возможности. Отсюда — роман — притча, драма — притча. Счастливый конец такой притчи далеко не всегда говорит о наивности автора или о его стремлении обойти трудности. Развязка сюжета определяется оптимистическим, жизнеутверждающим замыслом писателя. Так, у Гете поражение Мефистофеля предрешено уже в «Прологе на небесах». Сюжет трагедии подчинен просветительскому замыслу — доказать, что человек достоин своего великого предназначения.

Таким образом, литература эпохи Просвещения представляет собой качественно новый этап после эпохи Возрождения и XVII в.: она отличается, как отмечено выше, и характером отображения действительности, и способом выражения авторского замысла, и типом прогрессивного героя, и, наконец, особенностями мотивировки в развертывании сюжета, когда поведение человека, с одной стороны, определяется материальной средой, а с другой — он является носителем Разума или Природы.

В этом, несомненно, состояло противоречие и просветительского реализма, и просветительской прозы и драматургии в целом. Некоторая «идеальность», «заданность» героя вызывала сомнения, в какой мере этот герой был реальностью в тогдашней действительности. Вместе с тем именно такой герой воплощал передовые идеи эпохи, и не случайно в конце века на трибуну французского Конвента поднялись Дантон, Марат, Робеспьер — прямые наследники просветительской мысли, ученики Вольтера и Руссо.

Великая французская революция знаменовала собой не только крах режима Бурбонов — она обозначила исторический рубеж, коренной поворот от феодальной формации к капиталистической. Как заявил Гете после битвы при Вальми, «началась новая эпоха всемирной истории».

Но непосредственные отклики на события во Франции писателей и философов западноевропейских стран были далеко не однозначны и отчасти отражали смятение и растерянность перед лицом невиданной ломки многовекового уклада. И Гете, произнесший эти знаменитые слова, спустя три десятилетия признал, что ему долгое время не были видны благодетельные последствия революции. Поэтому отклики по свежим следам событий, как правило, не отражают тех глубинных процессов, которые свидетельствовали об огромном влиянии Великой французской революции на весь ход идеологического и художественного развития, на мировоззрение писателей, их творчество и характер образной системы.

Революция завершала эпоху Просвещения, и в ходе революционных и первых послереволюционных лет критически переосмыслялась система философских, социальных и эстетических взглядов просветителей.

Критику социальных сторон буржуазного образа жизни, духа стяжательства и эгоизма можно встретить во многих книгах XVIII в., чаще всего в Англии, раньше других стран вступившей на путь капиталистического развития. Однако только после Термидора обнажились противоречия буржуазного строя, который оказался совсем не похож на царство разума, обещанное просветителями.

Новое поколение мыслителей и писателей, вступивших в литературу в последние годы века, увидело мир, потрясенный революцией, даже если эти писатели жили и работали в странах, где старый порядок держался достаточно прочно. Романтизм, формировавшийся в эти годы, явился философской и художественной реакцией на весь XVIII в., с его культом разума и «естественной природы», с революцией, его завершившей, и прежде всего страстным взволнованным откликом на те проблемы, которые выдвигало новое буржуазное общество.

Глава 1. Английская литература

Елистратова А. А.

Подготовка Просвещения

В развитии английской общественной мысли и литературы уже в последнем десятилетии XVII в. происходит существенный перелом. Менее двадцати лет отделяет трагедию Мильтона «Самсон — борец» (1671) от появления «Опыта о человеческом разуме» (1690) Локка. Но между ними пролегает исторический рубеж.

Мильтон, обратившись к древнему библейскому преданию, с непреходящей силой выразил и великие устремления английского революционного народа, и крушение его надежд. Его трагедия как бы подводила итоги целому периоду английской истории, за которым последовала Реставрация. Компромиссный государственный переворот 1688–1689 гг., свергнув Стюартов, укрепил власть за аристократической олигархией и финансовым капиталом и, казалось, положил конец политической активности народа, еще недавно, в 40‑х годах XVII в., в годы «Великого мятежа», вершившего с оружием в руках историю страны. Начало нового периода в развитии буржуазной Англии резко обозначилось не только в политике и экономике, но и в области культуры. Как писал Маркс, «Кромвель и английский народ воспользовались для своей буржуазной революции языком, страстями и иллюзиями, заимствованными из Ветхого Завета. Когда же действительная цель была достигнута, когда буржуазное преобразование английского общества совершилось, Локк вытеснил пророка Аввакума» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 8, с. 120).

Труды Джона Локка (1632–1704) действительно возвещают новый период в развитии английской и — шире — европейской общественной мысли. Они сыграли огромную роль и в подготовке эстетики английского Просвещения, хотя Локк не занимался специально эстетическими проблемами, затрагивая их лишь мимоходом в своих капитальных философских сочинениях. Но его «Опыт о человеческом разуме» (1690), «Мысли о воспитании» (1693) и другие труды предопределили чуть ли не на целое столетие взгляды писателей — просветителей на человеческую природу, на возможности, заложенные в человеке, и условия их развития, на человеческое сознание и его отношение к миру.

Философские взгляды Локка были противоречивы. Отрицая существование «врожденных идей», он считал единственным источником познания чувственный опыт. Душа человека, утверждал он, подобна листу белой бумаги, на котором опыт пишет свои письмена. Сенсуализм Локка расчищал дорогу материализму таких просветителей, как Дидро. Сам он, однако, останавливался на полдороге, считая, что человеческое сознание правильно постигает «первичные» качества материальных предметов, объективно им присущие и могущие быть измеренными механическим путем. Что же касается «вторичных» качеств (цвета, звука, вкуса, тепла или холода и т. д.), то Локк сомневался в том, что они объективно присущи окружающим нас предметам, и склонен был допускать, что они существуют лишь в субъективных ощущениях воспринимающего их человека. Это одно из характерных проявлений непоследовательности философского учения Локка, который, смело выступив против богословской схоластики своего времени, в защиту пытливого человеческого разума, все же не порвал окончательно с идеализмом и религией. В «Материализме и эмпириокритицизме» В. И. Ленин показал, к каким противоположным философским выводам можно было прийти, исходя из сенсуализма Локка: «И Беркли и Дидро вышли из Локка» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 127).

Однако влияние Беркли, а затем Юма, идеалистически истолковавших теорию Локка, сказалось в английской художественной литературе заметным образом значительно позже, в период кризиса Просвещения и в период романтизма. Тем временем в английской философии успешно развивалась и противоположная трактовка наследия Локка. Можно сказать, что писатели английского Просвещения по — своему, оперируя не столько отвлеченными понятиями, сколько живыми образами, приняли самое деятельное участие в разрушении теологических границ сенсуализма Локка, что отразилось и в их эстетике, и в художественном творчестве. Английская художественная литература эпохи Просвещения не порывала с религией и господствующей церковью так демонстративно и открыто, как французские материалисты — просветители. Но фактически, каковы бы ни были ее компромиссы с религией, в ней преобладает стихийно — материалистическая жажда познания и человека, и окружающего его земного, чувственно постижимого мира. Любознательность, открытость всем впечатлениям бытия, глубокое убеждение в достоинстве человека и в действенности его разума — таковы существенные предпосылки просветительской эстетики, восходящие в конечном счете к учению Локка. Как говорит Маркс, «Локк обосновал философию bon sens, здравого человеческого смысла, т. е. сказал косвенным образом, что не может быть философии, отличной от рассудка, опирающегося на показания здоровых человеческих чувств» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 2, с. 144). Именно эти «здоровые человеческие чувства» и «опирающийся на них рассудок» и составляют главный предмет изображения в литературе, связанной с движением Просвещения, хотя в понимании и освещении их обнаруживаются не только различные оттенки, но и зачастую серьезнейшие разногласия.

Можно без преувеличения сказать, что для писателей — просветителей, начиная с Попа и кончая Стерном (как бы фамильярно ни подшучивал он над Локком), «Опыт о человеческом разуме» оставался настольной книгой. Ссылки на Локка, даже цитаты из его работ, нередко можно встретить как в серьезном, так и в юмористическом контексте, и в стихах, и в романах английских писателей XVIII в. Но еще важнее то, что самим духом своего творчества они во многом обязаны его учению. К Локку восходит и внимание ко всем подробностям чувственного опыта (входящее важной особенностью в национальный облик формирующегося уже в начале XVIII в. английского просветительского реализма); а вместе с тем и пристальный интерес к самим законам человеческого мышления, своего рода эстетическое восприятие самого процесса рассуждения, что по — разному проявляется и у Свифта, и у Попа, и у Филдинга, и у Стерна…

«Мысли о воспитании» Локка оказали на просветительскую литературу в Англии, да и за ее пределами, не меньшее воздействие, чем «Опыт о человеческом разуме». Локк решительно выступил против схоластики и догматизма в обучении юношества. Главная задача воспитания — подготовить человека к разумной практической деятельности в обществе. «Ученый шум и пыль хронологов нужно целиком оставить в стороне», — замечает он, снова и снова напоминая, что «уменье правильно судить о людях и разумно вести с ними дела полезнее, чем уметь говорить по — гречески и по — латыни или вести аргументацию посредством модусов или фигур». Как бы предваряя классическую ситуацию многих просветительских романов XVIII в., он рисует живую картину бедствий, которые неминуемо постигнут юношу, воспитанного в неведении темных сторон жизни: «Такой взрослый птенец, лишь только он появится со всей степенностью, вынесенной из родного гнезда, непременно привлечет к себе взоры и крики всего городского птичника, где найдется и немало хищных птиц, готовых немедленно броситься в погоню за ним».

Во главу угла своей программы воспитания Локк ставит и знание людей, и знание жизни, которым нельзя научиться по книгам. Его рассуждения о том, каков должен быть настоящий воспитатель и каким жизненным опытом надлежит ему вооружить своего питомца, замечательны во многих отношениях. Они, в частности, перекликаются и с эстетической теорией писателей Просвещения, предваряя ее по времени. «Воспитатель, — по определению Локка, — должен обладать хорошим знанием света, знанием обычаев, нравов, причуд, плутней и недостатков своего времени, в особенности страны, в которой он живет. Он должен уметь показать их своему воспитаннику… должен научить его разбираться в людях… срывать маски, накладываемые на них профессией и притворством, различать то подлинное, что лежит в глубине под такой внешностью… Он должен приучать своего воспитанника составлять себе, насколько это возможно, правильное суждение о людях на основании тех признаков, которые лучше всего показывают, что те представляют собой в действительности, и проникать своим взглядом в их внутреннее существо, которое часто обнаруживается в мелочах, в особенности когда эти люди находятся не в парадной обстановке и не начеку». Заменим в этом отрывке слово «воспитатель» словом «сочинитель», а слово «воспитанник» словом «читатель», и перед нами окажется программа просветительского реалистического романа, почти дословно предваряющая, например, иные положения предисловия к «Джозефу Эндрусу» или вводных теоретических глав из «Истории Тома Джонса, найденыша» Филдинга.

Однако многое во взглядах Локка на искусство и литературу свидетельствовало об их рационалистической ограниченности, которая впоследствии преодолевалась писателями Просвещения на протяжении всего XVIII столетия. Примечательно уже высказанное в «Мыслях о воспитании» убеждение Локка, что «поэтическая жилка» — вещь настолько опасная, что ее следует всячески подавлять в детях. «По — моему, — пишет он, — родители должны стараться заглушить эту склонность, подавить ее, насколько возможно; я не знаю, из какого соображения отец может желать, чтобы сын его стал поэтом, если он не хочет, чтобы тот пренебрег всеми остальными профессиями и делами. Да это еще не самое худшее: ибо если он окажется удачным стихотворцем и приобретет репутацию остроумца, то подумайте только, в какой компании и в каких местах он будет, по всей вероятности, растрачивать свое время и — даже более того — свое состояние; ибо мы мало видали, чтобы кто — либо открыл золотые или серебряные рудники на Парнасе. Там приятный воздух, но бесплодная почва…».

В известной антипоэтичности воззрений Локка на искусства сказывалась и пуританская закваска его рационализма. В суровом неодобрении, с каким он относится к остроумию, метафорам и намекам, проявляется не только желание защитить последовательную рациональную логику от посягательств прихотливого воображения, но и прямая враждебность к кружкам придворных аристократических «остроумцев», игравших еще недавно столь видную роль во времена последних Стюартов.

Уже в период раннего Просвещения английская эстетическая мысль (в частности, Шефтсбери, Поп и др.) возьмет под защиту права остроумия и воображения. В художественном творчестве писателей Просвещения разрыв с этим рационалистическим ригоризмом Локка проявляется многообразно (начиная со Свифта и Дефо), а потом выльется в «Тристраме Шенди» Стерна в форму своего рода грандиозной полемической пародии, составляющей основу целого романа.

Какие бы поправки ни вносила позднейшая художественная литература в учение Локка о человеке и человеческом разуме, она была обязана ему очень многим. Он провозгласил, что сама «природа вложила в человека стремление к счастью», и эта идея легла в основу произведений реалистов Просвещения, преобразившись в воинствующе — демократический принцип естественного «права на счастье» — права, принадлежащего каждому независимо от случайностей рождения или фортуны.

Огромное значение для эстетической мысли Просвещения, как и для поэтики писателей — просветителей, имела настойчивость, с какою Локк отстаивал в «Опыте о человеческом разуме» принцип соответствия ясности мысли ясности самого слога. «Самый легкий способ… защищать странные и нелепые учения, — писал в третьей книге «Опыта» Локк, — это окружить их легионами неясных, двусмысленных и неопределенных слов, благодаря которым… такие убежища похожи более на притоны разбойников или на лисьи норы, чем на укрепления честных воинов». Тот, кто борется против неправды, должен выкорчевывать и словесные «терновники и шипы», «темной чащей» которых она себя окружает. Этот призыв Локка был услышан в равной степени и писателями — классицистами, и первыми реалистами в литературе Просвещения: ясность мысли и ясность словесной формы ее выражения составили общий эстетический принцип, который отстаивали и Поп, и Свифт, и Дефо, и Филдинг, и Годвин.

Учение Локка послужило исходным пунктом для многих представителей эстетической мысли раннего Просвещения в Англии. Его ближайшим последователем был, в частности, Антони Эшли Купер, граф Шефтсбери (1671–1713), большинство сочинений которого было им объединено под общим названием «Характеристики людей, нравов, мнений и времени» (1711). Шефтсбери в отличие от Локка облек свои сочинения в более живую и непринужденную форму дружеских писем или диалогов, и его произведения имели широкую известность в кругах образованных читателей не только в Англии, но и за ее пределами. Огромное значение Шефтсбери придает в своей эстетике смеху; расходясь в этом отношении с Локком, он посвящает защите комического начала в искусстве особый трактат «Sensus communis: опыт о свободе остроумия и юмора» (1709). «Насмешка, — утверждает он, — способствует выяснению истины, так как истинно только то, что не боится проверки смехом».

Просветительский критицизм самого Шефтсбери был, однако, довольно умеренным и осторожным. Сторонник «золотой середины», он убеждает своих читателей в том, что, несмотря на отдельные несовершенства бытия, в мире господствует гармония; чтобы узреть ее, необходимо лишь отвлечься от частностей и приучиться созерцать жизнь с достаточно отдаленной дистанции. По словам Филокла (одного из собеседников в диалоге Шефтсбери «Моралисты»), «наслаждение и страдание, красота и уродство, добро и зло… повсюду переплетаются друг с другом и образуют… приятную смесь, достаточно приемлемую в целом. Так иногда богатые ткани… дурно выглядят в отдельном образчике, но вполне естественно и хорошо — в целом куске».

Эта всеобщая гармония бытия, по мнению Шефтсбери, основана на единстве частного интереса и добродетели. Порок представляет собой случайное отклонение от этого общего принципа — своего рода уродство или болезнь. Что же касается нормального, человека, то в нем от природы заложено «естественное нравственное чувство», бескорыстно влекущее его к добру, истине и красоте. Единство добра, истины и красоты составляло один из главных пунктов просветительской эстетики Шефтсбери (опиравшегося здесь и на Платона). К нему во многом был близок в этом отношении другой влиятельный представитель эстетической мысли в период раннего Просвещения в Англии — шотландец Фрэнсис Хетчесон (1649–1746). В «Исследовании происхождения наших понятий красоты и добродетели» (1725) и других сочинениях он доказывал, что человеку от природы присущи три важнейших духовных начала — нравственное чувство, чувство красоты и гармонии и чувство чести и стыда — и что на этой естественной основе и покоятся истинные понятия добродетели и красоты.

Учение Шефтсбери и его последователей было в свое время чрезвычайно популярно; своим компромиссным характером оно вполне соответствовало тому направлению, которое приняла политика буржуазно — аристократических верхов Англии после переворота 1689 г. Но если благодушный оптимизм Шефтсбери не раз подавал повод к самым желчным и критическим опровержениям и в публицистике, и в художественной литературе английского Просвещения, то многое в его эстетике выдержало проверку временем. Это относится и к его защите остроумия и юмора, развитой впоследствии, в частности, Филдингом, и даже к его несколько наивному представлению о роли «естественного нравственного чувства», которое было подхвачено и переосмыслено сентименталистами и оставило в их истолковании глубокий след в мировой литературе.

Немалое воздействие на литературу раннего Просвещения и в Англии, и за ее пределами оказал также Генри Сент — Джон, виконт Болингброк (1678–1751). Его философские и публицистические сочинения, остроумные и живые, не претендовали на строгую систематичность. Дилетантизм Болингброка воспринимался его читателями как отрадная антитеза сухому педантизму ортодоксальных столпов церкви и государства. Болингброк провозглашал себя деистом, но резко критиковал церковь, богословскую схоластику и «метафизический бред». Его насмешки над мнимым величием прелатов и монархов, которое, по его мнению, всецело создается усилиями портных и ювелиров, во многом созвучны сатирическим обобщениям, высказанным Свифтом в «Путешествиях Гулливера». В своем позднем сочинении «Идеал короля — патриота» (1749) Болингброк отдал дань утопическим иллюзиям мыслителей XVIII в. относительно просвещенного абсолютизма. Но преобладающим началом его философии был иронический скептицизм, подвергавший насмешливому суду разума все светские и церковные авторитеты. Болингброка высоко ценил Вольтер, посвятивший ему свою трагедию «Брут». Свифт и Поп были связаны с ним личной дружбой и общностью многих взглядов.

Философско — дидактическая поэма молодого Александра Попа (1688–1744) «Опыт о критике» (1711) была своего рода манифестом эстетики просветительского классицизма. Написанная под явным влиянием Буало, она не отличалась особенной глубиной мысли. Но в своих отточенных до блеска, остроумных афористических двустишиях Поп популяризировал основные принципы, уже разработанные его предшественниками. Во имя разума он настаивал на гармонизирующей задаче искусства и требовал от художника, чтобы он не воспроизводил природу во всей ее «дикой свободе» и хаотичности, а следовал издревле установленным правилам, которые, впрочем, также являются природой, но «природой упорядоченной». По характерному определению Попа, «истинное остроумие — это природа, одетая к лицу».

Нравоописательная журналистика

В английской литературе раннего Просвещения одним из самых влиятельных жанров становится сатирико — нравоописательная эссеистская проза. Первыми и наиболее значительными памятниками этого нового жанра были журналы Джозефа Аддисона (1672–1719) и Ричарда Стила (1672–1729) — «Болтун» (1709–1711) и «Зритель» (1711–1712).

Понятие журнала в современном смысле слова неприменимо к листкам, выходившим через день, как «Болтун», или ежедневно, как «Зритель». Читатель мог найти здесь литературную, театральную, а иногда и политическую информацию. Но главное место в каждом выпуске принадлежало очерку — эссе на свободно выбранную бытовую, морально — философскую, эстетическую или иную тему, которая иногда исчерпывалась в одном листке, а иногда требовала для своей разработки целого очеркового цикла. Анонимными авторами этих очерков были, как правило, сами редакторы и сравнительно реже — их немногочисленные сотрудники. По мере того как у журнала завязывались связи с читателями, их письма (а иногда и письма, сочиненные редакторами от лица вымышленных читателей) также печатались и подавали повод к драматическим контроверзам по различным вопросам частной и общественной жизни.

«Болтун» и «Зритель» были еще во многом связаны с литературными традициями классицизма. В эстетике Аддисона и Стила понятия «хорошего вкуса» и «меры» играли важнейшую роль, а в самом их подходе к изображению современных людей и нравов сказывался прочно усвоенный опыт «характеров», «максим» и сатирических посланий, накопленный литературой французского классицизма в предшествующем столетии. Вместе с тем в их эстетике, а в особенности в самой их очерковой прозе, уже закладываются основы просветительского реализма. Характерная деталь: каждому выпуску своего журнала Аддисон и Стил предпосылают обычно латинский эпиграф, заимствованный у какого — нибудь античного классика; но за ним тут же следует забавно «сниженный» английский пересказ этого эпиграфа, приспособленный к нравам и быту XVIII в. Эта черточка наглядно характеризует общую тональность их журналов, где «джентльменская» образованность демонстративно отмежевывается от догматического педантства.

Эстетическая программа Аддисона и Стила отличается необычной для своего времени широтой и терпимостью. Вслед за Локком они подчеркивают воспитательные задачи литературы, считая верность разуму и природе необходимыми условиями литературного творчества. Но если Локк с нескрываемой подозрительностью относился к воображению как к слишком вольному началу и не одобрял ни остроумия, ни юмора, то Аддисон и Стил восстанавливают их права в искусстве. Согласно шуточно — аллегорической генеалогии, сочиненной Аддисоном, Истинный Юмор находится в ближайшем родстве и с Истиной, и со Здравым Смыслом.

Новым словом в развитии английской эстетической мысли были и статьи Аддисона о Мильтоне и Шекспире, которые в ту пору еще отнюдь не были общепризнанной гордостью английской литературы. Аддисон восхищается «благородной необузданностью воображения» Шекспира и поэтической силой его фантастических образов, в которых «есть нечто столь дикое, но вместе с тем столь величавое, что мы не можем не поверить в их естественность, хотя у нас и нет правил, по которым мы могли бы судить о них». Обширный цикл статей о Мильтоне, опубликованный Аддисоном в «Зрителе», не раз переиздавался отдельно и получил широкую известность и за пределами Англии. Нужна была большая смелость и широта эстетической мысли, чтобы в ту пору, когда еще не угасли многие предубеждения, укоренившиеся в период Реставрации, провозгласить Мильтона — «круглоголового» соратника Кромвеля — великим английским поэтом и воздать должное величавому пафосу и грандиозным героическим образам «Потерянного рая».

Еще более выделяется на общем фоне тогдашней эстетической мысли Просвещения отношение Аддисона к народной поэзии. Подавляющее большинство просветителей этого времени относились к ней пренебрежительно, как к порождению невежества и темных предрассудков и суеверий. Аддисон, напротив, посвятил два номера «Зрителя» подробному разбору художественных достоинств старинной английской народной баллады «Чевиотская охота», предпослав ему замечательные общие соображения относительно эстетической ценности народной поэзии. «Произведение, одобряемое массами читателей, хотя бы они принадлежали к черни, — писал Аддисон, — не может не обладать особой способностью пленять и радовать человеческий ум. Человеческая природа одинакова у всех разумных существ; и все, что ей соответствует, найдет ценителей среди читателей всех сословий и состояний». Эта мысль о «естественном» достоинстве устного народного творчества, высказанная в самом начале XVIII в., окажется необычайной жизненной и плодотворной в дальнейшем.

В очерках Аддисона и Стила уже угадываются очертания многих ведущих жанров европейской просветительской художественной прозы XVIII в. Большую популярность за пределами Англии снискало «Видение мирзы» — прообраз назидательной философско — аллегорической восточной повести, где напоминание о быстротечности жизни сочетается с призывом к благодетельной и разумной деятельности.

Для развития просветительской литературы в самой Англии еще большее значение имели сатирические и юмористические очерки «Болтуна» и «Зрителя». Широкую известность получила написанная Стилом патетическая история Инкля и Ярико, трагически завершающаяся тем, что бессердечный делец — англичанин продает в рабство свою любовницу — индианку после того, как она самоотверженно спасла ему жизнь в дебрях Америки… Такие мрачные сюжеты, однако, сравнительно редки на страницах этих журналов. Здесь нет места яростному негодованию Свифта, которое поражало самые основы социального и политического строя страны. «Болтун» и «Зритель» избегают и злободневной политической «сатиры на лица». Сатира здесь направлена главным образом против таких общественных и частных пороков, которые авторы считают вполне устранимыми в условиях, сложившихся в Англии после «славной революции» 1689 г. Аддисон и Стил ополчаются и против аристократического распутства, легкомыслия и праздности, и против буржуазного скопидомства. Свои предметные уроки морали и здравого смысла они подтверждают множеством живых примеров, выхваченных из гущи английского быта начала века.

Бытописание, которое должно было сыграть столь важную роль в английском просветительском романе, уже здесь приобретает права литературного гражданства. Появляются и первые реалистические наброски типических характеров. «Зритель» издается от лица вымышленного клуба, члены которого представляют различные слои английского общества того времени. Это богатый лондонский купец сэр Эндру Фрипорт, провинциальный помещик сэр Роджер де Коверли, отставной офицер капитан Сентри, светский щеголь Уилл Хоником и др. Из них особенно удался авторам образ сэра Роджера де Коверли. Причуды, предрассудки и странности этого добродушного старого чудака — живого обломка прошедших времен — составили содержание целого цикла юмористических очерков, который не раз переиздавался отдельно. Сэр Роджер де Коверли стоит первым в ряду английских Дон Кихотов — «юмористов», оригиналов и добряков, который тянется через весь английский роман XVIII в. и завершается уже в XIX в. диккенсовским Пиквиком.

Успех «Болтуна» и «Зрителя» был огромен: он свидетельствует о том, каким насущным общественным потребностям отвечали эти первые опыты просветительской сатирико — нравоописательной прозы. «Зритель» позднее был переведен на французский, немецкий, голландский, итальянский и другие языки. Журналы Аддисона и Стила были хорошо известны в России и оставили заметный след в русской литературе XVIII в. К ним, в частности, обращались Сумароков, Дмитревский, Новиков и многие другие.

Свифт и другие сатирики

Огромное литературное наследие Джонатана Свифта (1667–1745), состоящее из множества прозаических и стихотворных сатир, памфлетов, проповедей, открытых писем и интимных писем к друзьям, трактатов по вопросам церковной политики, журнальных обзоров внутреннего и международного положения страны, полемических инвектив и т. д., сохраняет поныне величайшую ценность для историков Великобритании. Оно проливает свет на общественно — политическое развитие, быт и нравы этой страны на рубеже XVII–XVIII вв., характеризует становление демократической культуры и литературы Нового времени, и в частности возникновение и рост просветительской мысли.

В числе произведений Свифта, которые прочно вошли во всемирную литературу и стали достоянием многих поколений читателей, следует назвать прежде всего «Путешествие Гулливера» (1726), сатирическую «Сказку о бочке» (1704), а также памфлеты, обращенные к ирландскому народу, известные под общим названием «Письма суконщика» (1724) и памфлет «Скромное предложение» (1729). Итогом философских раздумий Свифта — гуманиста — просветителя — и вершиной его художественных свершений была книга «Путешествия Гулливера». Как это случилось со многими великими памятниками мировой литературы («Дон Кихотом» Сервантеса, «Робинзоном Крузо» Дефо), судьба этой книги сложилась парадоксально. Книга, поистине выстраданная Свифтом, проникнутая яростным негодованием, болью и желчью, полная смелых и гневных намеков на преступления и пороки правящих верхов и всего тогдашнего общества в целом, стала по преимуществу книгой для детского чтения, — ироническая шутка литературной славы, которая, наверное, заставила бы усмехнуться и самого мрачного автора.

Судьба Свифта была не менее парадоксальна, чем посмертная участь его литературного наследия. Уроженец Дублина и питомец Дублинского университета, он не был коренным ирландцем, а принадлежал к одной из тех английских семей, чьи предприимчивые отпрыски во множестве являлись в Ирландию в поисках денег и чинов. Став, несмотря на свое вольнодумство, священником англиканской церкви, он вдвойне тяготился своею службой в захолустных приходах, где кругом жила темная католическая ирландская беднота, и рвался в Англию, где, казалось, только и могли найти себе применение его блестящие политические и литературные способности. В Лондоне он был замечен лидерами обеих боровшихся за власть парламентских партий. В качестве публициста и негласного советчика Болингброка и других торийских лидеров он стоял одно время в самом центре внутриполитических бурь и мог гордиться тем, что оказывает влияние на курс британского государственного корабля. Свое назначение деканом (настоятелем) собора св. Патрика в Дублине (1713 г.) он принял с горечью, как приказ о пожизненной ссылке. Однако десятилетия, проведенные после этого в Ирландии, оказали весьма благотворное воздействие на развитие литературного таланта Свифта. Близкое общение с ограбленным и порабощенным, кипящим ненавистью к своим английским поработителям ирландским народом поставило его на стыке столь острых национальных и социально — политических противоречий, по сравнению с которыми придворные интриги во дворце королевы Анны или даже парламентские распри между торийскими лидерами и лидерами вигов могли показаться и действительно показались ему не крупнее, чем споры «тремексенов» и «слемексенов» в королевстве лилипутов о том, с какого — тупого или острого — конца надлежит разбивать яйцо… Но Ирландия не только расширила общественный кругозор Свифта и дала ему необходимую перспективу; участие в борьбе за попранные права ирландского народа разожгло гражданское негодование, которое и ранее теплилось в его творчестве.

Согласно завещанию Свифта над его могилой в Дублинском соборе св. Патрика была помещена составленная им самим латинская эпитафия: «Тело Джонатана Свифта, доктора богословия, декана этого собора, погребено здесь, где яростное негодование не может больше терзать его сердце. Иди, путник, и, если можешь, подражай тому, кто отдал все свои силы борьбе за свободу человечества». В этих лаконичных строках Свифт сам точно определил дух, направление и ценность своих лучших произведений.

В своей ранней сатире «Битва книг» (1697) Свифт выступает еще с позиций, относящихся к XVII в.: он включается в спор «древних» и «новых», имевший к этому времени уже довольно длительную историю. Однако, хотя Свифт, аллегорически изображая сражение между «древними» и «новыми» сочинителями, разыгравшееся в библиотеке Сент — Джеймского дворца, склонен, по — видимому, отдать свои симпатии «древним», он обрывает сатиру, не доведя до конца описание этого «ирои — комического» боя (конец рукописи, объявляет автор, утерян!). Этот спор «древних» и «новых» для него, мыслителя просветительского склада, имеет лишь относительное значение. Свои эстетические критерии он формулирует в аллегорической притче, введенной в «Битву книг», где речь идет о споре пчелы и паука. Как ни искусно плетет паук в темном углу свою паутину, вытягивая из самого себя ее нити, пчела смело прорывает его тенета. Ей нужен простор, она должна облететь все цветы, чтобы отовсюду собрать для людей воск и мед, т. е. свет и сладость. Уже здесь Свифт формулирует такую концепцию искусства, которая враждебна духу догматизма и проникнута идеями Просвещения.

В «Сказке о бочке» Свифта — сатирика занимает главным образом борьба против всех форм религиозного суеверия и мракобесия, порабощающих человеческий разум. Эта сатира во многом сродни и «Похвале глупости» Эразма Роттердамского и тем главам «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, где великий французский гуманист ополчался против педантов, ханжей и изуверов, душителей свободной мысли. Нарочито причудливая и по композиции, и по способу изложения, она имеет двусмысленное заглавие: оно означает по — английски просто «околесицу», и, как толковал его сам Свифт, намек на бочку (религию), которую моряки (правящие классы) бросают разъяренному киту (народу), чтобы отвлечь его внимание от государственного корабля и ускользнуть от опасного противника. В этой сатире, каковы бы ни были остроумные мистификаторские ухищрения автора, явно проявилось дерзкое вольнодумство Свифта. В основе «Сказки о бочке» лежала аллегорическая притча о трех кафтанах, которые отец оставил в наследство своим сыновьям, завещав им никогда не изменять первоначального покроя кафтана и не украшать их никакими новомодными побрякушками. В книге подробно рассказывается о том, как мирские соблазны заставили трех братьев — Петра, Мартина и Джека — отступить от точного смысла отцовского завещания, как обманывали они самих себя хитроумными доводами, чтобы оправдать перекройку кафтанов.

Смысл этой сатирической сказки без труда угадывался читателем. В старшем брате с его вельможной гордыней он узнавал главу римско — католической церкви, папу, «наместника св. Петра», а в его нелепом головном уборе (он надевал три шляпы сразу) — папскую тиару; в Мартине — тезке Лютера, к которому автор сравнительно более снисходителен, — прообраз ортодоксального, «умеренного» протестантизма, и в том числе государственной английской церкви; в Джеке — бродяге — оборванце, с его кривляниями и уродством — прообраз различных сект (кличка меньшего брата могла быть производной не только от имени Жана Кальвина, но и от имени Джона Нокса, Джона Лильберна, Джона Беньяна).

Самый тон «Сказки о бочке» поражает своей дерзкой непочтительностью и вольнодумством в отношении не только церковных раздоров, он и самой религии. Сатирик не скупится на самые резкие образы, уподобляя религиозный фанатизм, претензии проповедников на боговдохновленность и т. д. наиболее низменным физиологическим отправлениям (отступление о секте «эолистов» и др.). Известно проницательное суждение Вольтера, заметившего, что как бы Свифт ни «уверял, что был исполнен почтения к Отцу, хотя и попотчевал его сыновей розгами, однако недоверчивые люди находили, что розги были достаточно длинны, что не пощадили и Отца». И действительно: «Сказка о бочке» не только высмеивала различные христианские церкви, но и расшатывала самые устои религиозного миросозерцания.

Своей сатире Свифт предпослал посвящение: «Его высочеству принцу Потомству». Этим пародийным посвящением он как бы демонстративно противопоставляет свою независимую, смелую сатиру раболепным писаниям многих современных литераторов, по обычаю льстиво посвящавших свои сочинения знатным меценатам, и вместе с тем дает понять, что только потомство сможет по достоинству оценить его труд.

Уже в «Сказке о бочке» — первом значительном художественном произведении Свифта — во всем блеске проявилось его мастерское владение оружием иронии. Сам писатель по праву гордился своей иронией:

Ведь я открыл ее значенье

И первый ввел в употребленье, —

(Перевод Ю. Левина)

писал он, подводя итоги своих трудов и дней в поистине трагических «Стихах на смерть доктора Свифта» (1739).

У Свифта как мастера сатирической иронии были в мировой литературе свои предшественники и единомышленники. Из древних классиков он (как позднее и Филдинг) особенно ценил Лукиана; из сатириков Возрождения ценил Эразма и Рабле (именно «английским Рабле» назвал его Вольтер). В XVII в. ему были близки по духу и скептический Ларошфуко, и Гоббс. Та характеристика, которую дал желчному и сухому материализму Гоббса Маркс («Святое семейство»), во многом применима и к мировоззрению Свифта. У Гоббса, по словам Маркса, «чувственность теряет свои яркие краски и превращается в абстрактную чувственностьгеометра… Чтобы преодолеть враждебный человеку бесплотныйдух в его собственной области, материализму приходится самому умертвить свою плоть и сделаться аскетом. Он выступает какрассудочное существо, но зато с беспощадной последовательностью развивает все выводы рассудка» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 2, с. 143). Временами (особенно в последних частях «Путешествий Гулливера») рационалистический скептицизм Свифта доходит в своем обличении всех и всяческих иллюзий человечества до того, что обращается трагическим образом даже против самого разума, в практической действенности которого писатель начинает сомневаться задолго до большинства просветителей.

В своей иронической трактовке и чувственной, плотской природы человека, и его сентиментальных порывов Свифт беспощаден. Лишь крайне редко, в интимном «Дневнике для Стеллы» (подруги всей его жизни) да в отдельных строчках, обращенных к друзьям, можно встретить у него проблески нежности. Сам он писал о себе в цитированных выше «Стихах на смерть доктора Свифта»:

Согласен я, декана ум

Сатиры полон и угрюм;

Но не искал он нежной лиры:

Наш век достоин лишь сатиры.

(Перевод Ю. Левина)

Но в отличие от сухого скептика Гоббса Свифт обладает неистощимой фантазией и готов непрестанно шутить над своими читателями и над всем миром — и шутить по большей части очень зло. Великий мистификатор, он почти никогда не выступает в своих сочинениях от собственного лица, а публикует их либо анонимно, либо под самыми разнообразными вымышленными личинами то новоявленного предсказателя — астролога, то жалкого, голодного писаки, ютящегося где — то на лондонском чердаке, то бывалого человека, путешествовавшего по неведомым странам. Даже те свои памфлеты в защиту прав ирландского народа, где привычная свифтовская ирония отступала на второй план и голос гражданского негодования звучал открыто, писатель облек все же в мистифицированную форму писем, написанных неким дублинским обывателем — суконщиком, укрывшимся под инициалами М. Б. Поводом к созданию «Писем суконщика» было так называемое «дело Вуда» — ловкого дельца, который через посредство фаворитки короля Георга I приобрел патент на право чеканки разменной медной монеты для Ирландии. Выгоды этой финансовой аферы, разумеется, могли быть реализованы лишь посредством обсчета ирландцев, что сразу понял Свифт. Но «Письма суконщика» были замечательны тем, что, не ограничиваясь собственно экономическими вычислениями, призванными показать невыгодность пресловутых «полупенсовиков Вуда» для Ирландии, «суконщик» постепенно все шире и резче ставил вопрос о неравноправии ирландского народа и призывал его к борьбе против метрополии. Особенно выделялись смелостью и решительностью тона и выводов первое письмо, адресованное «торговцам, лавочникам и всем простым людям Ирландии», и четвертое письмо, обращенное «ко всему народу Ирландии». Доходчиво и остроумно Свифт не только растолковывал своим читателям суть «отвратительного мошенничества» Вуда, но и подрывал их веру в могущество «королевской прерогативы» и в авторитет королевских министров. Призывая ирландцев объединиться для защиты своих прав, он прямо объявлял им, что считал своей задачей «укрепить и поддержать дух, столь своевременно возбужденный в вас, и… показать вам, что по законам бога, природы и человека вы являетесь и должны быть такими же свободными людьми, как ваши братья в Англии».

Политический эффект «Писем суконщика» был огромен. Афера Вуда провалилась; попытки правительства привлечь Свифта к судебной ответственности или арестовать его также потерпели крах, хотя он и не скрывал своего авторства. Дублинцы образовали отряд волонтеров для охраны «Суконщика». В «Стихах на смерть доктора Свифта» писатель с радостью вспоминал эту героическую пору своей жизни:

Была два раза названа

За голову его цена,

Но власти не нашли Иуды,

Кого прельстили б денег груды.

(Перевод Ю. Левина)

Из других многочисленных памфлетов, написанных Свифтом в защиту Ирландии, в историю мировой литературы вошло также как образец блистательного иронического обличения колониальной эксплуатации его знаменитое «Скромное предложение, имеющее целью не допустить, чтобы дети бедняков в Ирландии были в тягость своим родителям или своей родине, и, напротив, сделать их полезными для общества». По своему буквальному смыслу «скромное предложение» автора сводилось к тому, чтобы ввести употребление в пищу мяса годовалых ирландских младенцев: это — де пополнило бы ирландскую экономику новой доходной статьей, а вместе с тем радикально разрешило бы проблему нищеты, избавив страну от «лишних» голодных ртов. Написанное с нарочитой серьезностью, оснащенное множеством «аргументов», «скромное предложение», как было ясно каждому непредубежденному читателю, дышало между строк великим гневом. Призывая легализовать каннибальство по отношению к голодным, нищим детям ограбленной Ирландии, писатель — гуманист, в сущности, констатировал то, что уже стало печальным фактом: вымирание ирландского трудового народа, доведенного до последней крайности английскими колонизаторами. Столетием позже Теккерей возмущался свирепостью этой сатиры Свифта, но ирония писателя была ничуть не более жестока, чем сама действительность.

«Скромное предложение» было написано уже несколькими годами позже выхода в свет главного, итогового произведения Свифта — «Путешествия Гулливера». Но и «Письма суконщика», и вся история гласного и негласного участия писателя в борьбе за права ирландского народа имели огромное значение в подготовке этого сатирического шедевра.

В третьей части «Путешествий Гулливера» («Путешествие в Лапуту») описание летающего острова, обиталища короля, который по своему произволу может лишить находящуюся внизу страну и дождя, и солнечного света, забросать жителей камнями и даже, в виде крайней меры, раздавить и сравнять с землей их жилища, было воспринято современниками как аллегорическое изображение отношений между Англией и Ирландией. Однако этот важный эпизод был выключен из печатного издания «Путешествий Гулливера» и восстановлен уже много лет спустя по рукописной вставке в экземпляре, принадлежавшем другу писателя Форду. Речь шла здесь о восстании обитателей угнетенной страны, которым удалось, благодаря своему мужеству и единодушию, расстроить все деспотические планы короля Лапуты. Этот эпизод принадлежит к числу немногих страниц «Путешествий Гулливера», где утопия Свифта освещена отблеском надежды.

В целом сатира Свифта, как ни забавны взятые в отдельности многие описываемые в ней происшествия, как ни неистощима изобретательность лукавой фантазии автора, отличается суровостью, даже мрачностью, которая постепенно углубляется. Относительность человеческих суждений наглядно проявляется при перемене масштабов, когда Гулливер оказывается то среди лилипутов, то среди великанов. Как комично выглядят и придворные интриги, и международная дипломатия, и религиозные распри, когда ими занимаются крошечные человечки — лилипуты! Но, оказавшись сам своего рода лилипутом в Бробдингнеге, стране великанов, Гулливер смущенно обнаруживает, что в глазах просвещенного короля бробдингнежцев его мудрость «цивилизованного» англичанина кажется величайшим безумством, а советы насчет того, как лучше всего держать в подчинении свой народ с помощью усовершенствованной артиллерии, отвергаются с негодованием. «Выслушав мое описание этих разрушительных орудий… король пришел в ужас. Он был поражен, как может такое бессильное и ничтожное насекомое, каким был я (это его собственное выражение), не только питать столь бесчеловечные мысли, но и до того свыкнуться с ними, что совершенно равнодушно рисовать сцены кровопролития и опустошения как самые обыкновенные действия».

Именно в словах этого мудрого и доброго великана (напоминающего славного Гаргантюа Рабле) раскрывается заветная мысль Свифта о великом значении созидательного мирного труда: «По его мнению, всякий, кто сумеет вместо одного колоса или одного стебля травы вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики, взятые вместе». Здесь автор непосредственно предвосхищает известный девиз Вольтера, провозглашенный впоследствии в заключении «Кандида»: «Будем возделывать наш сад».

Пребывание Гулливера в стране великанов разрушает множество иллюзий. Самые прославленные придворные красавицы Бробдингнега кажутся Гулливеру отвратительными: он видит все дефекты их кожи, ощущает отталкивающий запах их пота… А сам он, пресерьезно рассказывающий о том, как он отличился в сражении с осами, как бестрепетно рассекал своим ножом мух и как отважно плавал в лохани, начинает казаться и нам не менее смешным, чем бробдингнежцам, которые потешаются над этими его «подвигами». Сатирические краски сгущаются в третьей части «Гулливера» — «Путешествии в Лапуту, Бальнибарби, Глаббдодриб и Японию». Именно здесь просветительская критика всего сущего разумом обращается у Свифта и против самого разума. Лапута — страна мыслителей и ученых. Но все это — жалкие чудаки, ничего не смыслящие в жизни и настолько поглощенные собой, что для того, чтобы объясняться друг с другом, они вынуждены пользоваться услугами специальных «хлопальщиков», которые легонько стукают, выводя их из глубокомысленного забытья, надутыми воздухом пузырями то по уху, то по губам, то по глазам. Королевская Академия в Лагадо, которую посещает Гулливер, казалась современникам карикатурой на ученое Королевское общество; в этой главе действительно есть намеки на современников Свифта, в том числе и на Ньютона, с которым он имел свои счеты еще со времен дела Вуда (Ньютон взял на себя роль официального эксперта, удостоверившего «доброкачественность» вудовских медяков). Но сатира Свифта, конечно, отнюдь не сводилась к личностям. Некоторые из высмеиваемых им «прожектов», основанных на идее превращения материи и энергии, сейчас могли бы показаться не столь комичными, какими они были в XVIII в. Но Свифт был прав, показав отчужденность тогдашней науки от насущных, повседневных нужд и страданий простого народа.

В последней, четвертой части «Гулливера» — «Путешествии в страну гуигнгнмов» — Свифт окончательно разделывается с ренессансным представлением о человеке как «венце творения». Мудрым лошадям — гуигнгнмам удалось устроить свою республику куда лучше, чем людям любой из стран, известных Гулливеру, включая и его родную Англию. Правда, не следует забывать об ироничности всего повествования Свифта и приписывать автору полное согласие с уныло — аскетическими принципами общежития гуигнгнмов, которые не знают ни радостей любви, ни родительской нежности, могут попотчевать друг друга только овсянкой (как самым лакомым блюдом), не интересуются никакими «проблемами» и, уж конечно, не понимают шуток. Когда Гулливер перед отъездом из этой страны почтительно целует копыто своего четвероногого хозяина, принимая это за великую милость для своей жалкой двуногой особы, Свифт исподтишка смеется, конечно, и над Гулливером. Но как горек этот смех! И еще горше та альтернатива, которую предоставляет он здесь читателю, — выбор между скучными, но благородными и разумными лошадьми и одичалыми двуногими йэху, отвратительными, грязными, жадными, похотливыми и подлыми существами, в которых Гулливер со стыдом и отчаянием узнает себе подобных людей. Смысл образов йэху сложен. С одной стороны, они могут быть восприняты как злая карикатура на отвлеченный идеал естественного человека. Но с другой — в самом своем одичании они предаются с цинической разнузданностью тем хищническим страстям и вожделениям, которые порождены цивилизацией: йэху тщеславны, алчны, корыстолюбивы и умеют на свой лад не хуже придворных интриганов пресмыкаться перед власть имущими и обливать грязью тех, кто впал в немилость… Свифт не комментирует эти эпизоды, предоставляя читателю самому извлекать выводы из нарисованных им сатирических картин.

Впрочем, в переиздании 1735 г. Свифт внес в свою сатиру еще один резкий штрих, особо подчеркнув выраженные им уже в самом тексте «Путешествий Гулливера» сомнения в практической действенности отвлеченного разума просветителей. Книге было предпослано письмо самого Гулливера его издателю: «Вот уже шесть месяцев прошло со времени появления моей книги, — жаловался Гулливер, — а я не только не вижу конца всевозможных злоупотреблений и пороков, — по крайней мере на этом маленьком острове, как я имел основание ожидать, — но и не слыхал, чтобы моя книга произвела хотя бы одно действие, соответствующее моим намерениям». Свет Разума оказывается — увы! — отнюдь не самым надежным средством переустройства мира.

По своим художественным особенностям творчество Свифта целиком определяется законами сатиры. Обобщающий иносказательный сатирический смысл его «Сказки о бочке» и «Путешествий Гулливера» гораздо важнее для него, чем те жанровые, конкретно — бытовые жизненные подробности, в которые будут с таким увлечением и любознательностью всматриваться создатели английского реалистического очерка и романа Просвещения. Образы трех братьев в «Сказке о бочке» столь же условны и аллегоричны, как и злополучные украшения на их кафтанах. А почтенный мистер Лемюэль Гулливер, «сначала хирург, а потом капитан нескольких кораблей»? В литературоведении предпринимались попытки усмотреть в четырех частях его «Путешествий» некое последовательное поступательное развитие характера этого героя. Но эти попытки не дают ощутимых результатов. Образ Гулливера условен: он необходим для философско — фантастического эксперимента Свифта над человеческой природой и обществом; это та призма, через которую он преломляет, разлагая на составные лучи, спектр действительности. Гулливер — это, при всей конкретности немногих сообщенных нам деталей его биографии, условный «средний» человек, не злой и не глупый, не богатый и не бедный англичанин начала XVIII в. Звание хирурга, а следовательно и естественнонаучное образование, полученное Гулливером, важны для Свифта, так как позволяют придать видимость нарочитой точности и достоверности его удивительным наблюдениям и находкам в ранее неведомых странах. Но, впрочем, и Гулливер, как и подавляющее большинство его сограждан, для Свифта даже не homo sapiens или homo rational (человек мыслящий или человек разумный), а всего лишь, по формулировке самого писателя, homo rationis capax (человек, способный к разумному мышлению). То робкий, то тщеславный, великан среди лилипутов и пигмей среди великанов, презирающий в сознании своего действительного — или мнимого — превосходства и «прожектеров» — лапутян, и озверелых йэху, а вместе с тем старательно вылизывающий языком пол в тронном зале короля Лаггнега и семь раз стукающийся лбом о подножие престола, — таков Гулливер, живое воплощение относительности всех человеческих представлений и суждений.

Иногда маска отодвигается, и мы видим живое, страдальческое, гневное и негодующее лицо самого писателя. Так, Свифт намекает на существование аналогии между бедственным положением Гулливера, накрепко прикованного к земле множеством тончайших нитей, стонущего «от злости и боли» под градом стрел и копий, которыми осыпают его, «человека — гору», ничтожные лилипуты, и своим собственным положением великого мыслителя, созданного для больших дел, но вынужденного принимать участие в жалких интригах придворных клик и парламентских партий… И конечно, голос тайного республиканца Свифта слышим мы в конце седьмой главы путешествия в Лапуту, где, рассказывая о своем посещении острова чародеев и волшебников, Гулливер вспоминает, с каким благоговением беседовал он с Брутом и, видя мир во все эпохи его древней истории, «больше всего наслаждался лицезрением людей, истреблявших тиранов и узурпаторов и восстановлявших свободу и попранные права угнетенных народов». И Свифт заканчивает следующую главу, посвященную той же теме, противопоставлением гражданских доблестей английских йоменов (класса, сыгравшего столь важную роль в английской революции XVII в. и исчезнувшего с исторической арены в следующем столетии) порокам английских буржуа своего времени. «Я… попросил вызвать английских поселян старого закала, некогда столь славных простотою нравов, пищи и одежды, честностью в торговле, подлинным свободолюбием, храбростью и любовью к отечеству. Сравнивая живых с покойниками, я был сильно удручен при виде того, как все эти чистые отечественные добродетели опозорены внуками, которые, продавая свои голоса во время выборов в парламент, приобрели все пороки и развращенность, каким только можно научиться при дворе». Это уже — суждения многоопытного политического деятеля и глубокомысленного философа и историка. Но подобные нарушения последовательности и правдоподобия в развитии образа Гулливера весьма мало заботят Свифта. Главное в «Путешествиях Гулливера», как и в «Сказке о бочке», — это сатирическая картина мира, проникнутая горькой, глубоко выстраданной иронией, основанной на убеждении автора в относительности подавляющего большинства политических, социальных, моральных и духовных ценностей, почитаемых его современниками.

Сатирическое творчество Свифта оказало огромное влияние на литературу эпохи Просвещения. Гражданская поэзия Попа и драматургия Гея и Филдинга, проза Филдинга, Смоллета и Годвина, а также, в несколько ином аспекте, и проза Стерна, многим обязаны Свифту. За пределами Англии в литературе его эпохи особенно близки Свифту ранние, созданные еще в духе классицизма, философские повести Вольтера.

Свифт не был одинок в английской литературе своего времени. Сатирическая концепция буржуазной цивилизации получила в эту пору классическое выражение также у Бернарда Мандевиля (1670–1733). После нескольких подражаний Эзопу, Лафонтену и Скаррону, Мандевиль опубликовал в 1705 г. стихотворную сатирикоаллегорическую притчу «Возроптавший улей, или Плуты, ставшие честными». Из этой притчи выросла его знаменитая «Басня о пчелах, или Частные пороки — общественная выгода» (1714), где стихотворную сатиру 1705 г. сопровождают остроумные публицистические комментарии. В сатирической аллегории Мандевиль излагает судьбу пчел, которые благоденствуют в своем улье. Но эта процветающая цивилизация была основана на всеобщей порочности: мошенничали все, начиная с министров, жрецов, полководцев и судей, и кончая своднями и карманниками. Зато эти пороки способствовали общественному равновесию: взяточничество и скупость накопляли богатства; любовь к роскоши, тщеславие и зависть давали работу миллионам бедняков и поощряли торговлю. И когда обитатели улья пожелали исправиться, и разгневанный Юпитер исполнил их просьбу, благоденствию улья пришел конец. Исчезла за ненадобностью наемная армия, пришла в упадок промышленность; от прежнего богатства не осталось и следа, и на ослабевший улей напали враги.

В своей критике пороков буржуазного общества Мандевиль кое в чем предвосхищает Руссо, но отвергает как «пустую утопию» мечту о возврате к патриархальной невинности «естественного состояния». Поясняя мораль своей сатирической аллегории, автор резко противопоставлял свою материалистическую точку зрения на буржуазное общество прекраснодушному оптимизму идеалиста Шефтсбери, считавшего, что всеобщая гармония бытия основана на врожденном «нравственном чувстве» людей. Множеством примеров из реальной жизни Мандевиль разбивал эти представления, наглядно показывая, как горькая экономическая необходимость обусловливает трудолюбие бедняков, а своекорыстие собственников побуждает их к развитию производства. Язвительное сатирическое разоблачение мнимого благолепия буржуазного общественного строя надолго закрепило за Мандевилем репутацию опасного циника. Его идеи сохраняли свою жизнеспособность на протяжении всего XVIII в., а в XIX в. были высоко оценены Марксом (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 2, с. 146; т. 26, ч. I, с. 394–395); они немало способствовали углублению социально — критического начала в литературе английского Просвещения, в особенности в романах Филдинга и Смоллета.

Вокруг Свифта сгруппировался ряд писателей сатирического склада: Арбетнот (создатель образа Джона Булля как олицетворения британской нации), Гей, Поп. Их кружок был известен под названием «Клуба Мартина Скриблеруса» (т. е. Писаки). Мартин Скриблерус был вымышленным комическим персонажем, воспитание, труды и странствования которого члены этого кружка намеревались описать в коллективном сатирическом произведении (создан был лишь первый его том). Авторы «Записок Мартина Скриблеруса» ставили перед собой задачу осмеять все виды педантства, схоластики, невежества и бездарности в науке и литературе. Косвенным образом с замыслом этой универсальной просветительской сатиры были связаны, по — видимому, и «Путешествия Гулливера», и поэма Попа «Дунсиада» (т. е. «Глупиада», 1728) — сатирический парад литературных ничтожеств, которым покровительствует богиня Глупость. От лица Мартина Скриблеруса был написан (видимо, Попом) и остроумный пародийно — сатирический трактат «Об искусстве упадка в поэзии», где высмеивался ложный пафос высокопарных трагедийных и эпических поэтов — эпигонов классицизма.

Близок Свифту — сатирику и Джон Гей (1685–1732), вошедший в мировую литературу своей «Оперой нищих» (1728). По преданию, замысел этой комедии был подсказан автору Свифтом, заметившим, что было бы забавно изобразить на сцене «ньюгейтскую пастораль». Жанр балладной оперы, в котором была написана «Опера нищих», открывал широкие возможности для сатирической аллегории, иронических и пародийно — снижающих намеков на самые острые темы дня. Гей вывел на сцену героев и героинь уголовного дна, чьи любовные объяснения, перебранки и потасовки составляли, казалось, основу действия. Бурный диалог то и дело прерывался песенками — балладами. Зрители без труда улавливали иносказательный сатирический смысл этого маскарада. Прожженные мошенники и взяточники Пичум и Локит дерзко и лукаво намекали в своих куплетах на то, что министры, придворные и судьи действуют точно так же, как и они. Многие стрелы метили прямо в Роберта Уолпола — главу тогдашнего вигского министерства. Гей сумел подчинить сатирическим целям даже музыкальный аккомпанемент своей балладной оперы, то заставляя оркестр исполнять придворный церемониальный марш при самом смехотворном повороте действия, то обыгрывая контраст между задорными обличительными куплетами Пичума и мотивом унылого чувствительного романса, на который они были положены. «Опера нищих» имела беспрецедентный успех. Она надолго пережила свое время. О жизненности этой сатиры, основанной на ироническом сопоставлении верхов общества с его подонками, достаточно свидетельствует в нашу эпоху обращение к «Опере нищих» Брехта («Трехгрошовая опера»).

В балладной опере «Полли» (1729) Гей попытался продолжить «Оперу нищих». Наиболее интересно здесь сатирическое изображение политики английских колонизаторов (действие развертывается в Вест — Индии, куда сослан один из персонажей). Это продолжение «Оперы нищих» не было, однако, разрешено к постановке.

Творчество Александра Попа (1688–1744) в зрелый период многим обязано его дружеским связям со Свифтом; недаром именно автору «Путешествий Гулливера» он посвятил «Дунсиаду». В свою очередь, Свифт восхищался отточенным и лаконичным стихом Попа: «Он поместит, умен и краток, в две строчки то, что я — в десяток». В ранней поэме «Похищение локона» (первый вариант — 1712) Поп находился под сильным воздействием стиля рококо. Воспользовавшись светским анекдотом, он создает грациозную и остроумную ироикомическую поэму — изящную безделушку, где юмористические бытовые сценки представлены в обрамлении условных фантастических образов. Позднее, как писал о себе сам Поп, он «обратился к истине и морализовал свою песнь». Его «Опыт о человеке» (1733–1734) развивал в жанре философско — дидактической поэмы принципы, близкие деистическому оптимизму Болингброка. Отстаивая нравственное достоинство человека, Поп вместе с тем призывает его склониться перед законами Вселенной, приведенной в движение мудрым творцом. Как и деистическая «Всеобщая молитва» Попа, «Опыт о человеке», широко известный в Европе XVIII в., вызвал многочисленные нападки. Одни обвиняли автора в вольнодумстве, другие — в непоследовательности. Среди последних был Лессинг («Поп — метафизик!», 1751). Среди поздних сочинений Попа наиболее интересны его «Опыты о морали» (1731–1735) — сатиры и послания, где классическая горацианская форма наполняется живым, современным английским содержанием. Иногда Поп прибегает к диалогу — спору, как, например, в послании Батхерсту «О пользе богатства» (1732), где уже затрагиваются противоречия буржуазного прогресса в Англии. В «Послании к Арбетноту» (1735) в самодовольном и завистливом Аттикусе читатели угадывали сатирический портрет Аддисона и т. д. Лессинг заметил, что попытки передать прозой содержание стихов Попа так же невыгодны для этого поэта, как невыгодны были бы для Евклида попытки переложить стихами математические труды. Действительно, Поп был прежде всего мастером острой эпиграммы, язвительного афоризма; многие его двустишия вошли в разговорный английский язык как поговорки. Слава Попа как поэта — философа стала меркнуть уже во второй половине XVIII в. Но как поэт — сатирик он оказал большое воздействие на Байрона, который следовал его примеру в своих ранних сатирах («Английские барды и шотландские обозреватели», «По стопам Горация»), высоко ценил гражданский дух его поэзии и горячо защищал Попа от нападок романтиков «Озерной школы» и их соратников.

Сторонником свифтианского направления в английской литературе с первых же своих шагов на литературном поприще провозгласил себя молодой Генри Филдинг (1707–1754). Свою сатирическую поэму «Маскарад» (1728) он опубликовал под многозначительным псевдонимом «Лемюэль Гулливер, поэт — лауреат король Лилипутии». В «Трагедии Трагедий, или Жизни и Смерти Великого Мальчика — с–пальчика» (2‑й вариант — 1731) он выступил под псевдонимом «Г. Скриблерус Секундус», явно намекая на свою преемственную связь с сатирическим «Клубом Мартина Скриблеруса». Драматургия Филдинга была разнообразна по жанрам (в ней можно встретить уже и начатки серьезной психологической драмы). Но главную ведущую роль в ней играли комедийные жанры — фарс, пародийная травестия (где мифологические сюжеты применялись к грубой прозе английского быта), балладная опера и сатирическая комедия, нередко принимавшая форму злободневного политического обозрения. Смелость воображения, резкость сатирического сарказма, гротескное смещение повседневных пропорций и масштабов во многом сближают Филдинга как создателя сатирической драматургии со Свифтом. В «Трагедии Трагедий» появляются и прямые реминисценции из «Путешествий Гулливера» (как, например, великанша Глумдалька). Выводя в нелепо — шутовском виде короля с королевой, их двор и нового фаворита — великого полководца Мальчика — с–пальчик, бесславно съеденного королевой, Филдинг забрасывал зрителей злободневными намеками на политическую жизнь Англии. В печатном издании он снабдил «Трагедию Трагедий» пародийным ученым предисловием и комментариями, доказывая с помощью множества цитат из произведений высокопарных драматургов классицизма и барокко, что «Жизнь и Смерть Великого Мальчика — с–пальчик» была древнейшим и совершеннейшим первоисточником, откуда черпали свои «сокровища» позднейшие авторы. В комедии «Дон Кихот в Англии» (1734) Филдинг делает героя Сервантеса критиком и судьей английских нравов. Уже здесь остроумно и зло высмеивается процедура парламентских выборов. В последних сатирических комедиях — «Пасквин» (1736) и «Исторический календарь» на 1736 г.» (1737) — критика коррупции и продажности обеих парламентских партий достигла такой резкости, что Уолпол спешно провел через парламент закон о театральной цензуре, который вынудил Филдинга расстаться с театром и надолго оборвал в английской драматургии то политико — сатирическое направление, которое было так блестяще представлено и его сатирическими комедиями, и «Оперой нищих» Гея. Б. Шоу с восхищением отзывался о деятельности Филдинга — драматурга. В его собственных политических «экстраваганцах» при всей их самобытности нельзя не уловить известной преемственной связи со свифтианским направлением в драматургии английского Просвещения.

Просветительский роман. Дефо. Ричардсон. Филдинг. Смоллет

В отличие от Свифта, Попа, Аддисона и Стила, которые в той или иной степени исходили в своем творчестве из опыта литературы классицизма, Даниэль Дефо (1660? — 1731), создатель «Жизни и удивительных приключений Робинзона Крузо» (1719), был связан с совершенно иными традициями. С одной стороны, это была обширная и уже с елизаветинских времен популярная у рядовых английских читателей литература путешествий — подлинных, иногда и приукрашенных, но претендующих на документальную достоверность записок и воспоминаний мореплавателей, нередко совмещавших в себе и любознательных первооткрывателей новых земель, и пиратов, и основателей британской колониальной державы. У автора «Робинзона Крузо» были предшественники — Френсис Дрейк и сэр Вальтер Ролей, Ричард Гаклюйт и многие другие, в том числе и капитан Роджерс, в корабельном дневнике которого была впервые обнародована история «предробинзона», моряка Александра Селькирка, проведшего около четырех с половиной лет на необитаемом острове посреди Тихого океана. С другой стороны, большое значение для Дефо имела восходящая к демократической пуританской литературе XVII в., и в особенности к Беньяну, традиция аллегорической повести или притчи, где духовное развитие человека передавалось с помощью предельно простых, житейски конкретных подробностей, полных вместе с тем скрытого, глубоко значительного нравственного смысла.

В позднейших повествовательных произведениях Дефо ощутима также и преемственная связь с жанром плутовского романа. Но в творчестве Дефо все это по — новому перерабатывается, переплавляется и превращается в нечто совершенно самобытное. Сам того, вероятно, не подозревая, Дефо создает в «Робинзоне Крузо» прообраз реалистического романа Нового времени.

Для подавляющего большинства теперешних читателей Дефо — прежде всего автор одной, зато в собственном смысле слова народной, книги «Робинзон Крузо». Для современников — соотечественников это был в первую очередь необычайно энергичный, изворотливый и ловкий публицист, с несколько загадочной и даже скандальной репутацией. Будучи, может быть, еще большим мастером в искусстве литературного маскарада, чем Свифт, он нередко анонимно спорил с самим собой, балансировал, рискуя головой, на остром лезвии политической иронии и, говоря его собственными словами, «увидел изнанку всех партий, изнанку всех их претензий и изнанку их искренности». То, что мы называем теперь романами Дефо, составляет количественно лишь очень малую часть его огромного литературного наследия (в котором новейшие библиографы насчитывают около четырехсот названий).

По крайней мере, добрая половина этих сочинений уже увидела свет, когда Дефо на шестидесятом году жизни опубликовал «Робинзона Крузо». Позади была многотрудная, богатая испытаниями жизнь: участие в разгромленном восстании Монмаута против короля Якова II Стюарта и в борьбе за укрепление конституционной монархии Вильгельма III после низвержения Стюартов; смелое выступление в защиту гонимых, к которым принадлежал и он сам, а вслед за тем — арест, тюрьма и гражданская казнь у позорного столба; множество деловых предприятий, иногда успешных, но обычно приводивших к банкротству… Впоследствии Дефо печатно уверял, что все злоключения его Робинзона не что иное, как аллегорическое воспроизведение драматических перипетий в его собственной жизни, и что ему приходилось и в Англии испытывать столь же горестное одиночество, побывать «в рабстве хуже турецкого», терпеть кораблекрушения («хотя скорее на суше, чем на море») и сталкиваться с врагами, ничуть не менее опасными, чем пираты и людоеды, посещающие остров Робинзона. Даже если Дефо и не устоял перед соблазном мистифицировать своих читателей этой версией, несомненно, что огромный личный и общественный опыт писателя лег в основу этого по видимости столь простого и бесхитростного, но полного глубокого идейного смысла произведения.

«Робинзон Крузо» — это и путешествие, и автобиографическая исповедь, и роман воспитания, и авантюрный роман, и роман — аллегория, а вместе с тем и беллетристическое переложение локковской теории общественного договора. Из робинзонады Дефо выросли в будущем столь различные, несхожие друг с другом явления, как «Остров сокровищ» Стивенсона, поэзия Киплинга, трагическая антипросветительская фантазия Кольриджа «Старый мореход» и «Эмиль, или О воспитании» Руссо — эта просветительская утопия о воспитании идеальных, гармонических людей в цивилизованном обществе, но вместе с тем вне его.

Но, кроме того, в «Робинзоне Крузо» было и нечто такое, что в дальнейшем оказалось не по плечу литературе. Только Гете в символической форме восславил в «Фаусте» тот созидательный человеческий труд, который представлен в книге Дефо столь просто, казалось бы даже прозаично, а вместе с тем с такой захватывающей увлекательностью. Недаром Робинзон Крузо оказался единственным из героев, созданных английской литературой эпохи Просвещения, чье имя вошло в века как имя нарицательное, единственным, кто вошел в память читателей стольких поколений как типический образ огромной емкости и значимости. Называя Робинзона в ряду образов, которые он считает «совершенно законченными типами», Горький писал: «Это для меня уже монументальное творчество, как наверное для всех, мало — мальски чувствующих совершенную гармонию…».

В этом смысле образ Робинзона Крузо занимает в литературе английского Просвещения особое место. При всей добротной конкретности того фактического материала, из которого лепит его Дефо, это образ, менее прикрепленный к повседневному реальному быту, гораздо более собирательный и обобщенный по своему внутреннему содержанию, чем позднейшие персонажи Ричардсона, Филдинга, Смоллета и др. В мировой литературе он возвышается где — то между Просперо, великим и одиноким магом — гуманистом шекспировской «Бури», и Фаустом Гете. У него нет ни Ариэля, ни Мефистофеля, рядом с ним не стоят поэтические фигуры Миранды или Гретхен и классически — прекрасной Елены. Бок о бок с грандиозными созданиями Шекспира и Гете он может показаться с первого взгляда простоватым и ограниченным, слишком прозаичным. Но в его истории воплощены, в сущности, те же проблемы — проблема отрешения от общества и возвращения в него, проблема власти человека над самим собой и над силами природы, проблема познания самого себя и своих скрытых возможностей и их претворения в жизнь.

Описанный Даниэлем Дефо нравственный подвиг Робинзона, сохранившего свой духовный человеческий облик и даже многому научившегося за время своей островной жизни, совершенно неправдоподобен — он мог бы одичать или даже обезуметь. Однако за внешним неправдоподобием островной робинзонады скрывалась высшая правда просветительского гуманизма. Книга Дефо именно потому и была так радостно встречена широкой демократической читательской публикой, что подвиг Робинзона Крузо доказывал силу человеческого духа и воли к жизни и убеждал в неиссякаемых возможностях человеческого труда, изобретательности и упорства в борьбе с невзгодами и препятствиями.

Позднейшие создатели классической буржуазной политической экономии охотно ссылались на опыт Робинзона Крузо, чтобы в деятельности подобного одинокого рыболова или охотника увидеть модель буржуазного производства и источник создания капитала. Однако в изображении Дефо островной период жизни его героя именно потому человечески значителен и поэтичен, что Робинзон в течение этих лет совершенно выключен из буржуазных отношений купли — продажи, он работает только на себя и никого не эксплуатирует (его отношения с Пятницей, хотя и именуются отношениями хозяина и слуги, более напоминают дружеские отношения старшего с младшим).

Дефо отнюдь не идеализирует состояние отделения от мира, в котором оказывается его герой. Как ни удачлив Робинзон в находках и в большинстве хозяйственных экспериментов, он тяжко страдает от одиночества и тоскует по людям. Первым человеком, с которым он встречается на своем пустынном острове, оказывается по иронии судьбы дикарь — каннибал, из которого Робинзону удается сделать надежного помощника и друга. Просветительский гуманизм Даниэля Дефо ярко проявляется и в той терпимости, с какой Робинзон принимает в свою компанию не только старика — людоеда, отца Пятницы, но и пленных католиков — испанцев, хотя католическая Испания в ту пору была одним из главных врагов его родины. Чтобы оценить по достоинству политическое и религиозное просветительское свободомыслие книги Дефо, следует вспомнить, что среди первых упреков, предъявленных ей критикой XVIII в., был упрек в слишком вольном обращении Робинзона с Библией и в его нечестивом радушии к врагам «истинной» протестантской религии.

Драматизм робинзонады Дефо прежде всего естественно вытекает из исключительных обстоятельств, в которых оказался его герой, выброшенный после кораблекрушения на берега неизвестного острова, затерянного в океане. Драматичен и самый процесс постепенного открытия и исследования этого нового мира. Драматичны и неожиданные встречи, находки, странные происшествия, впоследствии получающие естественное объяснение. И не менее драматичны в изображении Дефо труды Робинзона Крузо. Читатели запоминают историю первых сплетенных им корзин, первых, еще неуклюже вылепленных и обожженных им кувшинов, сбор первого урожая от нескольких случайно сохранившихся в пустых старых мешках хлебных зерен, и, наконец, постройку и спуск на воду лодки как события, поистине волнующие воображение и трогающие сердца. Ведь все это — безыскусная летопись побед человеческого труда, несдающегося разума и неутомимых рук.

Помимо драматизма борьбы за существование, в робинзонаде Дефо есть и иной драматизм, определяемый внутренними конфликтами в сознании самого героя. Образы Робинзона, а тем более остающегося на втором плане книги Пятницы, могут показаться примитивными», однотонными, если сопоставлять их с тем, что создала позднее литература XVIII в. Но такое суждение все же не вполне справедливо.

Если говорить о духовной жизни Робинзона в период его вынужденного отъединения от мира, то главным ее содержанием оказывается постоянное столкновение традиционных пуританских догматов XVII столетия с пытливым, практическим и деятельным разумом.

На протяжении всей островной робинзонады много раз варьируется по — разному одна и та же ситуация: Робинзону кажется, что перед ним — «чудо, акт непосредственного вмешательства в его жизнь то ли небесного провидения, то ли сатанинских сил». Но, поразмыслив, он приходит к выводу, что все, что его так поразило, объясняется самыми естественными, земными причинами. Внутренняя борьба между пуританским суеверием и рационалистическим здравомыслием ведется на протяжении всей робинзонады с переменным успехом. В теории герой Дефо до конца жизни не порывает со своим пуританским благочестием; в первые годы жизни на острове он переживает даже мучительные душевные бури, сопровождающиеся страстным покаянием и обращением к богу. Но на практике он все — таки руководствуется своим вполне земным и посюсторонним здравым смыслом и имеет мало оснований жалеть об этом.

Примечателен и образ Пятницы. В назидательных беседах Робинзона Крузо со своим юным воспитанником читатели XVIII столетия слышали новое и смелое для их времен звучание. Молодой «дикарь», естественный человек, обнаруживал не только способность легко понимать и усваивать мудрость «просвещенного» Робинзона, но и способность самостоятельно мыслить и рассуждать. «Его вопрос до странности поразил меня» или «тут он опять совсем сбил меня с толку», — так говорит сам Робинзон о недоуменных замечаниях Пятницы, подрывающих прописные истины богословия, которые преподносит его хозяин. В образе Пятницы в литературу Просвещения впервые входит со своей неискушенностью, наивностью и неиспорченным, природным здравым смыслом тот «естественный человек», который в дальнейшем будет играть в ней столь важную роль как живое, одушевленное мерило пороков и заблуждений цивилизованного общества. От Пятницы уже недалеко до вольтеровского «Простодушного».

Все самое главное, что Дефо как мыслитель и художник хотел сказать читателям «Робинзона Крузо», было, в сущности, исчерпано с окончанием островной жизни его героя. «Светлый остров Робинзона», как называет его Маркс, тем и замечателен, что «все отношения между Робинзоном и вещами, составляющими его самодельное богатство… просты и прозрачны» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 23, с. 87). Поэтическое обаяние, присущее робинзонаде Дефо, исчезает, как только герой покидает свой остров и возвращается в большой мир с его денежными расчетами, прибылями и убытками — мир, в котором он в конце концов чувствует себя «столь же одиноким, как на своем острове», хотя его и «окружает толпа слуг».

Успех первого тома «Робинзона Крузо» сразу убедил Дефо, что он напал на золотую жилу. Но, по — видимому, он сам не отдавал себе отчета, в чем состояло значение сделанного им литературного открытия. Второй том, поспешно выпущенный им вслед за первым под заглавием «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо» (1719), содержал немало занимательного, но почти ничего, что подымалось бы над уровнем литературной посредственности. Третий том — «Серьезные размышления Робинзона Крузо на протяжении его жизни и удивительных приключений; с присовокуплением его видений ангельского мира» (1720) — был, по видимости, рассчитан на то, чтобы доказать религиозную ортодоксальность и самого автора, и его героя, взятую под сомнение некоторыми критиками первого тома.

При сопоставлении первого тома «Робинзона Крузо» с последующими становится особенно очевидным диапазон глубоких противоречий и во взглядах самого Дефо, и в образе его героя. В конечном счете это было отражением противоречий самого английского Просвещения.

Руссо был прав, когда, восхищаясь «Робинзоном Крузо», «этой волшебной книгой», «удачнейшим трактатом о естественном воспитании», считал, что роман, однако, должен быть «очищен от всего своего мусора». Время произвело эту работу: в сознании многих поколений читателей, которые с детства знакомятся с Робинзоном Крузо, он живет прежде всего как обитатель своего пустынного острова, неутомимый следопыт и созидатель, живое воплощение могущества человеческого разума и труда.

«Робинзоном Крузо» открывается история просветительского романа. Богатые возможности найденного им жанра постепенно, с нарастающей стремительностью осваиваются писателем в его позднейших повествовательных произведениях: «Приключения знаменитого капитана Сингльтона» (1720), «Записки кавалера» (1720), «Дневник чумного года» (1722), «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс» (1722), «История и достопримечательная жизнь полковника Жака, в просторечии именуемого Джеком — полковником» (1722), «Счастливая куртизанка, или История жизни… Роксаны» (1724). Как и «Робинзон Крузо», эти романы облечены в форму «доподлинного», документального, а не беллетристического сочинения. Автор предпочитает оставаться анонимным или выступать в качестве «издателя» записок своих героев и героинь. Только один раз, в предисловии к «Истории… полковника Жака», Дефо позволяет себе открыто вступить в беседу с читателем от собственного лица, чтобы прокомментировать смысл своего сочинения, посвященного трагической участи детей английской бедноты, во множестве засасываемых трясиной преступного и порочного общественного дна. Герои названных романов живут и действуют в самой разнообразной обстановке. Капитан Сингльтон, глава пиратской шайки, бороздит моря и океаны и пролагает себе путь через леса и пустыни Африки в поисках золота и слоновой кости. Молль Флендерс, дочь каторжанки, рожденная на свет в ньюгейтской тюрьме и воспитанная в приходском приюте, кочует по всем притонам и трущобам Англии и едва не попадает на виселицу. Оборвыш Джек по кличке Полковник учится воровать на лондонских рынках, идет в солдаты, дезертирует, но, похищенный и проданный в невольники, под конец сам становится рабовладельцем. Почти все они — подкидыши или сироты, не помнящие родства; Сингльтон, Молль Флендерс, «полковник» Джек уже с детства чувствуют себя одинокими перед лицом равнодушного и враждебного мира. Это люди без «корней», без семьи, без родины, без глубоких привязанностей. Дефо писал в «Серьезных размышлениях»: «Посреди величайшего скопления людей во всем мире, — то есть в Лондоне, где я пишу эти строки, — я испытываю большее одиночество, чем за все двадцать восемь лет заключения на пустынном острове». И для Молль Флендерс, и для «полковника» Джека, и для всех их собратьев цивилизованное общество оказывается пустынными дебрями, где они бродят в одиночку, всегда настороже, чувствуя себя одновременно и охотником и дичью!

Совершенно очевидна связь этих книг Дефо с традицией плутовского романа, испанского и английского; но еще более существенны отличия. Герой первых плутовских романов и повестей появился на свет в результате распада феодальных общественных связей. В его жадном, даже хищном жизнелюбии угадывалась плебейская антифеодальная издевка над вельможами и прелатами, рыцарями и монахами. Герои Дефо уже всецело принадлежат буржуазному обществу. И как бы ни грешили они против собственности и закона, куда бы ни швыряла их судьба, в конечном счете логика сюжета ведет каждого из этих безродных бродяг к своеобразной «реинтеграции», к возвращению в лоно буржуазного общества в качестве его вполне респектабельных граждан. В каждом из этих висельников сидит делец — собственник; и хотя разоблачительная диалектика перевоплощения бальзаковского Вотрена была, конечно, делом будущего, ее зачатки уже заключены в образах, созданных Дефо.

Несколько особняком стоит последний роман Дефо — «Роксана». Если герои предыдущих романов, пройдя множество испытаний, достигали тихой пристани, то здесь Дефо отказался от такого завершения сюжета. История Роксаны трагичнее, причем психологический момент явно преобладает над приключенческим. Сам характер героини задуман сложнее и оригинальнее, чем, например, в романе «Молль Флендерс». Роксана умна, наблюдательна, ее предприимчивость имеет иные, более крупные масштабы. Но многоопытность и тонкий расчет не спасают Роксану — ее обнаруживает собственная, некогда покинутая ею дочь. Страх перед разоблачением ее темного прошлого толкает ее на новое преступление, но не спасает от «ужасающей чреды бедствий» на склоне жизни.

Так, на трагической ноте, завершается творчество Дефо — романиста. Извращение самых священных и естественных человеческих обязанностей всесильным эгоистическим расчетом показано в «Роксане» так смело и бескомпромиссно, что позволяет читателю уловить в этом просветительском романе XVIII в. предвосхищение реализма XIX столетия.

Следующий важный этап становления европейского просветительского романа связан с творчеством С. Ричардсона (1689–1761). Дефо поражал воображение читателей «странными и удивительными» приключениями своих героев. Место действия его романов — весь земной шар. Ричардсон обходится без пиратов и кораблекрушений, без необитаемых островов, без мавританских работорговцев, без людоедов. Как бы поясняя обдуманную интроспективность своих романов, он цитирует в «Клариссе» стихи Ювенала: «Если ты хочешь познать человеческие нравы, тебе довольно и одного дома…». Но в четырех стенах «одного дома» — будь то загородная усадьба мистера Б., Гарлоу — плейс или меблированные комнаты в Лондоне — бушуют такие душевные бури, какие редко встретишь в романах Дефо. Уступая автору «Робинзона Крузо» в широте охвата различных сфер человеческой деятельности, Ричардсон достигает необычайной интенсивности в изображении психологических конфликтов, борения чувств и мыслей. «Драматическое повествование» — так определял он жанр своей «Клариссы».

Эпистолярная форма позволила писателю совершить подлинные открытия в изображении душевной жизни людей. Первый роман Ричардсона, «Памела» (1740–1741), состоит почти целиком из писем главной героини. В дальнейшем, в «Клариссе» (1747–1748) и «Сэре Чарльзе Грандисоне» (1754), форма романа в письмах усложняется, становится более гибкой и драматичной. Иногда одни и те же события одновременно интерпретируются с разных точек зрения противоборствующими персонажами: Клариссой — в ее письмах подруге, Ловласом — в его письмах приятелю Бельфорду. В разноречивости этих писем раскрываются не только разные аспекты происходящего, но и противоположные характеры пишущих. Иногда письмо одного из персонажей приоткрывает перед читателем завесу будущего, еще неясную другим героям. Зная о коварстве Ловласа, читатель трепещет за судьбу еще ничего не подозревающей Клариссы; вместе с тем он предугадывает и крушение тщеславных замыслов знатного соблазнителя, так как по письмам Клариссы может судить о том, как непоколебимо ее нравственное достоинство.

Эпистолярный роман Ричардсона полон длиннот и повторений. Писатель еще не решается расстаться с иллюзией документальной достоверности своего материала, отводя себе лишь функцию «издателя» публикуемых им писем. «Кларисса» считается самым длинным из всех романов, написанных на английском языке (попытки сократить его в XIX в., предпринятые французским романтиком Жюлем Жаненом, не были удачными).

Но каковы бы ни были длинноты ричардсоновских романов, «Памела» и в особенности «Кларисса» — важные вехи на пути развития европейского романа. Ричардсон имел своих предшественников: он был знаком, в частности, с французским психологическим романом XVII в. и начала XVIII в. (с «Принцессой Клевской» г-жи де Лафайет, с «Жизнью Марианны» Мариво). Но он открыл повествовательному искусству новые горизонты изображением драматических конфликтов, вырастающих из обыденных обстоятельств частной, домашней жизни своих соотечественников. Драматический конфликт «Клариссы» подходит уже под бальзаковское определение реалистического романа как «буржуазной трагедии без яда и кинжала, не менее страшной, чем те, которые совершались в доме Атридов».

Этическая проблематика романов Ричардсона во многом вырастает из традиций английского пуританства; но эти традиции осмысляются им в духе Просвещения. И в «Памеле», и в «Клариссе» огромную роль играет вопрос о нравственной чистоте: удастся ли молоденькой служанке Памеле устоять против домогательств ее богатого барина, сквайра Б.? Удастся ли Клариссе уберечься от коварных «стратагем» Ловласа, под покровительство которого ей пришлось отдаться, бежав из отчего дома?

Ричардсона нередко упрекали в преувеличенном интересе к проблемам плотского искушения. Его противники находили, что иные страницы «Памелы», живописующие борьбу целомудрия с соблазном, полны таких нескромных подробностей, что могут скорее развратить воображение читателей, чем книги менее «благонамеренных» сочинителей. Но историческая ценность «Памелы» заключалась в торжестве демократической идеи, убедительно воплощенной в образе юной героини, отстаивающей свою нравственную независимость наперекор всем уловкам, угрозам и притеснениям своего хозяина, которого она втайне любит. Гордое сознание своего человеческого достоинства поддерживает девушку во время самых тяжких испытаний, когда, говоря словами Ричардсона, «богатство и власть вступают в заговор против невинности низкого состояния». Памела убеждена, что ее душа обладает не меньшей ценностью, чем душа любой принцессы; она противостоит мистеру Б. «как свободная личность, а не презренная раба». Именно это утверждение нравственного достоинства простого человека сделало «Памелу» столь популярной книгой в кругах европейских просветителей. Вольтер, Дидро, Гольдони — писатели, совершенно чуждые пуританской чопорности Ричардсона, — восхищались этой книгой. Вольтер воспользовался сюжетом «Памелы» в своей комедии «Нанина»; Гольдони написал по мотивам ричардсоновского романа комедии «Памела» и «Памела замужем» (причем сделал уступку сословным предрассудкам своего времени, представив Памелу дочерью шотландского вельможи, вынужденного по политическим причинам скрывать свое звание).

Опасаясь слишком радикальных выводов, которые могли быть сделаны читателями из истории «возвышения» Памелы, чьи добродетели пленили мистера Б., заставив его сделать ее своей законной супругой, Ричардсон во второй части романа, рассказывающей о приобщении героини к верхам, подчеркивал, что ее судьба — редкое исключение, из которого не следует выводить никаких уравнительных социальных доктрин. Но филистерская дидактика этой части «Памелы» преодолевается крепнущим реализмом писателя, достигающим непревзойденной глубины в «Клариссе».

Первоначально Ричардсон хотел озаглавить этот роман «Наследство леди». Деталь характерная: она показывает, какую большую роль играла уже в исходном замысле романа социальная мотивировка главного сюжетного конфликта. Моральному поединку героини с Ловласом предпослана обстоятельно разработанная во всех социальных и психологических деталях экспозиция, характеризующая семейство Гарлоу. Дедовское завещание, согласно которому Клариссе, в обход ее старшей сестры и брата, была отдана большая часть его состояния, недаром фигурирует в романе столь же часто, как векселя или брачные контракты у Бальзака. Полученное Клариссой наследство пробуждает все наихудшие, собственнические страсти в семье Гарлоу. Ее отец клянется, что «будет судиться с ней из — за каждого шиллинга». Брат и сестра, снедаемые завистью и злобой, трепещут при мысли, что Кларисса, «обчистив деда, может обчистить и дядей». Они готовы на все, чтобы унизить сестру и скомпрометировать ее в общественном мнении браком с тупым, жадным и развратным соседом — помещиком Сомсом, которого они стараются насильно навязать ей. Сама Кларисса, как она ни юна, уже слишком хорошо понимает, что стала жертвой «столкновения интересов», эгоистических страстей в собственной семье. «Любовь к деньгам — корень всякого зла», — пишет она подруге. «И такой человек влюблен! Да, может статься, влюблен в имение моего дедушки!» — насмешливо говорит она о Сомсе. «Скупость» и «зависть» — вот господствующие страсти семейства Гарлоу, по словам ее подруги. Кроме Клариссы, в семействе Гарлоу нет ни одной человеческой души, пишет Ловлас.

Таким образом, трагедия Клариссы, вынужденной выбирать между недостойным браком с Сомсом и недостойным бегством с Ловласом, получает у Ричардсона реалистическую социальную и психологическую мотивировку. Ее отношение к Ловласу двойственно: ей претит его легкомыслие, самонадеянность, тщеславие, привлекает в нем свобода от мелочной расчетливости, широта натуры. Ричардсон недаром дал своему герою фамилию, вошедшую в политическую и литературную историю Англии XVII в.: поэт Ловлас, один из «кавалеров», сражался на полях гражданской войны за обреченное дело Карла I и слагал стихи во славу любви и вина. Воплощая в своем Роберте Ловласе аристократическую культуру со всем ее блеском, Ричардсон раскрывает в своем герое столь же законченного эгоиста, как Гарлоу и Сомс. Центральная драматическая коллизия романа — конфликт между Клариссой и Ловласом — таким образом, многозначна. Это не только столкновение двух гордых и самолюбивых людей, каждый из которых боится пойти слишком далеко навстречу другому, но и конфликт двух мировоззрений, двух противоположных пониманий человеческой природы. Ловлас, убежденный в том, что погоня за чувственным наслаждением — всеобщий закон бытия, говоря о своих посягательствах на честь Клариссы, постоянно пользуется выражениями: «эксперимент», «испытание»; он убежден, что Кларисса не устоит перед искушением и пойдет «путем всякой плоти». А она, в свою очередь, молит бога о том, чтобы Ловласу не удалось восторжествовать над ее добродетелью «ради самого мистера Ловласа и ради человеческой природы».

В единоборстве между Клариссой и Ловласом, таким образом, не только продолжается старый, восходящий к XVII в. спор между аристократическим эпикурейским вольномыслием и пуританским аскетизмом, но и решается новый, характерный для века Просвещения вопрос о нравственном достоинстве личности и ее праве на духовную свободу и независимость. Моральная победа Клариссы над Ловласом достигается не так безболезненно, как восхождение Памелы по лестнице социальной иерархии. Но Кларисса, проклятая отцом и опозоренная Ловласом, прошедшая сквозь грязь и унижения в лондонском притоне и долговой тюрьме, сохраняет наперекор всему свою душевную цельность и чистоту, отказываясь от брака с обидчиком, который слишком поздно молит ее о прощении. Но эта духовная победа достигается ценой ухода из жизни. У Клариссы уже нет ни силы, ни желания жить. Ричардсон осеняет образ умирающей Клариссы ореолом христианского мученичества. Но современная критика видит в этой героине символ более емкий и исторически значительный, с большим основанием отмечая, что финал романа сближает Ричардсона со Свифтом: трагическая судьба Клариссы колеблет оптимизм века, подрывает просветительскую иллюзию о возможности скорого осуществления царства разума и справедливости.

В «Клариссе», которая может по праву считаться шедевром Ричардсона, эпистолярный роман включает в себя самые разнообразные по жанру и по стилю письма. Здесь появляются драматические, комедийные и патетические сценки, облеченные в диалогическую форму; письма повествовательные, обстоятельно живописующие нравы и поступки действующих лиц, их быт, домашнюю обстановку, окружающий пейзаж. А рядом — стремительно набрасываемые в самый разгар драматических событий письма — признания, письма — мольбы, письма — угрозы. Ричардсон обладает умением извлечь нужный эффект из хорошо обдуманной паузы; так, он намеренно медлит, прежде чем сообщает читателю о насильственном совращении Клариссы Ловласом и ее побеге из притона, где совершилось это черное дело, о ее смерти. Задолго до Стерна, забавлявшего публику комическими типографскими кунштюками в «Тристраме Шенди», Ричардсон прибегает к аналогичным приемам для достижения трагического эффекта и в хорошо продуманном беспорядке располагает те отчаянные сетования, которые в беспамятстве, в лихорадочном бреду заносит на бумагу Кларисса, ставшая жертвой Ловласа.

Романы Ричардсона — и в особенности «Кларисса» — оставили глубокий след в истории литературы европейского Просвещения. Дидро в «Похвале Ричардсону» (1761) превозносил английского писателя как непревзойденного мастера правдивого изображения страстей. Сам Ричардсон не был сентименталистом. Но будущие шедевры сентименталистской прозы — «Новая Элоиза» Руссо, «Страдания юного Вертера» Гете — и по содержанию, и по бурно — эмоциональной, субъективно — лирической форме повествования были, хотя и в отдаленной степени, подготовлены Ричардсоном. Популярность Ричардсона в XVIII в. в европейских странах была огромна.

В XIX в. положение изменилось. У Ричардсона были и в эту пору свои ценители: иронический Мюссе считал «Клариссу» лучшим из романов; Бальзак в предисловии к «Человеческой Комедии» назвал Клариссу Гарлоу «прекрасным образцом страстной добродетели». Но к этому времени новаторство Ричардсона было уже пройденным этапом. Психологизм «Клариссы», основанный на выяснении драматической борьбы противоречивых душевных движений и их сложной мотивировки, нередко ускользающей от сознания самих персонажей, теперь казался уже сам собой разумеющимся, стал общим достоянием реалистического искусства. Европейская литература XIX в. успела столь прочно и глубоко усвоить уроки своего учителя, что могла и посмеяться над его старомодностью. Отношение Пушкина к Ричардсону в этом смысле особенно характерно. «Барышня — крестьянка» выглядит шутливой пародией на «Памелу».

В «Евгении Онегине» дает себя знать полемическое отталкивание от «Клариссы»: «Читаю «Клариссу», мочи нет, какая скучная дура», — восклицал Пушкин в разгар работы над своим романом в стихах. «Ловласов обветшала слава // со славой красных каблуков // и величавых париков», — замечает он в четвертой главе романа. И все же, подсмеиваясь над «скучным» Ричардсоном, Пушкин не порывает с ним преемственной связи. Она не только проявляется подспудно в навыках аналитического исследования противоречивых душевных движений, в раскрытии драматического подтекста частной жизни. В образе Татьяны близость ее внутреннего мира к миру Клариссы и ее сестер по духу — Юлии Руссо, Дельфины де Сталь — проступает как важный поэтический мотив. Кларисса недаром названа первой среди тех иноземных героинь, в чьей истории эта девушка, «русская душою», «ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты…». Суд Татьяны над Онегиным отдаленно подготовлен судом Клариссы над Ловласом — первым в истории европейского романа актом утверждения независимости, свободы и равноправия женщины — не рабы, а хозяйки своего чувства.

В истории повествовательных жанров литературы Просвещения Генри Филдинг (1707–1754) выделяется не только как замечательный романист, но и как теоретик. Его взгляды на задачи и возможности просветительской повествовательной прозы (изложенные по преимуществу в предисловиях и «вводных главах») сыграли важнейшую роль в развитии эстетики реализма и представляют интерес и поныне. «Творец реалистического романа, удивительный знаток быта страны и крайне остроумный писатель» (А. М. Горький), Филдинг с первых шагов своего творчества примкнул к свифтовскому сатирико — реалистическому направлению в литературе английского Просвещения. В своей ранней поэме «Маскарад» он представил общество как гигантский маскарад, где царит всеобщее притворство. Срывать маски с низменных и своекорыстных страстей, показывая порок в неприкрытом виде, — такова задача, которую ставит перед собой молодой сатирик. Программа, намеченная здесь еще в довольно общей, классицистически — абстрактной форме, была осуществлена в зрелых произведениях Филдинга.

Шедевром повествовательной сатиры Филдинга была «История жизни покойного мистера Джонатана Уайльда Великого». После «Путешествий Гулливера» в английской просветительской литературе не было создано ничего, что могло бы сравниться с этой повестью по широте, смелости и силе сатирического обобщения.

«История… Джонатана Уайльда Великого» появилась в 1743 г. в трехтомном издании «Смешанных сочинений» Филдинга. Но есть основания предполагать, что она была написана значительно ранее. Филдинг, навсегда отлученный от театра законом 1737 г. о театральной цензуре, успешно использовал в «Джонатане Уайльде» свой опыт драматурга — сатирика — многие эпизоды этой сатиры написаны в диалогической форме, сценичны. Главная идея сатиры отчасти напоминает «Оперу нищих» Гея: мир темного уголовного дна, к которому принадлежит Джонатан Уайльд и его сообщники, оказывается вполне сопоставимым с миром правящих верхов. Но в отличие от балладной оперы Гея в сатире Филдинга нет места беспечному юмору и изящной шутливости. Здесь все окрашено мрачным колоритом, проникнуто негодованием и злостью.

Выбор главного «героя» был особенно многозначителен. Реально существовавший, повешенный в 1725 г. Джонатан Уайльд нимало не походил на «благородного» разбойника. Возглавляя бандитскую шайку, он ухитрился в то же время содержать и контору по розыску похищенного имущества, а также служить платным сыщиком, выдавая властям членов собственной шайки. Это сочетание лицемерия и жестокости, предприимчивости и жадности с трусливым фарисейством позволило Филдингу сделать биографию Уайльда сатирическим прообразом «восхождения» других, более крупных по масштабу людей: государственных мужей, политиков, завоевателей. Филдинг сравнивает иные преступления своего «героя» с подвигами Цезаря или Александра Македонского, столь же хладнокровно истреблявших население целых провинций во имя собственного «величия». Но в подтексте повести особенно явственны полные актуальности намеки на правящие круги самой Англии, на систему внутрипарламентской борьбы партий, которая приравнивается к раздорам между головорезами из шайки Уайльда. Знаменитая глава «О шляпах» представляет типичное для сатирической манеры Филдинга развернутое иносказание: узнав о том, что его молодчики перессорились из — за различного фасона своих шляп — «сиречь принципов», Уайльд обратился к ним с увещеванием прекратить глупые пререкания, и если ссориться, то только для отвода глаз публики, а наилучшей из шляп считать ту, в которой сможет поместиться наибольшая добыча.

Разочарование Филдинга — просветителя в реальных формах тогдашней политической жизни парламентской Англии отчетливо проявилось в горьком пессимизме подобных сцен. Все, что может он посоветовать честным людям из народа, это выйти из политической игры и держаться подальше от Уайльда и им подобных «великих людей» — совет утопический и мало эффективный.

В «Джонатане Уайльде» резко выразились противоречия английской просветительской общественной мысли. В образе Уайльда воплотились гениальные догадки Филдинга о природе буржуазной эксплуатации; в циничных рассуждениях своего «героя» о паразитических и производящих классах Филдинг высказал истины, значительно опередившие его эпоху. Вместе с тем писатель ищет свой положительный идеал в образе буржуа — доброго и богобоязненного ювелира Хартфри, который едва не погибает, став жертвой коварных махинаций Уайльда. Сентиментальные главы, посвященные смиренномудрому Хартфри и его домочадцам, составляют далеко не самую сильную сторону сатирической повести Филдинга, где, впрочем, они играют лишь вспомогательную роль. Зато насмешливый «панегирик» Уайльду, жизнеописание которого выдержано в этом свирепо — ироническом ключе, представляет собой победу просветительского демократического искусства.

Следует особо отметить богатство красок этой просветительской сатиры, свободной непринужденностью изложения и многообразием своих граней напоминающей «Сказку о бочке» Свифта. Остроумная и злая пародия на льстивую придворную историографию (в связи с генеалогическим древом мошенников Уайльдов) перерастает в философические размышления о том, кто и как «делает» историю. Прямое гневное обличение угнетателей народа — завоевателей, захватчиков, коронованных поджигателей войн и прочих «великих людей», подобных Джонатану Уайльду, — перемежается необычайно емкими иронически — иносказательными эпизодами, своего рода сатирическими притчами (вроде уже отмеченной выше главы «О шляпах» или главы «О раздорах в Ньюгейте» и др.). Вместе с этим повесть полна колоритных и острых жанровых сцен из жизни уголовного лондонского «дна». По силе сатирического отрицания, обращенного не только против феодального угнетения во всех его формах, но и против буржуазного хищничества и фарисейства, «Джонатан Уайльд» выделяется в литературе XVIII в. и не имеет себе равных среди других произведений Филдинга.

Другая важнейшая для писателя — просветителя задача — воплотить в живые образы положительный демократический идеал «человеческой природы» — выдвигается как центральная в романах, которые сам писатель называл «комическими эпопеями в прозе». Это «Приключения Джозефа Эндруса и его друга, мистера Абрагама Адамса» (1742) и «История Тома Джонса, найденыша» (1749).

«Комические эпопеи в прозе» (как новый тип большого прозаического повествования) родились в пылу литературной полемики, включавшей в себя и глубокие этические проблемы времени.

Первый из этих романов был задуман как своего рода реплика Ричардсону. Заглавный герой, молодой лакей (вымышленный Филдингом брат ричардсоновской Памелы Джозеф Эндрус), отличается столь же щепетильным целомудрием, что и его сестра, и ревниво (как библейский Иосиф, его тезка) блюдет свою мужскую честь от посягательств хозяйки, хорошенькой вдовушки леди Буби, близкой родственницы ричардсоновского мистера Б. (фамилия которого была весьма непочтительно расшифрована Филдингом как «болван» или «олух» — англ. Booby). Повторив на новый лад исходную ситуацию «Памелы», Филдинг сразу придал конфликту, который так патетически трактовался Ричардсоном, комический характер. Подшучивая над нашумевшим романом Ричардсона, Филдинг утверждал этим всерьез занимавшую его мысль о том, что истинное достоинство человека проявляется не в себялюбивой заботе о собственной нравственной непогрешимости, а в деятельном человеколюбии, в отзывчивости к судьбе других. Безупречная героиня Ричардсона появляется на страницах Филдинга как супруга мистера Буби — самодовольная ханжа, успевшая усвоить все предрассудки привилегированного сословия, до которого она «возвысилась» благодаря своему браку. Истинными героями у Филдинга оказываются люди, свободно и бескорыстно, иногда даже безрассудно следующие своим великодушным побуждениям. Таковы Джозеф Эндрус и его невеста, работница с фермы Фанни Гудвил. Таков их друг, наставник и защитник, старый чудак пастор Абрагам Адамс — один из самых замечательных образов, созданных английским романом XVIII в.

На титульном листе романа Филдинг поставил подзаголовок: «Написано в подражание манере Сервантеса, автора «Дон Кихота». Пастор Адамс и был задуман как своего рода Дон Кихот, но Дон Кихот новой, просветительской эпохи, которому вместо великанов и чародеев приходится сражаться с самодурством темных и диких помещиков, крючкотворством ловких сутяг и тупых, невежественных судей, с жадностью прижимистых дельцов, в каждом из которых он тщетно надеется встретить подлинного Человека, доступного голосу ума и чувства. Вместе со своими юными друзьями этот нищий сельский священник в грязной, разорванной рясе, без гроша в кармане скитается по большим дорогам и проселкам Англии, попадая из одной передряги в другую. Его травят собаками, берут под арест как шпиона; разъяренные трактирщики и их жены осыпают его руганью и побоями… Но в этом образе нет трагизма, присущего грандиозному образу героя Сервантеса. Как ни унизительно положение этого «пастыря», которого не пускают дальше кухни барского дома и которому помещица леди Буби отдает приказания как своему лакею, Адамс умеет постоять за себя и своих подопечных. «Несведущий во всех мирских делах, как новорожденный младенец», он все же наотрез отказывается подчиниться требованию леди Буби расстроить предстоящую свадьбу Джозефа и Фанни, несмотря на то что это грозит ему немилостью и потерей места, а его юных питомцев ставит в еще более тяжелые условия, от которых их спасает только счастливое стечение обстоятельств, подготовленное в финале автором. Строя свою «комическую эпопею» так, что просветительский гуманизм в конце концов торжествует победу, Филдинг освобождает своего героя от присущего его испанскому прообразу горького сознания неблагодарности всех, кому он пытался помочь. Адамс, напротив, окружен друзьями: Джозеф и Фанни следуют за ним куда более бескорыстно, чем Санчо Панса; а неимущий простой народ (странствующий коробейник, мальчонка — форейтор, трактирная служанка) приходит им на помощь, когда богатые и знатные глухи к их бедам. В этом торжестве просветительского оптимизма у Филдинга не было художественной фальши. В благополучной развязке его повествования (где родители узнают украденного у них младенца Джозефа по «земляничке» на груди) было столько шутливого лукавства, что благополучие это граничило с пародией. Англия — по преимуществу провинциальная Англия, где развертывается действие книги, — отнюдь не идеализируется писателем. Она предстает как страна грубых нравов, кулачного произвола и самоуправства помещиков, как страна, где неимущие не могли рассчитывать на защиту закона. В отличие от Ричардсона, автора «Памелы», Филдинга глубоко тревожит засилье чистогана в его стране («отсутствие фунтов, шиллингов и пенсов» навлекает на Адамса и его друзей едва ли не больше злоключений, чем гнев леди Буби). Писатель создает галерею образов дельцов новой, капиталистической формации, которые как бы «вылупляются» на наших глазах из скорлупы прежних, феодально — патриархальных отношений. Таков правитель Питер Паунс, настолько преуспевший в своих махинациях, что его состояние становится одним из самых крупных в округе. Таков и его преподобие Траллибер — деревенский пастор и толстосум — свиновод, для которого каждая из его свиней важнее всей его паствы и который в каждом посетителе видит прежде всего покупателя. Таковы и многочисленные хищники рангом поменьше, вроде жадной трактирщицы миссис Тау — Вауз, у которой даже рот захлопывается наподобие тугого кошелька. Их гротескные портреты нарисованы Филдингом с мастерством, напоминающим Хогарта, — художника, на которого он часто ссылается и который действительно близок ему по духу и характеру своего творчества.

И все же эта социальная панорама, со всеми ее конфликтами и темными углами, в целом залита светом филдинговского юмора. Более чем кому — либо из писателей английского Просвещения, Филдингу удалось в его «комических эпопеях» воскресить и воспроизвести радостную, жизнелюбивую стихию искусства Возрождения. Недаром в крупнейшем произведении Филдинга, «Истории Тома Джонса, найденыша», наряду с древними сатириками Аристофаном и Лукианом и современниками Свифтом и Мариво, он смело называет в числе писателей, родственных себе по духу, Шекспира, Сервантеса и Рабле, призывая их музу прийти к нему на помощь. Светлый, радостный взгляд на мир, присущий «комическим эпопеям» Филдинга, — следствие глубокого убеждения автора в исконном благородстве неиспорченной «человеческой природы», а следовательно, и в устранимости заблуждений, пороков и бедствий, порождаемых суетностью, себялюбием и хищническим эгоизмом.

Вразрез с пуританской традицией Филдинг славит не только разум, но и плоть человека: его Том Джонс и Софья Вестерн любят друг друга со всем чувственным пылом своей здоровой, жизнерадостной молодости, и прелесть этого живого, естественного влечения изображена автором с поэтичностью, редкой в просветительском романе. «Какой великолепный идеал должен был жить в душе поэта, создавшего таких людей, как Том Джонс и Софья!» — писал Шиллер в статье «О наивной и сентиментальной поэзии». Но ханжеская буржуазная Англия долго не могла простить Филдингу широты его взглядов на «человеческую природу». Упреки в грубости, низменности, даже в проповеди разврата сопровождали писателя на протяжении всего его творческого пути и повторялись еще через сто с лишним лет после его смерти в викторианской Англии.

Противоречие между видимостью и сущностью, в различных его аспектах занимавшее Филдинга и в «Джонатане Уайльде», и в «Джозефе Эндрусе», положено в основу сюжета «Истории Тома Джонса, найденыша». Два брата — соперника — признанный наследник Блайфил и даже не подозревающий о своем родстве с ним Том Джонс — оспаривают друг у друга и руку Софьи Вестерн и расположение своего богача — дяди. Блайфил, внешне удовлетворяющий строжайшим требованиям прописной морали, оказывается отъявленным подлецом, в то время как великодушный, благородный, но непутевый Том Джонс, сам того не желая, роняет себя в общем мнении чуть ли не каждым своим поступком. Порывистый и безрассудный, он даже и добрые свои дела совершает так неосмотрительно, что они похожи на провинности. Козни Блайфила и собственные опрометчивые поступки доводят Тома Джонса до тюрьмы, он уже видит над собой тень виселицы, но Филдинг спасает своего сумасбродного любимца и посрамляет его врага и антипода Блайфила.

Счастливый финал «Истории Тома Джонса, найденыша», имеющий по замыслу автора принципиальный социально — этический смысл, мотивирован здесь более продуманно и тщательно, чем финал «Джозефа Эндруса». На помощь безродному и беспутному Тому Джонсу приходят в конце концов его же собственные добрые дела. Все те, кого он когда — то выручил в беде, помогают ему, каждый по — своему. Филдинг настоятельно убеждает читателей: достойна уважения и награды лишь та добродетель, которая деятельно вмешивается в жизнь и создает своего рода «круговую поруку» простых людей.

Позднее литература XVIII в. не раз будет обращаться к «Истории Тома Джонса, найденыша», развивая ее ситуацию то в комедийном плане (братья Чарльз и Джозеф Серфэсы в «Школе злословия» Шеридана), то в плане патетическом и трагедийном (отголосок нравственной коллизии Тома Джонса и Блайфила можно уловить отдаленным образом и в конфликте между Францем и Карлом Моорами в «Разбойниках» Шиллера, высоко ценившего роман Филдинга). Сам Филдинг еще не заостряет коллизию своей «комической эпопеи» до предела. При всем своем просветительском оптимизме он слишком трезво смотрит на жизнь, чтобы считать возможным «перевоспитание» Блайфила и ему подобных. В то же время он убежден в том, что блайфилов можно разоблачить, посрамить и обезвредить, и это придает особую веселую, уверенную интонацию его сатирической издевке.

«Найденыш» Филдинга — одиночка, самим своим происхождением отъединенный от общества, и цель его усилий — личное счастье. Но в образе Тома Джонса (как и ранее в образах Адамса и Джозефа Эндруса) еще нет ничего от индивидуалистической ограниченности, замкнутости в себе, которая, например, окажется характерной для многих колючих, неуживчивых и себялюбивых героев Смоллета. Том Джонс идет по жизни с открытым сердцем, готовый вступиться за обиженного, помочь слабому, поднять упавшего, хотя и сам отнюдь не является рыцарем без страха и упрека. Счастливый исход злоключений Тома Джонса и Софьи для их «историка», как именует себя Филдинг, означает победу естественной гармонической человечности над своекорыстием, ханжеством и фальшью.

В литературе эпохи Просвещения вряд ли можно найти другое произведение, в котором бы так полно, свежо и непосредственно, как в «Истории Тома Джонса, найденыша», выразилось бы радостное, уверенное и бодрое приятие жизни. Пройдет всего лишь несколько лет, и сам Филдинг в своем последнем, предсмертном романе «Амелия» (1752) создаст гораздо более мрачную картину английской действительности и отступит от своего жизнерадостного взгляда на человеческую природу, а в одной из своих журнальных статей того же времени он отречется от своих недавних любимцев Аристофана и Рабле, как писателей слишком вольнодумных и дерзких. Но в «Истории Тома Джонса, найденыша» гармония между просветительским идеалом человека, каким он рисуется Филдингу, и его представлениями о реальной жизни еще не поколеблена; и это придает произведению удивительную художественную цельность. При этом следует особенно подчеркнуть значение теоретико — эстетических комментариев и «отступлений», которые Филдинг вводит как органическую часть в ткань своего повествования (в «Истории Тома Джонса, найденыша» такие теоретические, хотя и непринужденно — шутливые по тону главы регулярно предшествуют каждой из восемнадцати книг всей «комической эпопеи»).

Само открытое введение в повествование личности автора было в ту пору новшеством — и не только в английском просветительском романе (и «Жизнь Марианны», и «Манон Леско», как и книги Дефо и Ричардсона, предлагались читателям как подлинный, жизненный документ). Филдинг смело обнажил, даже нарочито обыграл литературную условность, которую старались скрыть его предшественники: он ввел в повествование всезнающего, всевидящего автора, который охотно вступает в беседу с читателями, обсуждает поступки и характеры своих персонажей и высказывает свои взгляды на жизнь и искусство. В соответствии с общим строем «комических эпопей» Филдинга это вторжение автора на авансцену повествования, откуда он бесцеремонно вытеснял на время даже самих героев, напоминало аналогичные приемы драматургии Филдинга. Но оно имело здесь гораздо более широкие и серьезные функции, создавая возможность прямого философско — публицистического обращения к читательской аудитории — возможность, неоценимо важную для писателя — просветителя. (Дефо и Ричардсон вводили дидактический материал непосредственно в письма или записки своих героев, что выглядело не всегда убедительно и не могло способствовать художественной цельности повествования, — так, например, в «Робинзоне Крузо» эта дидактика потребовала для себя отдельного, уже вполне бессюжетного тома «Серьезных размышлений Робинзона Крузо»).

Неограниченные полномочия автора — рассказчика позволили широко раздвинуть рамки повествования, которые еще недавно определялись личным жизненным опытом одного героя — «мемуариста» — или нескольких корреспондентов эпистолярного романа. Филдинг недаром поставил эпиграфом «Истории Тома Джонса, найденыша» слова Горация: «Видел нравы многих людей». Обе его «комические эпопеи», а особенно вторая, не только необычайно многолюдны, но и охватывают при этом самые разнообразные области быта и нравов тогдашней Англии.

«Джозеф Эндрус» и «История Тома Джонса, найденыша» образуют настоящую энциклопедию английской жизни середины XVIII в. Огромно эстетическое значение реалистического новаторства Филдинга, который запечатлел на своих страницах то, что многим его литературным собратьям казалось низменной прозой обыденного существования.

Застолье в усадьбе провинциального сквайра и великосветский маскарад в Лондоне, цыганский табор и спектакль «Гамлет» с Гарриком в главной роли, военный постой, псовая охота, судебное разбирательство в доме мирового судьи, дорожные передряги и трактирные потасовки — все это образует пеструю и подвижную картину нравов и быта, где выделяются колоритные приметы времени. Действие «Истории Тома Джонса, найденыша» развертывается главным образом в 1745–1746 гг., в разгар вторжения в Англию армии «молодого претендента», принца Чарльза — Эдуарда Стюарта, и эти события также находят косвенное отражение в романе.

Повествование насыщено таким множеством бытовых сцен, эпизодических персонажей, вставных историй, анекдотических черточек нравов, что, казалось бы, легко могло стать аморфным, рассыпаться на мелкие части. Его «держит», крепко спаяв воедино, не только точно обдуманный, заранее выверенный сюжет, но и единство авторской интонации — доброжелательной, но всегда слегка ироничной. Филдинг как бы призывает читателей не доверять первым впечатлениям, а взвешивать и проверять их опытом. Он не навязывает готовых нравственных оценок, а хочет научить самостоятельно мыслить и судить о вещах и о людях. В этом смысле ироническая рефлексия, столь обычная у Филдинга в его «комических эпопеях», призвана служить для читателей своего рода школой мышления — черта, характерная для просветительского реализма и сближающая Филдинга с такими мастерами просветительской иронии, как Вольтер и Дидро.

Логическая стройность композиции (присущая в особенности «Истории Тома Джонса, найденыша»), ироикомические пародийные пассажи и другие античные аллюзии свидетельствовали о знакомстве Филдинга с эстетическими достижениями классицизма, в частности Мольера, которого он, в бытность драматургом, перелагал на английский лад для отечественной сцены и на которого ссылался и в «Томе Джонсе». Но если и сам Мольер двигался от классицизма к реализму, то Филдинг уже всецело принадлежит просветительскому реализму. Об этом свидетельствует не только широта, с какой он, не боясь упреков в «низменности», вводит в повествование все жизненное богатство реальности, но прежде всего характерные для него принципы типизации. Филдинг против предвзятых правил нормативной эстетики, следовать которым, по его мнению, все равно, что пытаться танцевать в кандалах. Полушутя, полусерьезно он называет себя «творцом новой области в литературе», которой он «волен давать любые законы». Один из таких законов заключается в том, чтобы показывать людей такими, как они есть, избегая выдуманных «характеров… ангельского совершенства или… дьявольской порочности». Ничто не кажется ему слишком мелким и низким, недостойным серьезного изображения, но при одном существенном условии: каждая из таких мелочей должна быть осмыслена художником и подчиниться его общему замыслу.

В изображении характеров своих эпизодических отрицательных персонажей Филдинг (как и Смоллет) зачастую пользуется приемами сатирического гротеска. Но характеры главных его персонажей обрисованы значительно сложнее. Их внутренний мир слишком богат, чтобы сводиться к одной «господствующей страсти»; он раскрывается постепенно в их противоречивых побуждениях и поступках, причем Филдинг не боится иной раз поставить в смешное или невыгодное положение даже тех своих действующих лиц, к которым относится с самой искренней симпатией и уважением. Важной чертой «комических эпопей» Филдинга является их яркий национальный колорит, сказывающийся и в характерных черточках быта и нравов, и в элементах реального пейзажа, и особенно в речи персонажей (достаточно вспомнить хотя бы живописную фигуру сквайра Вестерна, отца Софьи, с его выразительным, но почти непереводимым диалектом).

Жанр «комической эпопеи», созданный Филдингом, не укоренился в литературе именно в этой своей форме: счастливое равновесие между просветительским оптимизмом и верностью жизни, в нем запечатленное, оказалось слишком непрочным. Прямые подражания манере Филдинга, довольно многочисленные, не дали ничего значительного. Но реалистическое новаторство Филдинга стало отправным пунктом последующего развития повествовательных жанров — прежде всего жанра романа — и не только в Англии. Достаточно назвать имена Байрона и Гейне, Стендаля и Гоголя, Диккенса и Теккерея — писателей, высоко ценивших Филдинга и ссылавшихся на его уроки, — чтобы наметить направление, в котором развивалась филдинговская традиция в европейской литературе.

Несколько особняком в наследии Филдинга стоит его последний роман, «Амелия» (1752). Радостное, светлое приятие жизни, составлявшее доминанту романов о Джозефе Эндрусе и Томе Джонсе, в «Амелии» омрачается сознанием глубоких противоречий жизни, наслаждаться которой за счет попранного большинства может лишь паразитическое привилегированное меньшинство. В основе сюжета романа — злоключения семьи Бута, едва не погубленной преследованиями кредиторов и происками светских развратников, пытавшихся отнять у мужа красавицу Амелию. В оценке людей и событий определяющим становится критерии чувства. Умение жить сердцем объявляется главным мерилом подлинной человечности. «Амелия» в этом плане предвосхищает многие особенности сентиментального романа. Финал романа отмечен существенной уступкой религиозной морали: Бут обретает счастье тогда, когда отрекается от вольнодумных взглядов.

К филдинговскому направлению в просветительской реалистической английской литературе 40–50‑х годов XVIII в. примыкает своими первыми романами Тобайас Джордж Смоллет (1721–1771). Однако его романы — «Приключения Родрика Рэндома» (1748) и «Приключения Перигрина Пикля» (1751) — отличаются от «комических эпопей» Филдинга гораздо большей желчностью и мрачностью общего колорита. В «комических эпопеях» преобладал юмор; в романах Смоллета — сатира, причем сатира не аллегорически — обобщенная (как в «Джонатане Уайльде» Филдинга), а всепроникающая, охватывающая любые ситуации и частной и общественной жизни. В предисловии к «Родрику Рэндому» Смоллет объявляет себя приверженцем того рода сатиры, который, «представляя привычные картины с необычной и забавной точки зрения, придает им прелесть новизны, а вместе с тем во всех подробностях следует натуре». «Он с огромной силой изображал отрицательные стороны английского общества той эпохи», — писал о Смоллете Горький.

Сатирическая заостренность реализма Смоллета объясняется не только индивидуальными особенностями его дарования, но и тем, что, как шотландец, он всю жизнь болезненно ощущал неравноправное положение своего народа и с обостренным критицизмом оценивал политику британских правящих верхов. В истории Родрика Рэндома, неимущего, неуживчивого и гордого, который явился в Лондон в поисках фортуны, Смоллет использовал немало воспоминаний о пережитых им самим обидах и унижениях. К биографии Смоллета восходит и один из самых замечательных сатирических эпизодов романа — описание военно — морской экспедиции в Картахену (1741), участником которой в качестве корабельного хирурга был будущий писатель, а вслед за ним и его герой. Смоллет создает потрясающие картины издевательств и лишений, которым подвергаются матросы и солдаты на борту военных кораблей; он рисует омерзительные фигуры офицеров — самодуров, тупиц и выскочек; он объясняет позорный провал картахенской экспедиции бездарностью и коррупцией высшего командования. Смоллет — публицист и историк — впоследствии не раз возвращался к этой теме, за что в 1760 г. поплатился тюремным заключением по наущению адмирала Ноулса, публично обвиненного им в трусости и интриганстве.

В истории Рэндома это лишь одно звено в цепи разнообразных приключений, которые то обрушивают его в бездну нищеты и позора, то возносят на вершину преуспеяния. Нужда заставляет его поступить под чужие знамена и нести все тяготы солдатской службы во французской армии, воюющей против англичан; он поступает затем на содержание к собственному лакею (своему старому школьному однокашнику и верному другу Страпу) и разыгрывает за чужой счет знатного барина; он околачивается по игорным притонам, охотится за богатыми невестами, не брезгует даже работорговлей.

Столь же разнообразны и похождения Перегрина Пикля, героя второго романа Смоллета. Этот избалованный юнец забавляется у себя дома и за границей злыми проказами, за одну из которых едва не попадает в Бастилию. Его принимают при дворе европейских владетельных особ; однажды он попадает в общество политических изгнанников, англичан — якобитов, участников недавнего мятежа во имя реставрации Стюартов. По возвращении в Англию он, получив наследство, становится салонным «львом», но вместе с тем пускается и в коммерческие аферы и спекуляции, заводит дружбу с министрами, баллотируется в парламент, не жалея денег на подкуп избирателей, разоряется, пробует силы в политической журналистике, попадает в тюрьму.

Иногда (особенно в «Приключениях Перигрина Пикля») присущее писателю стремление охватить все стороны жизни, не упустить ничего интересного приводит к некоторому нарушению художественных пропорций. Социальный материал, лишь слабо или условно связанный с сюжетом, целыми пластами «накладывается» на историю героя. Так, пространный обзор всеобщей коррупции столичных нравов вводится в роман в связи с затеей Пикля и его приятеля, желчного мизантропа Кэдуоледера; они ловко дурачат публику, зазывая ее на прием к заезжему магу — прорицателю, роль которого исполняет сам Кэдуоледер, и самозванные цензоры нравов узнают немало позорных и грязных тайн людей всех профессий, возрастов и общественных состояний. «Его совета и помощи искали шулеры, жаждавшие владеть непогрешимым способом мошенничать… искатели богатых невест… распутники, стремившиеся спать с чужими женами; щеголи, нетерпеливо ожидавшие смерти своих отцов; беременные девки, мечтавшие избавиться от бремени; купцы, застраховавшие судно выше его стоимости и горевшие желанием услышать весть о кораблекрушении; страховщики, молившие о даре предвидения, чтобы страховать только те суда, которые благополучно совершат плавание…» В этом саркастическом перечне уже заключен материал для сотни социальных романов, который история Перигрина Пикля может вобрать в себя лишь в виде такого краткого «резюме». Далее в роман вторгаются пространные «Мемуары знатной леди». Этот курьезный документ, написанный от лица современницы Смоллета леди Вэйн, которая даже в тот «галантный» век приобрела известность легкостью своего поведения, по — своему дополняет картину всеобщей коррупции, нарисованную в романе, но с сюжетом он связан очень слабо. В виде сухого отчета, преподанного Пиклю его случайным собеседником, вводится в роман и нашумевшая история многолетней тяжбы из — за титула и родового состояния графов Энглси, раскрывшая публике своекорыстную изнанку аристократических семейных нравов и попустительства закона, охранявшего интересы власть имущих. Социальная любознательность писателя как бы опережает его изобразительный талант. Ставший уже традиционным жанр просветительского нравоописательного романа взламывается под напором фактов, документов, материалов, которые автор не умеет еще органически воплотить в живые образы, связанные с биографическим сюжетом. Назревает явная необходимость в перемещении центра тяжести, в создании романа иного жанрового типа, который мог бы полнее охватить многообразные противоречия общественной жизни. В своем последнем произведении, «Путешествие Хамфри Клинкера» (1771), о котором речь пойдет ниже, Смоллет воспользуется канвой эпистолярного романа, чтобы воспроизвести картину глубоких социальных и экономических перемен, происходящих в Англии на пороге промышленного переворота, и дать простор для изложения вызываемых ими споров и раздумий.

В «Приключениях Родрика Рэндома» и «Приключениях Перигрина Пикля» эмоциональный диапазон повествования настолько широк, что при общей сатирической язвительности тона позволяет сочетать эпизоды патетические и полные драматизма с изображением смехотворных происшествий, юмористический эффект которых основан на их совершеннейшей нелепости. Описание чудовищного угощения, которое сервировал своим гостям по классическим рецептам «древней» кухни педант — доктор в «Перигрине Пикле», может служить типичным примером такого эксцентрического юмора абсурда у Смоллета. То же можно сказать и о маниакальном упрямстве старого коммодора Траньона, который желает перенести на сушу все правила флотской службы, а потому, направляясь в церковь на собственную свадьбу, «лавирует» зигзагами по полям и пустошам, подражая навигации корабля, и т. д. Но в описании смерти старого чудака и эпитафии (где он уподоблен некогда грозному военному фрегату, который «затонул под тяжким грузом смерти») в образе Траньона появляются и патетические, трогательные черты.

Смоллет, как и Филдинг, многому учится у Сервантеса. Он опубликовал даже — с небезынтересным предисловием — свой перевод «Дон Кихота», а также попытался переложить сюжет Сервантеса на английские нравы в довольно слабом романе «Приключения сэра Ланселота Гривза» (1760–1761). В «Приключениях Родрика Рэндома» и «Приключениях Перигрина Пикля» Смоллет по примеру Филдинга широко прибегает к чудачеству, эксцентричности, мании как средствам индивидуализации характера. Но его чудакам — «эксцентрикам» не хватает добродушия. Их индивидуальный облик чаще всего обрисован у Смоллета жесткими и резкими чертами. Заглавные персонажи его первых романов — и Родрик Рэндом, и Перигрин Пикль — себялюбивы, злонравны, мстительны, тщеславны, неразборчивы в средствах достижения своей цели. Смоллет не щадит их, показывая, как Рэндом стыдится дружбы своего верного спутника и слуги Страпа, на деньги которого живет, а Пикль пытается подло обмануть искренне любящую его Эмилию Гантлет. За немногими исключениями таковы и все окружающие их люди. Семейство Пиклей служит как бы миниатюрным прообразом общества, где идет ожесточенная волчья грызня. Естественные отношения между членами этого семейства извращены: миссис Пикль беспричинно и люто ненавидит старшего сына, Перигрин — на ножах с меньшим братом. Поездка Перигрина Пикля на похороны отца была самым восхитительным из путешествий, какие он когда — либо совершал, хладнокровно замечает Смоллет.

По сравнению с Филдингом, автором «комических эпопей», Смоллет питает уже гораздо меньше иллюзий относительно «человеческой природы» и возможностей исправления ее воспитанием и уроками разума. В «Приключениях Перигрина Пикля» есть любопытный эпизод. Подобрав на большой дороге нищую девчонку — бродяжку, Пикль решает в пику «высшему обществу» сделать из нее благовоспитанную леди (ситуация, во многом предвосхищающая позднейшую пьесу Шоу «Пигмалион», хотя автор уверял, что не читал романа Смоллета). Эксперимент на первых порах увенчивается полным успехом; но, раздосадованная поведением знатных дам, воспитанница Пикля «выходит из роли» и покидает ассамблею, выражая свое негодование площадной бранью и непристойными жестами; в довершение всего она нагло обманывает своего покровителя. Смоллет — сатирик подсмеивается над представлениями Шефтсбери и других ранних просветителей о всесилии естественного нравственного чувства и всеобщей гармонии бытия. В его первых романах и провинциальная, и столичная Англия представлены целым множеством «монстров», чья зверовидная наружность вполне соответствует их грубому, жестокому и хищному нраву. Смоллет не смягчает красок в изображении мрачных сторон жизни, более того, они, по — видимому, занимают его как художника. Среди обычных ситуаций его романов не только постоянно повторяющиеся в разных вариантах случаи коварного обмана и плутовства (зачастую основанные на принципе: «вор у вора дубинку украл»), но и картины разгула мстительных и злобных чувств — свирепые расправы и истязания, «шутки», которые для жертв их кончаются увечьем, обдуманные издевательства над человеческим достоинством. «Он был исследователем темных душ и любил живописать характеры, обуреваемые яростными и грозными страстями», — писал Вальтер Скотт о Смоллете. Писателя особенно интересует процесс нравственной деградации человека. Его герои легко переходят от надменной самоуверенности то к бешеной ярости, то к беспросветному отчаянию и душевной прострации.

На протяжении «Приключений Перигрина Пикля» мы видим, как герой, избалованный своим привилегированным положением, становится все более закоренелым себялюбцем, развратником, отталкивая от себя немногих верных друзей, а когда фортуна ему изменяет, опускается настолько, что теряет человеческий облик. И все же Смоллет, гуманист — просветитель, убежден в возможности обратного процесса — нравственного «выпрямления» человека, изуродованного обстоятельствами. Так, в «Приключениях Родрика Рэндома» запоминается образ уличной девки Нэнси Вильямс. Дошедшая до крайней степени падения и нищеты, она все же с помощью Рэндома ускользает от гибели и, исцеленная телесно и духовно, возвращается к честной жизни. В «Приключениях Перигрина Пикля» бескорыстная помощь отвергнутых им когда — то друзей вызволяет из беды отчаявшегося Пикля и снова делает его человеком. В итоге в романе оказывается посрамленной не только шефтсберианская прекраснодушно — идиллическая концепция человека, но и циническая философия «мизантропа» Кэдуоледера, полагавшего, что все человечество состоит из плутов.

Первый период творчества Смоллета завершается романом «Приключения Фердинанда, графа Фатома» (1753), в котором усиливается отмеченная Вальтером Скоттом тяга художника к исследованию «темных душ» и изображению «яростных и грозных страстей». Смоллет противопоставляет здесь друг другу полярно противоположные характеры — благородного (до неправдоподобия) графа Ренальдо де Мельвиля и его врага — авантюриста Фердинанда Фатома, который, присвоив себе графский титул, опутывает своими коварными интригами Ренальдо, его невесту и лишь по воле случая терпит в конце концов поражение. Роман этот — явление переходного порядка: сатирический реалистический гротеск Смоллета сочетается в нем со зловещими, таинственными и выспренними поэтическими мотивами, которые уже предвещают отчасти будущий «готический» роман.

Мещанская драма. Лилло и Мур

В творчестве Джорджа Лилло (1693–1739) и Эдуарда Мура (1712–1757) формируются первые образцы мещанской драмы Просвещения.

Пьеса Лилло «Лондонский купец, или История Джорджа Барнвелла», поставленная в 1731 г., знаменовала собой открытый разрыв с принципами классицизма в драматургии. Вместо династических, государственных или гражданско — патриотических интересов на сцене сталкивались пороки и добродетели частной жизни. Лилло не только вывел на трагические подмостки действующих лиц, принадлежавших к третьему сословию, но и утверждал, что именно они имеют первостепенное право на внимание драматурга. Ведь трагические катастрофы и несчастья — доказывал он в посвящении к «Лондонскому купцу» — не составляют исключительной привилегии особ высшего ранга. Напротив, они выпадают на долю большинства людей, и трагедия будет тем величественней, чем шире станет ее диапазон.

В основу сюжета «Лондонского купца» Лилло положил старинную балладу, сложенную, по — видимому, во времена английской революции (1650) и помещенную впоследствии в «Памятниках» Перси. Речь шла здесь о злосчастной судьбе молодого приказчика, загубленного змеею — любовницей, по наущению которой он убил своего хозяина и кончил виселицей. Сам выбор источника характерен: Лилло обращается не к истории или мифологии, а к балладе, издавна популярной в городской мещанской и ремесленной среде и повествующей о «герое», вышедшем из этой среды.

Действие пьесы отодвинуто в прошлое: оно разыгрывается в елизаветинской Англии, во времена разгрома испанской Армады, которые рисуются в трагедии как героический, золотой век английской буржуазии. Рассуждения купца Торогуда (Добротвердова) о высоком национальном и международном значении просвещенной торговли призваны не только облагородить образ этого положительного заглавного героя пьесы, но и раздвинуть ее социальные рамки, связав повседневные труды Торогуда и его личную судьбу с судьбами британской нации.

В изображении Лилло между Торогудом и его будущим убийцей Барнвеллом нет первоначально никаких существенных противоречий, нет даже повода для конфликта. Молодой приказчик привык с сыновней почтительностью относиться к своему хозяину. В свою очередь, Торогуд полностью доверяет Барнвеллу, а дочь его, Мария, не может скрыть своей целомудренной любви к отцовскому помощнику. Падение Барнвелла, по мысли Лилло, тем более плачевно и поучительно, что, будь он более благоразумен и чист душой, он мог бы преуспеть в жизни и был бы щедро награжден за свое воздержание всеми мирскими благами.

Роковое злодейство выступает в пьесе в образе столичной куртизанки Милвуд. Алчная, коварная, жестокая, она действует во всеоружии своей опытности, распаляя чувственность Барнвелла, обманом побуждая его к растратам и подлогам, а потом, когда он окончательно запутался в ее сетях, уговаривает убить Торогуда. Барнвелл повинен, в изображении Лилло, в преступной слабости. Его погубили страсти, которые он не сумел обуздать своим слишком шатким, нетвердым разумом. Но вся ненависть драматурга направлена на Милвуд. Он хочет совлечь с нее, как поддельную мишуру разврата, блеск и обаяние «исключительной» натуры, какими ей удалось на время привлечь к себе Барнвелла. В момент трагической катастрофы Милвуд подло и коварно предает Барнвелла в надежде спасти свою жизнь. У ее жертвы не остается в предсмертный час никаких иллюзий, и он сам клянет как гнусный «блуд» свою недавнюю страсть.

В трагедии Лилло явственно различимы отголоски пуританской назидательной притчи. Своих преступников он судит двойным судом — земным и небесным. На заднем плане сцены в финале пьесы виднелись виселицы, возвещавшие казнь Милвуд и Барнвелла. Но им уготовано, по мысли драматурга, и иное, страшнейшее — загробное возмездие. Барнвелл, идущий на казнь в сокрушении и раскаянии, сопровождаемый молитвами Марии, еще может надеяться на благость провидения. Милвуд умирает нераскаявшаяся, во власти своих греховных, хищных страстей, и ее ждет вечная кара.

В исторической перспективе двух с лишним столетий, отделяющих нас от постановки «Лондонского купца», буржуазная ограниченность этого произведения совершенно очевидна. Но современники — в том числе и передовые деятели европейского Просвещения — ощутили и оценили прежде всего новаторство Лилло: его демократизм, обращение к повседневной третьесословной жизни, простоту и общедоступность языка и сюжета, естественность, с какою «мораль» вытекала из сценических положений. Опыт Лилло привлек к себе сочувственное внимание Дидро и Лессинга. Филдинг (который придерживался сам иного, сатирико — реалистического направления в драматургии) горячо поддерживал Лилло. После смерти автора «Лондонского купца» Филдинг почтил его память в своем журнале «Боец» (26 февраля 1740 г.) такими словами: «Он в совершенстве знал человеческую природу… Он обладал духом древнего римлянина в сочетании с невинностью первобытного христианина… Короче говоря, это был один из наилучших людей, и все, кто лучше знал его, будут более всего скорбеть о его кончине».

В XIX в. Лилло был предан забвению (после того, как Теккерей осмеял его в своей остроумной пародии). Современное английское литературоведение и театроведение отводит ему, однако, немаловажное место в истории европейской драматургии, Лилло даже называют предшественником Ибсена, имея в виду резкое изображение в «Лондонском купце» всепоглощающих, эгоцентричных, индивидуалистических страстей.

Трагедия Э. Мура «Игрок», поставленная в 1753 г., была также подчеркнуто третьесословная по своей проблематике. В программном предисловии к изданию 1756 г. Мур, отвечая своим критикам, возводил в принцип многие особенности пьесы, отличавшие ее от классицистической трагедии. Важное место в этой полемике занимал уже вопрос о языке: трагедия была написана прозой (Лилло еще чередовал прозу со стихами). Мур доказывал, что его пьеса изображает жизнь, всем знакомую, и порок — страсть к азартной игре, — настолько распространенный, что было бы неестественно, если бы она была написана стихами. Смешно представить себе шулеров, обменивающихся стихотворными репликами! Впрочем, оговаривался Мур, его проза возвышается над обыденной речью и «весьма мало разнится со стихом»: в наиболее патетических сценах ему даже трудно было удержаться от ритмической прозы.

Считая главным достоинством своей трагедии ее «естественность», Мур вместе с тем не избегал преувеличений в выражении чувств и гордился тем, что в некоторых сценах «Игрока» «ужасы достигают необычайной силы».

Герой пьесы Беверлей добр и благороден, но настолько захвачен своей безумной страстью к игре, что теряет способность разумно мыслить и чувствовать. Он пренебрегает обязанностями мужа, отца, брата и друга и, ослепленный льстивыми советами своего мнимого доброжелателя, злодея Стьюкли, становится его послушной жертвой. Заключенный в долговую тюрьму, Беверлей в отчаянии принимает яд и умирает в страшных мучениях медленной смертью на глазах родных, слишком поздно узнав о разоблачении Стьюкли и о наследстве, которое позволило бы ему вернуться к прежней мирной жизни в кругу семьи. В роли Беверлея с успехом выступали такие видные английские актеры, как Гаррик и Кембл. Изображение постепенно убыстряющегося, неотвратимого распада характера Беверлея под влиянием всепоглощающей пагубной страсти было художественно новым и психологически значительным мотивом трагедии Мура. В ярости и отчаянии Беверлея, в бессвязных речах, возвещавших овладевающее им безумие, уже заметны предвестники сентиментализма. «Тысяча дьяволов вселились в мою грудь, и все искушали меня — иначе я бы воспротивился соблазну! — восклицал Беверлей. — Я сам не знаю, что я говорю. Ярость и отчаяние переполнили мое сердце и влекут меня к безумию».

В пьесе противостоят друг другу две концепции «естественного состояния». Злодей у Мура, коварный искуситель и враг Беверлея — Стьюкли, — «человек мандевилевского типа» (как заметил один из литературоведов). С его точки зрения, Природа «знает лишь два закона: силу и хитрость». «Глупцы — естественная добыча мошенников: таков был замысел природы, когда она создала ягнят для волков». Сам Стьюкли мнит себя одним из «волков» и гордится этим. В своем дальнейшем развитии этот образ предстанет в драматургии штюрмеров в виде Франца Моора Шиллера («Разбойники»), а у романтика Вордсворта — в виде злодея Освальда, злого гения благородного атамана Мармадьюка в трагедии «Пограничники».

На другом полюсе пьесы — иная, сентиментально — идиллическая концепция «естественного состояния», представленная женой Беверлея. Она мечтает о счастье в бедности, о невинных радостях простого поселянина, чей труд делает для него «хлеб его слаще, дом — счастливей, семью — дороже». Эта идиллическая концепция выглядит, однако, утопической. Махинации Стьюкли в пьесе кончаются крахом, но просветительский оптимизм в трагедии Мура обнаруживает заметную трещину.

Драматургия Лилло и Мура была гораздо более популярна в свое время за пределами Англии, чем дома, на родине драматургов. Задачи борьбы с классицизмом на сцене не имели в Англии той актуальности, какой они обладали в странах, еще готовившихся к антифеодальным революциям. А изображение повседневной жизни людей различных общественных состояний осуществлялось с гораздо большей полнотой и художественной выразительностью английским просветительским романом — ведущим жанром тогдашней английской литературы. Зато за рубежом «Игрок», в частности, вызвал живейший интерес. Пьеса была переведена на немецкий, французский, испанский, итальянский и другие языки; один из французских переводов принадлежал самому Дидро; с успехом шла она и на североамериканской сцене. Имя героя стало нарицательным. Впрочем, Пушкин употреблял его уже с ироническим оттенком: «Поэт — игрок, о, Беверлей — Гораций…».

Сентиментализм

Во второй половине XVIII в. в английской литературе происходят заметные сдвиги, видоизменяются сложившиеся ранее и появляются новые направления. И хотя литература Просвещения на протяжении большей части этого периода сохраняет свое влияние и авторитет, в ней самой углубляются внутренние противоречия. Характерным симптомом растущих сомнений в непогрешимости просветительского разума является бурное развитие сентиментализма и в поэзии, и в романе.

Сентиментализм возникает в английской литературе несколько ранее, чем в других странах Западной Европы, — Томсон, которого обычно считают его провозвестником в английской поэзии, работает над «Временами года» начиная с 1726 г. Именно в Англии противоречия и «издержки» буржуазного прогресса обнаружились ранее, чем в других странах. Уверенный рационалистический оптимизм, характерный для большинства английских просветителей в первой половине века, уступает место сомнениям во всесилии Разума как рычага переустройства мира. Уже в последнем романе Филдинга, «Амелии», звучат новые по сравнению с его «комическими эпопеями», сентиментальные мотивы.

Субъективное эмоциональное начало становится ведущим в поэзии Юнга, Грея, Голдсмита, а также в романах Голдсмита, Стерна, Маккензи, чей «Человек чувства» (1771), ныне забытый, заставлял плакать многих читателей. Сентименталисты не порывали с традициями раннего Просвещения, но они переносили акцент с разума (который уже начинал ассоциироваться в их представлении с холодной и себялюбивой рассудочностью) на естественное, неиспорченное, непосредственное чувство, заложенное в человеческой природе. Это предполагало и предпочтение индивидуализирующего начала в искусстве. Сентименталисты отвергали всякую нормативную эстетику. Юнг особенно резко ополчался против Попа с его правилами, противопоставляя ему Шекспира как гения, величие которого именно в его оригинальности и свободе от правил.

Эстетическое новаторство английских сентименталистов предполагало свободу выражения личного отношения к миру: это открывало простор не только чувствительности, но и юмору, иногда, как, например, в публицистической прозе Голдсмита или в «Тристраме Шенди» Стерна, переходившему в сатиру. Голдсмит даже боролся против слезливой мещанской комедии, отстаивая преимущества «веселой комедии», и именно в этом жанре написал свои пьесы «Добрячок» (1768) и «Она смиряется, чтобы победить, или Ошибки одной ночи» (1773). Стерн развивает целую теорию «конька» (причуды, прихоти), исходя из нее и в эксцентрически — свободной композиции своих книг и в обрисовке гротескных характеров.

Многие сентименталисты (например, Томсон, молодой Грей, Голдсмит и даже Стерн — при всей экстравагантности его повествовательных новшеств) в сущности способствовали развитию и обогащению просветительского реализма. Но вместе с тем некоторыми своими сторонами эстетика сентименталистов, с ее субъективизмом, принципом раскованности индивидуального сознания, критикой рационализма и т. п., расчищала дорогу и предромантизму. В этом смысле характерна судьба Юнга и Стерна, чье наследие как в Англии, так и на континенте Европы оказало большое воздействие на предромантизм, на писателей — романтиков.

Одновременно с творчеством сентименталистов, кое в чем испытывая на себе их воздействие, а вместе с тем и в споре с ними, развивается творчество крупных реалистов — позднего Смоллета, Шеридана, Бернса. В их творчестве сохраняется гармония разума и чувства, нарушенная у сентименталистов. Реализм многогранно проявил себя и в изобразительном искусстве (У. Хогарт). Характерно, что в условиях промышленной революции в традиционной пейзажной живописи возникают новые темы и образы.

Начиная с середины века и усиливаясь к последним его десятилетиям, в Англии возникает и крепнет предромантизм, явление весьма неоднородное и неоднозначное.

Поэзия сентиментализма

Наиболее значительные поэты английского сентиментализма — Томсон, Юнг, Грей, Голдсмит, Каупер.

Джеймс Томсон (1700–1748) стоит у истоков сентиментальной поэзии XVIII в. В своих трагедиях, так же как и в гражданско — патриотической поэме «Свобода» (1735–1736), он еще следует принципам классицизма. В историю мировой литературы Томсон вошел прежде всего циклом из четырех поэм «Времена года» (1726–1730). Природа сельской Англии дана здесь в непрестанной смене красок и звуков, начиная с первых весенних оттепелей и кончая зимними метелями. Описательный элемент еще преобладает здесь над субъективной рефлексией, которая впоследствии станет столь характерной чертой поэзии сентиментализма. Томсон рисует спокойные английские пейзажи, оживленные мирным трудом поселян, иногда картинами охоты или рыбной ловли или праздничного деревенского веселья. Внимательный и тонкий наблюдатель, он, однако, еще не слишком увлекается деталями; его образам присуща известная обобщенность и даже условность. В противоположность отточенным рифмованным двустишиям Попа Томсон пользуется во «Временах года» свободно текущим белым стихом, унаследованным от Мильтона.

«Времена года» завоевали широкую известность и за пределами Англии. На немецкий язык их перевел Брокес, во Франции по их образцу Сен — Ламбер написал свои «Времена года». «О, Томсон, ты открыл природы красоту!» — писал Карамзин.

Эдвард Юнг (1683–1765), также пробовавший свои силы в жанре классицистической трагедии и поэмы, вошел в мировую литературу благодаря самому позднему своему сочинению — философско — дидактической поэме «Жалоба, или Ночные думы» (1742–1745). В свободной форме одинокого раздумья или беседы с воображаемым собеседником, юным Лоренцо, которого поэт хочет убедить в тщете светской суеты и вольнодумства, развивает Юнг свои взгляды на природу человека и его предназначение. Эти взгляды исполнены глубокого трагизма. Юнг исходит в «Ночных думах» из опровержения рационалистического оптимизма Попа («Опыт о человеке»), Шефтсбери и других ранних просветителей, для которых земное бытие при всех его частных невзгодах было воплощением разумной предустановленной гармонии, а человек — центром этого гармонического миропорядка. Юнг, напротив, глубоко и страстно переживает неустроенность человека на земле, и только в предвидении иного, потустороннего бытия может найти оправдание призрачности земного счастья и скоротечности жизни. Вся поэма может быть воспринята как цикл проповедей (Юнг был пастором). Но литературно — историческое значение «Ночных дум» выходит далеко за пределы религиозной проповеди. Юнг воплотил здесь свое ощущение глубочайших противоречий, коренящихся в самой натуре человека и в условиях его существования. «Червь? Бог?» — эти слова Юнга молодой Жуковский поставил эпиграфом к своему стихотворению «Человек» (1801), во многом развивающему мотивы «Ночных дум». Религиозная идея Юнга была окрашена мрачным, трагическим колоритом; в ней ощущается мучительно выстраданное поэтом сознание неосуществимости человеческих порывов и идеалов. Бурно — эмоциональный стиль поэмы богат множеством оттенков: пылкая восторженность, уныние, ирония, отчаяние, печальная резиньяция сливаются здесь воедино. Характерен и мрачный, «ночной» колорит поэмы, основанный на новых для английской просветительской поэзии XVIII в. критериях живописности. Примечательно, что «Ночные думы» впоследствии с увлечением иллюстрировал романтик Блейк. «Ночные думы», так же как и небольшой прозаический трактат Юнга «Размышления об оригинальном творчестве» (1759), оставили глубокий след в литературе XVIII столетия, оказав воздействие не только на сентименталистов, но отчасти и на романтиков. В Германии Юнга высоко ценил Гердер. В России «Ночные думы» были встречены с особым вниманием и сочувствием в кружке Новикова; интересовался ими и молодой Карамзин.

В истории английской литературы возник даже термин «кладбищенская поэзия». Общность таких мотивов, как бренность плоти, неизбежность смерти и т. д., могла свидетельствовать о том, что к середине XVIII в. рационалистический оптимизм ранних просветителей уже не удовлетворял людей нового поколения и пересматривался. И все же термин этот условен, ибо «кладбищенская тема» трактовалась очень по — разному.

Так, Томас Грей (1716–1771), создатель «Элегии, написанной на сельском кладбище» (1751), существенно отличается от автора «Ночных дум». В «Элегии», которой Грей обязан своей общеевропейской известностью, нет места смятенным порывам отчаяния и скорби, которые придают трагическую окраску поэме Юнга. Иначе настроен сам поэт, иным представляется ему и мир. «Элегия» освещена не зловещим ночным мраком, а последними отблесками заката, на смену которому незаметно приходят тихие сумерки. Спокойны и тихи и раздумья поэта (Голдсмит верно подметил, что Грей воспользовался в «Элегии» самым медлительным размером, какой возможен в английской поэзии). Среди могил поэт слышит звуки, напоминающие о жизни: шаги усталого пахаря, мычание коров, возвращающихся с пастбища, и позвякивание их колокольчиков… Смерть здесь предстает как естественное завершение жизни, не обрывающее уз любви и дружбы (умершие по — прежнему живут в памяти односельчан). Поэт задумывается над судьбами тех, кто нашел вечный покой на этом заброшенном деревенском погосте:

Быть может, здесь погребен какой — нибудь Гампден незнаемый, грозный

Мелким тиранам села, иль Мильтон немой и неславный,

Или Кромвель, неповинный в крови сограждан.

(Перевод В. А. Жуковского)

Примирительная нотка, звучащая здесь, очень характерна для Грея. Он не сетует на несправедливость общества, в котором угасли способности людей, призванных, быть может, на великие дела. Если они не смогли проявить себя в добре, то зато избежали и зла; судьба провела их сквозь жизнь тихой тропинкой, «вдали от шумной толпы» (слова, которые Томас Гарди поставит впоследствии заглавием своего романа из жизни сельской Англии, где они, однако, приобретут уже и оттенок иронической горечи).

«Элегия, написанная на сельском кладбище» — один из классических памятников поэзии английского сентиментализма — пережила свое время. К ней не раз обращались поэты — романтики. Жуковский переводил ее дважды, и в молодости, и на склоне лет, после того как совершил паломничество в деревеньку Сток — Поджис, близ Виндзора, где, по преданию, была написана «Элегия». Во Франции ее перевел молодой Шатобриан, в Италии — Уго Фосколо.

Грей проявлял большой интерес к кельтской и скандинавской поэзии, древние памятники которой он изучал по латинским переводам. Так возникли его поздние оды, например «Роковые сестры», «Нисхождение Одина», где спокойная созерцательность «Элегии» и других более ранних стихотворений Грея уступает место бурному драматизму страстей и причудливому сочетанию величавых и устрашающих образов, восходящих к древнему эпосу. Валькирии во время боя ткут свою зловещую ткань; их станок — сверкающие копья, пряжа — человеческие внутренности, окровавленные стрелы — ткацкий челнок… («Роковые сестры»). Один спускается в пропасть ада и магическими заклинаниями вызывает из праха умершую пророчицу, которая предвещает ему смерть Бальдура и грядущий мировой пожар и гибель богов («Нисхождение Одина»). По своим мрачным настроениям и образам эти поздние оды Грея до некоторой степени предвещают поэтику романтизма. То же можно сказать и об оде «Бард», навеянной средневековыми валлийскими преданиями и имеющей под собой некоторую историческую основу: валлийский бард, последним оставшийся в живых из всех своих собратьев, истребленных по приказу английского короля Эдуарда I, охваченный пророческим огнем, проклинает поработителя валлийских земель и предвещает страшное возмездие, которое постигнет потомков короля. Сама природа вопиет об отмщении: голос разгневанного старца сливается с грозным ревом горного потока, древние «дубы — великаны» угрожают своими могучими ветвями королю — захватчику. В подзаголовке Грей назвал свою оду «пиндарической»: эта форма, впоследствии близкая романтикам, например Шелли, как бы расковывала поэтическую речь, позволяя автору прибегать к неожиданным перебоям ритма в соответствии со стремительным и драматическим развитием лирической темы.

В этих интереснейших и плодотворных поисках, характерных для позднего творчества Грея, был, однако, и элемент сознательной, «ученой» стилизации. Именно это, вероятно, заставило Голдсмита, разбирая стихи Грея, посоветовать ему считаться не только с образованными читателями, но, говоря словами древнегреческого оратора Исократа, и «изучать народ».

Отношение Оливера Голдсмита (1728–1774) к его предшественникам — другим поэтам английского сентиментализма — представляет двоякий интерес. Оно показывает, как неоднозначны были явления, объединяемые понятием «поэзия английского сентиментализма», а вместе с тем позволяет точнее уяснить место, занимаемое в ней самим Голдсмитом. Можно заметить нескрываемую непочтительность во многих отзывах автора «Покинутой деревни» о зачинателях сентиментальной поэзии. Так, одобряя один из вставных эпизодов «Времен года» за его «необычайную простоту», Голдсмит, однако, утверждает, что Томсон вообще — то «многословный и напыщенный поэт». От оценки «Ночных дум» Юнга он отделывается лукавой недомолвкой: о них — де отзываются по — разному — все зависит от того, «к чему более склонен читатель — к веселости или к меланхолии». Даже «Элегия, написанная на сельском кладбище» кажется ему, при всех ее достоинствах, «перегруженной эпитетами».

Сам Голдсмит в поэзии (так же, как и в «Векфильдском священнике» и комедиях) действительно стремится к простоте и естественности в выражении чувства. Как и Грей, он интересуется народным поэтическим творчеством, но обращается при этом к жанру английской баллады, которой подражает в «Эдвине и Анджелине». Самым значительным из стихотворных произведений Голдсмита была его поздняя «Покинутая деревня» (1770). Здесь с наибольшей силой и непосредственностью проявилась демократическая направленность английской сентиментальной поэзии. Деревенька Оберн, о которой пишет Голдсмит, — это поэтическое, образное обобщение глубоких социальных потрясений, которые пережила в XVIII в. в результате аграрного переворота сельская Англия. «Покинутой деревне» присущи обычные приметы поэзии английского сентиментализма — лирическое восприятие природы в сочетании с мечтательной рефлексией поэта — созерцателя; свободные переходы от настоящего к прошлому и будущему; непринужденность, естественность интонаций. Но есть здесь и нечто новое. На смену умиленному спокойствию, с каким Грей размышляет о судьбе английских поселян, приходит горестное негодование. Он доискивается до социальных причин бедствий, им изображенных.

…Корыстною рукой

Оратай отчужден от хижины родной!

Где прежде нив моря, блистая, волновались,

Где рощи и холмы стадами оглашались,

Там ныне хищников владычество одно!

Там все под грудами богатств погребено!

(Перевод В. А. Жуковского)

Уже не задумчиво — элегические, а гневные, обличительные интонации слышатся в мрачных прогнозах будущего, какое, по мнению Голдсмита, сулит Англии гибель ее крестьянства:

Погибель той стране конечная готова,

Где злато множится и вянет цвет людей!

(Перевод В. А. Жуковского)

В этих строках с наибольшей силой выразились настроения социального протеста, которые ранее в большинстве случаев звучали в поэзии английского сентиментализма сравнительно приглушенно.

Эти настроения высказались и в творчестве Уильяма Каупера (1731–1800), младшего современника Голдсмита. Его поэзия проникнута сознанием глубоких социальных противоречий, вносящих трагическую дисгармонию в жизнь его страны. В своих сатирах (двухтомный сборник «Стихотворений», 1782–1785 гг.) и в поэме «Задача» (1785) Каупер скорбит об участи народа, у которого отнята радость труда, и возмущается властолюбием, суетностью и алчностью знати и богачей. Религиозные мотивы, играющие большую роль в творчестве Каупера (он находился под сильным влиянием методизма), возникают на почве его глубокой неудовлетворенности общественной несправедливостью. «Узы братства среди людей разорваны» — этот мотив чрезвычайно характерен для поэзии Каупера. Поэт ищет утешения в сельском уединении (ему принадлежит стихотворная строка, ставшая крылатым выражением в английском языке: «Бог сотворил природу, люди — города»). Для его поэзии, как и для прозы Голдсмита, характерна лирическая трактовка скромных, маленьких радостей интимной жизни — дружеского чаепития, прогулки в саду, досуга, проводимого за чтением любимой книги у очага.

В своих стихах Каупер приветствовал первые победы революции во Франции. На склоне лет жизнь поэта была омрачена тяжелой душевной болезнью.

В период романтизма поэзия Каупера нашла сочувственный отклик у поэтов «Озерной школы», в особенности у Вордсворта. Собрание его сочинений было издано Робертом Саути. Во Франции Каупера как поэта «обыденного» высоко оценил Сент — Бёв.

Роман сентиментализма. Стерн. Голдсмит. Поздний Смоллет

Лоренс Стерн (1713–1768) — центральная фигура в литературе английского сентиментализма. Никто из английских писателей этого направления не был так широко известен и высоко ценим на континенте Европы, как создатель «Тристрама Шенди» и «Сентиментального путешествия». Последняя книга, собственно, и ввела в международный обиход слово «сентиментальный», или «чувствительный», как обозначение определенного душевного строя и отношения к миру.

Однако в самой Англии Стерн не стал признанным главою школы. Даже те писатели, которых история литературы объединяет с ним под общей рубрикой сентиментализма, относились к нему настороженно (Грей), а то и резко враждебно (Голдсмит). Ричардсон был возмущен «непристойностью» «Тристрама Шенди». Сэмюэль Джонсон — непререкаемый авторитет тогдашней литературной критики — утверждал, что Стерн пишет «не по — английски».

Шумная популярность, которую снискали Стерну у английской читающей публики первые тома «Тристрама Шенди» (1760–1767), поначалу включала в себя и скандальную сенсацию. Этот немолодой провинциальный пастор позволял себе в печати такие вольности, которые приводили в изумление даже искушенных читателей. Действительное значение литературного новаторства Стерна, которое на первых порах многие из его соотечественников склонны были считать простою блажью или шалостью, и тем более глубина авторской мысли раскрылись не сразу. Стерн входит во все тонкости учения Локка о человеческом разуме, но лишь для того, чтобы изготовить из основных положений этой философии чудо литературной пиротехники — целый фейерверк искрометных шуток. Подхватывая смелое определение роли романиста, данное Филдингом («Я — творец новой области в литературе и волен давать ей какие угодно законы»), Стерн весьма вольно обращается с реалистическим нравоописательным романом, сложившимся в творчестве Дефо, Ричардсона, Филдинга, Смоллета: разбирает его на «составные части», перемешивает их, создает забавные головоломки, расставляет читателям ловушки, дразнит воображение лукавыми двусмысленными намеками, объясняет пространно и длинно то, что не нуждается в объяснениях и отделывается недомолвками там, где читатель ждет от него решающего слова. Если прилагать к «Тристраму Шенди» жанровые каноны «Робинзона Крузо», «Памелы» или «Тома Джонса», то он может показаться эксцентрической клоунадой, затянувшейся на целых девять томов.

Герой этих девяти томов вместо того, чтобы согласно добрым традициям, уже закрепленным английским просветительским романом, пройти на глазах читателей свою жизненную школу, остепениться и занять определенное положение в обществе, так и не успевает сменить детское платьице на первые штанишки. Перипетии его зачатия и появления на свет составляют главную часть его «жизнеописания», которое, впрочем, прерывается бесчисленными пространными отступлениями. Здесь и пародийно — ученый экскурс в область «носологии» — науки о носах, и приводимое дословно «Эрнульфово проклятие» — свирепая формула средневекового отлучения от церкви, и гривуазный рассказ об аббатиссе из Андуйе и ее норовистом муле, и даже подлинная церковная проповедь, которую в романе читает капрал Трим и которую Стерн впоследствии включил в сборник собственных проповедей. Стремясь еще более усилеть ошеломляющее впечатление, производимое на читателя этим необычным повествованием, автор пользуется, помимо литературных эффектов, еще и типографскими «трюками». Он намеренно оставляет в книге белые страницы, другие, наоборот, покрывает черной краской или пестрой, «под мрамор», щедро рассыпает многозначительные паузы, обрывая незаконченную фразу одним, а то и двумя тире, и изыскивает графические способы изображения жестов своих персонажей, вводя, например, в текст книги спиралевидный чертеж, поясняющий, как именно взмахнул своей тростью капрал Трим, рассуждая о преимуществах холостяцкой жизни.

Но в шутовских безумствах Стерна, как и в безумии Гамлета, «есть свой метод», и его субъективный произвол имеет свою внутреннюю целеустремленность. Демонстративно обнажая все, что было в жанре романа условного и искусственного, Стерн не разрушает само повествовательное искусство, а стремится как бы проверить и выяснить все его скрытые возможности и расширить по сравнению с прошлым его диапазон. Это расширение и в «Тристраме Шенди», и в «Сентиментальном путешествии» относится не столько к охвату внешних событий, сколько к овладению новыми сферами сознания, ранее ускользавшими от романистов.

Полное название первого произведения Стерна — «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, эсквайра» — уже провозглашало нечто принципиально отличное от романов Филдинга, Смоллета, строившихся по принципу «жизни и приключений» или «истории» героя. Делая акцент на мнениях, а не на действиях и событиях, Стерн — рассказчик, выступающий под маской словоохотливого Тристрама, присваивает себе неограниченную свободу рассуждать обо всем на свете.

«Мнения» Тристрама — Стерна заключали в себе прежде всего сокрушительный заряд просветительской сатиры. В письме своему издателю, характеризуя «чрезвычайно обширный» план своего романа, Стерн обещал сделать главным предметом осмеяния «слабые стороны Наук», а «также и все остальное, что я найду достойным осмеяния, на мой лад». Обращаясь к другому адресату, автор «Тристрама Шенди» пояснял: «Прежде всего я лелеял надежду сделать людей лучше, подвергнув осмеянию то, что, по моему мнению, этого заслуживало — или приносило вред истинному просвещению и т. д.».

Но ирония Стерна распространяется и на тех, кто облюбован им в качестве героев «Жизни и мнений Тристрама Шенди». Обитатели Шенди — холла и соседней округи — йоркширский сквайр Вальтер Шенди со своим денщиком капралом Тримом, их старый друг Йорик, которому предстояло впоследствии стать рассказчиком и главным действующим лицом «Сентиментального путешествия», вдовушка — соседка — все эти добрые обыватели обязаны своей значительностью тому, что они живут в атмосфере неповторимого, лукаво — иронического юмора Стерна. Некоторые из них иногда оказываются и трогательными, но все они без исключения бывают смешны.

Применяя традиции Сервантеса к изображению английского провинциального быта XVIII в., Стерн создает своеобразную этику и эстетику «конька» — причуды, прихоти, мании, эксцентричности, которая оказывается единственной основой человеческой индивидуальности. На страницах «Тристрама Шенди» гарцуют в полном вооружении на росинантах — «коньках>> уже не один, а несколько маленьких донкихотов, одержимых каждый своей навязчивой идеей или странностью. Вальтер Шенди, развязный педант — резонер, пьянеет, как от вина, от собственных силлогизмов и цитат. Его брат Тоби мнит себя великим стратегом и мирно переигрывает на маленькой зеленой лужайке все баталии герцога Малборо. Его денщик — бравый служака капрал Трим — присяжный кухонный вития, мастер поговорить красно, особенно об ужасах испанской инквизиции… Миссис Водмен, тяготящаяся своим вдовством, всецело поглощена матримониальными планами. Добрейший пастор Йорик, такой же шутник, как его предок при дворе датского короля Гамлета, готов ради доброй шутки поставить на карту даже свою церковную карьеру… А простоватая миссис Шенди, хозяйка Шенди — холла, только тем и примечательна, что все решительно делает невпопад и ни о чем не может составить собственного мнения. Все эти добрые люди хлопочут каждый о своем, суетятся, мешая друг другу, и зачастую, думая, что говорят об одном и том же, попадают впросак, потому что, следуя причудам своего «конька», уносятся мыслями далеко в сторону. Комические недоразумения, проистекающие оттого, что собеседники, пользуясь одними и теми же словами, думают и говорят о совершенно разных вещах, образуют едва ли не главную магистраль сюжетного «действия» «Тристрама Шенди».

Но Стерн не только извлекает все возможные комические эффекты из индивидуальных черт своих персонажей. Английская литература уже давно, по меньшей мере со времен Бен Джонсона, умела забавлять читателей и зрителей столкновением несовместимо эксцентричных характеров, по принципу «всяк в своем нраве» (как называлась известная программная комедия Бен Джонсона). У Стерна трактовка эксцентрических «юморов» или причуд, составляющих своеобразие каждой человеческой индивидуальности, усложняется и дифференцируется в духе сентиментализма. Он склонен весьма скептически оценивать вообще рассудочные умозаключения, логические доводы, словесную аргументацию как способ общения между людьми. Все это двусмысленно, шатко и ненадежно; но как правдив и выразителен может быть иной жест, взгляд, бессознательно принятая поза, молчаливая пауза, говорящая без слов. Никто до Стерна не пользовался так широко немым языком жестов для передачи душевных движений своих героев, и никто, пожалуй, не умел так тонко и язвительно разоблачить ложные претензии самодовольного сухого рационализма.

Вальтер Шенди, этот неутомимый и тщеславный резонер, представляет собой не только карикатурный образ провинциального недоучки — педанта, но и пародию на самого Локка и его учение о человеческом разуме, которое герой так охотно комментирует. Суха, далека от жизни непомерная страсть к рассуждениям, гротескно воплощенная в образе Вальтера Шенди. И насколько человечнее и милее его меньший брат, Тоби Шенди, который небогат умом, не может сказать двух слов, но зато поистине «мухи не обидит» (метафора, которую Стерн реализует буквально в одном из эпизодов романа). Непоказная, неподдельная доброта этого чудака — единственное, о чем насмешливый и скептический Стерн говорит ласково и тепло.

Но «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» не сводятся к истории обитателей Шенди — холла. Одна из главных тем здесь — сама природа творческого процесса, психология художественного творчества. «Тристрам Шенди» — это, пожалуй, в большей степени «роман о романе», чем роман о семействе Шенди. Автора занимает вопрос, как вместить в рамки связного литературного изложения стремительный поток сознания, как поспеть за бегом времени. (Отметим, что в пояснение многопланового замысла «Поминок по Финнегану» Джойс ссылается на Стерна).

Свой юмор Стерн распространяет и на самую теорию познания. На протяжении всего «Тристрама Шенди» повторяется в разных вариантах одна и та же комическая ситуация: чем усерднее старается Тристрам разобраться в своих собственных воспоминаниях и рассказать читателям по порядку свою биографию, тем безнадежнее запутывается он во множестве фактов, пояснений, отступлений… А проблема времени никогда еще не оказывалась в литературе столь сложной, как в этом романе, где мы вместе с рассказчиком живем сразу, по крайней мере, в четырех временных измерениях — в читательском времени; во времени, которое необходимо Тристраму на сочинение своей биографии; во времени, когда свершились описываемые им происшествия, и во времени его воспоминаний. Отсюда — забавная путаница, разобраться в которой отказывается в конце концов и сам Тристрам.

Стерновский скептический юмор не означает ни иррационалистического взгляда на мир, ни проповеди всеобщего релятивизма. Гуманизм Стерна — каковыми бы ни были его частные уступки религии — материалистичен по своей природе. Автор «Тристрама Шенди» нимало не сомневается в живой, телесной реальности людей, быта и нравов, изображаемых им так зримо и наглядно. И если он вместе с тем неоднократно провозглашает, что «мы живем в мире, со всех сторон окруженном тайнами и загадками», то это не отказ от познания мира, а стремление углубить познание. «Тайны и загадки», занимающие Стерна — художника, — это прежде всего тайны душевной жизни человека, загадки противоречивых взаимопереходов от одного настроения к другому, от намерения к поступку ему противоположному. Психологический анализ Стерна в какой — то мере предвосхищает то постижение «диалектики души», которое позднее Чернышевский связывал с творческим методом Толстого.

Особенно замечательно в этом отношении «Сентиментальное путешествие» (1768). По отношению к популярному в литературе XVIII в. классическому жанру дидактического описательного путешествия это произведение занимало такую же новаторскую позицию, как «Тристрам Шенди» по отношению к классическому типу просветительского романа. «Сентиментальное путешествие» естественно «отпочковалось» от «Тристрама Шенди»: герой — рассказчик, пастор Йорик, уже фигурировал в числе эксцентрических персонажей романа Стерна.

Главное для Йорика — Стерна — не внешние приметы стран, городов и селений, куда он приезжает, а те душевные движения, иногда, казалось бы, совсем мимолетные, которые вызывают дорожные впечатления в сознании «сентиментального путешественника». Простодушное веселье добрых поселян наводит его на мысль, что «радостная и довольная душа» — наилучшая благодарность, которую может принести небу как крестьянин, так и прелат. Встреча с бедной пастушкой, помешавшейся от несчастной любви, «размягчает все его существо», заставляет слагать дифирамбы во славу «Милой Чувствительности». Мертвый осел, оплакиваемый неутешным хозяином, вызывает горькие раздумья о разобщенности людей: «Позор для нашего общества! — сказал я про себя. — Если бы мы любили друг друга, как этот бедняк любил своего осла, — это бы кое — что значило».

Но душа «сентиментального путешественника» открыта не только возвышенным, но и самым легкомысленным впечатлениям; слезы и вздохи перемежаются на страницах книги с фривольными анекдотами, а иной раз и такими жестами и поступками, которые автор предпочитает обозначать лишь намеком, предоставляя остальное догадливости читателя. Йорик непрестанно анализирует свои поступки. Его можно было бы упрекнуть в эгоцентризме, если бы этот пристальный самоанализ был менее трезвым, скептическим, даже язвительным. Нельзя забыть умилительного прощания Йорика с нищенствующим францисканским монахом в Кале. Но как черство и грубо отверг поначалу Йорик смиренную просьбу монаха о подаянии и какими себялюбивыми мотивами (главным образом боязнью уронить себя в глазах приглянувшейся ему дамы — попутчицы) было вызвано его последующее раскаяние! Тоскливо сжимается сердце Йорика при виде запертого в клетке скворца, повторяющего затверженные слова: «не могу выйти», «не могу выйти». И воображение «сентиментального путешественника» рисует картину страданий узника, заключенного в темницу, где «железо вонзается ему в душу». Он клеймит «горькую микстуру» Рабства, славит «трижды сладостную и благодатную богиню» — Свободу! Но насмешник Стерн и здесь не преминет добавить, что Йорик, приехавший во Францию без паспорта, сам весьма опасается ареста; как только ему удается выхлопотать у герцога де Ш. паспорт, тут же все гражданские порывы улетучиваются из его сознания, уступая место интрижке с хорошенькой горничной.

Во всей литературе европейского Просвещения, за исключением «Племянника Рамо» Дидро, не было произведения, которое могло бы сравниться с «Сентиментальным путешествием» по передаче тончайших взаимопереходов «высокого» и «низкого» сознания, по выяснению скрытых связей между благороднейшим прекраснодушием и мелочным себялюбием. Стерн открыл повествовательному искусству новые перспективы; причем многие выводы из находок писателя были сделаны не только его младшими современниками, но и значительно позже — также романтиками и реалистами последующего времени. Опыт Стерна можно было трактовать по — разному. В России XVIII в. его примером вдохновлялись, каждый по — своему, и создатель сентиментальных «Писем русского путешественника» Карамзин, и автор полного гражданского обличительного негодования «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищев. Гейне видел в Стерне чуть ли не основоположника «романтической иронии», приписывая ему такую трагическую раздвоенность сознания, какая стала достоянием европейской литературы только в творчестве романтиков. Пушкин восхищался наблюдательностью Стерна и, осуждая романтическую вычурность и цветистость, насмешливо провозглашал, что «вся Лалларук» (модная в то время поэма Мура) не стоит десяти строчек «Тристрама Шенди». Толстой в молодости не только зачитывался Стерном, но и переводил на русский язык «Сентиментальное путешествие».

В отличие от парадоксальной и эксцентрической разорванности Стерна в творчестве Оливера Голдсмита (1728–1774) представлена другая, более гармоническая сторона английского сентиментализма: спокойное бытоописание, задумчивая рефлексия и мягкий лукавый юмор — такова повествовательная стихия его единственного небольшого романа «Векфильдский священник» (написан не позднее 1762 г., издан в 1766 г.).

Если Стерн демонстративно разрушает сложившийся ранее жанр реалистического романа, как бы размывая его составные части и жонглируя ими по своему произволу, то Голдсмит суммирует созданное его предшественниками в необычайно конденсированной и эмоционально насыщенной форме. Простодушный доктор Примроз, векфильдский священник, от лица которого идет рассказ, сродни филдинговскому Адамсу, такому же добряку и бессеребреннику. Наивный и трогательный романс Оливии, кажется, резюмирует в двух строфах всю историю ричардсоновской Клариссы, а в образе сквайра Торнхилла совместились черты Ловласа и филдинговского Блайфила. «История странствующего философа» Джорджа Примроза напоминает похождения смоллетовского Родрика Рэндома.

Но Голдсмит не был компилятором общих мест. Он обращается к ситуациям, характерам и сюжетным ходам, уже использованным предшествующим просветительским романом, так как глубоко ощущает их жизненность. В их трактовку он вносит много своего, неповторимо голдсмитовского. Еще никому из английских реалистов — просветителей не удавалось передать так живо всю прелесть наивности. Она воплощена в образах и юных героинь, и их по — детски доверчивого старика — отца, и несмышленышей — братишек, чьи любознательные «грязные пальчики» замешаны почти во всех семейных делах. Поэзия семейного очага со всеми ее незатейливыми радостями и трагикомическими огорчениями еще никем из английских прозаиков XVIII в. не была прочувствована и передана так искренне и выразительно, как бездомным, старым холостяком — неудачником Голдсмитом. И вместе с тем несправедливо было бы упрекать автора в пошлом и мелочном самоограничении рамками мещанской идиллии. Гете, высоко ценивший роман Голдсмита, справедливо отметил в «Поэзии и правде», что малый мир векфильдского священника неотъемлем от большого мира английского общества: «Семья, которую он изображает, стоит на одной из низших ступеней гражданского благополучия и в то же время соприкасается с высшими; ее тесный круг, суживающийся все более по ходу естественной и гражданской жизни, захватывает и большой свет; этот маленький челн плавает по богато движущимся волнам английской жизни, и в радости и в горе он может ожидать вреда или помощи от громадного флота, плавающего по этому морю».

Голдсмит, как видно из его предисловия к роману, придавал особое значение тому, что его герой «сочетает в себе три важнейших звания: он священник, землепашец и отец семейства». Нравственное достоинство и поэтичность земледельческого труда — важный и характерный для сентиментализма мотив, проходящий через всю книгу Голдсмита. Но еще более важен в ней мотив непрочности того пасторального, идиллического счастья, каким наслаждается — но так недолго! — семейство Примрозов. Мирные радости труда на клочке арендованной земли, незатейливые семейные увеселения на лоне природы, традиционные деревенские праздники с их обильным угощением, песнями и играми — все это подробно и любовно описывается Голдсмитом, но лишь для того, чтобы показать, как шатко и непрочно это счастье бедняков. Достаточно векфильдскому священнику впасть в немилость к негодяю — помещику, как все обращается против него. Его скот и утварь описывают и продают за бесценок, он сам, как неоплатный должник, заключен в тюрьму, где вместе с ним в сырой и темной камере томятся его малые дети. Старшая дочь его стала, как почти все девушки в округе, жертвой сластолюбивых домогательств развратного сквайра Торнхилла; та же участь грозит и меньшей. Их брат, вступившийся за сестру, обвинен в покушении на убийство сквайра, его ждет виселица. Лишения и горе подрывают силы старика Примроза, и скорая смерть его кажется уже предрешенным исходом романа. И хотя внезапным поворотом сюжета Голдсмит отвращает катастрофу, благополучный финал романа не может стереть в памяти читателей картины тяжелых обид, унижений и бедствий, которые выпали на долю героев. Веселый перезвон свадебных колоколов смешивается со звуками кандального звона. Благоденствие, по воле случая нежданно — негаданно вновь обретенное Примрозами, не отменяет горьких истин, высказанных векфильдским священником в его тюремной проповеди, принадлежащей к самым значительным в идейном отношении страницам романа. Герой Голдсмита резко отвергает утешительные рассуждения философов — «оптимистов», приукрашивающих общественную несправедливость и идеализирующих участь бедняков. «Кто хочет познать страдания бедных, должен сам испытать жизнь и многое претерпеть. Разглагольствовать же о земных преимуществах бедных — это повторять заведомую и никому не нужную ложь…» Векфильдский священник, произносящий эту проповедь в тюрьме среди людей, отверженных обществом, не может указать им иного выхода, кроме упования на смерть — освободительницу, которая откроет им врата загробного мира. Но в самой этой религиозной резиньяции звучит глубокая скорбь. Один из историков английского романа высказал предположение, что «Векфильдский священник» был первоначально задуман по аналогии с вольтеровским «Кандидом» как история крушения ложного оптимизма, не выдержавшего проверки жизнью.

Роман Голдсмита не снискал при жизни автора столь шумной популярности, как «Тристрам Шенди», но отставил свой след в мировой литературе. В Англии Голдсмита особенно любил Диккенс, считавший, что история векфильдского священника, «пожалуй, принесла больше добра и наставила на путь истинный больше людей, чем любое другое литературное произведение». Роман Голдсмита высоко ставили Гейне и Стендаль, особенно ценивший «полутона» английского художника. Л. Толстой не раз перечитывал «Векфильдского священника» — «прелестную вещь», как называл он его в своих письмах.

Новые эстетические принципы, разработанные сентименталистами, и в частности Стерном, получили оригинальное преломление в последнем романе Смоллета «Путешествие Хамфри Клинкера» (1771). Этот роман в письмах существенно отличается от первых сатирико — нравоописательных романов Смоллета. Автор и здесь остается насмешливым и зорким сатириком, мастером язвительного гротеска. Но вместе с тем он выступает и как юморист. Юмор позднего Смоллета имеет глубокие корни. Он связан с размышлениями писателя и над объективными социальными сдвигами в «большом мире» Великобритании, вступающей в эпоху промышленного переворота, и над противоречиями субъективного сознания людей, составляющих «маленький мирок» на авансцене романа.

Уэльский помещик Мэтью Брэмбл — старый холостяк, резонер и брюзга, покинувший свое захолустье и колесящий по всей Англии и Шотландии в поисках исцеления от действительных и мнимых недугов, — такой же чудак, как и все его домочадцы. Вздорные причуды его пожилой сестрицы мисс Табиты Брэмбл, озабоченной своими матримониальными планами, фанаберия заносчивого юнца — племянника Джерри Мелфорда, романтические бредни племянницы Лидии Мелфорд, только что вышедшей из пансиона и по уши влюбленной в безвестного странствующего актера, и бестолковость их влюбчивой и словоохотливой служанки Уинифред Дженкинкс, так же как и «сплин» и горячность самого Мэтью Брэмбла, — все это создает множество комических недоразумений. Но Смоллета занимает теперь уже не столько сама смехотворность поведения его эксцентричных персонажей, сколько то, как прихотливо и разнородно преломляется действительность в сознании каждого из них.

Сюжетные коллизии основаны главным образом на том, как разно воспринимают герои романа одних и тех же людей, одни и те же обстоятельства в зависимости от своего возраста, нрава и настроения. Брэмбл всюду видит тревожные признаки всеобщей коррупции, ему противны шумный Лондон и светская суета Бата и других модных курортов, а Лидии, которая смотрит на мир сквозь розовые очки своих семнадцати лет, кажется, будто она попала в сказочное царство. Первые впечатления так предвзяты, относительны и ненадежны, что по ним нельзя судить о людях. Поклонник Лидии, бродячий актер, которого ее родня преследует как отъявленного проходимца, оказывается вполне достойным джентльменом из почтенной семьи. Чудаковатый слуга Хамфри Клинкер, которого Брэмбл готов счесть не то дурачком, не то ханжой и плутом, доказывает свою искреннюю бескорыстную преданность хозяину и, более того, оказывается его родным сыном. В молодом правоведе, который вступился за Клинкера, попавшего под суд, семейство Брэмблов к своему смущению обнаруживает грабителя с большой дороги; при ближайшем знакомстве убеждаются, что мистер Мартин — «благородный» разбойник, жертва обстоятельств, стремящийся вернуться к честному труду. Так жизненный опыт наглядно показывает героям романа, как зыбки и неточны их суждения друг о друге.

Сквозь забавную семейную хронику всевозможных самообманов и просчетов, запечатленную в путевых письмах Брэмблов и Мелфордов, просвечивает и во многом новая для английского просветительского романа картина «большого мира» тогдашней Англии — мира, стабильность которого подорвана бурными процессами экономического и социального развития. Термин «промышленный переворот» еще не упоминается действующими лицами, но его признаки постоянно заявляют о себе и становятся предметом ожесточенных споров и напряженных раздумий Брэмбла и его дорожных знакомцев. Они видят, как старые «дворянские гнезда» разоряются, а иные родовые замки переоборудуются под мануфактуры. Деревни пустеют, в то время как деловой Лондон становится похожим на «разросшееся чудовище». Возникают новые индустриальные и торговые центры. Едва ли не впервые в английском романе XVIII в. слово «буржуа» употребляется в «Путешествии Хамфри Клинкера», причем курсивом, подчеркивающим, по — видимому, его новизну. Рушится прежняя сословная иерархия. В Шотландии жалкими пережитками прошлого выглядят остатки прежних патриархальных клановых обычаев. В Англии на авансцену выдвигаются дельцы новой формации, «герои» первоначального накопления: «чиновники и дельцы из Ост — Индии, нажившие немало добра в разграбленных землях, плантаторы, надсмотрщики над неграми, торгаши с наших плантаций в Америке, не ведающие сами, как они разбогатели; агенты, комиссионеры и подрядчики, разжиревшие на крови народа в двух… войнах; ростовщики, маклеры и дельцы всех мастей; люди без роду и племени…». Ироническая аттестация, которую дает им в одном из своих первых писем Брэмбл, раскрывает новый аспект развития социальной темы в этом последнем романе Смоллета, где уже появляются черты историзма, которых не знала английская просветительская литература XVIII в.

Драма 70–80‑х годов. Шеридан

Драматургия Шеридана — одна из самых блистательных побед реалистического направления в английской литературе XVIII в.

Ричард Бринсли Шеридан (1751–1816) следовал по пути, проложенному Филдингом, притом не только молодым Филдингом — драматургом, но и зрелым Филдингом — романистом и теоретиком реалистической эстетики Просвещения. Закон о театральной цензуре 1737 г., насильственно оборвавший развитие английской политико — сатирической драматургии, не позволял Шеридану выразить в драматической форме гражданское негодование, каким были проникнуты его знаменитые политические речи. Он представлял в палате общин малочисленное прогрессивное меньшинство — крайнее левое крыло вигской парламентской оппозиции. Великолепным образцом ораторского искусства и политической публицистики были, в частности, прославленные речи Шеридана против бывшего генерал — губернатора Индии Уоррена Гастингса (1787). Шеридан не только обвинял Гастингса в вымогательстве, жестокости и лихоимстве, но и обличал всю систему британского управления Индией как организованный колониальный разбой. «Его голос, как божий гром, раздавшийся в ответ на вопль попранного Индостана, заставил содрогнуться народы», — писал об этих речах Байрон в своей «Монодии на смерть Шеридана» (1816).

Расцвет творчества Шеридана — драматурга ограничен всего несколькими годами, когда были написаны и поставлены почти все его пьесы: комедия «Соперники» (1775), фарс «День св. Патрика, или Предприимчивый лейтенант» (1775), комическая опера «Дуэнья» (1775), комедия «Поездка в Скарборо» (1777), пародийная пьеса «Критик, или Репетиция трагедии» (1779) и его шедевр — комедия «Школа злословия» (1777).

В своей драматургии Шеридан противостоит сентиментальной «слезной комедии» и мещанской драме. Уже в прологе к «Соперникам» он насмехается над Музой сентиментальной комедии с ее неизменными атрибутами — «Странствованием паломника» Беньяна и веточкой руты (эмблемой скорби) в руках. Этот задорный полемический намек на религиозно — пуританскую чопорность сентиментальной комедии примечателен. Шеридан с самого начала выступает против засилья на сцене ложной чувствительности и худосочной мещанской морали. Как и Филдинг, он считает смех самым могущественным средством разоблачения пороков и исправления нравов, с подозрением относится к самодовольным добродетелям резонеров, святош и ханжей. Веселье в его комедиях неразлучно с подлинной человечностью и побеждает вместе с ней.

В «Соперниках» комедийная интрига во многом обусловлена сентиментальными причудами мнительного Фокленда (взбалмошного поклонника спокойной и жизнерадостной Джулии) и неисправимой фантазерки Лидии Лэнгвиш, влюбленной в капитана Абсолюта. Начитавшись чувствительных романов, эта девица бредит тайными помолвками, побегами, похищениями и приходит в отчаяние, узнав, что сватовство ее избранника одобряется всеми родными и что к заключению их брака нет решительно никаких препятствий. Уже в «Соперниках» двадцатичетырехлетний Шеридан показал себя мастером комедийной интриги, живо очерченных характеров и остроумного диалога. Нарицательным стало имя одной из героинь комедии, миссис Малапроп («миссис Невпопад»), смешной, самоуверенной и недалекой резонерки, которая любит щегольнуть учеными словечками, употребляя их всегда невпопад; неологизм, возникший отсюда, — malapropism («невпопадица») — со времен Шеридана стал общеупотребительным в английском языке.

Как и Филдинг, Шеридан широко использовал художественные традиции комедии Реставрации, переосмысляя их в духе просветительского реализма. Его «Поездка в Скарборо» представляет собой в сущности переработку комедии Ванбру «Неисправимый»; смягчив циническую грубость своего предшественника, Шеридан развил и углубил живую картину светских и провинциальных нравов. В сюжете «Дуэньи» слышны отголоски английской и испанской комедии времен Возрождения. Веселая суматоха, в результате которой двум молодым парочкам удается одурачить стариков — отцов, проучить назойливого выскочку — богача Мендосу, женив его обманом на уродливой дуэнье, так забавна, что пьеса поныне остается в театральном репертуаре. «Критик, или Репетиция одной трагедии» построена по тому же принципу «сцены на сцене», каким охотно пользовался в своих комедиях и фарсах Филдинг. Репетиция псевдоисторической трагедии «История Армады», написанной бездарным драматургом Пуфом, демонстрирует образец тех же тяжеловесных и неправдоподобных сентиментально — мелодраматических пьес, которые Шеридан хотел бы изгнать с театральных подмостков.

Вершиной творчества Шеридана была комедия «Школа злословия» — одно из самых выдающихся произведений европейской просветительской драматургии, которое по своему значению может быть поставлена рядом с «Оперой нищих» Гея, «Женитьбой Фигаро» Бомарше и «Недорослем» Фонвизина.

Написанная в форме комедии нравов, «Школа злословия» представляет собой вместе с тем замечательную социальную сатиру. Леди Спируэл, миссис Кэндер, Снейк, Крэбтри, сэр Бенджамен Бэкбайт — все эти мастера клеветы и злословия составляют в миниатюре как бы модель светского общества Англии. Их нетерпимость, себялюбивая завистливость, развращенность, рядящаяся в маску чопорной добродетели, типичны для английских социальных верхов того времени. И особенно типичен показанный крупным планом на этом фоне эгоистически расчетливый, хладнокровный Джозеф Серфэс. Одним из главных двигателей сюжета служит антитеза двух братьев — Джозефа и Чарльза Серфэсов, напоминающая сходную коллизию Блайфила и Тома Джонса в филдинговской «Истории Тома Джонса, найденыша». Сама фамилия их многозначительна: «Серфэс» (Surface) означает «поверхность», и те, кто судит о братьях поверхностно, считают Джозефа «чудом нравственности, здравомыслия и доброты», а его меньшого брата, Чарльза, отпетым мотом и повесой. Между тем беспечный сорванец Чарльз, бесповоротно осужденный светской молвой, в глубине души добр, честен и благороден. А его старший брат, Джозеф, этот «человек высоких чувств», у которого готовы велеречивые назидательные рацеи на все случаи жизни, в конце концов оказывается не более как «сладкоречивым плутом», он клевещет на собственного брата, пытается одновременно и отбить у него невесту, и соблазнить жену своего опекуна.

Разоблачение Джозефа Серфэса, а также всех клеветников и интриганов из «школы злословия» составляет кульминационный пункт пьесы. Гаррик, написавший пролог к этой комедии, сравнил Шеридана с «юным Дон Кихотом, который обнажил перо, чтобы поразить гидру Злословия в самом ее логове». Сатирическая смелость комедии, разоблачавшей не только кучку сплетников, но и социальные пороки высшего общества, была хорошо понята современниками. Байрон, который в молодости был другом престарелого Шеридана, в «Монодии» на смерть драматурга с восхищением писал о его «блистательных портретах, выхваченных из жизни, покоряющих сердца своей правдивостью» и «сверкающих ярким пламенем прометеева огня».

Реализм Шеридана проявляется не только в социальной типичности его сатирических образов, но и в тонких оттенках психологических характеристик. Избегая традиционных сентиментальных штампов, Шеридан, к удивлению современников, не пожелал ввести в «Школу злословия» ни одной любовной сцены между своим молодым героем Чарльзом Серфэсом и его избранницей Марией. Зато он подробно, с мягким юмором и теплотой разработал как одну из важных сюжетных линий комедии историю взаимоотношений сэра Питера Тизла и его жены, леди Тизл. Раздражительный пожилой холостяк, женившийся на молоденькой провинциалке, сразу же увлеченной водоворотом светской жизни, сэр Питер трактован отнюдь не как шаблонный тип обманутого ревнивца, да и леди Тизл, при всем своем легкомыслии, искренне привязана к мужу. Изображение сэра Питера и леди Тизл с их вечными размолвками и пререканиями, в которых сквозит плохо скрытая нежность, предвосхищает богатством психологических оттенков и эмоциональной глубиной реализм драматургии XIX в.

Последняя пьеса Шеридана — трагедия «Писарро» (1799) — представляла собой обработку «Испанцев в Перу» немецкого драматурга Коцебу. В тираноборческом пафосе этой трагедии и в сочувствии, с каким изображена в ней борьба перуанского народа против Писарро и его конкистадоров, зрители конца XVIII в. улавливали намеки на актуальные события тогдашней политической жизни.

Но и национальная репутация Шеридана, и его международная известность были основаны прежде всего на «Школе злословия». В России эта комедия стала известна еще в XVIII в. — сперва в переводе немецкой обработки оригинала (1791 г.), а затем в переводе И. М. Муравьева — Апостола (поставлена на сцене в 1793 г.); «Школа злословия» прочно вошла и в репертуар советского театра.

Бернс

В стихах Роберта Бернса (1759–1796) лирическая поэзия эпохи Просвещения достигает одной из своих вершин.

Творчество Бернса, шотландского крестьянина, глубоко уходит своими корнями в национальную почву Шотландии. В его произведениях живет вольнолюбивый дух шотландского народа.

Несмотря на так называемую Унию 1707 г., шотландцы помнили свою прежнюю независимость и, как незажившую рану, переживали последствия кровавого разгрома восстания 1745–1746 гг. и жестоких карательных мер, уничтоживших прежние мятежные кланы, а вместе с ними и многие старые обычаи. Патриотический дух оскорбленной национальной гордости воодушевляет поэзию Бернса, а в родном песенном фольклоре, которым с детства прониклось его воображение, он находит неисчерпаемый источник поэтических образов, тем и мотивов. В самом ритме, метрике и интонационном строе его лирических стихов угадывается непосредственная связь с формами народной песни, а также и народной пляски. Часто Бернс слагал новые стихи на мотив старой народной песни; часто его собственные стихи, положенные на музыку или приспособленные к давнишнему фольклорному напеву, сами становились народной песней (так случилось, например, с его знаменитой застольной «Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней?..», которая как хоровая песня стала частью традиционного прощального обряда в Шотландии).

Но, живо и непосредственно выражая мысли и чувства крестьян, ремесленников, всего простого народа Шотландии, благодаря чему его первый сборник стихотворений (1786) встретил сразу горячее признание в массе его соотечественников, Бернс в то же время не просто шел за своими читателями, а был впереди них.

Современник Войны за независимость США, а позднее Великой французской революции, он жадно впитывал в себя передовые, демократические идеи своего времени. Смолоду он полюбил и юмор, и сатиру Филдинга и Смоллета, увлекался «Человеком чувства» сентименталиста Маккензи; позднее его настольной книгой стали «Права человека» Томаса Пейна. Бернс целиком воспринял ее революционный оптимизм. В последние годы жизни, омраченные крушением революции во Франции и контрнаступлением реакции на радикально — демократические организации в Англии и Шотландии, Бернсу приходилось прибегать к конспирации, чтобы скрыть свои связи с «крамольными» общественными деятелями. Не все в его биографии в этом отношении окончательно прояснено и поныне. Но его поэзия, органически сплавившая воедино традиции фольклора и старой письменной шотландской литературы с опытом просветительского реализма и идеями революционно — демократического просветительства конца XVIII в., полным голосом выражает общественные и политические симпатии поэта.

Старые шотландские баллады, посвященные феодальным усобицам, рыцарским распрям, кровной мести и т. д., мало занимали Бернса и почти не отразились в его творчестве. Он высоко ценил своих шотландских предшественников — поэтов Рамзэя (1686–1758) и Фергюсона (1750–1774), чье творчество, однако, сохранило лишь свое локальное значение. Но особенно близки ему по духу песни, рождавшиеся в среде трудового народа, — плясовые и застольные, колыбельные, святочные, песни о труде, о дружбе, любви и разлуке. Обращаясь к ним, он умеет по — новому переосмыслить старую фольклорную символику или — если речь идет об исторических темах и образах — насытить их современным содержанием.

Так, в знаменитой застольной песне Бернса «Джон Ячменное Зерно» традиционный образ святочной песни — образ трех царей — волхвов — перевоплощается в образ злодеев — деспотов и тиранов, а Сам Джон Ячменное Зерно оказывается в подтексте символом извечной непобедимости и жизнестойкости народа. Особое обаяние поэтического мастерства Бернса заключается в том, что такая многозначность достигается в его поэзии без всякой дидактики, без классицистических амплификаций и риторических параллелизмов. Судьба Джона Ячменное Зерно изображена так, что ее можно понять и буквально, и метафорически, причем двойной смысл придает особую прелесть лукавому, насмешливому тону всей вещи.

В патриотическом гимне «Брюс — шотландцам», получившем название «шотландской марсельезы», сквозь образы легендарных средневековых борцов за независимость Шотландии — Брюса, Уоллеса и их сподвижников — просвечивают образы живых современников Бернса, шотландских «якобинцев», членов сообщества «Друзья народа», поставленных вне закона классовым судом.

Аналогично переосмысляются в лирике Бернса и национально — патриотические мотивы, восходящие к шотландским песням и преданиям, сложенным после разгрома якобитского восстания 1745 г. Появляющиеся в стихах Бернса образы «принца Чарли» (так называемого «молодого претендента» на престол Стюартов) и его приверженцев, изгнанных из Шотландии, не могут рассматриваться как свидетельство монархических симпатий поэта. Весьма далекий от стремления к реставрации реакционной монархии Стюартов (ставшего к тому же явно утопичным в ту пору, когда писал Бернс), поэт ощущал в романтических преданиях о похождениях «принца Чарли» и в песнях, ему посвященных, все тот же дух народного непокорства, мятежного протеста против ненавистного английского режима. И порою, в годы Великой французской революции, по остроумному замечанию английского биографа Бернса, «якобитство» в Шотландии оборачивалось якобинством. Так, например, песня «За тех, кто далеко», написанная по мотивам старых якобитских «конспиративных» застольных песен и тостов («За Чарли, что ныне живет на чужбине, и горсточку верных при нем»), по праву ассоциировалась в восприятии современников с совсем другими, новыми изгнанниками — с отправленными в ссылку или брошенными в тюрьмы революционными демократами 1790‑х годов. Идеи революционного Просвещения прорывались наружу в центральных и заключительных строфах песни:

Свободе — привет и почет.

Пускай бережет ее Разум.

А все тирании пусть дьявол возьмет

Со всеми тиранами разом!

……………

Да здравствует право читать,

Да здравствует право писать.

Правдивой страницы

Лишь тот и боится,

Кто вынужден правду скрывать.

(«За тех, кто далеко».

Перевод С. Я. Маршака)

В «Дереве свободы» и других стихотворениях Бернс открыто выразил свое пылкое сочувствие революционной Франции и надежду на то, что, последовав ее примеру, освобожденные народы всего мира объединятся в дружную семью. Настоящим гимном революционной демократии было знаменитое стихотворение во славу «Честной бедности» с его уничтожающим противопоставлением подлинного достоинства людей труда мнимым заслугам вельмож и богачей. Некоторые сатирические мотивы Бернса в этом стихотворении перекликаются с гневными строками «Вельможи» Державина. Но сарказм Бернса переходит в патетическое пророчество грядущего торжества свободы, равенства, братства народов. Не переданный в русском переводе рефрен подлинника — «A man’s a man for a’that» («А человек все равно остается человеком») — стал в Шотландии и Англии провербиальным выражением главного тезиса боевого, революционно — демократического гуманизма Бернса.

Для поэзии Бернса, где правдиво и горько изображается тяжкий труд, нищета и обездоленность бедняков, характерно, однако, могучее и страстное, всепобеждающее жизнелюбие, находившее себе идейную опору и в стихии народного творчества, и в просветительском мировоззрении поэта.

Такие примиренно — идиллические картины жизни бедняков, как, например, ранний «Субботний вечер поселянина», редки у Бернса: тема «счастья в бедности» чаще всего развивается им в воинствующе демократическом духе: только простой народ умеет быть верным и в любви, и в дружбе и дорожить своей родиной… Бернсу ненавистно и социальное неравенство, и религиозное ханжество — все, что калечит человеческую природу и мешает ее свободному гармоническому развитию. Все плотские радости бытия для него столь же прекрасны и достойны восхищения, как и радость созидательного труда и борьбы, поисков пытливой мысли и поэтического творчества. Идеал человека, как он раскрывается в поэзии Бернса, гармоничен и многогранен. Его лирический герой, в котором угадывается сам поэт, не знает того расщепления мысли и чувства, рефлексии и действия, которое отчасти уже намечается в поэзии сентименталистов, а впоследствии должно было еще резче проявиться в творчестве романтиков.

В жанровом отношении поэзия Бернса очень разнообразна. Наименее интересны его опыты в воспринятых от классицизма дидактических жанрах аллегорического видения или похвального слова. Гораздо ярче и оригинальнее его пародийно — сатирические травестии классицистических высоких жанров (как, например, убийственная «Ода на смерть миссис Освальд» и др.).

Бернс — сатирик мастерски владеет также и жанром лаконической, язвительной эпиграммы (зачастую используя, в частности, форму сатирической «эпитафии» на еще живых противников). Необычайную гибкость и емкость приобретает у него жанр дружеского послания, где сплетаются воедино и шутка, и грусть, и заботы каждодневной жизни, и глубокое раздумье. Бернс создает и стихотворную повесть «Тэм О’Шентер», напоминающую гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки» сочетанием лукавого юмора с фольклорной фантастикой. Вместе с тем он обладал и острым чувством драматизма. Его кантата «Веселые нищие», так же как и многие лирические стихотворения, облеченные в диалогическую форму (как, например, «Финдлей» и др.), обладает внутренним драматическим движением. Ранняя смерть не дала ему осуществить планы произведений, задуманных им для сцены. Но истинная стихия Бернса — это песня; здесь всего полнее и разностороннее проявляется его дарование.

Поэзия Бернса вошла в мировую литературу как могучая действенная сила. Гете и Байрон с одинаковой прозорливостью угадали, что источник величия Бернса как поэта — его народность. «Возьмите Бернса, — говорил Гете Эккерману. — Что сделало его великим? Не то ли, что старые песни его предков были живы в устах народа, что ему пели их еще тогда, когда он был в колыбели, что мальчиком он вырастал среди них, что он сроднился с высоким совершенством этих образцов и нашел в них ту живую основу, опираясь на которую он мог пойти дальше? И далее. Не потому ли он велик, что его собственные песни тотчас же находили восприимчивые уши среди народа, что они звучали ему из уст женщин, убирающих в поле хлеб, что ими встречали и приветствовали его веселые товарищи в кабачке? При таких условиях он мог стать кое — чем». Байрон в дневнике 1813 г. задается вопросом: чем был бы Бернс, родись он знатным, и отвечает на него так: «Стихи его были бы глаже, но слабее; стихов было бы столько же, а бессмертия не было бы…».

Влияние Бернса на английскую литературу, особенно в период романтизма, так велико, что с трудом поддается определению. Его поэзия предварила языковые новшества поэтов «Озерной школы»; она указала Вальтеру Скотту пути творческого истолкования национальных преданий и устной народной поэзии.

Китс, Байрон и Шелли были бы невозможны без Бернса.

В России Бернс стал известен на рубеже XVIII и XIX вв. В 1832 г. Лермонтов перевел четверостишие Бернса, поставленное Байроном эпиграфом к «Абидосской невесте». На Бернса, как на замечательного лирика и великого народного поэта, ссылались Шевченко, Огарев, Белинский. В журнале «Современник» были напечатаны замечательные для своего времени переводы из Бернса, сделанные революционером М. Л. Михайловым.

В советскую литературу Бернс прочно вошел прежде всего в превосходных переводах С. Маршака, который, по словам А. Твардовского, «сделал Бернса русским, оставив его шотландцем». Интересные опыты интерпретации Бернса принадлежали также и другим советским поэтам — переводчикам — Т. Л. Щепкиной — Куперник, Э. Багрицкому.

Предромантизм

Предромантизм ранее всего заявляет о себе именно в английской литературе XVIII в. Здесь, в стране, уже пережившей в XVII в. буржуазную революцию, а во второй половине XVIII в. вступившей в полосу новой социальной ломки, связанной с аграрным и промышленным переворотом, ранее, чем в других государствах Европы, обнаружились противоречия буржуазного общества, поставившие под сомнение иллюзии Просвещения. Устои просветительского оптимизма расшатывались жизнью. Чувство неуверенности и смятения перед подспудными, еще не познанными силами истории подрывало доверие к универсальному Разуму просветителей и заставляло обращаться к прошлому, чтобы сопоставить с ним настоящее. Воображение уже не удовлетворяется пошлой прозой буржуазного существования, которое к тому же оказывается отнюдь не стабильным.

Английская предромантическая литература 60–90‑х годов XVIII в. неоднородна по своим социальным и идейным предпосылкам. В одном и том же жанре готического романа, например, выступает, с одной стороны, аристократ Уолпол, презиравший демократическое творчество Филдинга и Голдсмита и противопоставивший их реализму культ романтически стилизованной феодальной старины, а с другой стороны, Радклиф, разделяющая с руссоистами их демократические идеалы простой, «естественной» жизни, которой, однако, в ее романах постоянно угрожают темные силы феодального деспотизма, анархии и суеверия.

Многообразно протекает в эту пору и пересмотр просветительской эстетики. Возрождается интерес к давно забытым Спенсеру и Чосеру; у Шекспира и Мильтона выделяются как самое значительное их фантастические, грандиозные или меланхолические образы. Берк отстаивает в противоположность просветительской триаде Истины, Добра и Красоты эстетическую ценность Возвышенного: ужасные, таинственные, отталкивающие картины могут потрясать воображение, даже если в них нет ни Добра, ни Истины, ни Красоты. Если для Шефтсбери понятия «рыцарство» и «Средневековье» звучат как синонимы варварства и неразумия, то Херд объявляет рыцарское Средневековье драгоценным источником вдохновения для поэтов.

Особенно большое значение для развития литературы имел изданный в 1765 г. Томасом Перси (1729–1811) свод «Памятники старинной английской поэзии». Сюда вошли разнообразные образцы английских народных баллад — баллады робингудовского цикла, исторические баллады, баллады любовного и фантастического содержания. Источниками этого собрания послужили старые первопечатные тексты, а также старинные рукописи. Перси довольно свободно обращался со своими источниками, обрабатывая их в духе сентиментальной и предромантической английской поэзии того времени. Несмотря на эти вольности, издание Перси сыграло огромную роль в пробуждении интереса к сокровищам народного творчества. Оно оказало воздействие и на Скотта (который, в отличие от Перси, стал записывать народные баллады и песни, сохранившиеся в живой устной традиции), и на поэтов «Озерной школы», и на Китса. Живейшие отклики вызвало это собрание в Германии в период «Бури и натиска». Гердер опирался на опыт Перси в своем собрании народных песен. Народными балладами вдохновляются и Бюргер, и молодой Гете. В России жанр баллады в романтически стилизованной форме занимает важное место в творчестве Жуковского.

Возросший интерес к народному творчеству подавал повод к подражаниям, подделкам и мистификациям. Европейскую славу снискали так называемые «Поэмы Оссиана», сочиненные шотландцем Джеймсом Макферсоном (1736–1796). Макферсон изучал гэльский фольклор горной Шотландии и воспользовался некоторыми его мотивами и собственными именами в написанных метрической прозой «эпических поэмах» из жизни древних гэльских племен. Автором этих поэм Макферсон объявил барда Оссиана, сына Фингала, себе же приписал лишь роль переводчика. Опубликованные в 1760–1765 гг. «Поэмы Оссиана» вызвали ожесточенную полемику; но, как ни оспаривалась уже в XVIII в. их подлинность, голоса скептиков не смогли помешать их успеху. Вместо античной мифологии, упорядоченной и гармонизированной классицистами, Макферсон ввел читателей в туманный и призрачный мир героических преданий Севера. Некоторые современники всерьез противопоставляли Оссиана Гомеру. Таинственность, смутность очертаний, меланхолическая резиньяция, составляющие основное настроение этих поэм, сближали их отчасти с сентиментальной поэзией Юнга, Грея и др. Оссиан воспевает минувшие битвы; образы его героев возникают из тумана и исчезают в нем, как тени. Лирическое начало преобладает в этих поэмах над действием. Люди уподобляются явлениям природы и растворяются в ней. Кухулин «подобен холму, возвышающемуся до облаков; ветры потрясают сосны на главе его; град стучит по его скалистым склонам». Тень погибшего Фингала является его сыну Оссиану в виде дождевой тучи, сквозь которую просвечивают звезды; его щит — месяц на ущербе; меч его — как дым, озаренный пламенем; в руке его темнеют надвигающиеся бури, и во гневе своем он может взять солнце и скрыть его в облаках… Сумрачный колорит «Поэм Оссиана», патетическая взволнованность повествования, зачастую недосказанного или прерывистого, гиперболичность и смелость образов — все это, казалось, освящало авторитетом «подлинной» поэзии древней Шотландии то направление, в котором шли поиски поэтов на рубеже между периодами сентиментализма и романтизма. В XVIII в. Гете (в «Вертере»), а в XIX в. Байрон и молодой Пушкин отдали дань «Поэмам Оссиана».

Трагически сложилась судьба другого мистификатора — «архаиста», Томаса Чаттертона (1752–1770). Служа писцом в адвокатской конторе, Чаттертон еще подростком посвящал весь свой досуг изучению старинных рукописей и попытался, воспроизводя их слог и написание, создать обширный цикл произведений от лица вымышленного средневекового автора — бристольского священника XV в. Томаса Роули. Среди этих произведений Чаттертона, в которых ощутимы традиции и народных баллад, и Чосера, и Шекспира, были трагедия «Элла» (из времен борьбы англосаксов с датчанами), фрагменты поэмы «Битва при Гастингсе» (якобы переведенной Роули с древнего англосаксонского подлинника) и др. Наивные в филологическом отношении «подделки» Чаттертона обнаруживали в авторе яркое поэтическое дарование, которому не суждено было развиться. Хорэс Уолпол, которому, как богатому меценату и любителю старины, Чаттертон представил свои «находки», заинтересовался ими, но после того, как поэт Грей и другие знатоки языка опровергли их подлинность, отказал молодому автору в какой — либо поддержке. После тщетных попыток найти литературный заработок в Лондоне Чаттертон, дошедший до предела нищеты, на восемнадцатом году жизни покончил с собой. Слава пришла к нему после смерти. В поэзии английских романтиков его образ стал символом гордого и благородного поэтического таланта, отвергнутого и погубленного обществом. Памяти Чаттертона посвящены стихи Вордсворта, Кольриджа, Китса, Шелли. Во Франции его трагическую судьбу изобразил А. де Виньи в романе «Стелло» и в драме «Чаттертон».

Одним из самых популярных жанров предромантической литературы в Англии был готический роман, или, как его называли иногда, «роман ужасов». В нем особенно наглядно проявилась переоценка ценностей Просвещения, возвещенная теоретическими трудами Берка, Херда и др. Жизнь предстает здесь не разумно постижимой, а таинственной, полной роковых загадок; в судьбу людей вмешиваются неведомые, зачастую сверхъестественные силы. Смутные предчувствия, зловещие предзнаменования, ужасающие происшествия становятся главными двигателями повествования.

Автор первого готического романа, «Замок Отранто» (1764), Хорэс Уолпол (1717–1797) объяснял возникновение своего замысла логикой сновидения: ему приснилась гигантская рука в железной перчатке, лежащая на перилах лестницы древнего замка. Из этого сна вырос якобы и весь роман, полный таких же фантастических и наивных чудес. Уолпол пытался первоначально выдать «Замок Отранто» за перевод средневековой итальянской хроники, но потом признал свое авторство. В одном из писем, поясняя смысл своего романа, он подчеркивал, что написал его наперекор «всем философам», дав простор своему воображению, и предсказывал, что «некоторое время спустя, когда вкус снова займет место, ныне захваченное философией… «Замок» найдет своих почитателей». Предсказание это сбылось: Уолпол оказался родоначальником нового жанра романа, воздействие которого испытали на себе в XIX в. даже столь самобытные художники, как Скотт, молодой Бальзак и молодой Гюго.

В статье о «Замке Отранто» Скотт, «принося дань признательности» Уолполу, отметил вместе с тем противоречивость впечатления, производимого этим романом. «Громоздя чудеса на чудеса, м-р Уолпол рискует вызвать самый нежелательный для него результат — пробудить …. тот холодный здравый смысл, который он по справедливости считал злейшим врагом искомого им эффекта… Сверхъестественные явления в «Замке Отранто» озарены слишком резким дневным светом, обладают чрезмерно отчетливыми, жесткими контурами».

Анна Радклиф (1764–1823), автор прославленных в свое время «Удольфских тайн» (1794), «Итальянца» (1797) и др., придала готическому роману большую поэтичность, внесла в него более тонко разработанную игру светотеней. Душевные бури, переживаемые ее персонажами, часто соотнесены с эмоционально переданными пейзажами, играющими значительную роль в ее книгах. Многим обязанная сентименталистам, в особенности Руссо и молодому Шиллеру (его «Разбойников» она ставила рядом с «Макбетом» Шекспира), Анна Радклиф не идеализирует феодальное Средневековье, как Уолпол, но она мастерски извлекает драматические эффекты из описания полуразрушенных, уединенных замков или монастырей — прибежищ тирании и преступления. Образы ее злодеев — свирепого кондотьера Монтони («Удольфские тайны»), таинственного монаха — убийцы Скедони, чье изможденное лицо хранит летопись роковых страстей («Итальянец»), — некоторыми своими чертами предваряют романтических героев восточных поэм Байрона.

Романтик Мэтьюрин, завершивший традицию готического романа уже в XIX в. своим прославленным «Мельмотом — Скитальцем», так описал впечатление, которое произвели на него книги Радклиф: «Ее романы полны неотразимого и опасного очарования; они способны пробудить своеобразное меланхолическое безумие в отдающейся им душе… шпили ее башен всегда посеребрены лунным светом, а чащи ее лесов озаряются только бледными вспышками молнии; сумеречная тень лежит на ее изображении нравственного, так же как и физического мира». Радклиф, однако, еще старалась соблюсти в своих романах компромисс с просветительской эстетикой. Непостижимые тайны и ужасы, поражающие воображение ее героев и особенно героинь, в конце концов неизменно получают рациональное, даже прозаическое объяснение.

Иной характер приобретает готический роман в творчестве Мэтью Грегори Льюиса (1775–1818), автора «Монаха» (1795–1796). В этом сочинении, отмеченном уже явными признаками эпигонства, Льюис стремится прежде всего к сенсационному нагромождению сверхъестественных ужасов, отталкивающих преступлений (от кровосмешения до матереубийства), проявлений патологической, садистской, извращенной эротики. Мир Льюиса — смятенный, хаотический мир, где люди одержимы роковыми, необузданными страстями; сатанинское наваждение — главный двигатель зловещей истории монаха Амбросио, который, поддавшись дьявольскому искушению, отпадает от церкви, поклоняется Сатане, совершает с его помощью чудовищные злодейства.

В романе есть отдельные сцены, навеянные, может быть, недавними событиями Великой французской революции, как, например, та, где возмущенный народ, узнав о преступлениях, свершающихся за монастырскими стенами, громит монастырь, чтобы спасти несчастную узницу — юную монахиню, обреченную на смерть вместе с ее новорожденным младенцем.

Несколько особняком в истории английской предромантической прозы стоит «арабская сказка» Уильяма Бекфорда (1760–1844) «Ватек» (1786). Бекфорд радикально переосмысляет, взламывает изнутри жанр просветительской философской восточной сказки, хорошо знакомый ему и по творчеству Вольтера, и по аналогичным опытам Аддисона или С. Джонсона. Не менее иронический скептик и вольнодумец, чем Вольтер, Бекфорд дает волю своему необузданному воображению и создает фантастическую повесть, в которой мысль о суетности человеческого тщеславия и гордыни воплощена в образы иногда гротескные, а чаще исполненные трагического величия. Вступив в подземные чертоги грозного Эблиса, духа Зла, Ватек, казалось бы, достиг всего: ему открыты все потаенные врата, могущественные дивы готовы исполнять его приказания, несметные богатства лежат у его ног. Но в нем нет больше ни любопытства, ни тщеславия, ни жадности. Отчаяние и безнадежность охватывает его сердце; осужденный на вечные муки, Ватек скрывается в толпе отверженных, скитающихся в чертогах Эблиса.

Бекфорд заканчивает свою «арабскую сказку» стилизованным поучением: «Такова была и должна быть кара за разнузданность страстей и за жестокость деяний; таково будет наказание слепого любопытства тех, кто стремится проникнуть за пределы, положенные создателем познания человека». Фантастическая повесть Бекфорда была прямым вызовом оптимистическому жизнеутверждающему гуманизму просветителей. Для творчества европейских романтиков XIX в. имели значение многие мотивы «Ватека», и в особенности тема «сатанизма». Образ восседающего на огненном шаре Эблиса отдаленно предвосхищал Люцифера и падших ангелов Байрона, лермонтовского Демона и другие «сатанинские» образы в поэзии романтизма.

Английская литература и Великая французская революция

Великая французская революция 1789–1794 гг. оказала огромное воздействие на общественную жизнь, культуру и литературу Англии. Это воздействие было тем более значительно, что почва для него была уже давно подготовлена самим социально — историческим развитием Англии. Аграрный и промышленный переворот имел следствием возмущение и протест, которые прорывались уже в поэзии сентименталистов и заметно усилились в 70–80‑е годы. Отпадение от Англии ее американских колоний в результате революционной Войны за независимость США нанесло тяжелый удар политическому авторитету английских правящих верхов. Передовая литература выражала свое сочувствие американским повстанцам (эти мотивы звучат, например, в поэзии Бернса). Таким образом, события во Франции послужили своего рода катализатором, способствовавшим консолидации демократических сил и даже подъему массового революционно — демократического движения. Вспыхивают восстания среди английских военных моряков. Дважды возникают вооруженные восстания в Ирландии, пытающейся вернуть себе независимость. В борьбу вступают наряду с ремесленниками и английские рабочие. По характеристике В. И. Ленина, «английское рабочее движение той эпохи гениально предвосхищает многое из будущего марксизма» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 305).

Консолидировались и пытались перейти в контрнаступление и силы реакции, о чем свидетельствовал выход в свет «Размышлений о Французской революции» Эдмунда Берка (1729–1797); первое издание этой книги вышло в 1790 г.; она неоднократно переиздавалась затем с дополнениями, вызванными стремительным развертыванием революционных событий во Франции. Ранее Берк снискал себе известность тем, что выступал в защиту американских колоний и поддерживал Шеридана и других представителей демократического меньшинства в парламенте, разоблачавших произвол и лихоимство британских колонизаторов в Индии. Теперь, перейдя в лагерь своих недавних противников, Берк в «Размышлениях о Французской революции» противопоставлял идеям Просвещения свою концепцию истории, настаивая на принципе «органического» развития общественных и политических учреждений; их революционная ломка, с его точки зрения, могла привести лишь к гибельным последствиям. Вразрез с антифеодальными принципами просветителей, которые осуществляла на практике революция во Франции, Берк идеализировал «век рыцарства» и скорбел о том, что Бурбоны не нашли во французском дворянстве достаточно мощных и доблестных защитников. Сентиментальное сочувствие бедствиям королевской семьи сочетается в книге Берка с вызывающим презрением к страданиям народа и его борьбе. Именно Берку принадлежало оскорбительное определение английских трудящихся масс как «стада свиней». Революционно — демократическая публицистика 90‑х годов подхватила это определение и переосмыслила его. Рабочий — самоучка Томас Спенс начал выпускать с 1793 г. массовый еженедельник под заглавием «Корм для свиней», другому своему журналу он дал заглавие «Политика для народа, или Корм для свиней» (1793–1795), подчеркивая, что намерен дать духовную пищу именно тем, кого так презрительно третировал Берк.

Это был лишь один из множества резких полемических откликов, которые вызвала книга Берка в передовой публицистике того времени. Среди видных писателей и общественных деятелей, которые выступили против Берка, следует назвать Томаса Пейна, участника Войны за независимость США. К этому времени он вернулся в Англию и посвятил опровержению «Размышлений» Берка свою книгу «Права человека» (1791–1792), которая получила огромный резонанс благодаря пылкому, образному и общедоступному изложению принципов революционно — демократического просветительства. Одной из первых опубликовала свой ответ Берку («Защита прав человека», 1790) Мэри Уолстонкрафт (1759–1797). Имя этой замечательной, рано умершей писательницы (которая была женой Годвина и матерью Мэри Годвин, вышедшей замуж за Шелли) обычно связывается прежде всего с ее выступлениями в защиту женского равноправия. Это, однако, далеко не исчерпывало ее многосторонних интересов. В своем широко задуманном, но незавершенном труде «Исторический и нравственный взгляд на происхождение и развитие Французской революции и на воздействие, которая она оказала на Европу» (1794) она проявила незаурядную для своего времени проницательность, анализируя внутренние противоречия Французской революции и опасность ее перерождения. Один из самых влиятельных философско — политических трактатов этого периода — знаменитая «Политическая справедливость» Годвина — сперва был задуман так же, как полемический ответ Берку, но значительно перерос первоначальный замысел.

Проблемы, выдвинутые революцией, отразились и в английском просветительском романе 90‑х годов. Интересную фигуру представлял собой как романист Роберт Бейдж (1728–1801), владелец бумажной фабрики, квакер и вольтерьянец, которого называют «Бернардом Шоу XVIII столетия». Бейдж начал писать, когда ему было 53 года. Из его романов наиболее значительны два — «Человек как он есть» (1792) и «Хермспронг, или Человек, каких нет» (1796). Первый из них построен как типичный просветительский роман воспитания и рассказывает о горьких жизненных уроках, заставивших доброго, но суетного героя, сэра Джорджа Парадайна, отвернуться от обольщений света и раскаяться в своих заблуждениях. В действии романа участвуют французские мыслители и общественные деятели. Парадайн встречается с Лафайетом, Вольнеем, Мирабо; Лафайет наставляет его, призывая отрешиться от пагубного легкомыслия. В заключении романа сэр Джордж Парадайн с молодой женой и друзьями отправляются в революционный Париж поучиться мудрости у французов. Финал этот полемически заострен против Берка: французский народ, пишет Бейдж, поныне хохочет над «английским сенатором» (Берком), сочинившим книгу в доказательство того, что «у человека нет прав». «Но если у людей нет прав, — говорят французы, — то у них есть воля, и с этой волей придется посчитаться королям, вельможам и священникам».

Основная коллизия романа «Хермспронг, или Человек, каких нет» навеяна, вероятно, «Простодушным» Вольтера, но трактована оптимистически. Герой романа, имеющий наследственные права на титул английского баронета и богатое состояние, родился и вырос среди индейцев Северной Америки. «Естественное» воспитание дает ему в изображении Бейджа неизмеримые преимущества перед англичанами, среди которых он появляется инкогнито под именем Хермспронга. Презрение к общественным предрассудкам, отвага, прямодушие и ясный ум позволяют герою одержать верх над врагами.

В. Скотт, весьма далекий от Бейджа по своим убеждениям, включил, однако, «Хермспронга» в серию лучших романов английских писателей. Осуждая просветительский радикализм Бейджа, Скотт отдал должное его юмору и искусству изображения характеров.

Мэри Уолстонкрафт не успела завершить работу над своим социально — психологическим романом «Мария, или Несчастье быть женщиной», он был издан посмертно Годвином в 1798 г. Для своего времени немалый интерес представляли ее «Поучительные рассказы» (1788), посвященные главным образом бедствиям неимущих тружеников (эту книгу иллюстрировал Уильям Блейк). «Письма из Швеции, Норвегии и Дании» (1796) — оригинальный образец эпистолярной прозы, где описание природы, экономики и быта Скандинавских стран сочетается с раскрытием душевного мира самой путешественницы. Творчество Мэри Уолстонкрафт оказало заметное воздействие на позднейшие романы Годвина; ее влияние сказывается также и в романах ее дочери, Мэри Шелли (особенно в «Вальперге»), и в произведениях Шелли, преклонявшегося перед памятью Уолстонкрафт.

Среди романов Томаса Холкрофта (1745–1809) выделяются написанные в годы Французской революции «Анна Сент — Айвз» (1792) и «Приключения Хью Тревора» (1794–1797). Холкрофт резко обличает в них сословное неравенство, лицемерие духовенства, общественную несправедливость.

Наиболее крупным представителем социального просветительского романа в Англии этого периода был Уильям Годвин (1756–1836). Его творчество завершает длительный процесс развития английского просветительского романа и вместе с тем знаменует собой переход от просветительского реализма к романтизму.

Наиболее известный роман Годвина «Вещи, как они есть, или Приключения Калеба Вильямса» (1794) вышел через год после монументального философского труда «Исследование о политической справедливости» (1793). Это сочинение, которое сам Годвин назвал «детищем Французской революции», сыграло огромную роль в развитии тогдашней общественной мысли в Англии. Годвин не призывал к насильственному ниспровержению существующего строя, хотя и допускал, что в некоторых случаях народ имеет право на революционное переустройство общества. Но он надеялся посредством «трезвой мысли, ясного понимания и бесстрашного обсуждения» побудить своих соотечественников к коренному пересозданию жизни на основе разума. Неразумными и подлежащими отмене Годвину казались не только феодальные привилегии, сословное неравенство, власть церкви и религии. Он отрицал и буржуазную семью, и буржуазную мораль, основанную, как он считал, на эгоистических, собственнических расчетах, и призывал к отмене частной собственности. При этом царство «политической справедливости», под которой Годвин подразумевал и справедливость социальную, казалось ему не умозрительной утопией, а близкой, вполне реальной перспективой. Во многом следуя за Томасом Мором и отчасти за Свифтом (своими любимыми писателями), автор «Политической справедливости» в отличие от них воодушевлен самыми оптимистическими надеждами на скорое осуществление своей программы.

Программа эта заключала в себе, несмотря на ту логическую стройность, какую постарался ей придать рационалист Годвин, глубокие внутренние противоречия. С одной стороны, в социальной философии Годвина были такие аспекты, в которых он, по словам Энгельса, «граничит с коммунизмом» (Маркс К.,Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 27, с. 26). Годвин — враг частной собственности и эгоистической разобщенности людей; в основу будущего строя он хотел бы положить принцип бескорыстной и доброжелательной социальной взаимопомощи. С другой стороны, автор «Политической справедливости» исповедует крайний индивидуализм. «Человек, — провозглашает он, — должен быть сам себе центром и слушаться собственного разумения». В своих социально — утопических планах он берет под сомнение все, что может хоть сколько — нибудь нарушить духовную независимость одинокого, обособленного индивида. Он предостерегает против чрезмерного доверия к мнению большинства; как ни великолепно зрелище целой нации, единодушно решающей важный общественный вопрос, «не менее интересно зрелище одинокой личности, бесстрашно свидетельствующей в пользу справедливости, хотя бы и наперекор заблуждающимся миллионам».

В романе «Вещи, как они есть, или Приключения Калеба Вильямса» воплотились многие из этих положений Годвина — философа. В центре романа действительно «одинокая личность, бесстрашно свидетельствующая в пользу справедливости» наперекор общему мнению, суду и закону. Этот «роман без любви», как назвал «Калеба Вильямса» высоко ценивший его Чернышевский, был одним из первых открыто тенденциозных социальных романов в литературе английского Просвещения.

«Калеб Вильямс» — прежде всего роман антифеодальный. Последовательнее, чем кто — либо из его предшественников, Годвин обличает помещичью Англию. Для него нет разницы между «добрыми» и «злыми» сквайрами, которую проводили Филдинг, Голдсмит и др. Более того, «рыцарственный», образованный и благородный Фокленд оказывается даже страшнее своего антипода, грубого, злобного и невежественного самодура Тиррела: тот расправлялся со своими жертвами — слугами, фермерами, неимущей родней — в открытую, а Фокленд, встав на путь преступления, плетет свои коварные сети втихомолку, обдуманно и хитроумно используя все преимущества своего положения, чтобы погубить невинных.

Дворянину Фокленду противостоит Калеб Вильямс. Этот герой — плебей воплощает в себе гражданские идеалы автора «Политической справедливости». В образе Калеба угадываются идеализированные, обобщенные писателем черты его современников — французских якобинцев и английских революционных демократов. В свое единоборство с Фоклендом он вносит редкие способности, неукротимую энергию и страстность политического борца. «Трепещи, тиран!» — эта угроза, обращенная им к Фокленду, дышит пламенем революционных бурь конца XVIII в. Калеб Вильямс сравнивает с парижской Бастилией английские тюрьмы, где он томится по произволу Фокленда. Конфликт между безродным простолюдином — слугой, благородным ревнителем истины и справедливости, и его неправедным господином, на стороне которого власть, деньги и закон, раскрывает в сконцентрированной форме великие исторические коллизии революционного XVIII столетия, как представлялись они Годвину, последнему просветителю. В этом конфликте на стороне Калеба Вильямса — правда и разум, и он доводит до конца свою миссию разоблачения всемогущего Фокленда. Но эта победа в изображении Годвина бесполезна. Признания, вырванные наконец у умирающего Фокленда, уже не могут ни воскресить погубленных им людей, ни вернуть счастливую ясность духа истерзанному, затравленному Калебу. В развязке романа Годвина напрасно было бы видеть торжество христианской идеи всепрощения; в ней сказалось скорее первое сомнение философа — просветителя в действенности провозглашенной им программы переустройства мира усилиями разумно мыслящих личностей.

В истории Калеба Вильямса главный мотив — гневное обличение социальной и политической несправедливости — сплетается с другим мотивом — трагическим чувством одиночества. В названном философско — политическом трактате Годвина разобщенность индивидов, из которых каждый призван опираться лишь на собственный разум и служить центром самому себе, казалась писателю нормальным, естественным состоянием людей. Теперь этот принцип подвергается сомнению; более того, Калеб Вильямс прямо ополчается против него, вооруженный своим горестным опытом одиночки, поставленного вне закона и отлученного от общества себе подобных.

Трагедия личности, отчужденной от общества, составляет второй, но очень важный план романа Годвина, уже предвещающий во многом проблематику творчества романтиков. Роман «Сент — Леон, повесть из жизни XVII века» (1799) возвещает решающий перелом в его творчестве. Последний просветитель выступает здесь уже как писатель — романтик, облекающий в форму философско — аллегорического романа — притчи свои горькие раздумья над историческим крахом Просвещения и связанных с ним надежд. Герой романа, ученый — гуманист Сент — Леон, — своего рода английский Фауст. Овладев секретом вечной молодости и безграничного богатства, он мечтает осчастливить и своих близких, и все человечество. Но как ни могущественны его тайные познания, они бессильны перед законами природы и истории. Он видит себя чужим в собственной семье, а народ, который он хотел облагодетельствовать, восстает против него. Трагическое разочарование и беспросветное одиночество — таков удел этого мудреца, в судьбе которого угадывается своего рода фантастическая проекция действительной исторической трагедии, пережитой Годвином и другими последними просветителями после Термидора, и торжества политической реакции в конце 90‑х годов.

Позднейшие романы Годвина — «Флитвуд, или Новый человек чувства» (1805) и другие — принадлежат уже романтическому периоду развития английской литературы.

Особенно бурно развивается в 90‑е годы поэзия, вдохновленная революционными событиями во Франции и общественным подъемом в самой Великобритании.

Как было отмечено выше, Французская революция оказала могучее вдохновляющее воздействие на поэзию Бернса. В «Дереве свободы» он славит разрушение Бастилии и низвержение Бурбонов, напоминает своим соотечественникам об их революционном прошлом и пророчит будущий революционный союз освобожденных народов. В поэзии Бернса есть и другие прямые отклики на события во Франции, как, например, его сатирические стихи, клеймящие измену генерала Дюмурье, и др. Отзвуки идей Французской революции мощно звучат и во многих других стихотворениях поэта, славящего свободу и равенство людей труда.

До нас дошла только первая песня героической поэмы «Французская революция» (1791), принадлежащей Уильяму Блейку (1757–1827). Но завоевания революции и исход ее в символической форме переданы во многих позднейших «Пророческих книгах» этого выдающегося поэта — романтика.

В жанре политической сатиры с успехом выступает в эти годы демократический поэт, доктор Джон Уолкот (1738–1819), снискавший популярность у современников под псевдонимом Питера Пиндара. Его сатирические оды и пародийная ироикомическая поэма «Вшивиада», где высмеивался король Георг III и его двор, оказали, по мнению советских исследователей, известное воздействие на политическую сатиру Байрона.

Небывалого расцвета достигает в 90‑е годы английская массовая поэзия. Наряду с поэтами — профессионалами множество авторов, вышедших из гущи народа и зачастую оставшихся безымянными, сочиняют песни, стихотворные листовки, которые получают широкое распространение. Расцвету массовой поэзии способствовало возникновение в эту пору так называемых «Корреспондентских обществ». Первое из них знаменательным образом возникло в 1791 г. в Шеффилде, уже тогда важном индустриальном центре. В январе 1792 г. было создано «Корреспондентское общество» в Лондоне. Эти организации создавались по преимуществу ремесленниками и рабочими с участием передовой демократической интеллигенции; борьба за парламентскую реформу, ими провозглашенная, предполагала и борьбу за социальные права трудового народа. Наиболее видными поэтами, творчество которых связано с деятельностью «Корреспондентских обществ», во второй половине 90‑х годов разгромленных реакцией, были Томас Спенс (1750–1814), Джон Телуол (1764–1834) и Джеймс Монтгомери (1771–1854), редактор шеффилдской демократической газеты «Ирида», автор гимна, сочиненного для шеффилдского «Корреспондентского общества», и сборника стихов «Тюремные развлечения», написанных в то время, когда их автор отбывал тюремное заключение (1794–1795).

Начало деятельности будущих поэтов «Озерной школы» — Вордсворта, Кольриджа, Саути — неразрывно связано с общественным подъемом, вызванным в Англии событиями Великой французской революции. Вордсворт сам был очевидцем этих событий, жил во Франции и пронес через всю свою жизнь воспоминания об этой эпохе. «Заря такая — счастье для людей; для молодости — сущий рай», — писал он в автобиографической поэме «Прелюдия». Первые произведения всех этих поэтов возникли на гребне революционной волны. Впоследствии, уже с середины 90‑х годов, в их творчестве намечается перелом, но, отрекаясь от политических принципов революции, и Вордсворт, и Кольридж сохраняют в своей эстетике стремление к народности языка и демократизм поэтического мышления. В их творчестве конца 90‑х годов с особенной наглядностью проявляется романтическая переоценка революции и просветительства.

Издание «Лирических баллад» Вордсворта и Кольриджа в 1798 г. и программное предисловие, предпосланное этому сборнику, были важным событием, знаменовавшим собою выход английского романтизма как осознанного нового направления на арену литературной борьбы. Но творчество этих поэтов принадлежит уже другому периоду истории всемирной литературы.

Глава 2. Ирландская литература

Саруханян А. П.

В отличие от других стран Западной Европы, в которых литература XVIII в. развивалась под знаком Просвещения, ирландская литература находилась в особом положении в силу исторической судьбы народа.

После завоевания Ирландии, завершившегося в конце XVII в., в стране были введены жестокие законы, направленные на подавление самостоятельной экономики и культуры. Неисчислимы потери, которые понесла ирландская литература в результате массового уничтожения рукописей. И все же литература на ирландском языке продолжала жить. XVIII век в ее истории — это век поэзии. В условиях гонений, которым подвергались национальный язык и национальное искусство, это был единственный род литературы, способный распространяться в устной передаче и сохранять таким образом в литературе непрерывность национальной традиции.

В первой половине XVIII в. еще сильно ощутимы традиции классической поэзии бардов. В творчестве Терлу О’Кэролена (1670–1738), которого обычно называют «последним бардом», большое место принадлежит жанру хвалебной, заздравной лирики в честь именитых покровителей («Д-р Джон Харт», «Кубок О’Хары» и др.). И вместе с тем его произведения со свойственными им разговорными интонациями, бытовыми подробностями в значительной степени нарушали классические каноны. Панегирики в честь покровителя нередко звучали как дружеское обращение к собутыльнику.

Творчество его современника, Эгана О’Рахилли (1675–1729), отразило кризис аристократической поэзии. Поэт утратил связь с патронами — покровителями и не нашел пути к народной аудитории. На его глазах разорялись поместья феодалов, а мечта о гэльском короле — католике превращалась в успокоительную фантазию. «Элегия о Банбе» О’Рахилли — это лебединая песнь патрицианской Ирландии, уходящей в прошлое. Он говорит о страданиях и разрушениях, которые принесли с собой английские узурпаторы. Запустению, наступившему после поражения ирландцев, О’Рахилли противопоставляет картины прошлого, счастливую жизнь богатых поместий. В стихотворениях О’Рахилли лирическая тема и тема Ирландии сливаются. Но поэт связывает себя не с народом, а с уходящим в прошлое феодальным миром, с которым неразрывна его собственная судьба. Горечь поражения звучит в стихотворении «Раны земли Фодлы». В стихотворении «Бессонная ночь» поэт скорбит о гибели вождей кланов, на землях которых поселились чужестранцы. В своем последнем стихотворении умирающий поэт говорит об угнетающей его зависимости от богатых покровителей, о том, что у него нет друзей и ему неоткуда ждать помощи. Причина его страданий не только его собственное горе, но и горе Ирландии. Его сердце болит, когда он видит, что его прекрасная страна стала легкой добычей земельных спекулянтов, на родовые наделы предъявляет свои претензии каждый английский выскочка.

В хвалебной лирике О’Рахилли, как и у О’Кэролена, обнаруживаются новые черты — описания быта (жизнь на кухне, в парадном зале, сцены охоты) сочетаются с интересом к внутреннему миру обыкновенного человека. Трансформируется в его творчестве и жанр элегии. Она утрачивает созерцательность, приближается к народному плачу, в котором горестные стенания сменяются чувством гнева и возмущения. Большое место в творчестве О’Рахилли занимают сатирические произведения, от пародий на хвалебную лирику («По поводу подаренной ему пары башмаков») до политических сатир. В сатирическом приветствии «Пусть сильней будет Кромвель» звучит гневное обвинение английским колонизаторам. Пародийным приемом и силой обвинения эта сатира перекликается со «Скромным предложением» Свифта.

Патриархальные пережитки, еще долгое время сохранявшиеся в стране, определили особенности освободительной борьбы ирландцев, которая велась под знаменем защиты католической веры и ирландского патриархального общественного устройства. Надежды на освобождение связывались с возвращением на английский престол католической династии Стюартов. Однако якобитские устремления, как и защита патриархальных устоев, являлись лишь внешней консервативной оболочкой прогрессивного по своему характеру освободительного движения.

Якобитские настроения в той или иной степени сказались в творчестве многих ирландских поэтов. Целая группа поэтических произведений рубежа XVII–XVIII вв., авторы которых зачастую оставались анонимными, посвящена якобитским войнам 1690–1692 гг. Вскоре, однако, якобитские мотивы приобретают чисто условную форму. Сам король обычно остается аллегорической фигурой, не занимающей воображение поэта. В центре его внимания — ирландцы, отдающие жизнь за освобождение родины. Проигранная война, гибель или изгнание героев определяют элегический характер многих произведений.

Хеффернана, Мак Доннелла, О’Рахилли принято относить к группе якобитских поэтов, однако якобитские мотивы не определяют всего характера их творчества. Так, самым известным стихотворением Шона Мак Доннелла (1691–1754) стала сатира на смерть тирана, полковника Даусона, доблесть которого проявлялась не на войне и не на турнире, а тогда, когда он убивал, вешал и рубил бедняков.

Условность якобитского мотива обнаруживается даже там, где он проявляется с особенной отчетливостью, — в жанре видения, так называемом «эшлинге», к которому обращались почти все ирландские поэты XVIII в.: У. Хеффернан («Песнь радости»), Ш. Мак Доннелл («Сон Шона Мак Доннелла»), Э. О’Рахилли («Мечты на заре», «Сияние сияний»), О. О’Сулливен («Престарелое чудище»), Мерримен («Полночный суд»). В каждом из этих стихотворений варьируется один общий прием: думая о порабощении ирландцев, поэт засыпает, и перед ним предстает прекрасная женщина, которая называет себя одним из имен Ирландии, рассказывает о своих унижениях и выражает надежду на помощь своего возлюбленного, находящегося в изгнании, под которым подразумевается один из претендентов на английский престол из династии Стюартов. Но вдохновляющим образом был не принц Чарли, а сама Ирландия. Поэтому наибольшей поэтической силой обладают те строки эшлингов, в которых выражены страдания Ирландии.

К середине XVIII в. на смену аристократической приходит поэзия, по содержанию и форме выражающая надежды и чаяния народа. Поэтов интересуют простые люди с их земными делами: бесприданницы, девушки с незаконными детьми, отцы, потерявшие своих сыновей, нищие. Большое место в их произведениях занимают события повседневной жизни, изображение тяжелого крестьянского труда.

Процесс демократизации ирландской поэзии протекал по нескольким взаимосвязанным линиям. Прежде всего изменилось социальное положение самих поэтов. На смену придворным поэтам, жившим в замках предводителей кланов, приходят поэты — разночинцы, множеством нитей связанные с крестьянскими массами. Среди них бедные фермеры и батраки, учителя подпольных школ, бродячие музыканты. Из дворцов поэзия переселилась в крестьянские хижины, в которых поэты находили приют и скрывались от преследований. Центрами литературной жизни стали не города, а провинции, прежде всего Манстер и Коннаут.

Процесс демократизации преобразил язык и жанр поэтических произведений. Ирландская литература, выполняя возложенную на нее миссию сохранения нации в условиях колониального гнета, развивает богатую традицию Средневековья. Поэтому многие новые явления в литературе еще долгое время облачаются в старую, хотя и постепенно трансформирующуюся форму поэтической образности, идущую от классической поэзии бардов. Несмотря на устойчивые, веками сохранявшиеся традиции, в XVIII в. завершилась поэтическая реформа, начавшаяся с ломки традиционной поэтики бардов еще в XVI в. Тоническое стихосложение с сильно выраженным песенным размером, сменившее силлабическое, из фольклорной поэзии перешло в профессиональную. Ирландские поэты, как и в предыдущие эпохи, получали образование в школах бардов. Однако жизнь в крестьянских хижинах, общение с крестьянами вынуждали к отказу от книжной лексики. Литературной нормой стала простая народная речь.

С Ирландией связана вся система поэтических образов. Традиционные имена, которыми в любовной лирике XVI, а отчасти и XVII в. поэты наделяли своих возлюбленных, стали теперь синонимами Ирландии. Поэты обращались к Ирландии как к своей возлюбленной. Характерно, что еще на рубеже XVII–XVIII вв. в стихотворении Э. О’Райена «Эдмунд с высокого холма» поэт — воин, преследуемый англичанами после поражения на реке Бойн, в надежде на спасение стучит в дверь к своей возлюбленной, т. е. самой Ирландии, которая также гонима и ничем не в силах ему помочь. Ирландию называли «Темная Роза», «Мэгги Ледир», «Кэтлин Ни Холиен» и многими другими именами. Последнее имя становится синонимом Ирландии, — начиная со стихотворения У. Хеффернана «Кэтлин Ни Холиен» (70‑е годы), оно проходит затем через литературу XIX и XX вв. В форме прозрачной аллегории высказывалась надежда на близкие перемены, когда ирландцы с оружием в руках освободят свою возлюбленную королеву Ирландию.

Оуэн Р. О’Сулливен (1748–1784) наиболее полно выразил настроения разоряемых лендлордами широких крестьянских масс, запечатлел их образ жизни, национальное и религиозное самосознание. Значение его для Ирландии обычно сравнивают со значением Бернса для Шотландии. О’Сулливен жил в то время, когда замкнутой касты бардов уже не существовало. Он уже не был связан с феодальными дворами, его жизнь протекала в бедной крестьянской среде. Поэт по профессии, также прошедший обучение в специальной школе, он бродил по дорогам Манстера в поисках случайного заработка. Летом он батрачил, зимой открывал подпольную ирландскую школу. Профессия бродячего учителя — просветителя была знакома многим ирландским поэтам, героические усилия которых были направлены на сохранение национального языка.

О бедственном положении поэта говорит О’Сулливен в стихотворении «Жнец»:

Грущу я вовсе не о том,

Что я хожу из дома в дом

И добываю хлеб серпом,

Что я и бос и гол,

О том печалюсь, что мудрец

Или прославленный певец,

Пленивший тысячи сердец

В прекрасной Инишфол,

Еды и крова лишены

И подаяньем жить должны…

(Здесь и далее перевод Д. Орловской)

В лирических стихотворениях О’Сулливена, обычно адресованных приятелям, появляется образ поэта — труженика: он батрачит во время сбора урожая, он косарь, пахарь, поэт с лопатой в руках («Кузнецу, которому я отдал чинить лопату»). Личная тема выходит на первый план в стихотворениях, составляющих цикл «Исповедь», в которых поэт с большой откровенностью говорит о своих человеческих слабостях.

В творчестве О’Сулливена получает развитие сатирический жанр. Защищая крестьян, он пишет «Песни против пиратов» — злые эпиграммы на так называемых посредников (земельных агентов, спекулировавших землей). В смелых сатирах на церковников он высказывает пожелание умереть без их помощи, лицемерным поминкам он предпочитает веселые проводы своих собутыльников.

Сатирические мотивы с большой силой прозвучали в поэме современника О’Сулливена Брайена Мерримена (1749–1803) «Полночный суд» (1780). Поэма написана в традиционном жанре «эшлинг», который здесь, однако, явно пародируется. Не даму Ирландию, прекрасную и скорбящую, встречает поэт, а рассерженную женщину, которая ведет его на суд своих разгневанных сестер, — председательница этого фантастического суда выслушивает жалобы незамужних женщин Эрин. За пародийной оболочкой скрывается критика существующих порядков, обрекающих ирландцев на страдания. Суду грабителей, которому подвластны ирландцы в реальной действительности, противопоставляется фантастический суд, в котором закон диктуется чувством гуманности и справедливости.

Как смеешь, лодырь, валяться тут,

Когда на холме заседает суд?

Не грязный и мерзостный суд воров,

Что грабят нищих, сирот и вдов,

А суд обездоленных дев и жен

И тех, кто в хижинах был рожден…

В речи сопровождающей поэта женщины рисуется картина ирландской действительности:

Пустуют амбары у наших крестьян,

И вместо пшеницы растет бурьян.

И жадные банды наемных солдат

Еду отнимают у наших ребят.

Обвинителями на суде выступают женщины, оставшиеся без мужей. Они требуют, чтобы всех мужчин, в том числе и священников, заставили жениться, тогда не будет одиноких женщин и незаконных детей. Комичность ситуации усугубляется смертельным страхом самого поэта, который неожиданно попадает в положение обвиняемого. Со свойственным ирландцам остроумием Мерримен со всей серьезностью вникает в подробности заведомо абсурдных предложений. Он использует тот же прием, который блестяще разработал Свифт в «Скромном предложении», а двумя столетиями позже — Джон Синг в пьесе «Герой». Комичность ситуации, выбранной Меррименом, не снижает гневного пафоса, направленного против тех, кто обрекает крестьян на нечеловеческие условия жизни. Он звучит с одинаковой силой в речах обвинителей и обвиняемых. Ненависть к буржуазной цивилизации выразилась и в руссоистских мотивах в творчестве Мерримена. В поэме «Полночный суд» любовь как естественное влечение противопоставляется браку по расчету.

О’Сулливен был одним из первых крупных ирландских поэтов, который писал не только на ирландском языке, но и на английском. С конца XVIII в. английский язык все более становится языком ирландской нации, ирландской литературы. В 80‑е годы начали появляться переводы ирландской поэзии на английский язык (Ч. Уилсон «Избранные ирландские стихотворения», 1782; Дж. Уокер «Исторические памятники ирландских бардов», 1786; Ш. Брук «Реликвии ирландской поэзии», 1789).

На английском языке писали ирландские поэты и публицисты, связанные с национально — освободительным движением «Объединенных ирландцев», близким идеям Французской революции (Т. Дермоди, У. Дреннан, Дж. Орр). Картина революционной Европы запечатлена в «Автобиографии» и «Дневниках» Уолфа Тона (1763–1798). Со страниц «Автобиографии» встает выдающаяся личность автора, политика и мыслителя. Опираясь в своей борьбе на третье сословие, Тон подчеркивает различие между «имущими людьми», готовыми в любой момент изменить освободительным идеям, и «людьми неимущими», которые представляют «многочисленный и заслуживающий уважение класс общества». Читателю открывается не только насыщенная событиями общественная жизнь увлеченного молодого патриота, но и его частная, семейная жизнь, описанная с замечательным юмором.

Таким образом, от якобитских мотивов первой половины века ирландская литература перешла к участию в идейной подготовке взрыва национально — освободительного движения, происшедшего в 1798 г.

Глава 3. Французская литература

Французская литература в первой половине XVIII в

Михайлов А. Д.

В первые десятилетия XVIII столетия французская литература развивается в новой общественной и политической обстановке. На смену последнему пятнадцатилетию царствования Людовика XIV приходит период Регентства, период, когда французский феодализм еще яснее обнаруживает свою несостоятельность и обреченность. Как писал Пушкин об этом времени, «алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей».

Впрочем, кризисные черты в развитии французской культуры возникают уже в конце XVII в., после отмены правительством Людовика XIV Нантского эдикта (1685). Реакционный характер абсолютизма особенно явственно проявился в ходе так называемой «войны за испанское наследство» (1701–1714), вызвавшей дальнейшее обнищание народа и рост общественного недовольства, одной из кульминационных точек которого явилось так называемое «восстание камизаров» — бунт крестьянско — плебейской бедноты на юге Франции (1703–1704). Местные парламенты вели непрерывную борьбу с абсолютной королевской властью, что отразилось в многочисленных «записках», трактатах и памфлетах, оказавших немалое воздействие на формирование политических доктрин просветителей.

На изменение общественного сознания и подготовку просветительского движения, помимо внутренних причин, повлияли социальные процессы и сдвиги, а также политические теории в соседних странах, прежде всего в Англии, государственное устройство и передовая философская мысль которой вызывали пристальное внимание на континенте.

Одной из самых привлекательных для молодых французских просветителей оказалась политическая и философская система Джона Локка. Так, несомненный интерес и сочувствие вызвала локковская теория буржуазно — конституционного государства, его полемика с апологетами феодально — теократической концепции государства и взгляды на первобытное состояние человека как на состояние равенства и свободы. Эти идеи Локка были глубоко восприняты деятелями раннего французского Просвещения. Особенно плодотворно они были разработаны Монтескье в его трактате «О духе законов», а во второй половине века — Руссо в «Общественном договоре»; впрочем, обе эти замечательные книги не ограничивались развитием идей английского мыслителя. Несомненно воздействие политических взглядов Локка и на формирование мировоззрения молодого Вольтера. Не меньшее значение для раннего французского просветительства имел деизм Локка и его сенсуалистская теория познания. Под знаком деизма развивалась вся передовая французская философия XVIII в. Деизм Локка был воспринят во Франции не буквально; он был осложнен и углублен скептицизмом Пьера Бейля, чьи сочинения оказывали мощное воздействие на развитие общественных идей.

Следует, однако, подчеркнуть половинчатый характер деизма Локка и его французских последователей. Во — первых, он был типичным салонным философским мировоззрением: деизм откровенно признавался доступным лишь избранным вольнодумцам. Во — вторых, сосредоточив все внимание на критике конкретных церковных установлений и религиозных традиций, деизм тем самым предоставлял удобную возможность уйти от решения кардинальных гносеологических проблем и от крайних, революционных выводов. В этом была слабость деизма, но слабость, обусловленная историческими условиями. Деизм родился в обстановке политических компромиссов английской действительности конца XVII в., поэтому дух компромисса стал его определяющей чертой.

В своих философских исканиях прогрессивные французские мыслители и литераторы начала XVIII в. неизбежно наталкивались на религиозные вопросы. Критика христианства, стала их основной задачей. Даже те из них, кто не отрицал божественной сущности Вселенной (Вольтер), настаивали на внутренней свободе человека, который не нуждается ни в откровении, ни в какой — либо церкви для спасения. Свобода воли и свобода совести становились естественным выводом многих подпольных атеистических трактатов.

Одним из наиболее запретных и, отчасти в силу именно этого, одним из самых распространенных подпольных сочинений было знаменитое «Завещание» Жана Мелье, способствовавшее появлению коммунистических утопий XVIII в. Мелье не только наметил контуры будущего справедливого общества, но и дал наиболее радикальную для своего времени критику общества существующего, основанного на тирании и на предрассудках, в основе которых, как полагал мыслитель, лежит религия. Ее он подверг всесторонней уничтожающей критике. Идеи Мелье находили живой отклик в передовых кругах французского общества и способствовали формированию идеологии Просвещения. Поэтому не приходится удивляться, что количество списков «Завещания», ходивших по рукам, вряд ли поддается учету. Вольтер в 1730‑е годы имел в своем распоряжении рукопись «Завещания» и использовал ее для критики библейских текстов. По собственному признанию философа, книга Мелье заставила его усомниться в истинности христианской религии. Антиклерикальные идеи Мелье увлекли также вольнодумцев из кружка графа де Буленвилье, которым не без основания приписывают антирелигиозный трактат «Взгляд на религию», созданный не ранее 1738 г. В этом трактате книга Мелье названа как один из его прямых источников. На рубеже 30–40‑х годов Вольтер создает свое «Извлечение из «Завещания»» (издано в 1762 г.), где он подчеркивает и развивает антиклерикализм Мелье, но всячески затушевывает его социалистические идеи. Такое использование книги Мелье весьма показательно как раз для первого этапа французского Просвещения, ограничивающего свою критику кругом моральных проблем, в том числе церковной идеологии.

Из — под пера антиклерикалов вышли многочисленные описания всевозможных первобытных народов, чрезвычайно популярные в эту эпоху. Изучение человека в первобытном состоянии потому привлекало мыслителей начала века, что этот человек не знал христианства, не знал сословной розни и неравенства. Так закладывалась теория «естественного человека» и углублялось философское осмысление истории. В других исторических трудах большое внимание уделялось различным нехристианским религиям — конфуцианству, индуизму, исламу и т. п. (этот интерес к Востоку и созданным им духовным ценностям нашел отклик в литературе, прежде всего у Вольтера).

В кругах литераторов и философов широко обсуждались политические вопросы. Об ином общественном устройстве размышляли и писали граф де Буленвилье, Фонтенель, аббат де Сен — Пьер, Монтескье и Вольтер. В противовес охранительным теориям сторонников абсолютизма формировались идеи «естественного права» и «естественной морали». В «естественном праве» ранние просветители видели некую вечную систему правовых норм, основывающуюся на рационалистическом понимании потребностей и задач буржуазного общества. Столь же вечной и рациональной представлялась просветителям и «естественная мораль».

Если становление просветительской идеологии в первые десятилетия XVIII в. было медленным и разобщенным, то в 30‑е и 40‑е годы движение делается более стремительным. Так, в 10‑е годы можно назвать лишь «Рассуждение о свободомыслии» (1713) Колена, «Трактат о вечном мире» (1714) аббата де Сен — Пьера и «Размышление о политике римлян в области религии» (1716) Монтескье, не считая ранних пьес Вольтера; следующее же десятилетие открывается «Персидскими письмами» (1721) Монтескье, за которыми следуют его же «Размышления о всемирной монархии» (1727), книги Буленвилье и др. В 30‑е годы Монтескье пишет свои знаменитые «Рассуждения о причинах величия и падения римлян», увеличивается число просветительских кружков и салонов, растет число подпольных изданий, множатся рукописи смелых трактатов. Одновременно усиливаются репрессии властей, все труднее становится получить «королевскую привилегию» на печатание книги; авторов, издателей, типографов по «декларации» 1728 г. бросают в тюрьмы и ссылают на галеры (в Венсенском замке или Бастилии побывали и Вольтер, и Дидро, и Кребийон — сын, и Мармонтель и многие другие).

Среди философско — политических сочинений, созданных во Франции в первой половине века, главное место, несомненно, принадлежит «Философским письмам» Вольтера. Важно, что они не были, исключением — напор новых идей, антифеодальные и антиклерикальные тенденции, получавшие все более широкое распространение в обществе, не могли не отразиться на литературе, с одной стороны, впитывавшей эти новые идеи, с другой — усиливавшей охранительные реакционные тенденции. На первых порах просветительские идеи в наиболее прямой, недвусмысленной форме воплощаются лишь в литературных произведениях, вышедших из — под пера вождей прогрессивного лагеря — прежде всего Монтескье и Вольтера; в первой половине века просветительская идеология, например, почти совсем не затронула романа, хотя и он отразил общее усиление интереса к социальным и моральным проблемам (Лесаж, Мариво, Прево), развернул критику дворянской культуры («Мемуары графа де Грамона» Антуана Гамильтона, книги Дюкло и Кребийона), коснулся проблем государственного устройства (Фенелон) и т. д.

Обострение общественных и идеологических противоречий отразилось прежде всего на классицизме, ведущем направлении предыдущей литературной эпохи. Кризис классической доктрины намечается уже в конце XVII столетия, проявившись в споре «древних» и «современных» и в романе Фенелона «Приключения Телемака», в котором были взяты под сомнение многие принципы абсолютизма, сформулирован положительный политический идеал (к нему будут обращаться якобинцы во главе с Робеспьером) и заложены традиции романа нового типа — романа философско — политического. Кризис классицистической доктрины в первой половине века вел не к падению классицизма, не к оттеснению его на литературную периферию, а, наоборот, к его обновлению, к приобретению им принципиально нового качества. Так, классицистическая трагедия не только не исчезает в XVIII в., но и становится в творчестве Вольтера и его последователей одним из самых политически острых и боевых литературных жанров. Это не значит, конечно, что во французской драматургии не было представителей эпигонского классицизма, ориентирующегося преимущественно на опыт прошлого и понимающего его достаточно узко. Одним из примечательных явлений такого рода было творчество влиятельного в свое время драматурга Проспера Кребийона — отца (1674–1762). В его трагедиях отсутствовал этический пафос лучших созданий классицизма XVII в. Герои Кребийона в своих поступках не руководствовались разумом, но находились во власти пожирающих их, гипертрофированных, взвинченных чувств и инстинктов — любви (причем любви почти всегда противоестественной: мотив инцеста присутствует в ряде пьес драматурга), ревности, мстительности и т. п. Бурные страсти героев, не подчиняющиеся контролю воли, делали мир трагедии Кребийона алогичным, мрачным, антигуманным. Человек оказывался игрушкой потусторонних сил. Поэтому всякая ответственность за свои поступки с человека снималась: аморальность оказывалась не неизбежным злом, а неотъемлемым и вполне законным общественным явлением. Творчество драматурга, такие его трагедии, как «Идоменей» (1703), «Атрей и Тиест» (1707), «Радамист и Зенобия» (1711), «Ксеркс» (1713), «Семирамида» (1717) и др., характеризуют вкусы определенных кругов дворянского общества.

Пессимизм и алогичность драматургии Кребийона сближают ее с литературой позднего барокко; изощренный эротизм, игра иносказаниями отражают проникновение в литературу стиля рококо.

Интимность и игривая грация, декоративная яркость расцветки и прихотливость формы, типичные для изобразительного и особенно прикладного искусства эпохи, легко прослеживаются и в литературе рококо. Оно не было целостным, сформировавшимся направлением со своими яркими характерными представителями и теоретиками; можно тем не менее с определенностью говорить о чертах стиля рококо, ясно обнаруживаемых в произведениях разных жанров, разных направлений. Стиль рококо теснейшим образом связан с салонами, игравшими такую значительную роль в культурной жизни эпохи. При этом салоны первой половины XVIII в. сильно отличались от прециозных кружков предыдущего столетия. Дело не только в том, что их стало значительно больше; они стали интимнее и внешне оппозиционнее по отношению к официальным вкусам. В этом они были наследниками дворянского либертинажа, подменившего борьбу с абсолютизмом воинствующим позерством и циничным распутством. Однако в жарких спорах, которые велись в салонах, часто затрагивались серьезные вопросы и по сути дела формировалась идеология просветительства. В литературе рококо, особенно в ее малых формах — галантных поэтических миниатюрах, постоянно звучали оппозиционные мотивы, вплоть до откровенно атеистических и антифеодальных, но эта оппозиционность и бунтарство не были глубокими и последовательными.

«Языком рококо», живым и острым, охотно пользовались и просветители: Монтескье (например, «Книдский храм», отчасти «Персидские письма»), Вольтер («Орлеанская девственница» и лирика малых форм), Дидро («Нескромные сокровища»). Таким образом, следует отличать писателей, которые использовали — чаще всего в сатирических, разоблачительных целях — привычные формы и темы литературы рококо, от тех, чье творчество ограничивалось этими формами и темами.

У истоков поэзии рококо стоят два поэта, чьи творческие принципы сложились еще в предшествующем столетии, Гийом — Амфри де Шолье (1639–1720) и Шарль — Огюст Лафар (1644–1712). Их стихи — это в основном небольшие дружеские послания, в меру иронические, в меру гривуазные, прославляющие сельское уединение, любовь и вино. Их пронизывает гедонизм, звучат призывы наслаждаться мгновениями бытия. Веселость, ироничность, шутливость были характерными приметами этой «поэзии мимолетностей». Для поэзии Шолье, Лафара и их последователей характерно пристрастие к пасторальным травестиям в духе «Отплытия на остров Киферу» Ватто. Вся жизнь представляется Шолье и Лафару как нескончаемое веселое «галантное празднество». Эта «вторичность» отражаемой действительности, изображение изображения чрезвычайно типичны для искусства и литературы рококо. Отсюда — обилие в последней галантного маскарада, изысканных иносказаний и перифраз, порой мало оправданных неологизмов. Через стихи поэтов рококо настойчиво проходит противопоставление чувств и разума, причем с явным принижением последнего. Но чувства, страсти у поэтов рококо носили такой же искусственный, вторичный характер, как и воспроизводимая ими действительность. Даже воспевание женских прелестей оставалось лишь галантным маскарадом, превращалось в литературный штамп.

Шолье и поэты его круга ориентировались в своих вкусах на французскую поэзию раннего Возрождения и на античность. Однако возрожденческие традиции воспринимались поэтами рококо поверхностно и односторонне; великое открытие мира и человека, совершившееся в литературе в эпоху Ренессанса, у Шолье и его друзей отсутствовало. У античных поэтов старательно отыскивали мотивы чувственной любви, наслаждений, приятного безделья; особенно популярны были Анакреонт, Тибулл, Овидий (как автор «Любовных элегий» и особенно «Науки любви»). Привлекал внимание также латинский поэт XVI в. Иоанн Секунд, чьи эротичные «Поцелуи» перелагал Дора. Таким образом, в античном и ренессансном наследии делали весьма односторонний отбор: брали лишь те произведения, которые были пронизаны гедонизмом и эротикой.

Задачи воспроизведения переживаний поверхностных, мимолетных, зыбких — любви на час, наслаждения не столько острого, сколько утонченного — требовали новой поэтики, новых жанров и форм, весьма отличных от литературы классицизма. Складываются принципы поэзии малых форм с ее излюбленными жанрами — мадригалом, эпиграммой, экспромтом. Они требовали лаконичности, изящества, виртуозной легкости. Эта отточенность, краткость, емкость — формообразующие признаки стиля рококо — были восприняты в той или иной мере, конечно, всеми писателями и поэтами первой половины века, особенно теми, кто был связан с дворянскими салонами и художниками. В том числе и будущими просветителями.

Следующим этапом развития легкой лирики рококо явилась середина века. Вольно или невольно, но поэты той поры развиваются под воздействием просветительских идей, прежде всего Вольтера. В их веселых стихах все больше появляется элементов вольномыслия, элементов антифеодальной и антиклерикальной сатиры. Так, в шутливой поэме Жана — Батиста Грессе (1709–1777) «Вер — Вер» высмеиваются порядки женского монастыря. Вольномыслием отмечены стихи Шарля — Пьера Колардо (1732–1776), Клода — Жозефа Дора (1734–1780) и др., но восприятие ими просветительской идеологии было не только поверхностным, но и невольным: вольнолюбие, антиклерикальность были модой. Вместе с усилением оппозиционности в стихах поэтов рококо увеличивается «пессимизм наизнанку»: призывы к наслаждению все более диктуются сознанием быстротечности жизни, эфемерности ее радостей, ощущением увядания дворянской салонной культуры.

Грациозно — шаловливый стиль рококо отразился и в прозе, особенно в малых ее формах — повести, новелле, сказке. Для этих произведений характерно иносказание, маскарад (но так поступали в своей прозе и Монтескье, и Вольтер, и Дидро). Многие произведения этого рода выдержаны в «восточном» духе. Обращение к Востоку не было случайным. Условно понятая восточная «нега», роскошь, ленивая чувственность находили живой отклик у писателей рококо. «Восток» становился еще одной разновидностью утопии, гигантской метафорой — страной вечного солнца и любви. Просветители также обращались к Востоку, но у них это было продиктовано всем комплексом их философских и политических взглядов, а не одними эротическими мотивами.

Изображение Востока в прозе рококо сочеталось с привнесением в повествование элементов чудесного, волшебного: феи и гномы соседствуют в «сказочках» рококо с султанами, евнухами и китайскими принцессами. Такая «сказка» противостояла многотомным, тяжеловесным галантно — авантюрным романам барокко, находившим в XVIII в. еще широкий читательский спрос. При всем бесконечном внешнем разнообразии повесть и сказка рококо довольно однообразны по существу. Все эти произведения, созданные такими несомненно талантливыми авторами, как Анн — Клод Кейлюс (1692–1765), Клод — Анри де Вуазенон (1708–1775), Станислав де Буффлер (1738–1815) и др., отмечены не только стилистическими приметами рококо — галантностью сюжета, грациозностью описаний и т. д., но и самим его «духом»: легким, поверхностным восприятием жизни, показным оптимизмом и не менее показной меланхоличностью.

В рамках рококо, но далеко выходя за его пределы и по сути дела являясь отрицанием породившей его идеологии и морали, развивалось творчество Шарля Дюкло (1704–1772) и Клода — Проспера Кребийона — сына (1707–1777), создавших яркие сатирические картины жизни дворянского общества, — правда, ограничившись изображением узкого мирка великосветских салонов. В лучших своих произведениях они примыкают к традиции Прево и Мариво (которые и в своей критике дворянской морали, и в анализе любовных переживаний героев прежде всего неизмеримо шире и универсальнее Дюкло и Кребийона).

Пустоту и паразитизм светской жизни особенно глубоко вскрывает во многих своих романах Кребийон — сын. Наиболее значительным его произведением стал роман «Заблуждения сердца и ума» (1736–1738). В предисловии к книге писатель раскрывал поставленную перед собой задачу — изобразить подлинную картину жизни общества. Картина эта, правда, заключена в весьма узкие рамки, но безжалостно сатирична: здесь светское общество, его предрассудки и его пороки увидены изнутри. В романе пять основных персонажей; каждый из них несет определенную идеологическую функцию. Юноша Мелькур только пассивно воспринимает окружающее, при этом он анализирует себя, подмечает в себе неожиданные движения души, учится управлять своими чувствами. Рядом с ним — граф де Версак, прообраз виконта де Вальмона из «Опасных связей». Версак, полностью постигнувший законы света, их глубоко презирает и всей душой приемлет; он даже детально разрабатывает стратегию и тактику светских успехов и охотно передает свой опыт Мелькуру.

Версак, этот завзятый светский волокита, на счету которого не одна погубленная репутация, видит уродство господствующей морали, но не имеет сил да и желания вести с ней борьбу. Убежденной носительницей этой паразитической и антигуманной морали оказывается в романе г-жа де Сенанж, жаждущая «сформировать», т. е. испортить, развратить молодого Мелькура. Для нее и Версака, так же как и для их приятельницы г-жи де Монжен, невыносим сам вид добропорядочности и благопристойности. Они соблазнители и соблазнительницы, ощущающие собственную испорченность и неполноценность и стремящиеся лишить добродетели всех окружающих.

Ни Дюкло, ни Кребийон в своей критике упадочной дворянской морали не посягали на основы феодального мироустройства. Они разоблачали эту мораль, не выходя за ее рамки, не противопоставляя ей ничего извне. Они прекрасно использовали стиль рококо, стиль непринужденной светской болтовни, остроумной и пикантной, пользовались иронией, маскарадом, восточным колоритом для придания своей сатире еще большей остроты, но также легкости и изящества.

Легковесному морализированию таких писателей, как Кребийон или Дюкло, противостоит творчество значительного писателя — моралиста Люка Клапье де Вовенарга (1715–1747), чьи «Размышления и максимы» (1746) так высоко ценились Вольтером. Множество мелких произведений Вовенарга — очерков, «диалогов», «размышлений», «максим», трактатов — было напечатано после смерти писателя. При всей незаконченности и дробности его творческого наследия оно представляет собой известное целое и позволяет судить о взглядах автора. Вовенарг хотел написать сочинение, в котором бы «доказывалось существование добродетели и порока, в котором бы истолковывались религия и мораль, в котором через познание человеческого разума были бы найдены истоки различных обычаев, нравов, кажущихся нам столь варварскими, мнений, столь нас поражающих». Хотя, таким образом, Вовенарг хотел дать универсальный ключ к пониманию законов развития человека и общества, его книга оказалась очень личной; в ней присутствует прежде всего опыт одного человека — Вовенарга. Для писателя понять других — это понять самого себя. Основная моральная посылка Вовенарга — это одиночество человека, одиночество не среди себе подобных, не перед лицом бога. Человек один для Вовенарга, ибо бога нет и некому руководить его помышлениями и поступками. Отсюда — огромная ответственность, ложащаяся на его плечи. Вовенарг основное внимание уделяет не разуму, а сердцу, т. е. чувствам и страстям, именно на них направлен его анализ и его моральный императив. Писатель с увлечением пишет о человеке, полностью раскрывающем свои возможности, «трудящемся во имя всеобщего счастья». Он прославляет смелость, риск, страстный порыв, любовь к жизни, он отвергает укоренившиеся предрассудки, расчетливость, посредственность и лицедейство.

В этом Вовенарг близок к Мариво и Прево, писателям, которые также были моралистами, но только по большей части не в жанре «максим», а в своих романах. Правда, оба издавали морально — дидактические и нравоописательные журналы (в этом их моделью были публикации Стила и Аддисона, широко известные на континенте).

Мариво выпускает журналы «Французский зритель» (1721–1724), «Неимущий философ» (1727), «Кабинет философа» (1734), Прево публикует с 1733 по 1740 г. журнал «За и против». Эти журналы, создаваемые одним человеком и заполненные бытовыми очерками, нравоучительными историями, моральными размышлениями, сатирическими картинками, а также критическими заметками, не только занимали важное место в творчестве их авторов, но своей последовательной критикой моральных устоев феодального общества, а также узости и ретроградности буржуазии способствовали расширению и углублению просветительского движения, хотя Мариво и Прево не разделяли многих идей просветительства.

Роман 10–30‑х годов. Лесаж. Мариво. Прево

Обломиевский Д. Д.

В XVIII в. заметное место во французской литературе занял роман, наиболее полно отразивший основные этапы просветительского движения. Прежде всего в романе шла разработка принципов реализма, новых приемов раскрытия психологии героев.

Роман первой половины XVIII в. многое взял из предшествующего периода — и у психологической повести г-жи де Лафайет, и из реально — бытового романа, созданного Сорелем, Скарроном и Фюретьером, и из философско — аллегорического романа Фенелона. Для французского романа первой половины XVIII в. был также очень важен опыт соседних литератур. Так, «Робинзон Крузо» Дефо был переведен во Франции в 1720 г., а «Гулливер» Свифта — в 1727 г. Оба эти произведения были весьма популярны, имели немало переделок, «продолжений» и подражаний. Позднее пришло знакомство и с другими английскими романистами (Филдингом, Ричардсоном и др.).

Опыт английского романа был особенно важен для таких французских писателей, как Мариво и Прево. Английскому влиянию в области романа предшествовало испанское. Ярким примером творческого переосмысления приемов и методов испанского плутовского романа (Алемана, Кеведо, Гевары, Эспинеля) стал Ален — Рене Лесаж.

Творчество Лесажа (1668–1747) богато и многообразно. Он писал и серьезные комедии, и незамысловатые пьески для ярмарочного театра, много переводил с испанского. Свободной переделкой испанского образца (Гевары) явился его первый роман «Хромой бес» (1707) — яркая сатирическая картина современного писателю общества. Над следующей своей книгой — романом «Приключения Жиль Блаза из Сантильяны» — писатель работал двадцать лет, постепенно публикуя отдельные части книги (1715–1735).

Как и в первом своем романе, так и в комедии «Тюркаре» Лесаж в «Жиль Блазе» высмеивает дворян, чиновничество, богачей, их алчность, тщеславие. Писатель дает широкую сатирическую картину современного общества, не щадя при этом ни актеров, ни судей, ни петиметров, ни придворных вельмож, ни врачей, ни рядового дворянства, ни священников. Но при всем этом он уже не считает, что развитие общества остановилось на разложении феодализма. Он приближается к позициям просветителей, убежден, что в обществе есть позитивные здоровые силы. Это обстоятельство определяет перестройку жанра плутовского романа, которую предпринимает писатель в «Жиль Блазе», однако не преодолевая до конца его структуру.

На первый взгляд «Жиль Блаз» — типичное произведение плутовского жанра. Действие романа протекает в атмосфере плутней, хитроумных проделок и мошенничества. Одну из главных тем составляет в книге Лесажа тема обмана. Центральным героем, как и в классическом испанском плутовском романе, выступает здесь бедняк — человек, лишенный материальных ресурсов, вынужденный, чтобы просуществовать, идти в услужение к людям материально обеспеченным и богатым, к дворянам, чиновникам, священникам. Общим у Жиль Блаза с героями плутовского романа является и его страсть к бродяжничеству, его склонность к странствиям, связанная с тем, что он не чувствует себя прикрепленным к определенной социальной среде, что он прежде всего индивид, одиночка, обязанный всем не своим предкам, а самому себе.

Существенно, однако, что Жиль Блаз, в отличие от кеведовского Пабло или алемановского Гусмана д’Альфараче, уже не только плут, не только жулик. В потенции это человек, преодолевающий в себе плута. Лесаж раскрывает характер Жиль Блаза в развитии.

Жиль Блаз не только принимает участие в многочисленных кражах и мошенничествах, но и прямо вступает в последовательную борьбу с плутами, ворами, корыстными людьми, пытающимися присвоить себе чужое состояние. Он объявляет войну людям, которые стараются жить на чужой счет. Впрочем, герой отнюдь не всегда бывает таким. На службе у герцога Лермы его захватывает жажда наживы, тщеславие, тяга к роскоши, высокомерие; он утрачивает веселость, забывает и о своих родителях, оставшихся в нищете, тогда как он богат и славен. Но он ведь рассматривает этот период своей жизни как время своего морального падения и затем радуется более всего тому, что ему удалось преодолеть в себе все эти пороки, освободиться от корысти и тщеславия. Отделяя себя от плутов, не желая иметь ничего общего с ворами, Жиль Блаз прекращает паразитическое существование, перестает быть прихлебателем, делается независимым от своих хозяев, от высших сословий, от богатых. Он уже не относится к людям, живущим за счет других. Он не приспосабливается к существующему, а, напротив, противостоит ему, как выходец из социальных низов, из народа. Герой Алемана концентрировал в себе моральные устои общества, в котором жил. Он был плутом, потому что бесчестны все вокруг него: и трактирщики, и купцы, и судьи, и вельможи. Жиль Блаз же не похож на окружающий его мир, который стремится приспособить его к себе. Высокопоставленные особы, от которых герой зависит, чужды ему. Внутренне ему ближе простые, грубоватые соседи его родителей, которых он посещает после выхода из тюрьмы.

Новаторство Лесажа — не только в коренной трансформации образа пикаро; оно касается и общей тональности произведения. Испанский плутовской роман основывался на глубоко пессимистическом отношении к миру, на минорной, мрачной окраске существующего, исходил из концепций дисгармоничности бытия, из представления о человеке, как существе слабом, неразумном, из мысли о пассивном отношении человека к судьбе, которая им управляет. Герой испанского плутовского романа — чаще всего не субъект, а объект своих приключений. Он не организует их, а сам постоянно оказывается их жертвой. Такого героя окружал удивительно жестокий мир, подвергающий его бесчисленным издевательствам и испытаниям.

Лесаж отказывается и от пессимистического взгляда на жизнь, и от вульгарного, грубого материализма. Он освобождает плутовской роман от принципа дисгармонии и деградации, во власти которого пребывает все существующее. Он, правда, не забывает отметить власть так называемой судьбы, но вместе с тем показывает, как герой постепенно выбирается из этой зависимости, как Жиль Блаз все более и более самостоятельно строит свою жизнь. Жиль Блаз противостоит своим врагам как человек, владеющий своим сознанием. Это особенно важно для Лесажа как создателя предпросветительского романа.

Лесаж идет значительно дальше классического плутовского романа, создавая роман характеров. Персонажи его уже не тени, какими они являлись у Кеведо, отличаясь друг от друга только своим поведением по отношению к главному герою — преследовали его или помогали ему. Лесаж изображает персонажей уже в известной мере независимыми от центрального героя, рисует их характеры, обладающие своей причудой или страстью, пусть эти характеры очень часто не выходят у него за пределы одной черты или склонности. Все это раздвигает картину действительности, изображенную в романе Лесажа, делает ее более объективной, «объемной».

Следующий этап развития французского романа первой половины века связан с деятельностью Пьера Карле де Мариво (1688–1763). Мариво был видным журналистом и драматургом — комедиографом. Жанр романа занимает в его творчестве столь же значительное место, как и драматургия. Начал Мариво как продолжатель галантно — аллегорического романа прошлого века, но вскоре отошел от этой традиции. Новое качество жанра обнаруживается уже в пародийном романе «Телемак наизнанку» и повести «Карета, застрявшая в грязи», написанных еще в середине 10‑х годов, но опубликованных позднее. В 20‑х годах Мариво обращается к журналистике и драматургии. С начала 30‑х годов он работает над своими основными произведениями. Роман «Жизнь Марианны» (1731–1741) публиковался отдельными выпусками; роман «Удачливый крестьянин» (1734–1735) был написан быстро, и публикация его пяти частей заняла менее года.

В своих комедиях Мариво выступает в защиту чувства любви как антисоциальной и антифеодальной силы, направленной против сословного неравенства, поскольку последнее мешает этому чувству, тормозит его проявление. В романе же «Удачливый крестьянин» писатель сочувственно изображает людей, не принадлежащих к привилегированному сословию (аналогичная тема намечалась и в комедиях). Герой романа Жакоб, плебей, сын фермера, приезжает в Париж из деревни, без материальных средств к существованию и не имея никакого образования. Он вращается среди ремесленников, мелких и крупных буржуа и чиновников, сталкивается то с хозяйками квартир, то с детьми разбогатевших крестьян, то с экономками, то с кухарками, то с тюремщиками. Писатель, по сути, выходит за пределы «низкого» социального слоя всего один раз, и то в конце романа, когда на сцене появляется граф Дорсан.

Действие романа «Удачливый крестьянин» — движение его сюжета очень часто подчиняется реальным обстоятельствам. Судьбу героя определяют часто люди, стоящие на страже существующей сословной структуры и отвергающие Жакоба, как плебея, как лицо, принадлежащее к непривилегированному сословию.

«Удачливый крестьянин» не носит в то же время бунтарской оппозиционной окраски, какая была присуща «Жиль Блазу». Писатель не столько противопоставляет Жакоба общественному строю, сколько рассказывает о том, как герой в него врастал, приспосабливался к нему, поддавался его тлетворному, разлагающему влиянию.

Для «примиренческого» характера «Удачливого крестьянина» типично также то, что в нем максимально ослаблена активность героя. Судьба Жакоба зависит не от него самого, не от его воли, а от непредвиденных случайностей, от неожиданного поворота событий и обстоятельств. То внезапно умирает хозяин дома, в котором Жакоб служит лакеем и в котором он впервые надел городское платье, и тотчас же все рушится, он остается ни с чем, таким же бедняком, каким был до прихода в этот дом. То все решает встреча с м-ль Абер на улице, то герой по стечению неблагоприятных обстоятельств оказывается обвиненным в убийстве и попадает в тюрьму. То неожиданно заболевает и оказывается при смерти его покровительница г-жа де Фекур.

Основным достижением Мариво в этом романе было не выдвижение в герои плебея, а открытие в его характере глубины и сложности, тонкий психологический анализ его души. Это достигается своеобразным приемом: рассказывая в старости о своей жизни, герой как бы вновь переживает давно пережитое, поэтому поступки и мысли юного простака все время корректируются и оцениваются человеком, умудренным большим жизненным опытом.

Этот психологизм углублен и развит в другом романе Мариво — «Жизнь Марианны». Здесь особенно заметно воздействие классицизма с его мыслью о противодействии человека судьбе. В «Жизни Марианны» главное не события, а переживания героев, их чувства, размышления. Об этом писал сам Мариво во введении к книге, отмечая, что произведение представляет собой не «роман», не «выдуманную историю». Мариво более всего интересует внутренняя жизнь его героини. Рассказывая о многочисленных событиях своей жизни, Марианна уделяет много места не столько им, сколько размышлениям о том, что произойдет, если она поступит так или иначе.

Образ Марианны, всецело погруженной в свой внутренний мир, в свои предчувствия, предположения, соображения, умозаключения, противопоставлен образу госпожи де ла Фар. Сама Марианна относит госпожу к людям, у которых праздная, пустая душа, которые никогда не думают, а только всегда слушают и смотрят.

Во вступлении ко второй части «Жизни Марианны» Мариво выступает против людей, которые находятся во власти тщеславия, интересуются человеческим сердцем лишь постольку, поскольку речь идет о сердце сеньора, принца, короля. Мариво склоняется к точке зрения людей, более философски настроенных, менее «одураченных» сословными различиями, способных увидеть человеческое в кучере или в мелочной торговке. Эти слова нельзя забывать при характеристике образа Марианны, бедной девушки, не имеющей никакой материальной опоры в мире, бесправной, нищей, беспомощной, одинокой, но обладающей, благодаря убеждению в своей правоте, колоссальной внутренней силой. Она не только уравнена с персонажами высокого социального положения, но и превосходит их. Угрозы со стороны притеснителей как бы не существуют для Марианны. Героиня доказывает, что она не презренное существо, готовое подчиняться и молчать, а свободная личность.

Эмоциональное воздействие романа не в последнюю очередь создается контрастом между весьма скромным и даже униженным положением Марианны в мире и ее исключительной нравственной и духовной силой, питающей ее бесстрашный протест против насилия. В этой идейно — психологической коллизии — близость романа Мариво к Просвещению. «Жизнь Марианны» как бы предвосхищает во многом «Монахиню» Дидро, написанную много позже.

Антуан Прево (1697–1763) прожил трудную, полную приключений жизнь: был солдатом, монахом, принял сан священника, бежал из монастыря и, спасаясь от преследований церкви, прожил несколько лет в Англии и Голландии, где началась его литературная деятельность. В 1733–1740 гг. он издавал журнал «За и против», в котором знакомил французского читателя с жизнью и культурой Англии. При разном уровне общественной жизни в Англии и во Франции пропаганда английского опыта имела глубокий политический смысл, даже если Прево не касался острых политических тем, как это делал в те же годы Вольтер в «Философских или английских письмах» (1734).

Перу Прево принадлежат многотомные романы, например «Записки и приключения знатного человека, удалившегося от света» (1728–1731; семь томов) и «Английский философ, или История Кливленда, незаконного сына Кромвеля, им самим написанная» (1731–1738; восемь томов). Автор этих произведений близок по своим взглядам к первому поколению просветителей. Так, мы находим в этих романах и выступления против религиозного фанатизма, и проекты разумной организации общества (в «Записках и приключениях знатного человека»), а также образ «естественного человека» в его столкновении с цивилизацией и апологию разума (в «Кливленде»). Однако мировая слава Прево связана с произведениями иного жанра. Помимо этих многотомных книг, Прево создал несколько небольших остросюжетных психологических романов. Таков его роман «История одной гречанки» (1740) — рассказ о трудной судьбе молодой женщины, вырывающейся из турецкого гарема, но не решающейся разделить счастье с любимым ею человеком. Таков и роман «История кавалера де Грие и Манон Леско» (1731), составляющий последнюю и совершенно самостоятельную часть «Записок и приключений знатного человека».

«Манон Леско» отличает двуплановость структуры. В романе можно выявить очень плотно «населенный» нижний план, весьма напоминающий по составу и содержанию «Жиль Блаза» Лесажа. Здесь действуют брат Манон — кавалер Леско, богатые любовники Манон — г-н де Б., г-н де Г. М., а также его сын и др. Здесь играют огромную роль драгоценности, деньги, роскошные особняки, а вместе с тем картежные дома и тюрьмы. Это мир богачей, откупщиков, но в то же время мир картежников и мошенников. Отношения людей основаны здесь на жульничестве и обмане, а также на насилии и принуждении.

Над этим миром воздвигается второй план, где решающее значение принадлежит человеческим страстям. Именно любовь определяет поведение главного героя — кавалера де Грие, который ради нее готов пожертвовать дворянской честью, богатством, карьерой. Такова по сути и Манон Леско, которая не раз бросает ради любви к де Грие обеспеченную и богатую жизнь. Этим она существенно отличается от расчетливых и корыстолюбивых куртизанок Дефо — Молль Флендерс и Роксаны.

В противоположность героям многих романов, кавалер де Грие сосредоточен не на окружающем его мире, а на собственных переживаниях. Это заставляет его подробно останавливаться в своем рассказе на происходящих в нем душевных движениях. Сюда относится и самое возникновение в душе де Грие любви к Манон, любви, которая необыкновенно изощряет его ум, открывает его сердце тысячам ощущений. Переживания его внешне неожиданны, непредсказуемы, так, мучительная ревность к сыну де Г. М., терзавшая сердце де Грие, сразу преображается при получении письма Манон в мрачное и тупое спокойствие, а приступ бешенства, охвативший его сейчас же вслед за этим, переходит в неутешное горе, затем заметно слабеет и позволяет ему собраться с мыслями. Но эти резкие переходы психологически оправданы.

У романа трагический конец: Манон гибнет, а де Грие, полностью опустошенный и подавленный, уже не живет, а лишь доживает свою жизнь. Трагическая атмосфера произведения объясняется тем, что отраженные в нем две сферы — сфера любви и сфера богатства — противостоят друг другу как два взаимно враждебных мира. При этом Прево приходит к изображению диалектики человеческой души, полутонам, к изображению сложного переплетения добра и зла. Манон любит де Грие искренно и страстно, окружает его теплотой и заботой, сохраняет ему всегда «верность сердца». И в то же время, усвоив под давлением своей среды склонность с «приятностью провести свой день», она сама растаптывает свою любовь, утрачивает независимость и чистоту, но получает в обмен роскошную обстановку, особняк, карету, драгоценности. Только в Америке, где нет ни роскоши, ни карточной игры, ни спектаклей, она впервые чувствует свою независимость.

Манон представляется де Грие некоторой «загадкой», «весьма причудливым созданием». Причины ее поведения окутаны тайной. Он никак не может уяснить себе, является ли она «самой чудесной девушкой на свете», как это кажется иногда ему самому, или же она просто «подлая и вероломная любовница». Он никак не может понять, движет ли ею любовь или сострадание, когда она плачет, расставаясь с ним перед уходом к де Б. И дело здесь не только в том, что де Грие не способен ее постигнуть. Дело в объективных свойствах характера самой Манон.

Эта открытая писателем диалектика души и характера, в частности души и характера падшей женщины, получает дальнейшее развитие в эпоху романтизма, порождая двойственную трактовку этого образа, не только осуждаемого, но и романтизируемого, вызывающего сочувствие и сострадание.

Душевная жизнь героев Прево не существует сама по себе, изолированно от окружающего их реального мира. Как бы то ни было, но через Манон и через все ее окружение влияние разлагающегося общественного строя касается и самого де Грие, который в какой — то мере становится тождественным своей среде.

Правда, невзирая на все это, де Грие остается верен своей любви к Манон; более того, он совершает все свои картежные аферы, прощает мошеннические проделки Манон и даже участвует в них только из любви к ней. Но отпечаток двойственности все — таки ложится и на его образ, о котором сам автор замечает в предисловии к роману, указывая, что это «характер двойственный, сочетающий в себе пороки и добродетели». Прево делает огромный шаг вперед в изображении человека, в раскрытии сложности его души. Характер человека в представлении Прево лишен, однако, и той цельности, которая присуща действующим лицам произведений просветителей.

Писатель как бы обгоняет свое время и сближается с поздним Просвещением, как оно раскрывается в «Племяннике Рамо» и «Жаке — фаталисте» Дидро, в «Исповеди» Руссо. Более того, этот роман во многом предваряет Стендаля, психологическую прозу XIX–XX вв.

Но сам Прево едва ли осознавал свое новаторство. А когда в Англии появились романы Ричардсона, он именно в них увидел выдающееся художественное открытие века и отныне считал своей главной задачей знакомить французского читателя с произведениями английского романиста. Прево перевел «Клариссу» и «Грандисона». Восхищаясь этими романами, он, однако, не просто их переводил, а, убирая длинноты, делал более динамичными, чем в подлиннике.

Комедия первой половины XVIII в

Михайлов А. Д.

Если роман в 20–30‑е годы XVIII в. выдвинулся на первое место в литературе, породив немало новых форм, вызвав оживленную полемику (например, книга Н. Лангле — Дюфренуа «Польза романов», 1735 г., и др.) и огромный читательский интерес, то не меньшей популярностью пользовалась комедия. Именно в этом жанре шло формирование сценического реализма, за что боролись все ведущие французские актеры и деятели театра. Именно в комедии и стал складываться просветительский реализм в драматургии, начался отход от классицистической поэтики.

В последние десятилетия царствования Людовика XIV французский театр переживает трудные времена. В 1697 г. была закрыта Итальянская комедия; началась упорная борьба властей с демократическими ярмарочными театрами. Для серьезной драматургии оставалась одна Комеди Франсез, находившаяся под строгим правительственным и церковным надзором. В этих условиях комедиография неизбежно ограничивалась развлекательностью (впрочем, пышных феерических спектаклей — балетов при дворе стареющего короля становилось все меньше), перепевала старые темы, предусмотрительно сторонясь опасных сюжетов.

Традиции и формы комического театра, созданного Мольером, остаются в первые годы XVIII в. определяющими. Из последователей Мольера самым значительным был Жан — Франсуа Реньяр (1655–1709).

Раннее творчество Реньяра — это написанные для театра Итальянской комедии веселые пародийные пьесы, созданные в традициях комедии дель арте; в них много трюков, переодеваний, буффонады, много намеков на современную театральную и литературную жизнь. С середины 90‑х годов XVII в. Реньяр обращается к серьезной комедиографии классицистского толка.

Реньяр был драматургом — любителем, но обладал прекрасным знанием сцены и ее законов. Его комедии не только композиционно безукоризненны, веселы, стремительны. Переодевания, забавные совпадения, неузнавания, всевозможные квипрокво не заслоняют социальных черт персонажей и четкости в разработке характеров. Реньяр в своих лучших пьесах еще раз доказал жизненность и органичность классицистических «единств» и сюжетных схем. Его пьесы характеризуются очень чуткой фиксацией общественных процессов, но одновременно и заметным снижением, по сравнению с временем Мольера, идейной глубины драматургии (за исключением немногих, самых острых пьес). Зоркая наблюдательность и гедонистическое благодушие, правдивое изображение пороков общества и отсутствие их сатирического обличения — вот что чрезвычайно типично для комедиографии Реньяра. В лучших его пьесах высмеиваются не носители тех или иных пороков, не глупость или жадность, лень или сластолюбие, а та общественная атмосфера, которая вынуждает героев приспосабливаться к ней. Для Реньяра типична даже нарочито сниженная мотивировка их поступков, в чем писатель противостоит салонным «пословицам» и аллегорическим дивертисментам рококо (Монкриф и др.). Писатель находит своих героев не только в светских салонах, но и в домах буржуа, и у него нет последовательного противопоставления дворянства и буржуазии. Драматург наблюдал все более стремительный упадок аристократии, поэтому в его комедиях дворяне всегда бедны; они пускаются во все тяжкие, дабы поправить свое состояние — то карточной игрой, как Валер из пьесы «Игрок» (1696), то любовной интрижкой, как Шевалье из «Рассеянного» (1697). Реньяр, несомненно, почувствовал, что экономический упадок дворянства привел к его моральной деградации. Именно с этим связан тип светского мошенника — авантюриста, среди веселья, пьяных кутежей и нескромных оргий не забывающего о личной выгоде. Этот тип под именем Шевалье широко войдет затем в комедии и роман первой половины века.

Герои Реньяра не знают внутренних конфликтов; их характеры, заданные заранее, не развиваются. Даже если внешне они и оказываются перед выбором, как Валер из «Игрока» — между страстью к картам и любовью к Анжелике, то это не порождает в их душе разлада. В шутовской хоровод псевдошевалье и псевдографинь включаются в комедиях Реньяра и представители буржуазии, новые «мещане во дворянстве». Они уже не выглядят комичными простофилями, как в комедиях Мольера, а вступают в борьбу — за деньги ли, за руку ли красавицы — на равных с аристократами. Им противостоят, причем от пьесы к пьесе все более четко и сознательно, представители четвертого сословия, неимущие слуги, начинающие таскать каштаны из огня уже не для своих господ, а для самих себя. Реньяр типизировал процессы, происходящие в жизни: дворянство и выбившиеся в верхи откупщики все более отступали под напором безродных выскочек, вчерашних камердинеров и лакеев. Слуги в комедиях Реньяра, не забывая себя, изо всех сил стараются помочь бесчестной игре своих господ (таков слуга Эктор из «Игрока»). Но в последней комедии драматурга, «Единственный наследник» (1707), слуга Эраста Криспен уже не только оказывается более деятельным и находчивым, чем его господин, но и благодаря своей ловкости становится фактически хозяином положения: переодетый в костюм богатого Жеронта, он диктует нотариусам подложное завещание, в его воле лишить незадачливого молодого человека наследства. Однако он не делает этого, он все оставляет Эрасту, назначив себе лишь ренту в пятьсот экю и выделив некоторую сумму служанке Лизетте. Напор простолюдинов не кажется еще Реньяру угрожающим, слуги еще не борются со своими господами, не противопоставляют их упадочной морали свою, они слепо копируют господ, стараясь лишь не забывать о себе.

Чрезвычайная активность слуг в комедиях Реньяра, их роль фактических двигателей комедийной интриги привели к большей, чем у предшествующих драматургов, детализации характеров, к усложнению речи, яркой, живой и афористичной. К этому надо добавить, что драматург умел блистательно строить комедийную интригу, — его смехом восхищался позже Стендаль.

Комедиография Реньяра своей критикой упадочной дворянской морали, своим раскрытием происходящих в обществе процессов, своими реалистическими тенденциями подготовила в какой — то мере формирование просветительской драматургии.

Значительно ближе к просветительской идеологии драматургия Алена — Репе Лесажа, сыгравшая важную роль в развитии французского театра. Лесаж много переводил, много писал для ярмарочной сцены — фарсы, парады, комические диалоги; для «серьезной» сцены он создал пьесы «Криспен, соперник своего господина» (1707), «Тонтина» (1708), «Тюркаре» (1709).

В пьесах Лесажа нет беззаботного веселья и смеха, как в театре Реньяра. Извращенность, антигуманность общества, занятого лишь безудержными наслаждениями и погоней за деньгами, рисуются Лесажем в сатирических тонах. Герои его — одновременно и хищники, и жертвы. Хищники — богатый откупщик Тюркаре, прекрасная распутница Баронесса, но они же оказываются и жертвами: доверчивый глупый откупщик дает легко обобрать себя светской кокетке, а она — расчетливому и ловкому Шевалье. По сравнению с Реньяром Лесаж значительно углубил социальные характеристики персонажей и их среды. Завоеванием реализма Лесажа была попытка показать эволюцию социального типа, показать формирование будущего хозяина жизни — выбившегося из низов богатея, одинаково безжалостного и жестокого как по отношению к разоряющимся аристократам, так и к бьющимся в тисках нужды простолюдинам. Пока еще эта эволюция характера верно подмеченного социального типа давалась разорванно, не как связный процесс, этапы этой эволюции были расщеплены, воплощены в разных образах. Так, Тюркаре — это завершение эволюции, завершение, оборачивающееся крахом. Обычно указывают, что в комедии откупщик изображен неожиданно оглупленным и беспомощным, и объясняют это желанием Лесажа позлее высмеять ненавистных ему финансистов. Думается, драматург, создавая образ Тюркаре, имел в виду не только это. Он показывает и могучую силу денег, и их разлагающее, обесчеловечивающее действие, их паралитическое влияние на волю и ум. Уверовав в неодолимое могущество денег, Тюркаре и ему подобные утрачивают чувство реальности и легко попадают в расставленные им западни.

Важную роль в комедиях Лесажа играют слуги — Криспен, соперник своего господина, Фронтен — в «Тюркаре». Автор с симпатией изображает их находчивость, ум, активность, но жизненная философия его пессимистична: на смену одним бездушным богатеям неизбежно придут новые. В пьесах Лесажа можно обнаружить и некое предвосхищение будущих просветительских буржуазных иллюзий: Фронтен и Лизетта из «Тюркаре», получив деньги, не хотят становиться откупщиками, они мечтают основать некий «род честных людей». Утопичность такой мечты очевидна. Очевидна и самому драматургу, поэтому Лесаж изображает подобных персонажей с большой иронией.

Новым этапом в развитии французской комедии стали произведения Пьера Карле де Мариво. Иногда их рассматривают как одно из ярких проявлений рококо в литературе. Действительно, Мариво во многом усвоил салонную фразеологию рококо, стиль легкой светской болтовни, но гедонизм рококо писателю был чужд. Его драматургия наполнена большим гуманистическим содержанием.

Мариво — драматург отказался от однолинейной трактовки характеров персонажей, что было свойственно его современникам. Его комедии не только веселы и стремительны, они выделяются своим психологизмом. Для передачи изменчивости настроений, для раскрытия душевных движений, смутных, неожиданных, противоречивых, Мариво широко пользовался стилистическими и языковыми новациями. Писателю было свойственно чувство нового — и в переживаниях его персонажей, и в их языке. Новые чувства требовали новых слов. Так возник своеобразный стиль Мариво («мариводаж»), богатый полутонами, щедро нюансированный. Так сложился и миф о «капризном пере» Мариво. Сторонники классицизма, в частности Вольтер, полагали, что Мариво изучает несущественное в человеческой психике, что он, по образному замечанию автора «Кандида», «взвешивает мушиные яйца на весах из паутины», но этими «пустяками» Мариво закладывал плодотворную традицию в литературе.

Герой одного из ранних произведений писателя восклицает: «Что за сюрпризы преподносит нам любовь!» Сюрпризам, нечаянностям любви посвящена драматургия Мариво 20‑х годов. В это время писатель создает такие пьесы, как «Арлекин, воспитанный любовью» (1720), «Сюрприз любви» (1722), «Двойное непостоянство» (1723), «Непредвиденная развязка» (1724), «Еще один сюрприз любви» (1727), «Игра любви и случая» (1730). То в аллегорической форме, то непосредственно Мариво рисует человека своего времени, человеческое существо, неуверенное в себе и в других. Тщетно было бы искать в произведениях писателя этих лет изображения нравов и социальных типов (это появится у него позже и не столько в театре, сколько в прозе); Мариво создавал не «комедии нравов», а скорее «комедии переживаний», поэтому в его пьесах мало внешнего движения, фабула их проста. Это не значит, что атмосфера комедий Мариво условна, но реальные черты времени действительно как бы вынесены за скобки. Герои Мариво своей искренностью, чистотой и просветленностью чувств противостоят аморальному и бездушному обществу. И дворянскому, и буржуазному. В комедиях Мариво немало веселых травестий, переодеваний, но вызвано это не корыстными материальными целями героев (как в «Единственном наследнике» Реньяра, например), а желанием присмотреться, проверить, испытать, это вызвано неуверенностью в партнере и в себе самом. Это открытие другого и открытие себя происходит внезапно, неожиданно и парадоксально. Открытия эти робки и неуверенны, герой думает, что ошибается, боится ошибиться и хочет ошибиться. Неуверенность в себе и других, столь характерная для пьес Мариво, отражает в известной мере атмосферу нестабильности, непостоянства, запутанности, остро ощущаемую писателем, когда люди утрачивают привычные опорные связи — социальные, сословные, имущественные — и настойчиво ищут свое место в мире.

Открывая в себе и других внезапное и нежданное чувство любви (и нежности, и доверия), герои Мариво вынуждены преодолевать не только внутреннюю неуверенность и робость. Еще бо́льшим препятствием оказываются сословные предрассудки. Победа над ними — а герои Мариво одерживают эту победу — вот главное достижение гуманизма писателя, вот что приближает его к просветителям. Это еще более очевидно в трех «философских» комедиях писателя — «Острове рабов» (1725), «Острове разума, или Маленьких человечках» (1727) и «Новой колонии» (1729). В этих пьесах четко проводится мысль о врожденном равенстве всех людей.

В 30‑е годы, когда Мариво пишет лучшие свои романы («Жизнь Марианны», «Удачливый крестьянин»), он создает также свои известные комедии — «Триумф любви» (1732), «Безрассудные клятвы» (1732), «Школа матерей» (1732), «Счастливая уловка» (1733), «Наследство› (1736), «Ложные признания» (1737), «Испытание» (1740) и др. Противоречивость и непоследовательность любовного чувства снова подвергаются здесь скрупулезному анализу, но в большинстве пьес начинает звучать новый мотив: помимо неравенства сословного героев разделяет теперь неравенство имущественное, что оказывается куда более существенным препятствием, чем дворянская спесь. Вообще, тема денег, тема материального благополучия получает в комедиях Мариво этих лет несравненно больший удельный вес, чем в произведениях 20‑х годов. Раньше деньгами интересовались главным образом слуги, теперь же, как, например, в комедии «Наследство», к ним стремятся маркизы и графини. Писатель ощущает аморальность этих стремлений и противопоставляет им еще большее моральное благородство, еще большую человечность своих положительных героев, которые преодолевают на пути к счастью (и к развязке пьесы) и препятствия внешние (предрассудки света, неравенство сословий) и внутренние (робость и неуверенность, неверно истолкованное стремление к личной свободе, ложно понятое самолюбие и т. п.).

Мариво, долгие годы сотрудничавший с труппой Итальянской комедии (этот театр вновь открылся в Париже в годы Регентства) и многому научившийся у ее актеров, содействовал освобождению французской драматургии от классицистических норм; отбросив старые схемы, он создал совершенно новый театральный жанр, кое в чем близкий итальянской народной комедии и использующий некоторые приемы французского ярмарочного театра. Но Мариво возвысил, «облагородил» эти самые «низкие» жанры театральных зрелищ того времени, приблизив их к языку литературных салонов и насытив их прогрессивными идеями. В пропаганде своих взглядов драматург не был навязчив, поэтому его комедиография лишена какого бы то ни было дидактизма.

Рядом с творчеством Мариво существовала, развивалась и пользовалась популярностью нравоучительная комедия, важнейшим представителем которой был Филипп — Нерико Детуш (1680–1754). В пьесах «Неблагодарный» (1712), «Нерешительный» (1713), «Клеветник» (1715), «Женатый философ» (1727), «Тщеславный» (1732), «Расточитель» (1736) и других Детуш обычно выводил на сцену героя, обуянного каким — либо пороком или распространенным предрассудком. Столкновение героя с положительными персонажами к концу пьесы излечивало его от присущих ему недостатков. Дурные нравы были раскритикованы, добродетель торжествовала. Комедийная стихия в произведениях Детуша порой отступала перед морализаторской тенденцией. Писатель отстаивал «здоровые» добродетели — честность, бережливость, супружескую верность и т. п. В развязках его комедий немало патетических и сентиментальных сцен. Творчество Детуша подготовило рождение мещанской драмы.

Комический элемент совершенно исчезает в «слезной комедии» Пьера — Клода Нивеля де Лашоссе (1692–1754), который, как и Детуш, испытал сильное влияние английской литературы и театра. Вместо комических сцен в его пьесах присутствуют трогательные, писатель поучал, вызывая не смех, а слезы. В комедиях Лашоссе почти обязательны чувствительные сцены узнавания и мотив временной утраты своего общественного ранга. Лашоссе пропагандирует типично «буржуазные» добродетели, но наделяет ими не представителей третьего сословия, а аристократов. Несмотря на дворянско — охранительные позиции драматурга, его пьесы (такие, как «Меланида», 1741, «Памела», 1743, «Гувернантка», 1741) пользовались успехом и повлияли на формирование просветительской комедиографии, которая была создана уже на совсем иной основе.

Монтескье

Обломиевский Д. Д.

Шарль — Луи де Монтескье (1689–1755) был одним из крупнейших мыслителей и идеологов раннего Просвещения во Франции. В развитии просветительского движения очень большую роль сыграли два его больших трактата социологического и философско — исторического характера — «Рассуждения о причинах величия и падения римлян» (1734) и «О духе законов» (1748), в которых нашли свое выражение основные черты его мировоззрения, направленного против теологического понимания мира. В первом из этих двух трактатов Монтескье в противовес теологической философии истории, созданной Боссюэ, утверждает, что Рим пал не потому, что так было предопределено богом, а из — за развития его политических учреждений и изменения его международного положения, т. е. по воле человека и по причине развития учреждений, человеком созданных. На судьбу Рима повлияли, в частности, безграничная жажда военных завоеваний, рост роскоши и расточительство, порча нравов, ослабление патриотизма.

В «Духе законов» Монтескье утверждает, что законы, установленные людьми, определяются климатическими условиями, величиной территории страны, нравами и обычаями, т. е. опять — таки причинами, связанными с человеком и обществом и не зависящими от бога. Эта теория «климата», географической среды как определяющих факторов в развитии общества оказала затем большое воздействие на буржуазную социологию. Монтескье дает здесь классификацию государств, различая демократическую (или республиканскую), монархическую и деспотическую форму правления. Он резко критикует абсолютную монархию, сосредоточившую всю власть в руках одного лица — «миропомазанника божьего», выдвигая против нее принцип закона, созданного людьми. Монтескье, представитель первого этапа Просвещения, не является еще сторонником демократии и высказывается за монархию, ограниченную конституционными учреждениями, основанными на положениях закона, считая, что законодательная власть должна принадлежать двухпалатному парламенту, в руках же короля следует оставить только исполнительную власть. Его идеалом является Англия, страна, уже пережившая буржуазную революцию и ликвидацию абсолютизма. Политические учреждения Англии, ее парламент вызывают полное одобрение Монтескье.

Основное художественное произведение Монтескье, его «Персидские письма» (1721), представляют собой один из наиболее значительных романов французского Просвещения. В этой остроумной, иронической книге дана широкая и резкая критика современного писателю общества и государства. Причем критика ведется в книге наивными, но по существу мудрыми и проницательными персами Узбеком и Рикой, которые покинули родину, чтобы поближе узнать французскую действительность. Максимальная отдаленность героев от современного европейского общества позволяет подвергнуть это общество уничтожающей критике как бы со стороны. Непредвзятый взгляд молодых персов открыл в европейской жизни смешные условности, неоправданные претензии, суеверия и предрассудки, церковный гнет и судебный произвол. Их строгому и справедливому суду подвергается по сути дела вся европейская культура, все общество, прежде всего его аристократическая верхушка. В письмах Узбека и Рики перед читателем проходит целая толпа салонных завсегдатаев, светских дам, хвастливых вояк, псевдоученых, бездарных стихоплетов, финансистов, откупщиков и т. д. В этой обширной и пестрой портретной галерее выпукло и зримо показаны человеческие характеры как совокупность индивидуальных душевных качеств, взращенных и определяемых происхождением, воспитанием, местом в обществе. Однако Монтескье не отказывается от классицистических приемов изображения человеческого характера, от выделения в последнем одной ведущей черты, некоей психологической доминанты, которая вместе с тем не затушевывает и некоторых иных качеств его натуры. Так, например, у откупщика Монтескье отмечает, помимо наглости и высокомерия, обусловленных его богатством, отсутствие образованности, вежливости, светского лоска.

Книга Монтескье интересна и значительна не только содержащейся в ней правдивой сатирической картиной французского феодального общества. Смелый политический мыслитель и философ, Монтескье высказывает в «Персидских письмах») и свои положительные идеалы. В известной мере их носителем оказывается центральный персонаж — перс Узбек. Примечательна и поучительна его собственная судьба. Оказавшись при дворе персидского шаха, он не подчиняется ему, не сливается с общей массой придворных. По его собственным словам, он «доносит истину до самого трона«, не льстит, не пресмыкается перед шахом, не лжет, одинаково «удивляясь и хвалителям и идолу». Но среди развращенного двора он остается одинок; начиная ощущать на себе «ревность» министров, он решает покинуть двор и родину, делается добровольным изгнанником, уезжает в Европу, во Францию. Но это не только невольное бегство из родных краев, это еще и жажда познать новое, неизведанное, далекое. Узбек и Рика не фантазеры, а вдумчивые и внимательные наблюдатели; потому — то они и дают в своих письмах широкую «информацию» о жизни других людей.

Но молодые персидские путешественники не являются лишь собирателями впечатлений. Образы Узбека и Рики представляют собой особую разновидность размышляющего о мире героя, который уже не довольствуется восприятием явлений, а сравнивает одни явления с другими, пытается проникнуть в суть видимого. Герой уже обнаруживает закономерности действительности, сопоставляет основные типы общественно — политического устройства — деспотию, республику и монархию, устанавливает основные пути развития человеческого общества, в первую очередь постепенную деградацию, и намечает пути выхода из нее. Узбек при этом не только размышляет, но и дискутирует, спорит с противниками. Письма Узбека к персу Реди — образцы такой полемики. У Монтескье речь идет не о борьбе полноценной идейной системы с системой несостоятельной, а о столкновении одинаково полноценных мировоззрений. Но что же именно вызывает у Узбека возражения? Что он оспаривает во взглядах Реди? Узбек прежде всего не может согласиться с мыслью, что человечество постепенно утрачивает завоевания своей культуры, вымирает и вырождается. Он полагает, что эта деградация временна, вызвана определенными историческими причинами и в дальнейшем развитии человечества будет преодолена. Он усматривает причину того, что земля менее населена, чем в прежние времена, в общественных нравах и взглядах, господствующих в обществе.

Размышляя о судьбах и путях развития человечества, Узбек смотрит весьма безотрадно на будущее Азии и Африки. Более оптимистично взирает он на судьбу Европы. Оптимизм вызван у него существованием в Европе государств, в которых получила преобладание протестантская религия. Протестантизм рождает у Монтескье надежды на будущее; Узбек уверен, что протестанты станут вскоре более богатыми и более могущественными, чем католики. Предпочтение протестантской религии католицизму связано в представлении Узбека и с тем, что католицизм имеет опору в странах, где господствует абсолютная монархия, а протестантизм получил преимущественное развитие в современных республиках, а также в Англии, стране с предельно ограниченной королевской властью. А ведь нужно иметь в виду, что именно с республиканским строем, существовавшим в Древней Греции и в Риме, связано все, что особо ценит Монтескье в общественной жизни, — свобода, равенство граждан перед законом. За свободой, утверждает Монтескье, всегда следует избыток и даже роскошь. Стремление к славе, к подвигам возрастает со свободой подданных. Слава несовместима с рабством. Честь и добродетель устанавливаются в республиках, где только и можно произнести слово «Родина». Патриотизм чужд странам, где все решает деспот.

Для характеристики политических идеалов Узбека как просветителя имеет огромное значение легенда о троглодитах, которую он рассказывает в своих письмах к Мирзе. Узбек — за «общий интерес», всеобщее благо, за «единую семью всех людей». В выпадах Узбека против индивидуализма сказывается просветительство Монтескье, для которого очень большое значение имеет идея человеческого коллектива, человеческой солидарности. Идеалы Узбека определяют диапазон и содержание его критики современного общества. Ему чуждо все, что связано с культурой деспотизма. Полное воплощение деспотический строй получает, по его мнению, на Востоке — в Турции и Иране. Что касается монархий Запада, они во многом близки к восточным деспотиям, хотя произвол западных монархов ослаблен традициями средневековых вольностей.

Резкому отрицанию абсолютизма и вообще феодального строя сопутствует явное стремление подметить в современности зародыши нового порядка, связанное с оптимистической концепцией мира у Монтескье. Так, например, Узбек с удовольствием отмечает, что в современной Европе начинают отказываться от духа нетерпимости, допускают существование различных религий. Оспаривая суждение Реди об искусстве и ремеслах, которые якобы изнеживают и расслабляют людей, являются причиной падения империи, Узбек относит это изнеживающее влияние лишь к людям, наслаждающимся плодами искусства и ремесел, т. е. к привилегированному сословию. Но он признает огромную роль в обществе людей, занятых производительной деятельностью. Художники и ремесленники — люди труда — далеки от гибельной праздности и тем самым недоступны влиянию расслабляющей и изнеживающей цивилизации. Именно с ними Узбек связывает надежду на лучшее будущее. Выступление на стороне людей, производящих материальную основу современной цивилизации, заставляет Узбека объявить войну средневековому аскетизму. Он высказывается за полное удовлетворение всех потребностей и именно потому стоит за роскошь и богатство. Он осуждает взгляд на человека как временного странника на земле, стоит за труд, имеющий своей целью создание общественной материальной культуры.

Одной из существенных особенностей просветительского классицизма Монтескье следует признать изображение внутреннего мира персонажа, мира страстей. Эта сфера в XVII в. раскрылась особенно в трагедии и в психологической повести, в мемуарах, эпистолографии. У Монтескье с этой сферой связана жизнь жен Узбека, заточенных в гареме, жизнь Роксаны, Фатимы, Зелии. Это рабыни, зависимые существа, находящиеся во власти Узбека. Монтескье рисует пробуждение в них недовольства своим положением, возникновение стремления к свободе. Роксана внутренне освобождается от гнета Узбека. В ней вспыхивает чувство любви к человеку, остающемуся неизвестным читателю. Она обманывает евнухов, превращает место своего заключения в «место радости и наслаждения», а после того как все открылось и ее возлюбленный погиб, оказывается достаточно сильной, чтобы выбрать смерть вместо рабства.

«Персидские письма» Монтескье только «открывают» Просвещение во Франции, находятся в самом начале просветительского движения, что отличает их от более поздних произведений, созданных как самим писателем, так и другими просветителями. Эта мировоззренческая специфика особенно отчетливо проявляется в образе Узбека, свободомыслящего философа, который, однако, сохраняет в течение всего романа черты восточного вельможи, а к концу произведения прямо заявляет себя деспотом и жестоко расправляется со своими женами и евнухами. Здесь сказывается известный релятивизм Монтескье, непоследовательного в своих просветительских убеждениях. Релятивизм был своеобразной чертой мировоззрения писателя, чертой, в которой сильные и слабые стороны были неотделимы друг от друга.

Выдвигая размышляющего над жизнью героя, Монтескье лишает его активности, не позволяет ему стать пропагандистом передовой точки зрения на мир, борцом против невежества и предрассудков. Отсюда — известная пассивность, созерцательность интеллектуального героя Монтескье. Он излагает свои идеи, а не поступает в соответствии с ними. Это не деятель, а зритель. Этой созерцательности соответствует и избранный Монтескье для своего произведения жанр романа в письмах.

В 20‑е и особенно в 30‑е годы во Франции выдвинулся другой писатель и другой мыслитель, более радикальный и смелый в своих взглядах, чем Монтескье. Это был Вольтер.

Вольтер до 1749 г.

Михайлов А. Д.

Уже в первой половине XVIII столетия творчеству Вольтера принадлежит во французской литературе одно из первых мест. Подлинным же властителем дум всей просвещенной Европы писатель стал в середине и второй половине столетия, после появления своих самых значительных книг.

Выходец из среды зажиточных парижских буржуа, Франсуа — Мари Аруэ (1694–1778), прославившийся под псевдонимом Вольтер, стал олицетворением передовой философии и литературы своего времени не потому, что он был самый радикальный мыслитель. Напротив, воззрения писателя, отмеченные определенной умеренностью, по глубине и смелости явно уступали взглядам таких его современников, как Дидро или Руссо. Между тем прижизненная слава и непререкаемый авторитет Вольтера были закономерны и им бесспорно заслужены. Вся его жизнь, особенности его темперамента, система взглядов, основные черты таланта сделали его символом передовой мысли своего времени. На протяжении своей долгой и бурной жизни писатель, пожалуй, не оставил без внимания ни одного волновавшего общественные круги вопроса. К тому же его восприимчивость к чужим мыслям была поистине замечательной, и Вольтер, пуская в обращение собственные оригинальные мысли, одновременно синтезировал и популяризировал чужие, верно подмечая их потенциальные возможности. Он пропускал эти новые идеи через свое сознание, делал их своими и пересказывал ярко, доступно и остроумно; как метко сказал Пушкин, в вольтеровских произведениях «философия говорила общепонятным и шутливым языком». Если Вольтер и не был глубоко оригинальным мыслителем, то блистательным писательским талантом он обладал в полной мере. Философ, ученый, политик, историк, он был прежде всего писателем. Все творчество Вольтера выросло из слияния передовой идеологии и литературного мастерства. Однако не только восприимчивость и оперативность да писательский талант сделали Вольтера столь популярным. Важно было как то, какие идеи он пропагандировал, так и то, кому эту пропаганду он адресовал. Известно, что идеи Вольтера в той или иной мере устраивали многих — и третьесословных интеллигентов, и фрондирующих аристократов, и философствующих самодержцев. Писатель нередко противоречил сам себе. Такие знаменитые фразы, как «раздавить гадину» (т. е. католическую церковь) и «если бы бога не было, его следовало бы выдумать», в его устах симптоматичны. Ирония и скепсис Вольтера распространялись даже на передовые идеи, которые он сам разделял. Писатель зло издевался над церковью, обличал мракобесие, тиранию, религиозный фанатизм. Он высмеивал безосновательное тщеславие аристократов, но смеялся и над самодовольством мещан. В народовластие он не верил и его несомненно страшился. Революционным и реакционным крайностям он стремился противопоставить нечто третье — интерес к передовым научным идеям, независимость суждений, свободомыслие и антиклерикальность, остроумие до дерзости и некий аристократизм духа, который и привлекал к Вольтеру столь разных представителей тогдашнего общества. Его последователей называли «вольтерьянцами», и это была и бранная кличка, и весьма лестная аттестация. Через увлечение идеями Вольтера прошли многие его современники, почти все мыслители и писатели нескольких следующих поколений — и якобинцы, и Стендаль, и Байрон, и Пеллико, а в России — и Фонвизин, и Новиков, и Радищев, и все декабристы и современники Пушкина во главе с самим поэтом.

Вольтер вступил в литературу в бурные годы, последовавшие за смертью Людовика XIV (1715), когда долго таившееся недовольство выплеснулось наружу, когда получила широкое распространение поэзия не столько смелая, сколько озорная, нарочито эпатировавшая устоявшиеся вкусы и мнения. Вольтер и начал с подобного «легкого стихотворства» (недаром его первые поэтические опыты были одобрены такими мастерами этого жанра, как Шольё и Лафар), с едких сатирических стишков и салонных эпиграмм. За одну из них он в 1717 г. на одиннадцать месяцев был посажен в Бастилию.

Своими салонными стихами и эпиграммами Вольтер создавал своеобразные эпикурейски — веселые и скептически — едкие примечания к истории своей эпохи. Как лирику малых форм, ему, несомненно, принадлежит одно из первых мест в литературе того времени. Знаменательно мнение, которое высказал Гете в разговорах с Эккерманом о мелких стихотворениях Вольтера, обращенных к разным лицам: «Они, без сомнения, принадлежат к самым лучшим его вещам. В них нет ни строчки, которая не была бы полна остроумия, ясности, веселости и прелести». Вольтер в стихах «на случай» был не только жизнерадостным и изящным, но и философствующим и поучающим. Поэтому даже его любовные стихотворения (обращенные, например, к г-же Дю Шатле) продиктованы не столько сердцем, сколько разумом. Исподволь, как бы невзначай он касался в них серьезных тем. Это был его шутливый комментарий к занимавшим его философским, научным и политическим вопросам. Привычные формы галантной лирики рококо он наполнял просветительским содержанием. Показательно, что обращение Вольтера к жанрам классицистической лирики, к посланию и оде, обнаруживает существенные изменения, которые эти жанры претерпевали под его пером. Отметим их яркую гражданственность и демократизм. Иные из них превращались в маленькие философские поэмы. Так, в «Послании к Урании» («За и против», 1722) Вольтер впервые достаточно четко сформулировал основные положения своего деизма. Философские взгляды писателя, отмеченные рационалистическими и сенсуалистскими тенденциями, проявились в таких его небольших поэмах, как «Рассуждение в стихах о человеке» (1734), перекликающееся с «Опытом о человеке» А. Попа, «Светский человек» (1736), «Поэма о естественном законе» (1752) и др.

В эти годы основные положения вольтеровского взгляда на мир были высказаны и в его фундаментальных философских и научно — публицистических сочинениях, среди которых следует особо отметить две книги, сразу привлекшие к Вольтеру общее внимание, создавшие ему непримиримых врагов и искренних друзей. Это «Философские письма» (1734) и «Основы философии Ньютона» (1737). Обе явились результатами длительной поездки в Англию (1726–1728) и знакомства с английским общественным строем, наукой и культурой. Написанные легкой и живой прозой, эти книги пропагандировали передовую для того времени социальную систему и передовую философию. Вольтер подводил читателя к сопоставлению английских порядков с французскими и тем самым выносил последним обвинительный приговор.

Наибольший общественный резонанс имели «Философские письма», содержащие подробный обзор политического положения Англии начала века. В первых семи письмах Вольтер рассматривает распространенные в Англии религии и секты. Хотя он относится к ним отрицательно, но все же подчеркивает царящую на Британских островах веротерпимость, столь непохожую на насаждаемый во Франции религиозный фанатизм. Затем (письма 8—10) Вольтер анализирует государственный строй Англии, обеспечивающий личную свободу ее граждан, а также свободу частной инициативы в торговле и т. д. В следующих письмах (12–17) писатель излагает основы философии Бэкона, Локка и Ньютона, объявляя себя сторонником их материализма и детерминизма. Очень внимателен Вольтер к английской литературе (письма 18–24). Хотя писатель считает английскую драматургию, за редкими исключениями, грубой и безвкусной, он подчеркивает ту свободу и уважение, которыми пользуются литераторы и актеры в Англии, чему причиной — свобода совести и свобода слова. Признавая превосходство Англии, Вольтер тем самым набросал в «Философских письмах» реальную программу борьбы за искоренение пороков и язв французского общества. Эта программа не стала лишь личной программой писателя: несмотря на осуждение книги властями, она пользовалась очень большой популярностью, явившись важной вехой в развитии французского Просвещения.

Передовыми тенденциями отмечены и ранние исторические работы Вольтера, например «История Карла XII» (1731). Вольтер — историк противопоставил свой метод исследования методу Боссюэ, наиболее влиятельного исторического мыслителя предшествующего столетия. В противоположность Боссюэ, объяснявшего ход истории вмешательством провидения, Вольтер настойчиво проводил мысль, что история делается самими людьми. Это заставляло его внимательно относиться к фактам и опираться прежде всего на документы. Показательно его признание: «Когда имеешь дело с историей, ничем нельзя пренебрегать, и следует советоваться, если это возможно, и с королями, и с лакеями». Работая над книгой о Карле XII, Вольтер изучил обширную литературу, как научную, так и мемуарную. Вместе с тем он несколько преувеличивал элемент случайности в истории и понимал последнюю как отражение борьбы идей фанатизма и просвещения.

В своей первой значительной исторической работе Вольтер еще кое в чем следовал классицистским историографическим моделям. Это сказалось, в частности, в выдвижении на первый план героической исторической личности, в рассмотрении эпохи в ее свете. В 40‑е годы Вольтер писал свой «Век Людовика XIV», и здесь он стремился показать прежде всего эпоху, а не просто рассказать о жизни великого монарха.

Первые исторические труды Вольтера обнаружили в нем передового мыслителя, для которого была важна идея мирового прогресса. Он хотел поставить опыт прошлого на службу современным задачам. Изучение истории приводило писателя к развенчанию деспотизма и религиозного фанатизма, с которыми Вольтер не уставал бороться всю жизнь.

Не следует также забывать, что вольтеровские исторические труды написаны уверенной писательской рукой и потому являются выдающимися образцами французской исторической прозы.

С ранними историческими работами Вольтера перекликается и поэма «Генриада» (1728). В концепции автора Генрих IV — идеальный монарх, активный, деятельный, покровительствующий просвещению и ведущий борьбу с папским Римом. Классицистическая по форме, поэма Вольтера была пронизана раннепросветительскими идеями, в частности концепцией просвещенного абсолютизма.

Поэма была посвящена кульминационному пункту в жизни Генриха — его борьбе с католической Лигой, завершившейся избранием его королем. В напряженном повествовании нашлось место и для драматического рассказа о религиозных войнах и Варфоломеевской ночи (об этом рассказывает сам Генрих английской королеве Елизавете), и для сатирического обозрения католического Рима, и для батальных картин, и для очень зримого изображения охваченного голодом Парижа, и для галантно — лирических сцен, связанных с образом прекрасной Габриэль д’Эстре.

Несмотря на отдельные талантливые пассажи, сам замысел «Генриады» был обречен на неудачу. Возрождение давно уже мертвого жанра героической эпопеи (впрочем, в этом Вольтер был не одинок — опыты Клопштока, Хераскова и др.) неизбежно приводило писателя к натянутости стиля, к искусственности структуры. К. Маркс заметил по этому поводу: «Капиталистическое производство враждебно известным отраслям духовного производства, например искусству и поэзии. Не учитывая этого, можно прийти к иллюзии французов XVIII века, так хорошо высмеянной Лессингом. Так как в механике и т. д. мы ушли дальше древних, то почему бы нам не создать и свой эпос? И вот взамен «Илиады» появляется «Генриада»» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 26, ч. 1, с. 280).

Историческая проблематика легла в основу и другого произведения Вольтера, его знаменитой поэмы «Орлеанская девственница».

Работая над ней, Вольтер старательно изучал исторические материалы, но по своей концепции поэма была призвана опровергнуть большинство из суждений хронистов и историков. Но опровергал и высмеивал Вольтер не подлинную суть событий, не сам подвиг Жанны д’Арк, а сплетенную вокруг этого подвига церковную легенду, богобоязненную и сусальную. Показательно, что поэт завершает свою книгу (над которой он работал все 30‑е и 40‑е годы и издал в 1755 г.) снятием осады с Орлеана: Вольтер прекрасно понимал, что шутливый тон и глумливый смех были бы неуместны в рассказе о трагическом финале жизненного пути героини. Развенчание религиозных суеверий, фанатизма, мракобесия было основной задачей поэмы. Поэтому на ее страницах так много отрицательных образов, так или иначе связанных с католицизмом. Это и церковнослужители — от простых сельских кюре до королевских духовников и епископов, и герои церковных легенд — святой Денис, патрон Франции, святой Георгий, архангел Гавриил и т. д. Основной прием их разоблачения — снижающий: вот сластолюбивый монах Грибурдон, мечтающий совратить Жанну и дерущийся из — за нее с деревенским конюхом, вот духовник английского рыцаря, волочащийся за прекрасными дамами, вот миланский епископ, обрекающий на страшную казнь свою племянницу Доротею, не удовлетворившую его вожделений. Таковы и небожители, яростно дерущиеся или же состязающиеся в сочинении хвалебных од. Нарочито снижен, огрублен (по сравнению с церковной легендой) и образ самой Жанны. У Вольтера она служит при конюшне на постоялом дворе. Она крепко стоит на земле, она плотна телом, сильна, решительна и прямолинейна. Таким образом, в этом образе Вольтер развенчивает не исторический прототип, а его церковное переосмысление. Как заметил писатель много позже (в «Опыте о нравах»), «пусть из Жанны не делают ясновидящей, а признают в ней лишь слабоумную девушку, одержимую манией пророчества; она — деревенская героиня, которую заставили играть большую роль; она — мужественная девушка, которую инквизиторы и ученые в своей трусливой жестокости возвели на костер».

Как видим, приемы снижения и пародирования ставят поэму Вольтера в русло ренессансных традиций. Для него особенно важен опыт Ариосто, автора поэмы «Неистовый Орландо», и Рабле, который явился для Вольтера олицетворением всей специфической сатирической линии французской литературы. В духе ренессансных комических эпопей повествование Вольтера льется свободно и прихотливо, сюжетные линии сменяют друг друга, переплетаются, разбегаются в разные стороны. Патетические сцены (впрочем, подаваемые обычно с лукавой иронией) сменяются нарочито сниженными описаниями или галантными любовными картинами. В ткань поэмы постоянно вторгается автор; он подсмеивается над переживаниями героев, рассказывает немного о себе, колеблется, не решаясь поведать о слишком откровенной альковной сцене. Автор — человек эпохи Просвещения, поэтому эта поэма о прошлом, рассказанная на языке возрожденческих эпопей, остается памятником своего времени.

Героиня Вольтера бесконечно далека от бесплотности и аскетизма, коими наделяли ее сторонники церковной легенды (в том числе поэт XVII в. Жан Шаплен, которого Вольтер особенно зло пародировал). Вольтеровская Жанна не чурается любовных утех, лишь данный ею обет заставляет девушку откладывать их, чтобы потом вознаградить рыцаря Дюнуа за доблесть и верность. Героиня постоянно подвергается настойчивым ухаживаниям и домогательствам, противостоять которым ей порой удается с великим трудом (как, например, «нежной дерзости» ее осла). «Орлеанская девственница» — во многом эротическая поэма. Если Жанне удается сохранить целомудрие, то от падения к падению идут другие героини книги — обольстительная кокетка Агнеса Сорель (в этом образе содержался намек на любовницу Людовика XV г-жу де Помпадур), прелестная Доротея и т. д. Но эротика Вольтера легка и иронична, она соответствует вкусам того круга светских либертенов, с которыми в молодости был связан писатель. Эротика поэмы отвечает задачам не только развенчания церковной легенды, аскетичной и ханжеской, но и проповеди жизнерадостного свободомыслия, того гедонистического и сенсуалистского отношения к жизни, которое отличает многих мыслителей и писателей Просвещения.

Литература эпохи классицизма знала, конечно, веселую эротику и лукавый смех (таков, например, «Налой» Буало). У Вольтера, однако, сделан в этом шутливом жанре новый шаг вперед: у него ирония и пародия, жизнерадостная проповедь чувственных наслаждений, вообще рассказ о происшествиях комичных и нелепых служит важным идейным и художественным задачам. Оставаясь «катехизисом остроумия» (Пушкин), возможно именно благодаря этому, вольтеровская поэма в тоне легкой, не всегда пристойной болтовни ниспровергает сам дух католицизма и внушенной им литературы, проводит продуманную критику библейских текстов, вскрывает противоречия и нелепости церковного учения.

Таким образом, поэма Вольтера далеко уходит от классицистического метода; последний обогащается теперь ренессансными традициями комических эпопей и гедонистическим свободомыслием поэзии рококо. Но главное отличие «Орлеанской девственницы» — это ее просветительская направленность.

При всем том концепция поэмы не получила единодушного признания и среди просветителей. Так, Ф. Шиллер позднее резко выступал против очевидного унижения национальной героини. В этом Шиллер видел пренебрежение героическим началом в человеке.

Да! Чистое чернится но впервые,

И доблесть в прах затоптана стократ.

Но не страшись! Еще сердца людские

Прекрасным и возвышенным горят, —

(Перевод А. Кочеткова)

писал Шиллер в стихотворении «Орлеанская дева» (1801) уже после создания им одноименной драмы, которая всем своим содержанием полемически противостояла поэме Вольтера.

Серьезную трансформацию классицизма обнаруживаем мы и в драматургии Вольтера, глубоко осознавшего и развившего традиции своих предшественников — Корнеля и Расина. Театр был, наверное, самой стойкой и самой сильной страстью Вольтера. С театром связаны и его первые литературные успехи. Писатель был официально признан именно как драматург.

Вольтер стал создателем просветительского классицизма во французской драматургии, отличного от классицизма XVII столетия. Эти отличия обнаруживаются уже в первой трагедии Вольтера — «Эдип» (1718). Написанная на традиционный сюжет, она вводила в театр новую, просветительскую проблематику, прежде всего настойчиво проводимое писателем через все пьесы осуждение произвола деспотической власти и религиозного фанатизма. В «Эдипе» Вольтер развенчивал образ монарха, который оказывался отнюдь не справедливым, способным на ошибки и не чуждым жестокости.

Подчеркивал писатель и зависимость героя от суеверий, насаждаемых жрецами; этим он разоблачал клерикализм. Пьеса Вольтера тем самым приобретала гражданственное звучание. Дальнейший шаг в деле создания жанра политической трагедии Вольтер сделал в двух трагедиях из римской истории, созданных после посещения писателем Англии и знакомства с драматургией Шекспира. Это «Брут» (1730) и «Смерть Цезаря» (1731). Здесь писатель обращается к двум кульминационным моментам древнеримской истории — падению царской власти и возникновению республики (в первой пьесе), становлению императорского строя (во второй). Центральные персонажи обеих трагедий оказываются перед выбором между чувством и долгом. Чувства эти разные, но долг один — верность интересам родины, верность республиканским идеалам. Следуя этим побуждениям, Брут из первой трагедии осуждает на смерть своего сына Тита, полюбившего дочь изгнанного из Рима Тарквиния. В этой пьесе верным интересам республики оказывается отец, а сын предает их. Иначе во второй трагедии. Вольтер подхватывает давно опровергнутую легенду и делает Брута незаконным сыном Цезаря. Защитником республиканских идеалов становится, таким образом, сын, решающийся на убийство отца, угрожающего республиканскому строю. Но Вольтер не делает Цезаря отталкивающим узурпатором, его герой верит в спасительность своей миссии, ибо Рим погряз в раздорах и идет к гибели.

Тема тиранической власти, столь ярко поставленная уже в первых вольтеровских трагедиях, получает дальнейшее развитие в следующих его пьесах.

В «Заире» (1732), одной из самых прославленных трагедий Вольтера, эта тема получает новое решение. Здесь проблема власти связывается с проблемой терпимости и осуждением религиозного фанатизма. Вслед за расиновским «Баязетом» (откуда заимствовано и имя героини) Вольтер переносит действие на Восток и рисует обычаи, верования, нравы, отличные от христианского Запада. Темой трагедии является столкновение разных идеологий и их воздействие на людей. Носителем восточной, мусульманской морали выступает в «Заире» Оросман.

Носителем, но не олицетворением, не символом. Оросман свято чтит закон ислама, но он добр, доверчив и поэтому готов отступать от слепого следования суровым предписаниям этого закона. Так, он отпускает пленного христианского рыцаря за выкупом на родину, он дает свободу не десяти (как было условлено), а ста пленникам, он, возможно, в конце концов согласился бы даже на разлуку со страстно любимой им Заирой. Тем самым Оросман оказывается более человечным и более терпимым в религиозных вопросах, чем его христианские антагонисты — старик Лузиньян, более молодые Нерестан и Шатийон. Вольтер разоблачает их фанатизм, который они, впрочем, оправдывают верностью религии предков, верностью родине. Но у фанатизма, с точки зрения Вольтера, не может быть оправдания, он всегда бесчеловечен. Писатель противопоставляет фанатизму христиан (да и мусульман — Корасмен, придворный Оросмана, достаточно фанатичен) «сердечный здравый смысл» Заиры, для которой ее влечение не менее сильно и властно, чем доводы разума и верность обычаям предков. Трагедия Заиры, мягкой, любящей, нежной, — это ее неуверенность и душевная смятенность. Чудом обретенные отец и брат пробуждают в ней веру и любовь к родине, и это становится неодолимым препятствием ее чувству. Заира побеждает в себе одержимость, которая не просветляет ее душу, а надевает на нее тяжелые оковы. Но эта трудная победа оказывается напрасной: враждебные героине силы фанатизма, орудиями которого становятся представители обеих столкнувшихся религий, приводят ее к гибели. Вольтер усиливает трагизм развязки тем, что погибает Заира от руки любимого ею Оросмана. Механизм этой развязки, бесспорно, подсказан Вольтеру шекспировским «Отелло»: фанатик Корасмен вливает яд сомнения в душу Оросмана. Как и герой Шекспира, Оросман доверчив, он с одинаковой легкостью верит и в любовь Заиры, и в ее неверность. Он импульсивен, страстен и плохо руководствуется доводами разума. В этом он — «естественный» человек, более естественный, чем персонажи — христиане.

«Заира» стала определенным этапом в развитии классицистической драматургии. Отход от старых принципов здесь очевиден. Вольтер не побоялся представить на сцене и убийство Заиры, и самоубийство Оросмана. Его наперсники, Корасмен и Фатима, стали более активными, они вмешиваются в интригу, предпринимают решительные действия. Хотя вольтеровский Восток и вольтеровский XIII век (время Людовика Святого) условны, у писателя уже определенно намечаются стремления к исторической и этнографической достоверности. Еще важнее было введение в пьесу острой философской и политической проблематики — вопрос о веротерпимости и о деспотизме. С этим было связано и изменение тона пьесы: высокая патетика сменилась интимными интонациями — ведь волновавшие героев проблемы носили глубоко личный характер, они не затрагивали государственных интересов, они касались лишь вопросов совести. Нельзя не заметить в «Заире» и элементов чувствительности. Этим окрашена, например, сцена узнавания Лузиньяном своих детей. Вся партия героини проникнута мягким лиризмом; Заира — исключительно человечный образ, в нем нет героического начала, это слабая женщина, охваченная смятением чувств.

Кто ж я — француженка ль? исламу ль предана?

Дочь Лузиньяна ль я, султану ли жена?

Любить иль веровать? Но клятву принесла я!

………………..…

Я так тебя люблю! И это — смертный грех!

(Перевод Г. Шенгели)

Столкнув в «Заире» две веры, две морали, Вольтер не делал выбора в пользу одной из них. Иначе решает этот вопрос писатель в следующей трагедии, в «Альзире, или Американцах» (1736). Здесь приходят в соприкосновение верования и обычаи коренных жителей Перу, индейцев, и завоевателей — испанцев. Для Вольтера очевидна большая гуманность и справедливость бесхитростной и наивной морали индейцев. Жестокий завоеватель Гусман погибает от руки вождя повстанцев Замора и перед смертью прощает своего убийцу. Замор мстит Гусману не за то, что тот отобрал у него невесту Альзиру, а за те обиды и притеснения, которым изо дня в день подвергаются индейцы. Справедливость этого возмездия за причиненное целому народу зло понимает и отец Гусмана, Альварес, и Альзира, и сам Гусман. В трагедии, таким образом, побеждает справедливость, в известной мере побеждает подлинное христианство, далеко отстоящее от каждодневной практики завоевателей — христиан.

В трагедии «Фанатизм, или Пророк Магомет» (1740) столкновение разных религий и разных общественных укладов не было для Вольтера главным. Действие в пьесе развертывается в одной среде, но расколовшейся на два враждебных лагеря. Историческая фигура Магомета и события из истории ислама в данном случае условны. Писатель воспользовался обстоятельствами захвата Магометом Мекки и нанизал на этот исторический стержень вымышленные события своей трагедии.

В «Магомете» анализу и осуждению подвергается не философская или моральная основа мусульманства, не какая — либо религия вообще, а слепое следование ее предписаниям и ее использование в корыстных личных целях. Такой тонкий ценитель, как граф Честерфилд, между тем ошибался, когда писал Кребийону — сыну: «Я понял, что в образе Магомета он (т. е. Вольтер. — А. М.) имеет в виду Иисуса Христа». Вольтер осуждает любой фанатизм, религиозный или политический, любую демагогию и любое стремление к деспотической власти. Механизм подобного захвата власти, опирающийся на демагогическую проповедь «истинной» религии, вскрыт в пьесе глубоко и всесторонне. Магомет играет на чувствах масс, недовольных прежними властителями. Кроме того, массам не может не нравиться, что новый пророк по происхождению не принадлежит к верхам. Освобождая народ от ложных богов, Магомет надевает на него новые оковы, еще более тяжелые, чем прежние. Но он убеждает своих сторонников, что новые цепи необходимы. Проповедь Магомета адресована прежде всего людям неразмышляющим, охваченным слепой верой; те же, кто стремится выработать собственное мнение, — лишь помеха на его пути («тех смертных от себя велел я отдалить,/ Что сами пробуют взирать, вещать, судить». Здесь и далее перевод В. Луговского и А. Голембы). Религия и мораль, которые проповедует герой трагедии, антигуманны («Сильна религия, что истребляет жалость…») и основаны на страхе («Пусть бога чтит народ, и главное боится!»). Магомет использует людские слабости и ошибочные суждения, столь типичные для простого народа. Не останавливается Магомет и перед обманом, разыгрывая эффектнейшие сцены, как, например, в финале пьесы, когда предусмотрительно отравленный Сеид не находит сил нанести удар Магомету и падает бездыханный у его ног. В достижении власти все средства оказываются хороши — обман, ложные клятвы, временный союз с прежними врагами и, конечно, целая серия политических убийств, продуманных и жестоких. Во — первых, Магомет старательно убирает свидетелей; во — вторых, он творит зло чужими руками. Есть в нем и утонченная жестокость, не оправдываемая соображениями «необходимости и выгоды». Так, решая устранить мешающего ему шейха Зопира, он посылает на убийство именно детей последнего, что усугубляет трагизм ситуации.

Вольтеровский персонаж, конечно, злодей, он обрисован лишь отрицательными красками (писатель сообщал одному из друзей: «Я изображаю Магомета фанатика, насильника, обманщика, позор человеческого рода…»). Но он личность незаурядная, личность сильная, прекрасно разбирающаяся в настроениях масс и умеющая их направлять. Он презирает массы, противопоставляет им свою мнимую боговдохновенность и, естественно, стремится к насаждению собственного культа.

Его окружение столь же преступно и беспринципно, как и сам Магомет; Омар и другие, как это свойственно сатрапам, еще более жестоки, чем их глава. Их преданность — это своеобразная круговая порука, кроме того, они прекрасно знают, что в случае измены Магомет безжалостно и жестоко рассчитается с ними.

Если в «Альзире» зло не казалось Вольтеру неодолимым, и справедливость в какой — то мере торжествовала, то здесь, в «Магомете», финал безысходен. Положительные герои, Сеид и Пальмира, гибнут, ибо они на какое — то время дали себя увлечь религиозному фанатизму. По — своему характер Сеида прямолинеен и прост; его резкий поворот, заставивший перейти от слепого повиновения Магомету к бунту против него, не сопровождается глубокими внутренними переживаниями. Пальмира — образ более лирический, хрупкий. С ней связана тема попранной неоправданной жестокостью и преступлением любви, тема горького и слишком позднего прозрения и бессилия исправить совершенное зло.

«Магомет» стал вершиной вольтеровского просветительского классицизма. В пьесе нельзя не заметить сосредоточенности действия вокруг основной темы (линия кровосмесительной любви Пальмиры и Сеида лишь подчеркивает отрицательные черты деспотизма). При этом пьеса очень динамична, для нее типичны стремительные диалоги, быстрая смена напряженных сцен. Занимала Вольтера и проблема зрелищности и живописности. Вводит он и прием изображения двух параллельных сцен, когда в глубине сценической площадки действует одна группа персонажей, а на просцениуме — другая. Разные эпизоды трагедии окрашены разной тональностью; отметим в этой связи трагически сентиментальную сцену, в которой смертельно раненный Зопир узнает в своих убийцах родных детей.

С постановкой «Магомета» (которая смогла быть осуществлена лишь благодаря заступничеству «либерального» папы Бенедикта XIV) утвердился на сцене жанр философской трагедии, который получил свое дальнейшее развитие в поздних пьесах писателя, созданных уже на новом этапе его творческой эволюции, принадлежащем новому периоду в развитии французского Просвещения в целом.

Литературное движение во Франции второй половины XVIII в

Тураев С. В.

50‑е годы переломные в истории французской литературы. Этот перелом проявляется в разных планах.

В самом французском обществе все явственнее сказываются черты кризиса старого порядка: история отсчитывает его последние десятилетия; общественная и философская мысль обретает смелость и масштабность, которой она ранее не знала.

Вольтер в 1758 г. поселяется в имении Ферне, на границе Франции и Щвейцарии, и впервые в истории Франции и Швейцарии, и впервые в истории французской да и мировой культуры резиденция писателя становится центром притяжения и местом паломничества для мыслящих людей всей Европы (как затем будет с Веймаром Гете).

В парижских салонах Гольбаха и Д’Аламбера собираются выдающиеся философы, ученые, литераторы, ведутся споры по вопросам политики, религии, морали, искусства. Здесь высказываются такие суждения, которые по условиям цензуры невозожно опубликовать. Ходят по рукам книги, которые нельзя издать. И даже те, кто пугается слова «революция», сами готовят ее, ибо шаг за шагом подрывают идеологические основы «старого режима». Церковь и королевский двор объединяются в тщетных попытках удержать свои позиции. Но ни проклятия с церковных кафедр, ни высочайшие указы о запрещении и сожжении книг, ни прямые акты политического террора уже не в состоянии задержать стремительного движения страны навстречу революции. Не могли предотвратить кризис системы и попытки реформ, которые предпринимаются отдельными видными деятелями администрации (Ж. Неккер, А. Р. Ж. Тюрго). Более того, эти реформы могли быть только буржуазными по своей сути, т. е. объективно готовили революцию. К. Маркс назвал Тюрго «радикальным буржуазным министром» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 26, ч. 1, с. 38).

Важнейшим феноменом в идеологическом развитии Франции в эти десятилетия является утверждение материализма.

На протяжении ряда лет выходят главные сочинения французских материалистов: «Человек — машина» (1746) Ла Меттри, «Опыт о происхождении человеческих знаний» (1746) Кондильяка, «Письмо о слепых в назидание зрячим» (1749) и «Мысли об объяснении природы» (1753) Дидро, «Об уме» (1758) Гельвеция, «Разоблаченное христианство» (1761) и «Система природы» (1770) Гольбаха. Широко представлены материалистические взгляды в «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера, первый том которой появился в 1751 г. Мыслители середины века преодолевают непоследовательность деистического объяснения первопричины мира, и наиболее смелые среди них переходят на позиции атеизма.

«Партия философов» — как назвал Г. В. Плеханов когорту французских материалистов — была борющейся партией. Материализм был действенным оружием в борьбе. Но не только материализм. Так, суждения французских просветителей об общественном развитии, о природе морали, о воспитании были в основе своей идеалистическими, но объективно служили целям изменения действительности.

Особенно существенно в этом плане учение о природе, о естественном праве, о «естественном человеке». Кроме понятия природы в естественнонаучном смысле, природы, материалистически объясняемой на основе объективных законов ее развития, просветителями подробно развертывалось другое понятие природы — как совокупности естественных, а потому справедливых норм человеческого поведения.

По словам Плеханова, в своей борьбе против феодальной системы «партия философов» «испытывала потребность оперется на авторитет менее спорный, чем постоянно изменяющиеся интересы людей. Такой авторитет они видели в природе». Эта концепция «естественной природы», отнюдь не одинаковая у разных теоретиков XVIII в., приобрела особое значение в последние десятилетия перед революцией. Отпечаток этих теорий лежит на художественном творчестве почти всех писателей второй половины века.

Г. В. Плеханов отмечал серьезное противоречие в просветительской концепции «естественной природы». Французские просветители во многом опирались на Джона Локка, и прежде всего ссылались на опровержение им всяких врожденных идей. Отказ от признания врожденных идей, по их мнению, выбивал оружие из рук приверженцев старого порядка. Никакие отжившие институты не могли более обосновать своего права на вечное существование. Природа их не выдумала, их идея не была врожденной. И все же, оказывается, самой природой предустановлены такие универсальные принципы, которые, будучи открыты разумом, помогают ответить на вопрос, что есть добро, справедливость, каким должно быть общественное устройство. Таким образом, философы приходили опять же к неким врожденным идеям, только с другой функцией.

Эта противоречивая концепция дает о себе знать в философии, искусстве и литературе разных направлений эпохи. Идея «природы» лежит в основе аргументации Морелли в его утопической программе коммунизма, изложенной в книге «Кодекс природы» (1755). Весьма значима концепция «естественной природы» для Руссо и всего многообразия явлений, связанных с сентиментализмом. Естественное состояние Руссо противопоставляет современной цивилизации. Он сурово осудил испорченные нравы своего времени и призывал искать добродетель там, где она, по его словам, заложена природой — в глубине души человека.

Событием общеевропейского масштаба, всколыхнувшим общественную и литературную мысль не только в самой Франции, но и далеко за ее пределами, явилось издание во Франции с 1751 по 1772 г. «Словаря, или Энциклопедии наук, искусств и ремесел» в 28 томах. «Энциклопедия» объединяла вокруг себя лиц, оппозиционно настроенных против феодального общества, абсолютной монархии, церкви, хотя и занимавших очень разные философские и общественные позиции в рамках просветительского движения. В ней принимали участие, кроме ее основателя и главного редактора Дидро и его первого помощника Д’Аламбера, Монтескье, Вольтер, Руссо, Гольбах, Тюрго, Кене, Кондорсе, Бюффон и др. Дидро привлек многих выдающихся специалистов, и в «Энциклопедии» был отражен достигнутый к тому времени уровень знаний во всех известных тогда науках.

Изданию было предпослано «Предварительное рассуждение», написанное Дидро и Д’Аламбером. В основу этого рассуждения его авторы положили бэконовское деление человеческих способностей на память, разум и воображение, а также идеи Локка об опытном (не божественном) происхождении человеческих знаний. В «Рассуждении» была набросана картина прогресса науки со времен Бэкона и провозглашенного им опытного познания действительности. В третьей части «Рассуждения» Дидро дал «Карту знаний», т. е. систематическую таблицу отдельных наук. «Предварительное рассуждение» явилось апофеозом науки, призывом к объективному исследованию природы и общества, знаменем светского, нерелигиозного отношения к реальному миру.

«Энциклопедия» вторгалась во все сферы социальной действительности Франции, будь это государственное устройство или разорительная система налогов, истощавшая производительные силы страны, или жестокость уголовного законодательства. Статьи по всем этим вопросам звучали тем более бесспорно и убедительно, что они писались выдающимися специалистами, признанными авторитетами в политической экономии, юриспруденции, финансовом деле.

В заглавии этой «книги всех книг» были обозначены не только науки и искусства, но и ремесла. Трудовая деятельность в разных областях, производство материальных ценностей, способы, орудия, инструменты труда — все это было впервые поставлено на один уровень с наукой, философией, политикой. Можно сказать, что человек — труженик — крестьянин, ремесленник, рабочий мануфактуры — появился на страницах «Энциклопедии» как ее полноправный герой, участник того прогресса, под знаменем которого создавался этот труд.

Новаторским был замысел «Энциклопедии» — с высоты передовой мысли века охватить все области знания, мужественным было намерение реализовать этот замысел в годы, когда полицейский аппарат и церковная цензура яростно преследовали любое отклонение от официальной догмы.

Дидро виртуозно сочетал смелые атаки с тактикой обходных маневров, искусно пользовался намеками, аллегориями, политические истины облекал в такие формулы, которые были слишком абстрактны, чтобы к ним придраться, и все же достаточно ясны, чтобы имеющий уши услышал.

Выход каждого тома наталкивался на сопротивление церковников — недовольны были и католики, и янсенисты, теологи забывали о всех разногласиях перед лицом их общего врага.

В 1752 г. первые два тома были запрещены Королевским советом, ибо в них найдено было «много положений, стремящихся уничтожить королевскую власть, укрепить дух независимости и возмущения и своими темными и двусмысленными выражениями заложить основы заблуждений, порчи нравов и неверия». Характеристика достаточно точная со скидкой на терминологию и с той поправкой, что «двусмысленность» ряда статей была вынужденной. С большим трудом издателям удалось добиться возобновления работы над «Энциклопедией».

Тяжелые последствия повлек за собой выход седьмого тома (1757). Поводом послужила статья «Женева», вызвавшая негодование церковных кругов. Автор ее, Д’Аламбер, с большим одобрением писал о простоте образа жизни протестантских священников, причем эта идеализация была явно заострена против пороков католического духовенства и против вмешательства церкви в общественную жизнь. К тому же Д’Аламбер одобрял самые догматы протестантского вероучения. В итоге правительство аннулировало разрешение на издание «Энциклопедии» и запретило продажу вышедших томов. Статья «Женева» вызвала разногласия и в лагере энциклопедистов. Своей смелостью она смутила М. Гримма; Ж. — Ж. Руссо полностью порвал с Дидро и отказывался от дальнейшего сотрудничества. Его возмутило в статье другое: рекомендация Д’Аламбера создать в Женеве театр, что, по мнению Руссо, было дурным советом, направленным против добрых нравов женевцев. Д’Аламбер не выдержал напряжения борьбы и покинул редакцию. Дидро один продолжал, несмотря на преследования, свои усилия по завершению издания.

Идейные битвы эпохи находили многообразное отражение в бурно развивавшейся периодике этих лет. Начиная с 40‑х годов число различных журналов особенно быстро увеличивается. Среди изданий, пропагандирующих просветительские взгляды, следует отметить «Энциклопедический журнал», издававшийся Пьером Руссо. Журнал выходил с 1756 по 1794 г. сначала в Льеже, потом в Буйоне; не раз подвергался запрещению. Журнал воздерживался от прямой поддержки материализма и атеизма, в качестве центральной задачи выдвигал проведение реформ в рамках существующего политического режима. Однако даже при таких умеренных позициях он выполнял немаловажную роль. Пьер Руссо считал, что цель издания совпадает с целями «Энциклопедии» — содействовать развитию человечества, откликаясь на требования времени. В журнале печатались рецензии, пропагандирующие сочинения Вольтера, Дидро, Д’Аламбера. Журнал выступил в защиту Жана — Батиста Робине, когда его стали преследовать за книгу «О природе».

«Энциклопедический журнал» имел своих корреспондентов в Англии и Германии. В 1758 г. П. Руссо писал секретарю Прусской Академии наук Самуэлю Формею: «Я прошу вас привлечь в нашу партию всех тех, кто с вами связан. Надо создать лигу и для наступления и для обороны».

Формы пропаганды просветительских идей были разнообразны. Одной из таких форм являлся рукописный журнал, рассылаемый избранному кругу лиц. Впервые форму рукописного журнала избрал в 1747 г. аббат Рейналь, его опыт продолжил Мельхиор Гримм (1723–1807), дипломат, занимавший важные посты при разных европейских монархах, и литератор, близко стоявший к кругу энциклопедистов. Широкую известность приобрел рукописный журнал М. Гримма «Литературная, философская и критическая корреспонденция» (1753–1793), тираж его составлял 15 экземпляров (довольно много для рукописного издания), а его подписчиками состояли Екатерина II, короли Польши, Швеции, герцогиня Саксен — Гота и некоторые видные вельможи при европейских дворах. Самый замысел «Корреспонденции» Гримма был порожден иллюзией просветителей, полагавших, что важнее всего заразить новыми идеями тех, кто владеет властью и способен, хотя бы частично, осуществить просветительскую программу.

Расчет был и на то, что именные корреспонденции привлекут к себе внимание не только непосредственного адресата, но и приближенных. В своем журнале Гримм помещал многие произведения просветителей, прежде всего Дидро («Салоны», «Жак — фаталист», «Монахиня», «Сон Д’Аламбера» и многие др.), тем самым делая их известными нередко задолго до публикации. В рецензиях, отзывах о спектаклях, обзорных критических статьях Гримм обнаруживал меткость оценок, независимость и оригинальность суждений, тонкий вкус. Все это сделало его журнал (в котором охотно сотрудничали Дидро, Рейналь, г-жа д’Эпине, Вольтер и многие др.) замечательным памятником своей эпохи.

Более действенной формой просветительской пропаганды было распространение «крамольных» сочинений, изданных за пределами Франции, главным образом в Голландии, или помеченных как иностранные издания. Ныне не поддающееся учету огромное количество брошюр и книг, написанных, как правило, безвестными авторами, обладало огромной взрывчатой силой. Идеи Вольтера и энциклопедистов получили как бы новое обличие, изложенные в популярной занимательной форме, подчас более дерзкой, чем у самих философов. Вольтер сам нередко скрывал свое авторство под разнообразными псевдонимами, даже приписывал свои сочинения другим авторам. Но еще чаще появлялись сочинения, которые приписывались Вольтеру, хотя он не имел к ним никакого отношения; более того, смелостью содержащихся в них идей они превосходили все то, что мог написать Вольтер. Как справедливо отмечал советский исследователь запрещенной литературы XVIII в. Л. Гордон, «реальный Вольтер был менее вольтерьянцем, чем созданный молвой легендарный Вольтер».

Так, Вольтеру некоторое время приписывали роман Анри Жозефа Дюлорана (1719–1793) «Кум Матье, или Причуды человеческого разума» (1765), структура которого, выбор героя и даже особенности стиля отдаленно напоминали «Кандида». Вместе с тем «Кум Матье», как и все творчество Дюлорана, представляет совершенно особую линию во французской литературе XVIII в. Бескомпромиссная, дерзкая, не признающая никаких авторитетов критика существующих порядков, идеологии, морали отражала у Дюлорана настроения низов общества, а в известной мере и деклассированных элементов. В этой критике самые смелые идеи просветителей сочетались с такими суждениями, которые существенно колебали иллюзии, связанные и с разумом, и с «естественной природой». Это разрушение иллюзий нередко перерастает у Дюлорана в открытый цинизм — автор стремится эпатировать не только высшее общество, но и широкие круги третьего сословия.

Таким образом, во Франции во второй половине века происходит процесс не только консолидации, но и размежевания сил прогресса. Если в 50‑е годы множество фактов свидетельствует о стремлении к объединению крупных сил — философов, ученых — естествоиспытателей, правоведов, писателей — во имя общих целей разоблачения феодальной идеологии, то в эти же десятилетия обнаруживается разный подход к тому, как достигнуть этих целей, отражающий неоднородность самого третьего сословия, поднимающегося на борьбу. Дидро не во всем был согласен с Гельвецием, а когда появилась «Система природы» Гольбаха, Вольтер выступил с опровержением его атеистических идей. Не принимая взглядов Гольбаха, он писал: «Идея бога необходима, как законы». Существовало множество вопросов, по которым Ж. — Ж. Руссо спорил и с Вольтером, и с энциклопедистами.

Однако главный рубеж в идейной борьбе тех лет проходил между просветителями и их противниками. Идеи Просвещения встречают сопротивление не только со стороны властей, дворянства и церкви. Выходили книги, брошюры, направленные против Вольтера и энциклопедистов, велась ожесточенная полемика на страницах периодических журналов.

Одним из энергичных и талантливых противников просветителей был критик Эли Катрин Фрерон (1718–1776), издатель журналов «Письма о некоторых современных сочинениях» (1749–1754) и «Литературный год» (1754–1776). Последний из них был довольно популярен, и тем самым полемика между Фрероном и просветителями стала достоянием широких кругов читателей.

Среди сотрудников журнала большую активность проявлял Шарль Палиссо де Монтенуа (1730–1814). Позиция его по — своему отражает парадоксы идейной борьбы в середине века. Палиссо не только признавал Вольтера, но и демонстрировал свое преклонение перед ним, а во время революции предпринял издание его сочинений. Однако новые веяния 50‑х годов встретили в его лице ожесточенного врага. Он относился с ненавистью и насмешкой к философии материалистов, изданию «Энциклопедии», первым выступлениям Руссо. Он выступил с комедиями — пасквилями: «Кружок, или Оригиналы» (1755) и «Философы» (1760). Обладая весьма скромными литературными достоинствами, эти комедии вызвали, однако, большой шум, ибо их постановка явилась актом острой борьбы между силами реакции и прогресса.

Как и в первой половине века, философия и литература развиваются в тесном взаимодействии. По словам Кондорсе, «прогресс философии и наук расширял и благоприятствовал успехам изящной литературы, а последняя служила для популяризации наук и философии». Материалистическое объяснение природы сложно и опосредованно сказывалось на развитии искусства и литературы, стимулировало художественную мысль в поисках трезвого, не замутненного никакими предрассудками объяснения событий, поступков, человеческих характеров.

В середине века просветительский реализм в споре с классицизмом и рококо одерживает внушительные победы. Теоретиком его становится Дидро, который развивает свои идеи на материале всех видов искусства. Он отстаивает принципы правдивости в драматургии и театре, борется за демократизацию сценического героя, прославляет Шардена, еще в 30–40‑х годах создавшего правдивые образы простых людей, горячо поддерживает музыкальную реформу Глюка, утверждает просветительский реализм в своем художественном творчестве.

Общий ход общественного развития во Франции отражается в литературе в разных плоскостях. Появляются произведения, смело обличающие существующий порядок, такие, как «Кандид» Вольтера, «Мемуары» и «Женитьба Фигаро» Бомарше, романы и повести Дидро. Но обретаемую просветительской литературой зрелость нельзя оценивать только количеством и художественной ценностью книг, непосредственно обличающих социально — политические порядки в стране. Смелые идеи звучали и раньше, например, в «Магомете» Вольтера. Теперь просветители решают более сложные художественные задачи. Уже сравнение «Монахини» Дидро с антиклерикальными произведениями Вольтера показывает, насколько глубже поставлены здесь все вопросы, насколько сложнее раскрывается трагедия героини. Общество, где церковный фанатизм, бездушие государственных законов и корыстные интересы частных лиц сливаются в единую систему подавления прав человека, находится на таком рубеже, за которым должны неотвратимо последовать перемены.

Новые трудные проблемы, которые выдвигает перед писателями жизнь, не колеблют их веры в будущее, их убежденности в победе разума.

Но концепция просветительского оптимизма претерпевает существенные изменения, усложняется, освобождаясь от метафизической прямолинейности, что, например, нашло отражение в «Поэме о разрушении Лиссабона» Вольтера.

В литературе второй половины века картина мира предстает более запутанной и более трагичной — финалы «Простодушного» Вольтера, «Новой Элоизы» Руссо, «Поля и Виржини» Бернардена де Сен — Пьера, «Кума Матье» Дюлорана суровы или даже безрадостны. В «Племяннике Рамо» Дидро ставятся под сомнение уже самые иллюзии просветителей. Беспощадность социального анализа, который осуществляет Дидро, — это новая ступень реализма XVIII в., как и «Исповедь» Руссо, где герой подвергает себя самоанализу, откровенно обнажая такие стороны человеческого сознания, которые еще не были предметом изображения в литературе. Сопоставление этих двух произведений говорит об условности границ между отдельными художественными направлениями XVIII в. — в данном случае между просветительским реализмом Дидро и сентиментализмом Руссо. Оставаясь достаточно последовательным сторонником классицизма, следуя его принципам в трагедиях, идет навстречу требованиям эстетики просветительского реализма в своих поздних произведениях и Вольтер, например в повести «Простодушный». Сложнее и богаче стали взаимодействия французской литературы с другими литературами. Иной характер приобрело английское влияние. Если в первой половине века наибольший интерес вызывали философские идеи (Локк), а также общественный уклад Англии, то теперь пристально оценивается художественный опыт английских писателей: Прево и Дидро восторженно пропагандируют романы Ричардсона.

В то же время возрастает влияние самой французской литературы. Законодательница классицистических вкусов на протяжении многих десятилетий (и для Готшеда, и для Сумарокова), Франция Вольтера и энциклопедистов в середине века становится в авангарде европейского просветительского движения. Широкий резонанс приобретают идеи французских материалистов, эстетическая программа Дидро — драматурга.

В изображении человека и природы литература второй половины XVIII в. испытывала большое влияние руссоистской концепции. Это влияние сказывалось не только в творчестве французских сентименталистов, непосредственных учеников и соратников Руссо, таких, как Мерсье и Бернарден де Сен — Пьер, оно распространялось во всей Европе. Разумеется, национальные условия в каждой стране, идейная позиция того или иного автора определяли особый аспект восприятия концепции «естественного человека»: она по — разному воплощалась в «Коварстве и любви» Шиллера и в «Бедной Лизе» Карамзина.

Понятие «природы» как известной человеческой нормы объединяло Руссо и энциклопедистов, несмотря на острые разногласия между ними. Ведь, в сущности, добродетельный герой мещанских драм Дидро был одним из вариантов «естественного человека», как и герои произведений того же жанра у Седена и Мерсье.

Как известно, Вольтер иронически относился к патриархальным иллюзиям Руссо. Демократические выводы, к которым приходил Руссо в своем учении о естественной предопределенности человека к добру, получали у Вольтера резкую оценку — «философия бродяги». Но нельзя не отметить, что в повести Вольтера «Простодушный» критика существующих порядков ведется также с позиций «естественного человека». Таким образом, понятие нормы — не в эстетическом, а в моральном и социальном плане — постоянно присутствовало в художественной аргументации французских просветителей всех основных направлений: классицизма, просветительского реализма и сентиментализма.

Следует учитывать при этом, что французская литература второй половины века включает и многие явления, лежащие вне Просвещения. Так, традиция рококо в целом противостоит художественным направлениям Просвещения, хотя иногда и выступает в сложном взаимодействии с ними. Традиция рококо находит выражение и в лирике Парни, и в его поэме «Война богов» (1799), и в романе Лувэ де Куврэ «Любовные похождения кавалера де Фобласа» (1787–1790). Но влияние стиля рококо проявляется в этот период и более сложно: рококо не только противостоит реализму Просвещения, но и нередко вступает с ним в союз, который современникам не казался противоестественным. Может быть, наиболее разительный пример этого предлагает французская живопись. Оноре Фрагонар был учеником и Буше, и Шардена. Один из мастеров реалистического портрета, он виртуозно владел приемами, характерными для живописи на галантные темы и равно прославился и психологически точным портретом Дидро, и изящно игривыми «Качелями».

В более сложном соотношении не только с рококо и сентиментализмом, но и со всем комплексом идей, настроений и художественных течений XVIII в. находится творчество маркиза Донатиена — Альфонса — Франсуа де Сада (1740–1814). Его романы («Жюстина, или Несчастья добродетели», 1794; «Алина и Валькур», 1793; «Жюльетта, или Благодеяния порока», 1796, и др.) приобрели сразу же печальную известность откровенностью изображения аморальных сцен, поэтизацией жестокости. Почти все они были написаны в Венсене и Бастилии, где автор провел более 10 лет, осужденный за убийство и преступления против нравственности. Наследие его в художественном плане неравноценно, и такой роман, как «120 дней Содома» (1785), привлекает преимущественно внимание психоневрологов и сексологов.

В буржуазной науке делались неоднократно попытки связать мировоззрение де Сада с главным направлением философской мысли XVIII в., с Дидро и Гольбахом, с духом сомнения и отрицания, утверждавшимся во Франции и якобы нашедшим логическое завершение в цинизме и брутальности де Сада. С комплексом просветительских идей нередко связывают и антиклерикальную направленность его произведений. Между тем сам де Сад подчеркивает свою принадлежность к дворянской элите, а своих программных героев называет либертенами. Подхватывая традицию аристократического либертинажа, он развивает в ней именно те стороны, которые связаны не с оппозицией дворянской фронды XVII в., а с процессом упадка и разложения, стремительно развивавшегося со времен Регентства.

Идеи просветителей, несомненно, хорошо известны маркизу, но в его сочинениях они оказываются как бы перевернутыми, их смысл извращен и дегуманизирован. Так, и в рассуждениях де Сада часто всплывает понятие «природа». Но если просветители обосновывали как вытекающие из самой природы принципы справедливости и морали, то один из героев де Сада, герцог де Бланжи, утверждает, что в природе человека заложены задатки всех преступлений. Но и этого мало. По его мнению, самые понятия справедливости и несправедливости относительны, ибо сильный всегда считает справедливым то, что слабому представляется несправедливым. И если бы они вдруг поменялись местами, то у каждого из них изменилось бы и само понятие права и справедливости. Некоторые немецкие исследователи считают, что это обоснование морали господ и рабов у де Сада в общих чертах предваряет Ницше.

Если природа, по мнению де Сада, зла, и соответственно зло торжествует в обществе, то тем самым под сомнение ставится справедливость провидения. «Бог или сам зол, или же бессилен против зла… — рассуждает преступница Дюбуа в романе «Жюстина». — Поэтому я бросаю ему вызов и смеюсь над его молниями». В отличие от наиболее смелых материалистов — просветителей, приходивших к отрицанию бога во имя Разума, атеизм де Сада антигуманистичен: маркиз не верит в бога, но он не верит и в человека!

Самый жанр романа де Сада внутренне полемичен по отношению к жанру просветительского романа. Это воспитательный роман наизнанку. Формирование личности подменено разрушением личности, общественное призвание человека полностью вычеркивается, и сочинение де Сада превращается в апологию эгоизма и не сдерживаемого никакими рамками патологического гедонизма.

Разумеется, картины, представленные в прозе де Сада, отражают многие реальные черты французского аристократического общества накануне революции. Называют и прямых прототипов многих персонажей его романов. Даже в издевательской трактовке понятия «естественная природа» есть свое рациональное зерно — стремление обнажить несостоятельность просветительских иллюзий (в этом есть даже перекличка с позицией Дюлорана). В каких — то моментах де Сад предвосхищает романтическую критику буржуазного прогресса: он порицает дух предпринимательства, колониальную политику, отвергает даже торговлю, объявляет землю единственным источником национального богатства. В романе «Алина и Валькур» он рисует социальную утопию счастливого общества на одном из южных островов, где царят равенство, простота нравов, отсутствует роскошь и все трудятся на земле. Но всем контекстом своих сочинений маркиз сам опровергает эту утопию. Получивший напутствие в своей литературной деятельности из уст самого Руссо, он откинул самую основу руссоистского гуманизма и неутомимо доказывал, что реальный человек с его порочными наклонностями способен думать только о себе и потому любая социальная утопия остается утопией. Де Сад умер в доме для умалишенных, куда его заключили как «человека опасного и неизлечимого» по указанию Наполеона, не простившего ему памфлета против его первой жены, Жозефины.

Иную форму полемика против просветительской идеологии приобретает в фантастическом романе Жака Казота (1719–1792) «Влюбленный дьявол» (1772). Фантастические сюжеты и образы, условно — сказочную мотивировку можно часто встретить в литературе Просвещения. Достаточно вспомнить лилипутов и великанов Свифта или необычайные ситуации в таких философских повестях Вольтера, как «Вавилонская царевна» или «Микромегас». Но фантастика Казота имеет совершенно другой смысл. Для просветителей она являлась лишь художественным приемом, Казот дает ее всерьез. И Вельзевул со всеми его опасными для героя превращениями не просто условный образ. Автор внушает читателю мысль, что мистические силы обитают где — то рядом и могут в любой момент вторгнуться в жизнь человека. Казот поражает при этом бытовой достоверностью изображения, как бы стремясь придать убедительность и всему тому необычайному, что происходит с героем в самой обыкновенной реальной обстановке. Таким образом, роман «Влюбленный дьявол» полемически противостоит и культу разума просветителей, и просветительской вере в человека, в его «естественную природу».

Казота связывают с новым направлением в литературе XVIII в. — с предромантизмом. Предромантические идеи шли прежде всего из Англии, где они возникли раньше, отражая начавшееся разочарование в буржуазном прогрессе. Во Франции, в обстановке нарастающего революционного кризиса, предромантизм не приобрел заметного веса.

В конце 1750 г. неожиданный резонанс получили работы Поля Анри Малле (1730–1807), казалось бы созданные на специальную историческую тему. Занимаясь историей Скандинавских стран («История Дании», 1758), Малле заинтересовался древней культурой и еще до основного труда опубликовал «Памятники мифологии и поэзии кельтов и древних скандинавов в особенности». Ссылаясь на Монтескье и опираясь на большой опубликованный им материал, Малле утверждал, что Европа многими своими общественными институтами, а также этическими представлениями гораздо больше обязана северным народам, чем Греции и Риму. В частности, Малле привлек внимание к скандинавской мифологии и к памятникам литературы, возникшим на ее основе. Так состоялось открытие нового художественного мира. Характерно, что если в первых семи томах «Энциклопедии» (1751–1757) скандинавские мифы совершенно не упоминались (не было даже статьи на слово «Эдда»), то с VIII тома (1765) новые понятия стали достоянием читателя.

Но значение этого открытия было гораздо шире. Постепенно оно начало оказывать влияние на философскую, историческую и художественную мысль современников, пробудило интерес к прошлому Европы, в том числе к эпохе Средневековья, которая просветителям до сих пор рисовалась только как мрачная эпоха суеверий и невежества. Греко — римская древность переставала быть единственным арсеналом мифологических образов. А публикация в 1777 г. переводов «Поэм Оссиана» Макферсона вскоре познакомила с поэзией, стилизованной под другие художественные образцы. Вместе с переводами из Юнга они вводили во французскую литературу мрачно — меланхолические мотивы, звучавшие как вызов просветительскому оптимизму.

Но развитие разных направлений протекало отнюдь не прямолинейно. В канун революции возрастает роль классицизма, авторитет которого не был подорван, несмотря на критику его принципов.

Необычайный накал идейной борьбы и выдающиеся художественные победы, достигнутые французскими писателями разных направлений, имели огромный резонанс у современников и оказали и продолжают оказывать большое влияние на литературу других стран мира.

«Не только мысль его была революционной, — писал Р. Роллан о Руссо. — Все его творчество было революцией в смысле нового восприятия и выражения человеческих чувств. Оно лежит в основе преобразования искусства последующей эпохи». Эти слова могут быть отнесены и ко многим другим художникам слова и мыслителям этой бурной эпохи.

Конечно, значение французской литературы этих насыщенных событиями и богатых талантами десятилетий отнюдь не сводится к тому, насколько ею были подготовлены художественные открытия последующей эпохи. Вклад Вольтера, Дидро, Руссо, Бомарше не измеряется только ролью, которую они играли в творческом формировании Стендаля или какого — либо другого писателя XIX в. Литературные шедевры XVIII в. сохраняют свое непреходящее обаяние и для современного читателя. Более того, люди XX в. открывают новые грани в наследии Франции XVIII столетия.

Вольтер после 1749 г.

Михайлов А. Д.

Вторая половина 40‑х годов оказалась в жизни и творчестве Вольтера в известной мере переломной. Первоначально наступает недолгий и ненадежный период его примирения с властями: Людовик XV назначает писателя своим придворным историографом, в 1746 г. его выбирают во Французскую Академию, прусский король Фридрих II делает его своим личным секретарем. Впрочем, подлинного примирения с силами «старого режима» не получилось: Вольтер не прекратил своей острой критики феодально — церковных установлений, обычаев, порядков. Более того, в его творчестве начинался этап наиболее зрелый, связанный с созданием целой серии неумирающих литературных шедевров, и этап самый наступательный и боевой, когда писатель, порвав со своими августейшими покровителями и обосновавшись в Швейцарии, мог позволить себе вступить в открытую схватку с силами феодально — католической реакции. Этот этап совпал с новым периодом в деятельности просветителей, когда лидерство перешло к представителям демократическо — плебейского крыла, к Дидро и Руссо. По сравнению с их радикальными взглядами идейные позиции Вольтера оказались более умеренными. Но это не оттеснило его на задний план, не поставило в тень. Напротив, как раз в это время слава Вольтера стала общеевропейской (например, именно теперь «вольтерьянство» достигло России), а XVIII столетие сделалось «веком Вольтера».

Хотя Вольтер и не разделял некоторых воззрений Дидро, хотя он и спорил со взглядами Руссо, он принял участие в основных начинаниях «философов»: писал для «Энциклопедии» и для «Энциклопедического журнала», сочинял язвительные памфлеты против Дефонтена и Фрерона, обрушивался на иезуитов, на лиц, погубивших Каласа и Ла Барра, и т. д.

В последние три десятилетия своей жизни Вольтер освободился от многих былых иллюзий. Он пересмотрел свое отношение к концепции Лейбница — Вольфа о гармонии между добром и злом, где и зло оборачивается конечным благом, разуверился он и в возможности осуществления просвещенной монархии (его похвалы Екатерине II, с которой он активно переписывался в эти годы, думается, не были вполне искренними).

Глубокое изучение мировой истории, размышления над событиями своего времени, наконец, ряд личных трагедий (в частности, смерть маркизы Дю Шатле в 1749 г.) сделали взгляды Вольтера более трезвыми, но и скептическими. Впрочем, и раньше, как показывает, например, его философская поэма «За и против» (1722), Вольтер не разделял оптимизма Лейбница; он признавал неизбежность зла, но не считал его необходимой ступенькой на пути к добру. В этом отношении знаменательно его замечание в связи с Паскалем (1732): «Зачем делать из нашего существования цепь горя и бедствий? Представить себе свет тюрьмой и всех людей осужденными преступниками — это мысль мизантропа; думать, что мир есть место вечного веселья, — это заблуждение мечтателя; знать, что земля, люди, звери таковы, каковы они должны быть по порядку провидения, есть признак мудреца».

Своей «Поэмой о разрушении Лиссабона» (1756), как и более ранней «Поэмой о естественном законе» (1752), Вольтер развивал традиции классицистической оды и сатиры с их акцентом на столкновении противоречивых мнений, с их обостренной проблемностью. Поэма Вольтера — произведение совсем не описательное, хотя она и посвящена событию яркому и, если угодно, в высшей степени живописному, хотя поэт и наполняет ее беглыми зарисовками последствий ужасающего стихийного бедствия:

Спешите созерцать ужасные руины,

Обломки, горький прах, виденья злой кончины,

Истерзанных детей и женщин без числа,

Разбитым мрамором сраженные тела…

(Перевод А. Кочеткова)

Вольтер не ставит перед собой цели последовательно рассказать о землетрясении (как он отчасти сделает это в «Кандиде»), он даже не хочет передать впечатление от катастрофы. Его задача — осмыслить ее с философской точки зрения и недаром поэма имеет подзаголовок: «Проверка аксиомы: «Все благо»». В противовес Лейбницу, который прямо назван в строках произведения, Вольтер приходит к выводу, что зло не является составной и необходимой частью гармонического устройства мира, что оно нередко торжествует, что оно не подвластно человеческому сознанию и не зависит от воли Провидения. Деизм писателя получает в лиссабонской катастрофе новое подтверждение: творец Вселенной не вмешивается в ее судьбы, не может предотвратить моря бедствий.

Но Вольтер приходит не только к признанию неизбежности зла, отражающего неодолимые и далеко еще не познанные законы природы, но и к активному противоборству со злом, коль скоро речь идет о человеческом обществе. Борьбу с деспотизмом и религиозным фанатизмом Вольтер вел не только в своих острых памфлетах, посвященных процессам Каласа, Ла Барра и др., не только на страницах «Философского словаря» (1764) и сопутствовавших ему трудах, но и в своих исторических сочинениях, в которых наметился переход от старой, классицистической к новой историографии.

Если такие исторические труды Вольтера, как «История Карла XII» (1731) и «Век Людовика XIV» (1739–1751), все — таки еще полностью не порвали с биографическим методом, то в своем грандиозном «Опыте о нравах и духе народов» (1756–1769) писатель дает широкую панораму исторического развития всех народов, уделяя, в частности, очень большое внимание Востоку, особенно Индии и Китаю. В этом труде Вольтер выступает против исторических концепций прошлого, прежде всего против воззрений Боссюэ, смотревшего на мировую историю сквозь призму христианства. В оценке прошлых эпох Вольтер довольно пессимистичен, он везде находит проявления ожесточенного религиозного фанатизма и деспотизм правителей, зло и несправедливость: «Следует сознаться, — пишет Вольтер, — что всеобщая история человечества представляет собою нагромождение преступлений, безумств и несчастий, среди которых мы видим кое — какие добродетели, некоторые счастливые периоды, подобно тому как среди диких пустынь встречаются разбросанные то там то сям отдельные селения». При всей пессимистичности этой оценки нельзя не отметить стремление Вольтера выделить в истории какие — то отдельные «счастливые» периоды. Эти светлые моменты писатель обнаруживает там, где на какой — то миг над фанатизмом и деспотизмом восторжествовал разум, например в Афинах времен Перикла. Поэтому для Вольтера характерна идея исторического прогресса, который он связывает с достижениями человеческой мысли, с просвещением. Само изучение истории писатель ставит на службу пропаганды просветительских идеалов. Образцом просвещенного государя выступает у Вольтера Петр I в созданном одновременно с «Опытом о нравах» капитальном труде «История Российской империи при Петре Великом» (1757–1763).

В последний период своего творчества Вольтер создает огромное множество произведений самых различных жанров. Наряду с большими книгами он пишет короткие философские диалоги, памфлеты, «рассуждения» по вопросам истории, политики, философии, набрасывает «Мемуары». Продолжает он увлекаться и театром: как его теоретик, пишет «Рассуждение о древней и новой трагедии» (1748), «Обращение ко всем нациям Европы» (1761), «Комментарии к Корнелю» (1764), «Письмо Французской Академии» (1776); как его практик, создает новую серию драматических произведений. Как теоретик Вольтер отстаивает преимущества национальной «драматической системы», созданной Корнелем и Расином, и в этом смысле следует истолковывать упорное неприятие Шекспира, олицетворяющего совсем иные художественные принципы (при столь же непреодолимом интересе к автору «Гамлета» и фактической популяризации его творчества во Франции). Как драматург, Вольтер стремился развить принципы классицизма, не производя ломки этого художественного метода. Однако эстетика классицизма получала в его позднем творчестве своеобразное преломление.

В последние тридцать лет своей жизни, среди прочих, Вольтер создает трагедии «Семирамида» (1748), «Орест» (1750), «Спасенный Рим, или Катилина» (1752), «Китайский сирота» (1755), «Танкред» (1760), «Олимпия» (1764), «Скифы» (1767), «Гебры, или Терпимость» (1769), «Законы Миноса» (1773), «Ирина» (1778). В этих пьесах немало нового. Вольтер сам сознавал новаторский характер своей драматургии, он писал, например, одному из друзей в 1749 г.: «Нужно вывести трагедию из состояния вялой пошлости». Он искал новые темы и выразительные средства (в частности, собирался создать «морскую» трагедию»); продолжая разрабатывать привычную для классицизма античную тематику, он обращается также к сюжетам легендарным, средневековым, византийским, восточным и т. д. Главное, в чем Вольтер делает шаг вперед, это новое понимание трагедии. «Трагедия, — писал он И. И. Шувалову, — это движущаяся живопись, это одушевленная картина, и изображенные в ней люди должны действовать». Тем самым драматургия мыслится Вольтером не только как искусство слова, но и движения, жеста, мимики. Поэтому в его поздних трагедиях многое уже не рассказывалось, а показывалось. Другим важным новшеством было обращение к изображению простых людей. В предисловии к «Скифам» Вольтер писал: «Несколько дерзким, возможно, покажется изображать пастухов и земледельцев рядом с высокопоставленными особами и смешивать сельские нравы с нравами двора. Но ведь это театральное новшество целиком почерпнуто из природы. Можно даже представить эту простую природу героической и заставить говорить воинственных и свободных пастухов с тем величием, которое поднимается над низостью, столь несправедливо приписываемой нами их состоянию». Действительно, в ряде трагедий этого периода действуют земледельцы, пастухи, садовники, простые солдаты. Как полагал Вольтер, подобные «безыскусные персонажи» лучше передают замысел пьесы, чем «влюбленные принцы и томимые страстью принцессы». Однако введение таких «простонародных» героев (что горячо приветствовал Дидро) не было шагом в сторону мещанской драмы: Вольтер в своих трагедиях не растворял действия в быте и избегал натуралистических деталей.

Его интересовало другое — естественное состояние человека. Поэтому он сталкивает в «Китайском сироте» полудиких монголов из войска Чингисхана с носителями древней цивилизации, китайцами, в «Скифах» — обитателей причерноморских степей с персами, в «Гебрах» — диких солнцепоклонников с римлянами, в «Законах Миноса» — жителей лесов, сидонцев, с более цивилизованными земледельцами. Эти столкновения различных персонажей, стоящих нарочито на разных ступенях культурного развития, подсказаны Вольтеру, возможно, Руссо, но решение конфликтов в трагедиях Вольтера совсем не руссоистское. Писатель признает в «естественных» народах простодушие, правдивость, своеобразную гуманность, он видит, что в «естественном» состоянии люди склонны к благородству, среди них царит равенство, которого не знает цивилизованное общество. Но Вольтер не скрывает, что «естественный» человек прост и добр, но одновременно необуздан в проявлении своих страстей и безмерно жесток. Так, в «Скифах» вдова убитого должна своими руками принести искупительную жертву, солнцепоклонники — гебры оказываются в тисках жестокого религиозного фанатизма, они необразованны, а потому подозрительны и недоверчивы. Знаменательно, что в трагедии «Китайский сирота» моральную победу над Чингисханом одерживает Идамея, носительница древней цивилизации. Однако решение этой проблемы Вольтером лишено однозначности. В этом отношении показательна и трагедия «Законы Миноса», где критский царь Тевкр выступает против старинных установлений, охраняемых жрецами, и препятствует закланию юной сидонской пленницы Астерии. Его протест поддерживают сидонцы, и Тевкр возглавляет народное восстание против фанатизма жрецов. Осуждение религиозного фанатизма остается одной из ведущих тем драматургии Вольтера. С ней мы сталкиваемся и в «Гебрах», и в «Законах Миноса», и в «Ирине». Но с этой темой перекликается и другая — борьба с абсолютизмом и вообще с деспотическим правлением. Ярким примером этого является трагедия «Семирамида», повествующая о страшном возмездии, от которого не смогла уйти вавилонская царица Семирамида, в сообществе с придворным Ассуром умертвившая своего мужа Нина. Верховный жрец произносит над умирающей царицей многозначительные слова, призывая преступных владык «дрожать на своих тронах», ибо, чем выше их ранг, тем тяжелее будет возмездие.

В вольтеровских трагедиях последнего периода возникает новая для классицистской драматургии тема. От антиабсолютизма Вольтер идет к широкому и последовательному антифеодализму, осуждая и духовных, и светских феодалов. Так, в мрачной трагедии «Олимпия», где юная, прелестная девушка становится жертвой необузданных страстей и роковых совпадений, разоблачаются своекорыстные придворные Александра Македонского, по вине которых страна повергается в ужасы междоусобной распри. В трагедии «Танкред» благородный, отважный, пылко любящий французский рыцарь Танкред противопоставлен главарям норманнского государства в Сицилии. В «Ирине» осуждаются отталкивающие нравы византийского двора и т. д.

Трагедии Вольтера этих десятилетий носят политический характер (вот почему некоторые из них не смогли быть поставлены на сцене). Писатель — просветитель воюет в них со своими давними врагами — церковниками, тиранами, представителями феодальной вольницы. Он отстаивает идеи равенства и свободы, вот почему в «Спасенном Риме», этой яркой трагедии политической борьбы, на первый план выдвинут «философ — просветитель» Цицерон. Отрицательные персонажи, носители зла — Ассур и Семирамида, Орбассан («Танкред»), Кассандр («Олимпия»), император Никифор («Ирина») и др. — не уходят от возмездия, причем его орудием оказываются не только другие персонажи, но и восставшие народные массы (например, в «Олимпии», в «Законах Миноса»).

Но гибнут и положительные герои, гибнут не только потому, что так полагалось в трагедии, но и потому, что несправедливость человеческих отношений оказывается для героев неодолимой, они не могут победить созданный силами зла общественный хаос. Пессимистическая концепция действительности, с которой мы сталкивались в «Поэме о разрушении Лиссабона», обнаруживается и во многих трагедиях Вольтера. Своей постановкой проблем добра и зла, их философских и общественных корней вольтеровские трагедии перекликаются с другими произведениями писателя этих лет, в частности с его прозой.

Наиболее значительным явлением в последнее тридцатилетие творчества Вольтера и едва ли не самым примечательным в области французской прозы, отмеченной чертами просветительского классицизма, были повести, рассказы, сказки — притчи писателя. Впрочем, просветительский классицизм, столь ярко заявивший о себе в области драматургии и в жанре поэмы, в прозе Вольтера обнаруживается далеко не всегда. Правильнее было бы говорить о повестях писателя не как об одном из вариантов просветительского классицизма, а как о примере постепенного освобождения прозы от классицистических черт. Мировоззренческая и художественная основа вольтеровской прозы шире метода классицизма.

Художественная проза Вольтера возникает как бы на полях его важных в идейном отношении и самых острых работ, таких прежде всего, как «Опыт о нравах» и «Философский словарь», как серия политических памфлетов, связанных с процессами Каласа, Сирвена, Ла Барра. В повестях и рассказах Вольтера мы находим не только прямую перекличку с его другими книгами этих лет, но и развитие и углубление поставленных в них кардинальных философских и политических вопросов.

В прозе Вольтера в центре повествования находится типичный для классицизма образ интеллектуального, размышляющего героя, образ мудреца, стремящегося не только понять окружающую его действительность, но и воздействовать на нее, воздействовать хотя бы тем, что он передает другим свое знание о мире. Это освоение жизни героем как бы не имеет «обратной связи»: герой Вольтера лишен характера как определенного психологического единства, окружающая среда не оказывает решающего воздействия на его душу. Герой наблюдает, познает жизнь, нередко жестоко страдает, но не претерпевает существенных внутренних изменений. Далеко не случайно в повестях Вольтера немного «быта», т. е. описания повседневной жизни человека; эта жизнь представлена в достаточной степени лаконично и суммарно. Не случайно также чисто событийная сторона повестей занимает в них подчиненное, даже просто «служебное» положение по отношению к стороне идеологической. И в обширных произведениях, в таких, как, скажем, «Кандид» или «Простодушный», и в трехстраничных миниатюрах в центре повествования обычно оказывается то или иное философское положение, которое лишь иллюстрируется сюжетом. При всем разнообразии новелл и повестей Вольтера, при всей их наполненности всевозможными событиями и действующими лицами, их подлинными «героями» являются не привычные нам персонажи с индивидуальными характерами, неповторимыми судьбами и т. д., а та или иная политическая система, философская доктрина, тот или иной вопрос человеческого бытия; недаром повести Вольтера называют «философскими».

Их трудно отнести к той или иной жанровой разновидности. Дело не в том, что они очень пестры по тематике, очень несхожи по тону, по манере изложения, наконец, по размерам. Их жанровая неопределенность связана с тем, что они обладают признаками сразу нескольких жанров. Так, они, несомненно, вобрали в себя традиции философского романа, романа плутовского, сказки — аллегории в восточном духе и гривуазной новеллы рококо с ее поверхностным эротизмом и показным гедонизмом. Они вобрали также традиции романа — путешествия и приметы романа воспитательного; в них можно обнаружить отдельные черты бытописательного романа и философского диалога, политического памфлета и моралистического эссе, наконец, классицистического очерка — «характера». Традиции великих сатириков прошлого — Лукиана, Рабле, Сервантеса, а из современников — Свифта — были также подхвачены и глубоко переосмыслены Вольтером. Его повести возникли на скрещении всех этих разнородных традиций и сложились в очень специфический, типично просветительский жанр — жанр философской повести.

Одной из их отличительных черт была постоянная перекличка с событиями современности, даже если действие той или иной повести было отнесено к временам легендарной древности или же не очень точно локализованного «Востока». Эта перекличка оборачивалась преднамеренным столкновением событий, отнесенных к отдаленнейшим временам, с эпизодами современной Вольтеру жизни. Подобные столкновения выдуманного с реальным, прошлого с настоящим также были непременной чертой вольтеровских повестей; это было одним из его излюбленных приемов заострения и остранения изображаемого.

Одним из таких приемов было у Вольтера (впрочем, как и у многих его современников — у Лесажа, Монтескье, Кребийона — сына, Дидро, Ретифа де ла Бретона и др.) обращение к восточной тематике, придание своим произведениям своеобразного «восточного колорита». Подобный восточный маскарад как раз подходил для жанра повести — притчи, поэтому его использование Вольтером вполне закономерно. Восточная сказка дала писателю свои повествовательные структуры: во многих повестях Вольтера сюжет развертывается как цепь злоключений героя, как серия испытаний, из которых он должен выйти победителем. А в вольтеровской художественной концепции действительности как раз очень важен был мотив непредвиденного испытания, непредсказуемых поворотов судьбы. Кроме того, восточный колорит вполне отвечал интересу современников Вольтера ко всему неведомому, загадочному, опасному и одновременно бесконечно притягательному, манящему своей пышной экзотикой и некоей тайной. Обращение к восточному материалу позволяло писателю изображать иные порядки, иные нравы, иные этические нормы и тем самым еще раз показать, что мир европейца XVIII столетия оказывается не только не единственным, но и далеко не самым лучшим из всех возможных миров. Это открывало перед Вольтером широкий простор для недвусмысленных иносказаний, давало возможность концентрированно и заостренно изображать европейскую действительность. Облаченная в прельстительные восточные наряды, эта действительность представала в вольтеровских повестях в нарочито остраненном, гротескном виде; то, что в своей обычной форме не так бросалось в глаза, к чему глаз присмотрелся и привык, в маскарадном костюме выглядело глупо и было как бы доведено до абсурда. Но эти переодевания в восточном духе играли в творчестве писателя и еще одну важную роль: современные Вольтеру порядки порой оказывались в его повестях увиденными глазами бесхитростного, наивного азиата (как и у Монтескье в «Персидских письмах»), и от этого их абсурдность и бесчеловечность становились еще очевиднее и рельефнее. Наблюдающий мир и размышляющий над миром герой делался более зорок и проницателен, когда он от этого мира бывал отделен — отделен происхождением, воспитанием, всем мировоззренческим комплексом, когда он: этому миру бывал чужд и приходил в него как посторонний.

Повести Вольтера обычно вовлечены в сложный и многоступенчатый маскарад. При этом маска надевалась как бы на все произведение и на его вымышленного автора. Нередко писатель прибегал к остроумным мистификациям, выдавая свои книги за произведения несуществующих или, напротив, известных лиц, рассылал письма, где оспаривал свое авторство или обвинял издателей в пиратском выпуске книги, которую сам он якобы не собирался печатать. Все эти ложные атрибуции бывали особенно дерзки и смешны, когда смелая антиклерикальная и антифеодальная сатира приписывалась скромному, добропорядочному богослову или лихому офицеру — рубаке, и не помышлявшему о художественном творчестве.

Этот причудливый маскарад и поток псевдонимов объяснялись, конечно, тем, что церковная и светская цензура преследовала художественную прозу Вольтера не менее старательно и ожесточенно, чем его философские или политические книги. Но сказалась здесь и неиссякаемая веселость писателя, его неодолимое влечение ко всевозможным розыгрышам, обманам, мистификациям. Маскарад этот, подобно обращению к экзотической тематике, к восточному колориту, к сказочной фантастике, входил, несомненно, и в саму поэтику вольтеровской художественной прозы.

Молодой Пушкин писал по поводу прозы вольтеровского типа, что «она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат». Действительно, все приемы и сюжетные ходы подчинены у писателя идеологическим задачам. Эта идеологическая заостренность обернулась в повестях Вольтера тенденцией к аллегории, иносказанию, притче. Реальное событие, тот или иной персонаж становились знаком какой — либо идеи. Это делало вольтеровских героев условными марионетками (пожалуй, за исключением героев «Простодушного»); часто они бывали просто участниками диалога, в ходе которого выяснялся тот или иной вопрос. Притча и аллегория не могут быть растянутыми, и вольтеровская проза поражает своей энергией, насыщенностью событиями при предельной краткости и даже схематизме изложения. Размеренная неторопливость прозы прошлого была преодолена. Вольтер отказался от набрасывания подробных портретов персонажей: один — два ярких эпитета оказываются достаточными для создания условного образа, носителя определенной идеи. О событиях также рассказывается кратко, и они следуют друг за другом в головокружительном темпе. Причем эти повествовательные приемы характерны как для больших прозаических вещей Вольтера (типа «Кандида»), так и для его миниатюр.

Первая группа философских повестей была создана писателем на рубеже 40–50‑х годов. Основные проблемы, которые занимают в них Вольтера, — это соотношение добра и зла в мире, их влияние на человеческую судьбу, непредсказуемость последней. Писатель считает, что жизнь человека представляет собой сцепление мелких и мельчайших случайностей, в конечном счете и определяющих его участь, порой резко меняющих ее, затаптывающих эту песчинку мироздания в грязь, повергающих ее в полное небытие или же возносящих на, казалось бы, недоступные вершины. Поэтому наши суждения о том или ином событии, однозначная оценка его, как правило, поспешны и неверны. И точно так же, как могут быть ошибочны скороспелые оценки, беспочвенно дотошное прожектерство. Жизнь, какой она предстает в ранних вольтеровских повестях, подвижна, текуча, непредсказуема. Ей чужды стабильность, определенность, покой. Добро и зло в ней противоборствуют, тянут каждое в свою сторону, но сосуществуют. Их гармония, однако, мнима, равновесие динамично, неустойчиво, постоянно чревато потрясением, взрывом. Если человек и не может по сути дела управлять своей судьбой, то она в той же минимальной степени зависит и от высших сил, от провидения. Вольтер призывает видеть мир таким, каков он есть, без успокоительных покровов, но и без апокалиптических пророчеств. Вольтер судит человеческое бытие, исходя не из церковных догм и предначертаний, а с точки зрения разума и здравого смысла, ничего не принимая на веру и подвергая все критическому анализу.

Подобный скептический оптимизм лежит в основе и наиболее значительной философской повести Вольтера этих лет — книги «Задиг, или Судьба» (1748). Герою ее, сначала доверчивому и простодушному, как бы обласканному жизнью, приходится на протяжении повествования претерпеть немало неожиданностей и потрясений. Перед читателем проходит если не вся жизнь Задига, то наиболее значительная ее часть. Рассказ об этой жизни развертывается как линейная последовательность эпизодов, связанных с новым поворотом в судьбе протагониста, с новым выпавшим ему на долю испытанием. Он познает непостоянство возлюбленной, измену жены, переменчивость властителей, поспешность судебных приговоров, зависть придворных, тяжесть рабства и многое другое. И хотя Задиг упорно старается верить, что «не так уж трудно быть счастливым», его общий взгляд на жизнь становится все более пессимистическим. Но его печалит даже не обилие в жизни зла, а его неожиданность, непредсказуемость. Встретившийся герою ангел Иезрад утверждает, что «случайности не существуют, — все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвозвестие». Задиг полагает иначе, но ангел улетает, так и не выслушав его возражений. Впрочем, этих возражений Вольтер не приводит — возможно, исход их спора был еще неясен и самому писателю.

Задиг — созерцающий и размышляющий герой. Он многое открывает в мире, но ему ни к чему заглядывать в самого себя — сам он не развивается, он даже не становится более мудрым, — пожалуй, лишь более умудренным. Но свое понимание несовершенств мира он пытается внедрить в сознание окружающих, если угодно, просветить их. Пусть это удается только отчасти, герой не теряет оптимизма окончательно, ибо главное для него не столько искоренить зло, сколько определить его причины.

Обозрение пороков и благоглупостей окружающей действительности, начатое в «Задиге» и сопутствующих ему рассказах, Вольтер продолжил в небольшой повести «Микромегас» (1752). Здесь современная писателю Европа предстает уже без пленительных восточных покровов, но увидена не менее остраненно: на этот раз с европейскими нравами и порядками знакомятся жители Сатурна и Сириуса — существа, привыкшие не только к совсем иным масштабам, но и иным взглядам и оценкам. Так, с их точки зрения, героические войны, сталкивающие между собою народы и прославляемые историками и поэтами, оказываются бессмысленной муравьиной возней из — за нескольких кучек грязи. Человеческое общество, увиденное как бы в перевернутый бинокль, оказывается ничтожным и мелким — и в своих микроскопических заботах и конфликтах, и в своих безосновательных притязаниях быть самым совершенным центром Вселенной. В их масштабах Земля — лишь маленький шарик, где общественное устройство к тому же еще так далеко от совершенства. Но где же лучше? На этот вопрос, естественно, не дается ответа. «Когда — нибудь, — говорит герой повести, — я, быть может, набреду на планету, где царит полная гармония, но пока что мне никто не указал, где такая планета находится». Тем самым скептицизм Вольтера приобретает универсальный характер, а его критицизм по отношению к действительности, к тем «законам», которые ею управляют, становится все глубже. Во времена «Задига» такая гармония почиталась возможной, «если принимать во внимание весь мировой порядок». Теперь и эта довольно проблематичная возможность берется под сомнение.

Во второй половине 50‑х годов Вольтер испытывает своеобразный кризис, приведший его к пересмотру, углублению или уточнению прежних взглядов. Это сказалось и на повести Вольтера «Кандид» — произведении, полном горькой иронии и скепсиса.

В повести «Кандид, или Оптимизм» (1759), как и в предшествующем ей рассказе «История путешествий Скарментадо» (1756), Вольтер использует структурные приемы плутовского романа, заставляя героя путешествовать по разным странам и сталкиваться с представителями различнейших слоев общества — от коронованных особ до дорожных бандитов и проституток. Но эта книга не спокойный и деловитый рассказ о заморских странствиях и увлекательных встречах. На этот раз в повести много героев и, естественно, много индивидуальных судеб — самого героя, его возлюбленной, баронской дочки Кунигунды, ее братца, «философа» Панглосса, старухи и т. д. Но все эти частные жизненные пути связаны в один узел. Герои то неожиданно расстаются, то еще более нежданно встречаются, чтобы в конце книги соединиться и уже не разлучаться. Но единство книги — не только в ее сквозном фабульном стержне — поисках Кандидом Кунигунды, но и в неизменном авторском присутствии, хотя Вольтер на первый взгляд и прячется за своих героев, смотрит на жизнь их глазами и оценивает события, исходя из комплекса их взглядов, пристрастий, их мировоззрения. Героев в повести много, и с ее страниц звучит разноголосица мнений и оценок, авторская же позиция вырисовывается исподволь, из столкновений мнений противоположных, порой заведомо спорных, иногда нелепых, почти всегда с нескрываемой иронией вплетенных в вихревой поток событий.

Как обычно, у Вольтера центральный персонаж наблюдает и размышляет. Но он совсем не «мудрец». Напротив, он простоват и простодушен и долго верит псевдомудрецу Панглоссу, вопреки всем очевидным фактам упрямо утверждающему, что «все к лучшему в этом лучшем из миров».

В действительности же в событиях, о которых рассказано в книге, мало радостного. Вольтер своей повестью прежде всего демонстрирует обилие в мире зла. Неимоверно жестоки и законы природы, и человеческие законы. Все герои книги претерпевают сокрушительные удары судьбы, неожиданные и безжалостные, но рассказано об этом скорее с юмором, чем с состраданием. Беды и муки персонажей обычно бывают связаны с гротескно — телесным низом: их порют, насилуют, пропарывают им животы, отрезают половину зада и т. д. Страдания эти намеренно снижены, да и излечиваются они от этих страшных ран неправдоподобно легко и быстро, поэтому рассказ о них нередко подается в тоне грустно — веселого скабрезного анекдота. Этих бед и напастей, конечно, слишком много для одной повести, и сгущенность зла и жестокости, их неотвратимость и непредсказуемость призваны показать не столько их чрезмерность, сколько обыденность. Как о чем — то каждодневном и привычном рассказывает Вольтер об ужасах войны, о застенках инквизиции, о бесправии человека в обществе, в котором царят религиозный фанатизм и деспотизм. Но жестока и бесчеловечна и природа: рассказы о кровавой грязи войны или о судебном произволе сменяются картинами ужасающих стихийных бедствий — землетрясений, морских бурь и т. п. Добро и зло уже не сбалансированы, не дополняют друг друга. Зло явно преобладает, и хотя оно представляется писателю (и, добавим, одному из персонажей книги — философу — манихею Мартену) во многом вневременным, т. е. извечным и неодолимым, у него есть свои конкретные носители.

«Кандид» — книга очень личная, впрочем как и большинство других произведений Вольтера: в ней писатель расправляется со своими давними врагами — носителями спесивой сословной морали, сторонниками религиозного фанатизма и деспотизма. Среди них особенно ненавистны ему иезуиты, с которыми в эти годы вела успешную борьбу вся прогрессивная Европа. Вот почему так много отвратительных фигур иезуитов мелькает на страницах книги. Писатель полагал, что обычно религия оказывается надежной опорой деспотизму; поэтому он подробно описал государство иезуитов в Парагвае, основанное на неслыханном произволе и мракобесии.

Но взгляд Вольтера не беспросветно пессимистичен. Писатель считает, что, преодолев фанатизм и деспотию, можно построить справедливое общество. Вера в него у Вольтера, однако, ослаблена известной долей скепсиса. В этом смысле показательно описанное в «Кандиде» утопическое государство Эльдорадо. В повести эта страна всеобщего достатка и справедливости противостоит не только парагвайским застенкам иезуитов, но и многим европейским государствам.

В Эльдорадо все трудятся и имеют всего вдоволь, здесь возведены красивые дворцы из золота и драгоценных камней, жители наслаждаются прекрасным плодородным климатом. Но счастье граждан этой блаженной страны построено на сознательном изоляционизме: в незапамятные времена тут был принят закон, согласно которому «ни один житель не имел права покинуть пределы своей маленькой страны». Отрезанные от мира, ничего не зная о нем, да и не интересуясь им, эльдорадцы ведут безбедное, счастливое, но в общем — то примитивное существование (хотя у них по — своему развита техника и есть нечто вроде академии наук). Древний закон на свой лад мудр: он надежно охраняет жителей Эльдорадо от посторонних соблазнов и нежелательных сопоставлений. Но энциклопедист Вольтер не может полностью принять такого пресного, стерильного существования.

Оказывается чуждым такой жизни и герой повести. Впрочем, Кандид везде бывает случайным и недолгим гостем. Он неустанно ищет Кунигунду, но ищет не только ее. Смысл его поисков — это определение своего места в жизни. Героя и его спутников постоянно занимает вопрос, что лучше — испытывать все превратности судьбы или прозябать в глухом углу, ничего не делая и ничем не рискуя. Кандид не может принять «летаргию скуки», он за полнокровную жизнь, вернее, за познание ее посредством опыта, за просвещение себя и окружающих, ибо без понимания закономерностей развития общества невозможна борьба с деспотизмом и церковью. Именно в этом смысле может быть понят призыв Кандида: «Надо возделывать наш сад». Призыв этот было бы ошибкой сводить лишь к проповеди незамысловатого буржуазного предпринимательства. Этот призыв, ставший крылатым и вызвавший столько разноречивых толкований, должен быть понят в контексте всего жизненного пути героя, точнее, его итогов. Оказывается, что Кандид всю жизнь жил иллюзиями — о красоте Кунигунды, о благородстве ее семейства, о мудрости несравненного философа Панглосса и т. д. Но эти иллюзии были герою в известном смысле внушены, навязаны. К концу книги Кандид в этом с горечью убеждается и постигает, как опасно служить ложным и — главное — чужим богам. Вместе с тем перспективы борьбы со злом Вольтеру и его герою до конца не ясны, поэтому финал повести несколько рационалистичен.

Хотя финал этот может показаться слегка печальным, повесть брызжет неистребимым весельем. Вольтер смело создает целый хоровод гротескных образов и ситуаций, нимало не заботясь о соблюдении правдоподобия в развитии характеров и последовательности событий. Нарочито убыстренному ритму повествования соответствует и неизменно ироничный тон рассказа. Сатирическое преувеличение соседствует в «Кандиде» с точными бытовыми деталями, что вообще типично для прозы Вольтера, для его художественного метода, метода писателя — сатирика эпохи Просвещения, проповедующего передовые идеи не просто в заостренной, но непременно в веселой и легкой для восприятия форме.

«Простодушный» (1767) стоит в творчестве Вольтера в известной мере особняком. Эта книга — в большей степени «роман», чем все другие произведения писателя. И, пожалуй, единственная вольтеровская повесть с четко обозначенной любовной интригой, решаемой на этот раз всерьез, без эротических анекдотов и двусмысленностей, хотя и теперь писатель бывает игрив и весел. В этой повести появляются новые герои, очерченные уже без прежней уничтожающей иронии, не герои — маски, носители одного, определенного качества или философской доктрины, но персонажи с емкими человеческими характерами, подлинно (а не комично, не гротескно) страдающие, а потому вызывающие симпатию и сочувствие. Показательно, что непереносимые физические муки героев «Кандида» сменяются здесь страданиями душевными.

В центре повести — герой познающий, наблюдающий и размышляющий. Он совсем не мудрец, но он становится мудрецом, не только пройдя через тяжкие жизненные испытания, но и в результате общения с Гордоном, овладев под его руководством комплексом научных и философских знаний, накопленных к тому времени человечеством. Образ центрального персонажа повести — это своеобразный вольтеровский ответ Руссо, его теориям «естественного человека» и его трактовке роли цивилизации. Вольтер в этом вопросе — за просвещение, так как убежден, что оно помогает любому человеку, в том числе и «естественному», бороться с мракобесием и деспотизмом.

Рисуя внутренний мир своих героев — Гурона и его возлюбленной, Сент — Ив, Вольтер намеренно замедляет темп развертывания сюжета и отбрасывает какие — либо боковые интриги. Переживания героев раскрываются и эволюционируют в столкновении с французской действительностью, которая показана без каких бы то ни было иносказаний и парадоксов, широко и острокритично. В первой половине повести взгляд автора кое в чем совпадает с точкой зрения его героя, «естественного человека», не испорченного европейской цивилизацией. Гурон многое понимает буквально (особенно библейские предписания), не ведая о странных условностях, принятых в обществе, и поэтому нередко попадает в комические ситуации, но его простодушный взгляд подмечает во французской действительности немало смешного, глупого, лицемерного или бесчеловечного, к чему, однако, давно привыкли окружающие. Во второй половине книги, где описано пребывание героя и героини в Париже и Версале, к бесхитростным, но метким суждениям индейца присоединяются удивление и ужас неиспорченной провинциалки (тоже своеобразный, слегка иронический вариант «естественного человека»), потрясенной увиденным и пережитым в столице. Тем самым взгляд на старый порядок становится как бы более стереоскопичным, изображение — более рельефным. И хотя придворные благоглупости и мерзости остаются увиденными глазами положительных героев, в общей оценке действительности все ощутимее становится голос автора, язвительный и гневный.

И в «Простодушном» возникает вопрос о первопричинах зла. Но теперь писатель дает этой проблеме новую трактовку, отличную от общефилософской постановки вопроса в более ранних повестях. Зло перестает здесь быть чем — то вневременным и абстрактным. Оно наполняется конкретным социальным содержанием, оно санкционировано религией, подкреплено произвольно толкуемыми законами и узаконенным беззаконием. Герои повести сталкиваются не только с общепринятыми предрассудками и антигуманными обычаями, но и с их конкретными носителями — духовниками — иезуитами, королевскими чиновниками, наконец, всесильным министром. Последний по — своему симпатичен, но он тоже сеет повсюду зло, хотя бы просто потому, что такова его роль в бюрократическом государстве, в котором отдельная личность попрана и бесправна. Исход столкновения человека с подобным государством предрешен, и поэтому вольтеровская повесть заканчивается трагически.

И в «Простодушном» сатирический талант не изменяет Вольтеру, но иронический или же гневно — саркастический тон повествования постоянно смягчается тоном лирическим, когда писатель рассказывает об искренности и силе чувства молодых людей или о дружбе индейца с добряком Гордоном, с которым судьба свела героя в Бастилии. Вольтер продолжает отстаивать силу разума. Но царящее в мире зло, связанные с ним ложные идеи теперь не только влияют на разум героев, но и ранят их чувства. Душевные страдания оказываются сильнее физических; именно от них умирает хрупкая, но внутренне стойкая Сент — Ив.

Эта незащищенность героев, их психологическая достоверность (они уже не условные марионетки, легко сносящие любые удары) сообщили произведению бо́льшую трагическую напряженность, чем в «Кандиде».

Повести Вольтера, созданные в последнее десятилетие его жизни, носят несколько иной характер. Одни из них являются по сути дела беллетризованными философскими или политико — экономическими трактатами. Такова, например, повесть «Человек с сорока экю» (1768), где осуждается экономическое бесправие человека, непосильные налоги, хищничество чиновничества и т. д.; она является опровержением — на конкретном примере — теорий физиократов о едином налоге. «История Дженни» (1775), повествующая в несколько сентиментальном духе о неустойчивом молодом человеке, сперва соблазнившемся сомнительными прелестями общества, но затем возвратившемся к своей добродетельной невесте, направлена против крайностей атеизма. В повести «Уши графа Честерфильда» (1778) опять возникает тема зла, царящего в мире, подчеркивается его всесилие и неодолимость, опять идет речь (но уже без прежнего гнева и нетерпимости) о «причинах и следствиях», об их неожиданной, непредсказуемой связи.

Другие повести отмечены прежним неиссякаемым сатирическим талантом писателя, то едкого, то иронического, то откровенно хохочущего. Здесь вновь перед нами поток фантастических иносказаний, забавных аллегорий, снова пленительный Восток, снова стремительнейший ритм повествования. Здесь вновь Вольтер — разрушитель и ниспровергатель, уничтожающий смехом своих давних врагов — церковников всех мастей и сторонников деспотизма. Так, яркая картина религиозного лицемерия, жестокостей и несправедливостей, творимых во имя веры, дана в «Письмах Амабеда» (1769), продолжающих линию «Персидских писем» Монтескье в изображении европейской действительности, увиденной глазами чужеземца. И в этой книге ирония и сарказм соседствуют и с лиричностью — в описаниях искренней любви прямодушного Амабеда и прекрасной Адатеи, и с озорным юмором — в картинах папского Рима. Повесть «Белый бык» (1774) стала дерзкой богохульной фантазией на тему одной из библейских книг; она остроумно высмеивает религиозные суеверия, срывая ореол святости с ветхозаветных легенд, показывая их вопиющие несуразности и нанося еще один удар религиозному фанатизму.

О чувстве светлом и сильном, о верности и неподкупности рассказывается в повести «Царевна Вавилонская» (1768), где перед нами снова все атрибуты волшебной сказки. Однако в центре книги — повествование о поисках возлюбленными друг друга, что заставляет их пересечь всю Европу. Это дает Вольтеру возможность обратиться к своеобразному обзору политической карты континента, увиденного опять — таки глазами простодушного азиата, подмечающего там смешные нелепости и забавные странности. Но на этот раз Вольтер снисходителен: сарказм уступает место юмору или мягкой иронии. Так описаны и Россия (политическая ситуация в которой, впрочем, явно идеализирована и почерпнута писателем из писем его русских корреспондентов), и Польша, и Скандинавские страны, и Германия, и Англия. Французский беззаботный гедонизм и легкость нравов вызывают у Вольтера определенную симпатию, и лишь гнезда католицизма и инквизиции — папский Рим и Испания — описаны по — прежнему с нескрываемой ненавистью и гневом.

Авторитет Вольтера был огромным, а влияние всеобъемлющим и длительным. У него было немало подражателей и учеников. Но, как уже говорилось, Вольтер, как мыслитель, больше разрушал, чем создавал. Как художник, он завершал определенный этап развития литературы и открывал перед ней новые пути. Вот почему чуть ли не в каждом жанре он стал создателем собственной школы. Однако в области художественной прозы и драматургии новое слово, определившее литературную эволюцию хотя бы в этой сфере, было дано сказать не одному ему. Это сделали также Дидро и Руссо.

Дидро

Обломиевский Д. Д., Тураев С. В.

Деятельность Дени Дидро (1713–1784) представляет собой одну из вершин французского Просвещения.

Выпуск «Энциклопедии» (с 1751 г.), замысел и руководство которой принадлежали самому Дидро, означал объединение разрозненных в прошлом сил прогресса, создание своего рода партии «энциклопедистов». Идеологическое наступление против старого режима приобрело в эти годы не только более широкие масштабы, но и большую идейную остроту. Умеренные, компромиссные концепции первой половины XVIII в. решительно преодолевались и в философии, и в социологии, и в эстетике. И вклад в этот процесс самого Дидро особенно значителен.

Литературный талант Дидро многогранен. Драматург, открывший новые пути для театра, Дидро в то же время — один из выдающихся мастеров французской прозы. В его трудах по философии, по эстетике, по проблемам драматургии и актерского мастерства, в его очерках — отчетах о художественных выставках проявилось то особенное мастерство литераторов — просветителей, когда искусство было пронизано философией, а теоретические идеи излагались с поэтическим блеском, в живой и образной форме, отвечавшей пропагандистским задачам «века разума».

Сын ножевых дел мастера из г. Лангр, Дидро сначала учился в местной иезуитской школе, потом изучал юриспруденцию, медицину, математику, английскую философию в Париже, а в 1732 г. получил в Сорбонне звание магистра искусств. В числе его первых публикаций — перевод из Шефтсбери («Опыт о достоинстве и добродетели», 1745).

Ему было 33 года, когда он в своих первых философских трудах («Философские мысли», 1746, «Прогулка скептика», 1747), разделяя пока позиции деизма, выступил с критикой церковных авторитетов. Он продолжал антиклерикальные атаки Вольтера, находя новые аргументы в борьбе против главного врага прогресса. Но Дидро не остановился на компромиссных позициях деистов. Отрицая «божественное откровение», он вскоре пришел к материализму и атеизму. Программным явилось «Письмо о слепых в назидание зрячим» (1749), которое повлекло за собой (в июле 1749 г.) арест и заключение в Венсенский замок. Только отсутствие прямых улик (публикации были анонимными) и заступничество влиятельных лиц позволили Дидро выйти на свободу в том же году.

В этом «Письме» Дидро утверждает субстанциональность материи, ее независимость от духа, оспаривает субъективно — психологическое истолкование сенсуализма и агностицизма, принимает их материалистическую интерпретацию. Он развивает мысль о единстве органической и неорганической природы, об эволюции природы и ее форм, высказывает догадку об изменчивости биологических видов. Философский материализм Дидро особенно четко проявляется в его последующих работах — в «Трактате об ощущениях» (1754), в «Разговоре Д’Аламбера и Дидро» и «Сне Д’Аламбера» (1769).

«Обширный ум» и «деятельная душа», по словам Дидро, приметы гения (статья «Гений», 1757), «и знания его, устремляясь за пределы прошлого и настоящего, озаряют будущее; он опережает свой век». Эти слова могут быть отнесены и к самому Дидро. Его философская и общественная мысль, концентрируя наивысшие достижения века Просвещения, вместе с тем не останавливалась на достигнутом, опережала свое время. Прозрения диалектики, наиболее ярко выраженные в «Племяннике Рамо», — только один из примеров этого движения мысли. В. И. Ленин поэтому выделял Дидро среди французских материалистов: «…мы уже на примере Дидро видели настоящие взгляды материалистов. Не в том состоят эти взгляды, чтобы выводить ощущение из движения материи или сводить к движению материи, а в том, что ощущение признается одним из свойств движущейся материи. Энгельс в этом вопросе стоял на точке зрения Дидро» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 41).

Пытливой, обращенной в будущее, была и социальная мысль Дидро. Он не удовлетворялся обычной для просветителей идеей равенства в юридическом смысле. В «Добавлении к „Путешествию Бугенвиля“» (оп. 1796) по сути речь идет о возможности такого типа общества, которое не основано на частной собственности. Поэтому не случайно «Кодекс природы» Морелли (1755), излагающий проект коммунистического общества, долгое время приписывался Дидро.

Значительное место в научном наследии Дидро занимают статьи, которые он писал для «Энциклопедии». Любопытны и те из них, которые он организует и редактирует. Ему удалось собрать вокруг «Энциклопедии» лучших специалистов по всем тогдашним отраслям знания. Особой заслугой Дидро было создание в «Энциклопедии» отдела технических наук и ремесел, в котором было сосредоточено большое количество работ, детально анализировавших производство и технологию промышленности. В них содержалось описание горных промыслов, работы ткацких станков, процессов выработки стекла, материи, оружия, средств передвижения.

Если Дефо написал роман о человеческом труде, то Дидро создал гимн ремеслам в энциклопедической форме, сделал героями своего издания людей множества профессий. Он приложил огромные усилия, чтобы охватить все формы трудовой деятельности, нередко сам становился за станок, чтобы постигнуть его тайны, зарисовывал разные орудия производства, составлял чертежи. Человеческий труд и его результаты как бы противопоставляются у Дидро богу и феодальным порядкам. Впервые затрагивается здесь и вопрос о рабочем классе, о его тяжелом материальном положении, о его лишениях и бедности.

Как существенный момент в биографии Дидро, наряду с изданием «Энциклопедии», следует отметить его русские связи. Он переписывался с Екатериной II, совершил в 1773 г. поездку в Россию. Он рекомендовал Екатерине II специалистов по разным отраслям науки и искусства, написал замечания на проект «Наказа». Вернувшись на родину, он выполняет ряд ее поручений, в том числе составляет проект реформы образования. Дидро в своих контактах с Екатериной II видит одну из возможностей борьбы против феодализма и его пережитков в современной ему действительности. При этом он не идет ни на какие уступки деспотизму. Его замечания на «Наказ» резки и бескомпромиссны, он отстаивает необходимость созыва в России законодательного собрания. Не оставляет он больших иллюзий и в отношении просвещенной монархии. «Деспот, будь он даже лучшим из людей, управляя по своему усмотрению, поступает преступно», — говорил он Екатерине II.

Исключительную роль в развитии европейских литератур сыграли взгляды Дидро на искусство, его эстетическая позиция.

В эстетической системе, изложенной в статьях «Прекрасное» и «Опыт о живописи» из «Энциклопедии», а также в «Салонах» (1759–1781), Дидро утверждает в качестве основного принципа искусства идею подражания природе, мысль об объективности красоты и прекрасного, требование правдивости и правдоподобия. При этом он, однако, считает допустимым, чтобы правдивое раскрывалось через «возможные, но редкие и чудесные обстоятельства», т. е. допускает введение в сферу изображения исключительного, а также фантастического, предпочитая их обыденности и прозаизму, но заявляя, что они мыслимы в составе искусства лишь при их подчинении правде жизни. Возражая против изображения повседневности и обыденного, Дидро требует, чтобы искусство «прославляло великие дела» и «потрясало тиранов», чтобы оно было обращено против религии, против «священных проповедников лжи», чтобы оно развертывало «кровавые сцены фанатизма». Образ республиканца, «высокого, твердого, гордого», он противопоставляет изображению «изнеженности, грации, кротости, чести, изящества» в дворянском искусстве.

В «Салонах» он выступил как тонкий и мудрый знаток искусства, положив начало новому литературному жанру — художественной критике. Это была серия отчетов о художественных выставках, которые устраивались в Париже раз в два года. Перу Дидро принадлежит девять очерков, при этом к «Салону» 1765 г. был приложен трактат «Опыт о живописи». Все они помещались в «Корреспонденциях» Гримма и формулировали просветительскую программу в изобразительном искусстве. Осуждая манерность, жеманность, внешнее изящество искусства рококо, Дидро горячо поддерживал стремление к правдивости, верность природе, т. е. утверждал принципы реализма, противопоставляя в этом плане Шардена «нарядному» Буше.

Ряд специальных теоретических работ Дидро посвящен вопросам драматургии и театра: «Беседы о „Побочном сыне“» (1757), «О драматической поэзии» (1758), «Парадокс об актере» (1773, изд. 1830). Дидро, отвергая нормативную эстетику Буало, предложил свою систему драматургических жанров, выделив среди них «средний» жанр — серьезную драму, изображающую конфликты, происходящие в рамках семьи в отношениях между людьми третьего сословия. В структуре этой драмы Дидро считал определяющими не характеры, а «положения». Речь шла о том, что классицистическому характеру, лишенному исторической конкретности, был противопоставлен реальный характер человека, занимавшего совершенно определенное положение в современном обществе. Н. Г. Чернышевский позднее высоко оценил реформу Дидро, предложившего вывести на сцену вместо «героев и полководцев» обыкновенного человека, «такого, как мы все, в такой обстановке, в таких коллизиях, которые знакомы всем нам из собственного опыта». Вместе с тем теория и практика мещанской драмы Дидро не отвечала в полной мере многим требованиям эстетики самого Дидро, призывавшего к созданию искусства, которое «потрясало тиранов».

Сохраняют ценность и остроту размышления Дидро об искусстве актера. В «Парадоксе об актере» подчеркнут объективный характер этого искусства. Дидро выступает за актера, размышляющего, управляющего своими эмоциями, опирающегося на большой жизненный опыт, хорошо образованного, с глубоким пониманием воспринимающего драматургический текст.

Принципы драматургии, сформулированные в теоретических работах Дидро, знаменовали собой подлинную революцию в театре, а обоснованный им «серьезный жанр» призван был противостоять на сцене трагедии классицизма.

Сам Дидро написал в новом жанре пьесы «Побочный сын» (1757) и «Отец семейства» (1758). Но художественная практика Дидро — драматурга не воплощала адекватно его теоретических идей.

«Сын мой, если вы хотите знать правду, идите в жизнь, скажу я ему, ознакомьтесь с различными общественными положениями, побывайте в деревнях, заходите в хижины, расспрашивайте тех, кто там живет, или, лучше, взгляните на их постели, хлеб, жилище, одежду — и вы увидите то, что льстецы ваши будут стараться скрыть от вас», — писал Дидро в предисловии к «Отцу семейства», содержание которого, однако, далеко не во всем отвечает этому призыву. Правда, обе его мещанские драмы изображают события, взятые из современной жизни, вводят зрителя в атмосферу повседневности, рисуют быт и нравы третьего сословия. Но само сословие представлено прежде всего богатыми негоциантами, их детьми и слугами, при этом главный интерес сосредоточен на семейных отношениях. В центре внимания автора — нравственные проблемы, точнее, испытания добродетели, проверка ее стойкости против любых искушений и соблазнов, в этом смысле Дидро, автор «Похвалы Ричардсону», разделяет здесь некоторые иллюзии английского писателя.

Добродетельный человек оценивается по тому, насколько самоотверженно он относится к окружающим и готов прийти им на помощь. Так, Констанс, героиня «Побочного сына», призывает Дорваля быть «братом всех порядочных людей, отцом всех несчастных». Характерен в «Отце семейства» резко отрицательный образ командора д’Овиле, который приносит с собой в семью д’Орбессонов разлад, смуту. Он настраивает д’Орбессона против его сына Сент — Альбана, против его дочери Сесили, сеет недоверие между братом и сестрой. Командора раздражает то, что семья д’Орбессонов так дружно спаяна. При этом он был бы не против сохранения принципов иерархии, субординации, авторитета, установок, присущих феодализму. Он опасается всеобщей свободы. Он хотел бы действовать согласно принципу «разделяй и властвуй». Командор терпит поражение потому, что наталкивается на дружное сопротивление всей семьи. Писатель полагает, что победить врага способно только сознательное содружество людей: Констанс недаром отождествляет «общественного» человека и человека «добродетельного». Она уверена, что существует тесная связь между «злобностью» человека и его одиночеством. Семья в представлении Констанс и Сесиль — это символ гармонического общества, и в обществе этом в основу положены семейные отношения: все граждане относятся друг к другу как члены одной семьи. Правда, подобное представление об идеальном обществе как о семье не распространяется на строй абсолютизма. Вокруг малого мира семьи располагается большой мир, в котором существуют тюрьмы, ведутся войны, имеют хождение королевские приказы о заточении в темницу без суда и следствия и т. п. Вокруг кипят темные страсти, царит горе и отчаяние, страдания и болезни. Из этого большого мира, находящегося за пределами дома, и приходит командор, вносящий раздор в семью. Поведение его основано на пренебрежении к людям. По мнению командора, люди способны лишь на то, чтобы распространять всюду зло. Другого отношения к миру придерживается Сент — Альбан. К нему возвращается, освободившись от влияния командора, д’Орбессон. И оба они исходят из того, что считать людей злыми — значит клеветать на них, люди заслуживают лучшего отношения, нуждаются в сострадании.

Пессимистическая концепция мира усматривает в человеке «жалкую игрушку событий», существо, замкнутое в «хаос предрассудков и пороков, сумасбродства и несчастий». Дорваля в «Побочном сыне» приводит в ужас всюду им обнаруживаемое «безумие и нищета». А вот Констанс полагает, что зло в ходе истории уступает место добру. «Темные времена» Средневековья, когда «ярость и заблуждения поливали землю кровью», сменяются новой эпохой, «очищенной разумом». Однако окончательной победы добра еще следует добиваться: добро — результат деятельности «людей с сильной душой». Эти люди свободны от предрассудков и способны реализовать «честные, полезные и великие замыслы». Исходя из этих высоких — просветительских по своей сути — представлений, Сент — Альбан бросает своему отцу обвинение в том, что он тиран. В отличие от своего дяди и своего отца, Сент — Альбан ни во что не ставит происхождение и принадлежность к «верхам» общества. Он ценит людей не за их богатство и знатность, а за их личные достоинства и добродетели.

При всем том конфликты в обеих драмах Дидро, в том числе и конфликт Сент — Альбана с отцом, не носят антагонистического характера, лишены подлинной социальной остроты. По сути своей мещанская драма Дидро бесконфликтна. Неустроенности окружающего мира она противопоставляет иллюзию патриархальных добродетелей, якобы присущих буржуазной семье.

Отсутствие большого социально значимого конфликта существенно снижает значение драматургии Дидро. Сама идея создания серьезного жанра, его теоретическое обоснование оказали гораздо большее влияние на судьбы драматургии и театра XVIII в., чем собственно драматические произведения Дидро.

Сценического успеха в жанре мещанской драмы добился не Дидро, а Мишель — Жан Седен (1709–1797), автор пьесы «Философ, сам того не зная» (1765). Как и у Дидро, в центре ее — буржуа, торговец Вандерк. Но Седен изображает острый социальный конфликт — сын Вандерка отстаивает честь и достоинство своего сословия в столкновении с дворянством. В заглавии подчеркнута важная мысль: герой не замкнут в сфере семейных добродетелей, он осмысляет свое место в обществе как представитель третьего сословия. Дидро с восторгом принял драму Седена как талантливое воплощение своей драматургической теории.

Неизмеримо более значительным был вклад Дидро в историю европейского романа. Но судьба главных книг Дидро — прозаика была непростой — ни одна из них (кроме первого романа) не публиковалась при жизни автора. Лишь в конце XVIII и начале XIX в. они стали достоянием читателей, и лишь тогда в полной мере были оценены новаторство и выдающееся мастерство писателя. В первом романе, «Нескромные сокровища» (1748), Дидро во многом традиционен: галантно — гривуазный сюжет связывает его с традицией рококо, в частности, романа Кребийона — сына, который, однако, тут же и пародируется, а восточные одежды и имена заставляют вспомнить о «Персидских письмах» Монтескье. Изданный анонимно в Голландии роман привлек внимание властей не только изображением придворных нравов, лицемерия и фальши, царящих в светском обществе, но и весьма прозрачными намеками на реальных персонажей правящей верхушки, начиная с Людовика XV, носящего в романе имя султана Мангогула. В легкой, непринужденной форме в романе высказаны суждения, предвосхищающие многие идеи, позднее изложенные Дидро в строго теоретической форме. Роман был сожжен рукой палача.

Новаторским для французской и европейской прозы XVIII в. стал роман «Монахиня» (1760, опубл. 1796). Продолжая и углубляя проблематику философских повестей Вольтера, роман Дидро в жанровом отношении совершенно отличен от всех предшествовавших произведений просветительской прозы. Дидро не прибегает ни к восточному маскараду, ни к условно — фантастическим ситуациям. Вместе с тем изображение быта не становится самоцелью для автора, и в отличие от своих мещанских драм он не делает семью центром изображения.

В романе развертывается трагическая история Сюзанны Симонен, насильно отданной в монастырь. Разоблачение института монашества перерастает в осуждение всякого насилия над естественными правами человека. В противовес религиозному пониманию долга Дидро утверждает гражданские обязанности человека.

В уста адвоката Манури (представляющего Сюзанну на судебном процессе об освобождении ее от обета) автор вкладывает знаменательные слова: «Дать обет бедности — значит обязаться клятвой быть лентяем и вором; дать обет целомудрия — значит обещать богу постоянное нарушение самого мудрого и самого могущественного из его законов; дать обет повиновения — значит отказаться от неотчуждаемого права человека — свободы».

Сюзанна в разное время находится под началом трех настоятельниц, и противоестественность монашества наглядно подтверждается поведением каждой из них, будь это фанатизм или доходящая до садизма жестокость или патологическое влечение к молодым монахиням, которое, будучи подавлено, завершается самообвинением и безумием.

Программны слова Дидро: «Человек создан для общества». Автор убежден, что жестока и опасна всякая изоляция человека от человека: «Поместите человека в дремучий лес, он превратится в дикого зверя». Но монастырь, утверждает писатель — просветитель, хуже дремучего леса, ибо с ним связано представление о рабстве.

Свою героиню автор наделяет аналитическим умом, душевной стойкостью, цельностью характера. Монастырского уклада она органически не принимает. Когда Манури спросил, нет ли у нее тайной причины к тому, чтобы так рваться из монастыря (он предполагал, вероятно, сердечную привязанность), Сюзанна твердо ответила: «Нет, сударь. Я ненавижу затворничество… и чувствую, что буду ненавидеть всегда. Я не смогу стать рабой всего того вздора, который заполняет день монастырской затворницы…». И она бунтует против тирании устава, деспотий настоятельниц, против всех форм унижения человеческого достоинства.

Изображая жизнь Сюзанны в монастыре, ее страдания и ее борьбу, Дидро по ходу действия дает почувствовать, что происходит за монастырской стеной. Манури проигрывает процесс. Сюзанна пытается мысленно представить себе, что за люди эти судьи, которые решали ее судьбу. Но она ясно понимает: «…если позволить дверям этих тюрем распахнуться перед одной несчастной, целая толпа других ринется к ним и попытается прорваться силой».

Для концепции всего романа весьма значимы страницы, посвященные семье Сюзанны. Сюзанна — внебрачная дочь, поэтому отец и сестра не желают выделять ей приданое, отвергают ее права на наследство. Принудительное монашество обусловлено корыстными причинами. Скупые строки об отношениях Сюзанны с семьей звучат как прямая полемика с концепцией мещанских драм самого Дидро. «Отец семейства» Сюзанны меньше всего озабочен торжеством добродетели, а «побочная дочь» бесчеловечно отторгнута не только от семьи, но и от общества. Дидро предвосхищает здесь реализм XIX в., обнажая материальные основы человеческих поступков. Драматический рассказ о том, как дочери стаскивали умирающую мать с постели, чтобы проверить, не прячет ли она деньги под матрацем, — прямой аналог будущих бальзаковских «сцен частной жизни».

Так Дидро — великий просветитель — временами вступает в спор с самим собой, подвергая проверке собственные просветительские иллюзии.

Этот самокритический анализ бытия и сознания составит основу его следующего философского романа — диалога «Племянник Рамо» (1762, опубл. в нем. переводе в 1805 г., в оригинале в 1823 г.).

В «Племяннике Рамо» два персонажа: Рамо и авторское «я» (разумеется, не идентичное самому Дидро), собеседник Рамо, философ, наблюдающий, расспрашивающий, оценивающий поступки Рамо, при этом оценивающий с высоких просветительских позиций, убежденный в незыблемости таких понятий, как добро, справедливость, истина, разум, гуманность. В этом смысле собеседник — только рупор определенной концепции, образ его дан в общих контурах, не индивидуализирован. Иное дело — племянник Рамо. Характеристика и оценка его отличается большой сложностью, так как в Рамо много совершенно различных и порой даже взаимоисключающих черт. Одни из них вызывают желание рассмеяться, другие возмущают и возбуждают негодование.

В характере Рамо интересно сопоставление его «добрых качеств», которыми наделила его природа, и «дурных свойств», навязанных ему обществом. С одной стороны — его редкая проницательность, умение метко вскрывать сущность за обманчивой видимостью, наконец, его исключительное музыкальное дарование, его незаурядные актерские способности. С другой — его себялюбие, цинизм, черты прихлебателя.

«Вы знаете, что я невежда, глупец, сумасброд, наконец, ленивец — то, что мы, бургундцы, называем отъявленным плутом, мошенником, обжорой», — аттестует он сам себя. Он объявляет суетой все, кроме развлечений и удовольствий. И недоуменный вопрос своего антагониста: «Как! А защищать свое отечество!?» — парирует многозначительной фразой: «Суета! Нет больше отечества: от одного полюса до другого я вижу только тиранов да рабов…».

В этом соединении низости, пресмыкательства и позиции превосходства, позволяющем ему судить всех и все, герой романа своеобычен, неповторим, и вместе с тем это образ обобщенный — сквозь него просматривается все тогдашнее французское общество. Мы обнаруживаем картину внешнего мира, окружающего героя; перед нами проходит целая череда персонажей. Тут и князь, содержащий артистку Гимар, и хозяин дома, где обедает Рамо, и родители детей, которым Рамо дает уроки музыки, и находящиеся в том же положении, что сам Рамо, «жалкие музыканты» и поэты — неудачники и другие действующие лица. Размышляя над особенностями мира, окружающего героя, необходимо отметить, что этот мир отличен от враждебной среды, противостоявшей герою у Вольтера и у раннего Дидро. Среда представляла собой у них феодальное общество с королями, священниками, дворянами. Уже в «Монахине» Дидро рядом с монахинями, т. е. с враждебными герою представителями старого мира, действуют нотариусы, торговцы, олицетворяющие собой новые общественные силы. Еще разительней это соединение придворных и светских людей с банкирами, откупщиками, крупными негоциантами в «Племяннике Рамо».

Рамо — плоть от плоти окружающего его общества, его пороков и зла. Но именно потому, что он не лицемерит, предельно, цинично откровенен, он, подобно шекспировскому Фальстафу, каждым своим шагом и каждой репликой разоблачает это общество; выворачивая наизнанку себя, он вместе с тем обнажает все скрытые пружины, которые управляют поступками окружающих людей.

И происходит нечто неожиданное. Этот циничный, отравленный всеми пороками, но все насквозь видящий персонаж одерживает победу над своим антагонистом — просветителем, полным иллюзий, одушевленным высокими идеями и благородными моральными принципами.

Как отмечает Гегель по поводу диалога Дидро, «содержание речей духа о себе самом и по поводу себя есть, таким образом, извращение всех понятий и реальностей, всеобщий обман самого себя и других; и бесстыдство, с каким высказывается этот обман, именно поэтому есть величайшая истина» (Гегель. Феноменология духа. — Соч., М., 1959, т. 4, с. 280–281). К. Маркс сочувственно цитирует эти слова Гегеля о диалектике образов в «Племяннике Рамо» — этом «неподражаемом», по его словам, произведении (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 32, с. 242). И то, что «честное сознание», воплощенное в образе повествователя, терпит поражение, делает книгу Дидро гениальным художественным документом самокритики Просвещения. Сохранился более ранний диалог писателя, из которого следует, что Дидро не хотел даже допустить мысли о том, что «интерес сильного властвует над общественным мнением более повелительно, чем истина» (слова Гельвеция). «Я совершенно не верю этому, друзья мои, не верьте этому… Гельвеций прав только для данного момента, но он окажется неправым в грядущих веках». Этот просветительский оптимизм был поколеблен в «Племяннике Рамо». Нужна была большая смелость, чтобы поставить под сомнение все надежды, ради утверждения которых боролся всю жизнь сам Дидро и его соратники по «Энциклопедии».

Роман «Жак — фаталист и его хозяин» (1773, опубл. 1796) явился во многих отношениях итоговым для Дидро — мыслителя и художника. По сравнению со всеми прежними произведениями в нем Дидро существенно раздвигает рамки повествования, где находят место и замки, и постоялые дворы, и крестьянские хижины, и городские улицы, и проселочные дороги, включает в роман и дворян, и крестьян, и монахов, и офицеров, и купцов, и трактирщиков, и жуликов, и светских дам, и куртизанок. В сравнении с «Монахиней» последнее произведение Дидро выделяется веселым, оптимистическим эпикуреизмом и заставляет вспомнить о Рабле и новеллистике эпохи Возрождения, о традиции плутовского романа. В «Жаке — фаталисте» присутствует апология реального мира, оправдание всего, что может способствовать человеческим наслаждениям и радостям.

Новым в романе был и образ Жака, которому отданы симпатии автора. Существенно при этом, что Жак не принадлежит к привилегированному сословию, это сын крестьянина, слуга. Именно взглядом Жака оценивается окружающий мир и населяющие его люди. Образ Жака представляет существенную поправку и к героям «Кандида» и «Простодушного», ибо Дидро изображает носителем «высокого сознания» человека из социальных низов, объединяя в Жаке черты мудреца и черты «простодушного» человека. Дидро постоянно подчеркивает интеллектуальное превосходство Жака над хозяином, с которым скучно находиться вместе, ибо у него в голове «мало идей», он не живет, а пассивно существует. Мир, как его изображает Дидро, полон диссонансов и противоречий, в нем много бессмыслицы, которая проявляется уже в образе жизни хозяина Жака, богатого дворянина — бездельника. Не менее отчетливо проявляется эта бессмыслица и в поведении капитана, у которого прежде служил Жак. Капитан одержим «рыцарским духом» — манией драться на дуэли. Лишенный такого «удовольствия», он впадает в меланхолию и умирает. Высмеивая капитана, никчемность его существования, подвергая осмеянию бессмысленную жизнь хозяина, Дидро делает объектом насмешки весь феодальный строй. Богатству и праздности на противоположном полюсе феодального общества соответствует нищета. С ней Жак сталкивается на каждом шагу. Вот Жак рассказывает о бедной женщине, которая только что родила и у которой нет тряпки, чтобы завернуть ребенка, о молодой девушке, которая лишилась работы и куска хлеба, о детях, полуголых и голодных, которых матери нечем кормить, о крестьянине, у которого продают за долги его плуг, его лошадей.

Жак не только размышляет о жизни, но и выступает носителем определенного мировоззрения. Главным в мире, согласно этому мировоззрению, являются объективные процессы, происходящие за пределами сознания. Человеческая воля не свободна, человек не властен поступать, как он пожелает, так как его действия определены объективными процессами.

Мировоззрение Жака раскрывается в столкновении с индивидуалистической точкой зрения на действительность, которая была выдвинута Возрождением и которую Жак оспаривает, критикует. Точка зрения Жака отражает концепцию мира самого Дидро, который резко возражает людям, исходящим не из состояния объективного мира, а из субъективного восприятия. Он наносит удары по обманщикам, жуликам, плутам, которые терпят у него крушение. Такова история монаха Жана, история кавалера Сент — Уэна и др. В истории г-жи де ла Помере, которую рассказывает Жаку трактирщица, Дидро, как бы продолжая традиции Ренессанса, объявляет законным право человека на защиту своего внутреннего достоинства, реабилитирует месть г-жи де ла Помере маркизу Дезарси, подчеркивает, что эта месть благородна.

И в то же время автор показывает всей своей новеллой тщетность попыток отдельного человека перестроить мир. Действительность оказывается сильнее его планов. Г-жа де ла Помере хотела наказать маркиза за его вероломство, женив его на куртизанке. Но она не считалась при этом с внутренним миром людей, ее окружающих, использовала их как слепые орудия. И она потерпела поражение: куртизанка полюбила маркиза и сделала его счастливым.

Но взгляды Жака, борьба со свободой человеческой воли, антропологическим мировоззрением, ставящим в центр мира человека, не означают восстановления веры в бога как высшей силы, ибо, по мысли Жака, над человеком возвышается природа. Заявляя, что все «устроено без нашего ведома и скреплено выше», герой добавляет, что «природа создала Жака и его хозяина», и советует при этом хозяину «не противиться воле природы». В другом месте романа автор говорит: «Мы думаем, что мы управляем судьбой, а на самом деле она всегда управляет нами», и дополняет это соображение следующим замечанием: «Судьбой же для него (Жака) было все, что его касалось или с ним сталкивалось: его лошадь, его хозяин, монах, собака, женщина, мул, ворона». Судьба растворена в реальной действительности, в людях. Это сопровождается у Дидро и прямыми антирелигиозными выпадами. Хозяин Жака, изумленный тем, что на Жака после того, как тот отдал последние деньги бедной женщине, накинулись грабители и избили его, обращается иронически к богу, которого считают «средоточием всех совершенств», и упрекает его за то, что он позволил спокойно напасть грабителям на Жака.

В целом через роман проходит мысль о строгой детерминированности всего происходящего. Правда, настойчивое повторение этой мысли нередко приобретает иронический подтекст («Пока вы меня дожидались, свыше было предначертано, что Вы заснете и у Вас уведут лошадь»). Но эта ирония не нарушает философской концепции романа.

Проблема фатализма в XVIII в. приобретала особое значение. Речь шла о том, чтобы на место божественного промысла утвердить идею естественной необходимости, закономерности развития природы и общества. Фатализм вовсе не влечет за собой у Жака апатии или покорности. Герой не относится к числу тех, кто принимает все как есть, ничему не радуется и ничем не огорчается. Он старается «предотвратить зло», не пренебрегает «осторожностью» и «сердится на несправедливого человека». Он видит в негодовании на несправедливость нечто отличное от «ярости собаки, кусающей камень, который в нее бросили», ибо ярость собаки представляет собой лишь бессознательный протест против насилия. В то же время и сам насильник является для Дидро не слепой силой природы, превосходящей человеческие возможности, а сознательным существом, на которого можно нагнать страх. Жак заявляет, что камень, укушенный собакой, «не исправишь». Другое дело — несправедливый человек, его «палка проучит». Жак видит в насильнике составную часть реальной действительности, вне которой нет ничего потустороннего.

Дидро, автор «Жака — фаталиста», имеет немало точек соприкосновения со Стерном. Он высоко ценил роман Л. Стерна «Тристрам Шенди» («Эта книга столь взбалмошная, столь мудрая и веселая — настоящий английский Рабле!» — писал он С. Воллан 7 октября 1762 г.).

Если в «Племяннике Рамо» исследователи отмечают типологическое сходство со Стерном в анализе диалектики «разорванного сознания», то «Жак — фаталист» близок Стерну по самой манере изложения; не случайно Дидро ссылается на английского писателя по ходу действия романа. Стерна напоминает и причудливость композиции романа, и постоянное присутствие автора, вторгающегося в ход событий, сюжетные перебои, ретардация, все время отодвигающая рассказ Жака о его приключениях. Вместе с тем существенно и отличие. Дидро далек от того, чтобы подчеркивать субъективную авторскую волю, которой Стерн мотивирует причудливую композицию своего романа. Наоборот, Дидро оспаривает всемогущего автора, который воображает, будто бы все в его руках, будто все зависит только от его фантазии, ибо он волен делать с персонажами своего романа все, что ему заблагорассудится. Дидро отвергает анархическое своеволие художника, так как не считает свое произведение «басней», т. е. «вымыслом», прямо заявляет, что «не пишет романа», что он «не любит романа», утверждает, что его произведение не роман, а «история», подчиненная принципу «правдивости», опирающаяся только на «правду» или «истину».

В основе представлений Дидро о мире лежит убеждение, что действительность богаче субъективной художественной фантазии, что воображение поэта не в состоянии создать такие диковинные явления, которые можно найти в природе. Именно это убеждение вынуждает Дидро отказаться от обычной однолинейной манеры повествования, заставляет его переходить от одной пространственной сферы к другой, от настоящего перебрасываться к прошлому, из прошлого переноситься в настоящее, учитывать не только совершающееся в объективной действительности, но и субъективные свойства того, кто о происходящем рассказывает, уклоняясь то в сторону осуждения, то в сторону панегирика, то все преувеличивая, то все преуменьшая. Столь же сложным рисует Дидро и характер своих персонажей. Он обращает внимание на его многокачественность, его внутреннюю противоречивость. В этом плане представляет большой интерес последняя пьеса Дидро — «Хорош он или дурен» (1781, опубл. 1834).

Герой ее — писатель Ардуэн — всем ходом событий вовлечен в судьбы множества своих друзей и знакомых, которым он оказывает существенные услуги, прибегая к самым разным, при этом не всегда благовидным средствам. Хорошее и дурное сложно переплетено в этом мире. Иронически снимается идея врожденной добродетели, рушатся иллюзии, связанные с просветительской верой в победу Добра над Злом. Ни Ардуэн, ни другие персонажи не выписаны столь выпукло и ярко, как племянник Рамо или герой «Жака — фаталиста», но и они помогают оценить важнейшее направление поисков Дидро — художника: стремление раскрыть человеческий характер в диалектическом единстве его разных, подчас противоположных качеств.

Чутко откликался Дидро на новые веяния в литературе и искусстве. Можно напомнить, например, о его восхищении Ричардсоном («Похвала Ричардсону», 1761). Казалось бы, мало что объединяло этого умеренного английского автора с вождем энциклопедистов. Но Дидро метко указывает на те черты его книг, которые свидетельствовали о стремлении изобразить сложные душевные явления, т. е. ту тенденцию, которая уже предвосхищала художественные открытия не только сентиментализма, но и реализма XIX в.: «Я слышал правдивый голос страстей, я видел, как приходили в движение на сотни разных ладов пружины своекорыстия и самолюбия; я стал очевидцем множества событий, я чувствовал, что приобрел опыт…».

Как мыслитель и общественный деятель, как теоретик искусства и мастер художественной прозы, Дидро блистательно представляет эпоху расцвета французского Просвещения.

Наиболее глубоко и полнокровно раскрывая идею разума и вместе с тем уже в известной мере преодолевая рационалистическую односторонность раннего этапа Просвещения, нанося наиболее ощутимые удары по эстетической системе классицизма, Дидро энергично содействовал формированию просветительского реализма в западноевропейской литературе XVIII столетия.

Руссо

Обломиевский Д. Д.

Жан — Жак Руссо (1712–1778), наиболее яркий представитель радикального крыла французского Просвещения, явился одним из основоположников европейского сентиментализма. Идейные расхождения его с ведущими деятелями эпохи нередко принимали форму открытого конфликта. Вольтер высмеивал демократические идеи Руссо; Руссо, в свою очередь, непримиримо осуждал Вольтера за, как он полагал, уступки аристократическим взглядам. Руссо не принимал материализма энциклопедистов; рационализму Вольтера и Дидро он противопоставлял чувство. В то время как большинство просветителей видело в театре кафедру и трибуну, Руссо винил театр в падении нравов; из — за этого он поссорился с Д’Аламбером и отказался участвовать в «Энциклопедии». Атеиста же Дидро возмущали религиозные идеи Руссо. Но в перспективе истории Руссо — соратник Вольтера и Дидро в общей борьбе против феодального строя и его идеологии.

Автор «Рассуждения о науках и искусствах» (1750), «Рассуждения о происхождении и основаниях неравенства среди людей» (1755), «Общественного договора» (1762), Руссо выступает с позиций социальных низов третьего сословия, недаром он был связан с Женевой и гордился своим плебейским происхождением. Он подвергает критике прогресс человеческой цивилизации, поскольку этот прогресс не облегчил жизни народа, не содействовал его благосостоянию, не ликвидировал его нищеты. Рост торговли и ремесел, образование национальных государств, развитие наук и искусств не только не способствовали укреплению добродетели и морали, но, напротив, усилили тяготение к праздности, паразитизм, лицемерие, ложь, тщеславие, испорченность нравов, власть моды и этикета. Моральная деградация современного общества имеет своей причиной, по Руссо, неравенство людей в обществе. Именно в имущественном неравенстве, в существовании богатства и бедности, в установлении частной собственности усматривает он источник праздности, роскоши, изнеженности, с одной стороны, источник нужды, бесправия, рабства, тирании — с другой.

Выступая против социального неравенства, деспотизма и рабства, Руссо выдвигает идею демократической конституции общества, его республиканской организации. Если просветители первого этапа, Монтескье и Вольтер, не были последовательными в борьбе с феодальным строем, ограничиваясь концепцией просвещенного абсолютизма, то Руссо верит только в коллективную мудрость народа, признает законной борьбу народных масс против королей, объявляет равенство граждан перед законом основой общества, утверждает суверенность народа, которому должна принадлежать и исполнительная, и законодательная власть. Вслед за Спинозой, Локком, Гоббсом Руссо считает, что государство создается людьми (а не богом, как заявляли сторонники теократических теорий). Люди сознательно заключают между собой «общественный договор», устанавливая демократическую власть и возвращая тем самым народу естественную свободу и права, отнятые у него господствующим классом.

Демократизм, ненависть к знатным и к богачам, к общественному неравенству определяют и эстетику Руссо, направленную против искусства, которое культивирует лишь наслаждение и игнорирует нравственный идеал. Руссо не случайно в «Письме к Д’Аламберу» рассматривает театр как силу, развращающую общество, ибо считает безнравственной самую идею театра как подражания жизни и воссоздания ее страстей и пороков. Он вообще с подозрением относится к искусству, так как видит в нем средство укрепления феодального строя и абсолютной монархии. Искусству как обличению существующего он не доверяет. Героическому характеру, обращенному против тирана, он предпочитает принцип честности и бесхитростности, образ простого человека, свободного от сословных предрассудков. Исключение он делает лишь для музыки, которой живо интересовался в молодости, обнаружив в этой области недюжинный талант.

Руссо уделяет немало места в своем творчестве вопросам воспитания, посвящая им целую книгу — роман — трактат «Эмиль» (1762). Воспитание, как его трактует Руссо, призвано, помочь человеку развить заложенные в нем самой природой основы здоровья и нравственности. Руссо — педагог отвергает всякое насилие над природой и личностью. Воспитатель по мысли Руссо, прививает ребенку чувства сострадания, мягкости, человечности, устраняет в нем черты деспота и тирана.

Вместе с тем книга «Эмиль» включала в себя «Исповедь савойского викария» — проповедь естественной религии, не скованной церковными догмами и предписаниями. Руссо подвергся преследованиям со стороны церкви, но одновременно вызвал негодование Дидро и других энциклопедистов, твердо стоявших на материалистических позициях. В этом проявилась сложность путей развития просветительской мысли во Франции. Идеолог демократических низов, Руссо отражал и религиозные настроения этих низов, и далеко не случайно в годы революции политический радикализм якобинцев будет сочетаться с культом Верховного существа, идея которого принадлежит Руссо.

Основные художественные произведения Ж. — Ж. Руссо — его «Новая Элоиза» (1761), «Исповедь» (1766–1770), «Мечтания любителя одиноких прогулок» (1772–1778) — должны быть поняты, с одной стороны, в контексте антифеодальных воззрений писателя, с другой же стороны, с учетом его особого положения среди идеологов Просвещения.

Роман Руссо «Новая Элоиза» строится на конфликте между «новыми людьми», к которым относится плебей Сен — Прё, и феодальным обществом. Врагом героя является барон д’Этанж, человек, проникнутый сословными предрассудками. Писатель становится на сторону этих «новых людей», что отразилось в романе, в частности в приемах раскрытия психологии персонажей.

Психологизм у Руссо, так же как у Мариво, Прево, Дидро, носит воинственную, враждебную старому режиму, антифеодальную окраску. Недаром богатым внутренним миром обладают в «Новой Элоизе» не все персонажи, а лишь Сен — Прё, его возлюбленная Юлия, подруга Юлии Клара, друг Сен — Прё милорд Эдуард и муж Юлии — де Вольмар, т. е. «новые люди». Закономерен в этой связи и самый жанр «Новой Элоизы». Это роман в письмах. Изображаемый мир обязательно пропущен в нем через восприятие и размышления персонажа. «Новые люди» Руссо охотно и много пишут письма, раскрывая в них свой внутренний мир. Весьма показательно и то, что барон д’Этанж не имеет привычки писать письма, пишет их редко и лишь по необходимости. Отметим также, что персонажи Руссо — и сам Сен — Прё, и Юлия, и Клара, и милорд Эдуард, и де Вольмар — интеллектуальные герои, размышляющие, рассуждающие, спорящие об экономических и педагогических, религиозных и эстетических проблемах; они высказывают свое мнение по поводу дуэли, итальянской музыки, права человека на самоубийство, наличия у него свободы воли.

Помимо социальной детерминированности персонажа, для Руссо важен воплощаемый им психологический тип. Писатель не признает «человека вообще». Он настаивает на различии темпераментов, говорит о людях чувствительных и людях холодных. К первым относятся Сен — Прё и Юлия, ко вторым — де Вольмар. Но и тут возможны оттенки. Каждый персонаж Руссо интересен как носитель своеобразного сочетания свойств, причем их характер определяется не только объективным положением персонажа, но и его принадлежностью к тому или иному психологическому типу. Отец Юлии не только дворянин, кичащийся своей знатностью, но еще и упрямый старик, не желающий отказываться от принятых им взглядов. Сен — Прё благородный, чувствительный, однако слабохарактерный.

Для понимания как образа Сен — Прё, так и всего романа в целом очень существенно различие первых двух частей книги и ее последних трех частей (IV, V, VI), а III часть может рассматриваться как переходная. В I и во II частях Сен — Прё обрисован прежде всего как влюбленный, в IV–VI частях — как человек, возвысившийся над своей страстью. Существует точка зрения, согласно которой позиция Руссо как писателя — новатора выражена в первых двух частях романа, остальные же части «Новой Элоизы» представляют собой своего рода отступление: Руссо, первоначально предпочитавший стихийную страсть разуму, якобы идет во второй половине книги на уступки официальной морали. Между тем сам Руссо считал наиболее важными (и удачными) как раз последние части «Новой Элоизы», в то время как первые две части представлялись ему вслед за Дидро, с которым он в данном случае был согласен, «многословными и напыщенными», своего рода «болтовней в бреду» («Исповедь»). Конечно, в первых двух частях «Новой Элоизы» очень примечателен образ ее мятежного героя, выступающего против общественных догм и предрассудков. Именно этот образ оказал большое влияние на мировую литературу последней трети XVIII в., в особенности на творчество немецких писателей, принадлежавших к направлению «Бури и натиска», — на Клингера, Ленца, молодого Гете, молодого Шиллера. Влияние последних частей романа сказалось лишь в более поздние времена в творчестве Стендаля, Льва Толстого, да к тому же это влияние было непрямым, опосредованным. Для писателей XVIII столетия главными в «Новой Элоизе» оказались ее первые части.

В «Новой Элоизе» высказываются две точки зрения на воспитание личности. Одна из них принадлежит Сен — Прё, другая — Юлии и Вольмару. Сен — Прё еще считает возможным перевоспитание человека; он полагает, что этого можно добиться, пробуждая одни свойства, сдерживая другие, подавляя страсти. Вольмар горячо спорит с Сен — Прё. Он против попыток «исправить природу». Каждому человеку присущ свой темперамент, своя внутренняя организация. Вольмар за воспитание дифференцированное, соответствующее характеру; он категорически возражает против намерения подавлять природные качества человека. Пороки, кои приписываются природной склонности, по мнению Вольмара, на самом деле развиваются вследствие дурного воспитания. Наклонности негодяя, будь они разумно направлены, могут обратиться в большие достоинства. Юлия согласна с Вольмаром, но она идет дальше него, сомневаясь, что можно превратить злодея в добродетельного, обратить ко благу все природные склонности человека. Она ставит задачей не перевоспитание человека, а воспитание ребенка. Это очень существенное отличие. По мнению Руссо, «новые люди» могут появиться только в будущем.

С интерпретацией «Новой Элоизы» как романа, апогей которого якобы относится к его первым двум частям, тесно связано представление о капитуляции Сен — Прё и Юлии. Следует помнить, что эти кажущиеся уступки проводятся, однако, не под давлением враждебных сил и не из страха перед ними. Для Юлии они определяются существованием рядом с ней других людей, интересы которых она не хотела бы нарушить. Она отказывается от брака с Сен — Прё лишь из жалости к своим родителям, в первую очередь к своей матери. Отец как деспот, пытающийся подчинить ее своей воле, не вызывает в ней страха. На Юлию оказывают действие не угрозы отца, а то, что отец бросается к ее ногам, просит ее, чтобы она пощадила его седины, не дала ему сойти в могилу с горя. Именно на жалости основано решение Юлии отказаться от предложения милорда Эдуарда, который советует ей бежать из родительского дома в Англию, там обвенчаться с Сен — Прё и жить с ним в имении Эдуарда. Юлия не хочет нанести родителям смертельный удар.

Со своей стороны Сен — Прё отказывается от Юлии не из страха и боязни за свою собственную судьбу, а только потому, что надеется спасти таким образом Юлию и ее мать от гнева и ярости отца.

Первая половина «Новой Элоизы», точнее, ее первые две части сосредоточены вокруг образа Сен — Прё, противостоящего здесь враждебному миру, в котором заправляют люди типа барона д’Этанжа и люди чуждой ему культуры, о которых Сен — Прё рассказывает, сообщая о своей жизни в Париже. Сен — Прё изображен здесь не имеющим какой — либо среды. Мы не знаем, откуда он, нам точно не известно, кто его родители, как протекали его детство и отрочество. Это одиночка, скиталец, «лишенный семьи и чуть ли не родины», как он говорит о себе в письме к Юлии. Нам неизвестно даже его имя, мы знаем только, что он назван именем условным, придуманным Кларой.

Но роман не ограничивается антитезой нового и старого, воплощенной в фигурах Сен — Прё и барона д’Этанжа. Огромную роль в нем играют уже в первых частях произведения подруга Юлии, Клара, и милорд Эдуард, друг Сен — Прё. Они стоят на стороне героя и героини, полностью оправдывают их любовь: Эдуард хлопочет об их браке, защищает их перед бароном д’Этанжем, просит у него руки Юлии для своего друга. После того как отец Юлии отказал Сен — Прё, милорд Эдуард и Клара помогают влюбленным советами, оказывают им моральную поддержку, пытаются уберечь Сен — Прё от враждебных акций со стороны разгневанного отца. Учитывая возможную месть д’Этанжа, они убеждают Юлию отказаться от Сен — Прё, а самого Сен — Прё — отказаться от нее. Во второй половине «Новой Элоизы» происходит дальнейшее сближение позиций героя и его друзей, к которым присоединяется теперь Юлия и ее муж де Вольмар. Герой и его сознание раскрываются теперь не в противопоставлении окружающему миру, а на его фоне. Он показан в кругу семьи Юлии де Вольмар как наставник ее детей, куда переезжает после смерти своего мужа и Клара, а затем и милорд Эдуард.

Образ друга совершенно изменяет в «Новой Элоизе» атмосферу художественного произведения. Эта благожелательная, дружеская среда, своеобразная утопия будущего общества, характерна для Руссо как деятеля Просвещения, для которого принцип коллектива, в составе которого действует индивид, приобретает огромное значение.

Утопия и обличение составляют у Руссо две стороны одного и того же отношения к миру. Причем Руссо явно не удовлетворен односторонне — негативной, обличительной тенденцией некоторых произведений Вольтера. Очень характерны в этой связи выпады Руссо против Вольтера, автора «Кандида», против недооценки Вольтером положительного начала в мире, излишнего, с точки зрения Руссо, скептицизма. Как он признавался позже, Руссо не допускал в свой роман, т. е. в среду основных его персонажей, «ни соперничества, ни ссор, ни ревности», ибо он не хотел «омрачать радостную картину». Вместе с тем роман завершается трагически: автор реально оценивает соотношение сил добра и зла.

Развязка «Новой Элоизы» интересна еще в том отношении, что она ставит под сомнение или во всяком случае трактует с большими ограничениями и поправками выдвинутый самим же Руссо тезис о перестройке характера. Юлия признается Сен — Прё накануне своей смерти, что она долго себя обманывала, будто исцелилась от любви к нему. Она всячески старалась заглушить свое чувство, но оно, вопреки всем усилиям, сохранилось и лишь укрылось в ее сердце, пробудившись по — настоящему только тогда, когда силы стали ее оставлять. В последнем письме Юлии к Сен — Прё настойчивее, чем раньше, звучит и мысль о боге. Перед своей смертью героиня оказывается на позициях, близких к тем, которые Руссо занимает в «Исповеди савойского викария».

«Исповедь» Руссо представляет собой своеобразный синтез автобиографии и романа. Предметом ее является жизнь самого Руссо, конкретного человека, определенной личности. Автор продумывает и проясняет, осмысляет и художественно обобщает свой жизненный путь, свою историю. Он открывает в ней черты, характерные не только для данного лица, но и для человека вообще. Так автобиография сближается с романом.

Основное отличие позиций Руссо, как они выразились в «Исповеди», от позиций автора «Новой Элоизы» в том, что в 1761 г. он еще питал иллюзии в отношении республиканского строя Швейцарии, Женевы, полагая, что за пределами феодальной, абсолютистской Франции, вдалеке от Парижа, еще возможно гармоническое общество. Со второй половины 60‑х годов и особенно с 70‑х годов Руссо окончательно отказывается от своих иллюзий, хотя они у него и ранее были значительно менее прочными и устойчивыми, чем у других просветителей (он, в частности, никогда не верил в идею «просвещенного абсолютизма»).

Как бы то ни было, он утверждает теперь, что «разврат повсюду одинаков», «что ни нравственности, ни добродетели нет нигде в Европе». Он, с одной стороны, становится трезвее и реалистичнее, а с другой — склоняется к пессимизму, смотрит на все более безрадостно, являясь предшественником романтиков — Шатобриана, Сенанкура, Нодье. Трезвость, реалистичность Руссо раскрываются наиболее полно в I–IV книгах «Исповеди», а его пессимизм проявляется в VII–XII книгах «Исповеди» и в «Мечтаниях любителя одиноких прогулок».

Руссо остается верен в «Исповеди» тому пафосу свободы и независимости, тем плебейским принципам, которые пронизывали его трактаты и его «Новую Элоизу». Герой «Исповеди» особо ценит свое сердце за то, что в нем имеется «закваска героизма и добродетели», внушенная ему его родиной, Женевской республикой и Плутархом. Он находит высокой и прекрасной возможность быть свободным и добродетельным, быть выше богатства и людского мнения, т. е. мнения знатных кругов. Он «обожает» свободу, ненавидит стесненность, подчинение, нужду, ценит деньги в кошельке, лишь поскольку они обеспечивают ему независимость. Антидеспотические устремления Руссо в «Исповеди» сочетаются с презрением к салонной, дворянской культуре. Ненависть героя к тому общественному кругу, в котором ему приходится жить, поддерживается в нем постоянным ощущением пропасти, отделяющей его, как плебея, от аристократов.

Оппозиционные по отношению к существующему строю взгляды складываются у героя «Исповеди» не сразу. В первых книгах он еще мечтает изменить свое плебейское положение, подняться выше по сословной лестнице, стать секретарем посла или офицером. Постепенно, однако, он чувствует себя все более чужим существующему строю, все более далеким от него и выдвигает в противовес жизни господствующего класса, ее изощренности и напыщенности своего рода культ простого и нерафинированного существования. Не довольствуясь пропагандой строгих принципов бедности и добродетели, он пытается привести в соответствие с ними и свое положение: так, он отказывается от должности кассира главного сборщика податей, отрекается от попыток приобрести богатство и сделать карьеру.

Отрицание культуры господствующих сословий и разрыв с нею идут в «Исповеди» рука об руку с растущим сочувствием к низам общества, к крестьянству, к народу. Так, в IV книге рассказывается о том, как герой встретил крестьянина, прячущего вино от акцизных досмотрщиков, а хлеб из — за налогов. Крестьянин заронил в душу героя «семя той непримиримой ненависти» к притеснителям несчастного народа. Он выходит из дома крестьянина возмущенным и растроганным.

Ставя выше всего моральные принципы народа, герой «Исповеди» объясняет это тем, что в молодости, когда он вращался главным образом среди людей из народа, он встречал гораздо больше добрых людей, а позже, когда оказался в «более высоких кругах», стал встречать их реже. Это связано с тем, что у народа чаще всего дают о себе знать природные свойства, в дворянстве же эти свойства совершенно заглушены, под личиной чувства обычно скрываются только расчет или тщеславие.

Руссо полагает, что реальная действительность формирует характер человека, его психику. Тем самым человек рассматривается писателем в «Исповеди» как функция среды, в которой он находится. Живя в доме отца, герой «Исповеди» смел, находясь у дяди — скромен, поступив в учение к хозяину граверной мастерской, он делается запуганным, молчаливым, угрюмым. После встречи с г-жой де Варанс к нему «возвращается жар», утраченный им у гравера. Однако, демонстрируя определенные черты характера как производное среды, Руссо вносит в это положение серьезные поправки и дополнения. Он отличает в характере наклонности, свойственные натуре человека, от наклонностей, явившихся результатом воздействия на него обстановки и других людей. Он отделяет тем самым основное ядро характера, его доминанту от дополнительных черт, которые со временем появляются у человека. Руссо неоднократно рассказывает о том, как герой «Исповеди» становится иным, непохожим на себя, таким, что его можно «принять за другого человека», как он пытается преодолеть некоторые черты своей натуры, пойти наперекор самому себе. А вместе с тем он признается и в том, что герой «возвращается» к своей натуре, к самому себе, снова делается таким, каким был прежде. Когда герой попадает в Париж, он «перестает быть самим собой». Уезжая из Парижа после шестилетнего пребывания в нем, он снова становится таким, каким был прежде.

Человек, как он изображен в «Исповеди», представляется более сложным, многосторонним даже по сравнению с образом человека у Прево и Дидро. По своим потенциям характер безграничен. Природное ядро характера, рождающееся вместе с человеком и как бы независимое от обстоятельств его жизни, противостоящее им, вмещает в себя не только сложившиеся, устоявшиеся особенности, но и черты, которые проявляются во внезапно вспыхивающих эмоциях и возникающих мыслях, часто идущих вразрез с установившимся характером. Объективные обстоятельства служат только поводом к появлению этих мыслей и эмоций, основа же их лежит в доминанте характера. Герой «Исповеди», по словам ее автора, «по временам бывает так мало похож на себя, что его можно принять за другого человека с характером, прямо противоположным его собственному».

Выделяя в характере первоначальное ядро, в котором имеется нераскрытый, неисчерпаемый резерв, Руссо пролагает путь психологическому роману XIX столетия, в известной мере предвосхищая открытия и Стендаля, и Льва Толстого, и Достоевского. Он начинает учитывать огромную роль, которую играют в жизни человека всякого рода темные, не проясненные разумом, иррациональные чувства и поступки, трактовавшиеся позже, уже в XX в., как чувства и поступки немотивированные. В то же время Руссо делает первоначальное ядро характера относительно независимым от внешнего мира, который формирует в человеке только его «динамические» качества, им приобретенные и им утрачиваемые. Он сохраняет тем самым в «Исповеди» ту относительную независимость сознания от действительности, тот особый интерес к душевной жизни человека как явлению особо сложному, который присутствовал уже в «Новой Элоизе» и который во многом был неизвестен предшественникам писателя. Он прямо заявляет в «Исповеди», что произведение его имеет своей целью дать точное представление об «истории души» героя.

Интерес к другим людям и к объективной действительности совмещается в «Исповеди» Руссо с сосредоточенностью автора произведения на внутреннем мире героя. Это объясняет, почему герой легко забывает свои «несчастья», т. е. события реальной жизни, но не может «забыть» свои «ошибки», «добрые чувства», т. е. то, что являлось составными частями его «я». Он может «пропустить факты» и изменить их последовательность, но не может ошибаться ни в том, что чувствовал, ни в том, как его чувства заставили его поступить. Именно поэтому сознание, воспоминание имеют в «Исповеди» преимущественное значение, оттесняя на задний план ощущение и восприятие. Герой «Исповеди» хорошо видит лишь то, о чем вспоминает, когда удаляется от виденного, «отходит» от действительности. К нему тогда возвращается все: он помнит место, время, интонацию, взгляд, жест, обстоятельства; ничто не ускользает от него.

Если судьба в первые 50 лет жизни героя «Исповеди» покровительствует его склонностям, то в течение следующих десятилетий она идет наперекор им. Образуется постоянное противоречие между его склонностями и его положением. Герой VII–XII книг — жертва несчастий, предательства, вероломства. Его подвергают травле в Париже и других городах, его преследуют как оборотня в деревне, обрушиваются на него с церковных кафедр; у него крадут его письма, отдельные тома его сочинений, изгоняют его из Франции, из Женевы, из Берна, из Невшателя, с о-ва Сен — Пьер, разбивают стекла его дома, бросают в него камнями, когда он появляется на улицах, угрожают его жизни. Он превращается в вечного отщепенца, остается один, без средств. Старый и больной, он истерзан всякого рода житейскими бурями, устал от многолетних тревог и переездов.

Внешний мир теперь представляется враждебным герою. За ним неотступно следят. Герой уверен, что даже потолки над ним имеют глаза, а стены — уши; он окружен шпионами и соглядатаями. Внешний мир, как он показан во второй половине «Исповеди», утрачивает ясность и отчетливость очертаний, окутан для него «тьмой черного дела». Герой ощущает себя во власти тьмы и именно поэтому так боится потемок, страшится мрака. Его окружает и тревожит тайна, в которой ему лишь много времени спустя удается кое — что различить. Эта враждебность и, главное, непознаваемость действительности утрачивают здесь прежде всего свой социально — исторический смысл: против героя обращен не феодальный мир, а мир вообще. Тем самым психологизм трансформируется, утрачивает свою реалистическую основу. Это намечается уже во второй половине «Исповеди», но становится особенно заметным в «Мечтаниях любителя одиноких прогулок», написанных Руссо в последние годы жизни.

В этой книге сохраняется и даже сгущается атмосфера заговора и преследований, усиливается мотив одиночества. Герой «Мечтаний» чувствует себя на Земле, как на чужой планете, без ближнего, без друга, без собеседника. Люди представляются ему чужими, незнакомцами, он видит в них лишь «движущиеся массы», лишенных каких — либо «нравственных начал».

Прославление одиночества сочетается с отказом от мечты о счастливом будущем всех людей. На месте мечтаний об общем благе оказывается теперь мысль об обособленном счастье. Ранее герой обладал общительной душой. Теперь он отстраняется от других, но не забывает о себе. Ранее одинокие прогулки казались герою нелепыми и скучными. Теперь они приводят его в восхищение. Только отказавшись от общественных устремлений, он в полной мере обрел природу со всеми ее «чарами».

Руссо «Новой Элоизы» и «Исповеди» противополагал своего героя с его интенсивной душевной жизнью феодальному, абсолютистскому обществу. Герой «Мечтаний» становится отшельником, мизантропом, ненавидит людей всех сословий. Природа, самая дикая, оказывается милее для него, нежели общество злых людей, которое исполнено ненависти и предательства. Под сенью лесов он забыт, свободен, спокоен, словно других людей больше не существует. Он видит в одиночестве естественную основу своего отношения к миру. Враждебное окружение становится для него по существу безразличным. В этом отличие «Мечтаний» от последних книг «Исповеди». Он сосредоточен на самом себе и на своем внутреннем состоянии в пределах настоящего времени, даже без воспоминаний о прошлом и мечтаний о будущем.

Не менее существенно, что это чувство полной удовлетворенности, лишенное именно поэтому привкуса трагичности, порождаемое целостным, неаналитическим восприятием внешнего мира, протекает, как замечает сам автор «Мечтаний», без всякого «действенного участия души». Герой пассивен, позволяет своим мыслям и ощущениям течь беспрепятственно и непринужденно, как бы отдается во власть своих представлений. Отказ от аналитического восприятия действительности приводит к преобладанию иррационального. Герой «Мечтаний» недаром говорит о бессознательных движениях своего сердца; он лениво блуждает по лесам и горам, «не смея мыслить», «не давая себе труда мыслить», только ощущая свое существование.

«Новая Элоиза» и первая половина «Исповеди» сосредоточивают в себе все наиболее передовые и революционные стороны руссоизма, наметившиеся уже в ранних трактатах, в «Эмиле» и в более позднем трактате — «Общественный договор». Руссо предстает здесь прежде всего как гражданин, предшественник якобинцев, Робеспьера и Сен — Жюста, не скрывающий своей ненависти к «старому режиму», мечтающий о демократической республике, о новом человеке, который будет создан новой системой воспитания.

Вторая половина «Исповеди» и «Мечтания любителя одиноких прогулок» концентрируют в себе иные стороны руссоизма, связанные с его особым положением в общественной борьбе Франции XVIII в.

В силу своей политической агрессивности и своего радикализма руссоизм содействует победе буржуазии в революции, как это показала якобинская диктатура, но наряду с этим в нем культивируется психологическое начало, оторванное и отрешенное от реальности, и — более того — намечаются поиски помощи за пределами материального мира, у бога, в религии. Эта двойственность учения Руссо сказывается и за пределами творчества самого писателя.

Влияние Жан — Жака Руссо было решающим для большого круга писателей во французской и мировой литературе XVIII в. не только в 70–80‑х годах столетия, но и позднее, в десятилетия господства романтизма. Понятие «руссоизм» охватывает широкий круг явлений, связанных с мировоззрением и творчеством Руссо. Но чаще всего оно употребляется как синоним сентиментализма.

Развитие сентиментализма. Мерсье. Бернарден Де Сен — Пьер

Обломиевский Д. Д.

Во второй половине века развитие французской прозы, и в частности романа, происходит под сильнейшим воздействием Руссо, т. е. в рамках сентиментализма. Для этого направления, как известно, характерен своеобразный «культ чувства», выражающийся не столько в его противопоставлении разуму, сколько в повысившемся интересе к личности, в ее обусловленности окружающей средой, в том числе и миром природы.

Среди произведений, имеющих отношение к сентиментализму или во всяком случае им затронутых, следует отметить прежде всего пьесы, романы и очерки Мерсье, созданные в 70–80‑х годах произведения Ретифа де ла Бретона, а также повесть Бернардена де Сен — Пьера «Поль и Виржини» (1787).

Широкую популярность Луи — Себастьяну Мерсье (1740–1814) принесли в первую очередь пьесы «Дезертир» (1772), «Бедняк» (1772), «Судья» (1774), «Тачка уксусника» (1775) и др.

Мерсье продолжает в своих драмах традиции театра Дидро, его установку на изображение людей, не принадлежащих к верхам общества. Он снимает вслед за Дидро комедийную, принижающую окраску с образа положительного героя, демонстрирует, как и Дидро, повседневную обыденную жизнь, далекую от чрезвычайных происшествий. Но существенно и отличие Мерсье от Дидро. Дидро видел новых людей, освободившихся от предрассудков старого режима, среди представителей буржуазии, он считал еще буржуазию не чуждой народу; он или сталкивал своих новых людей прямо со сторонниками абсолютной монархии, или видел в них борцов против пережитков прежнего общественного сознания. Мерсье, выдвигая новых людей, подчеркивая их душевную мягкость и человечность, их скромность и трудолюбие, имел при этом в виду, как ученик и последователь Руссо, уже не буржуазию, а низы третьего сословия. Так, в центре «Тачки уксусника» стоит Доминик, сын мелкого торговца уксусом, в центре «Бедняка» — ткач Жозеф и т. д. Антагонисты центральных персонажей пьес Мерсье уже не всесильные деспоты и даже не люди, связанные с абсолютной монархией и обладающие, как командор д’Овиле у Дидро, властью. Они превосходят героя только своим богатством. Так, противником Жозефа в «Бедняке» является де Люс, богатый, избалованный молодой человек, хотя и происходящий из крестьян. В «Тачке уксусника» аналогичную сюжетную функцию исполняет богатый буржуа Жюллефор.

Сентиментализм Мерсье проявляется прежде всего в том, что в его пьесах большую роль играет мотив «морального разоружения» противника. Писателю представляется, что каждый человек доступен нравственному, духовному перерождению, может быть переубежден и возвращен на «путь истины». Именно такой путь от злодея к положительному персонажу совершает у Мерсье де Монревель из «Судьи» и де Люс из «Бедняка».

Сентиментализм, определяющий самую суть пьес Мерсье, оказывается существенным и для других его произведений — для романов «Дикарь» (1767) и «2240 год» (1770). В первом из них рассказывается о жизни в девственных лесах Америки до прихода колонизаторов, прославляется мудрость природы; самое существование индейцев представляется как своего рода земной рай. Свой второй утопический роман Мерсье посвящает описанию страны свободных земледельцев, владеющих небольшими участками земли; здесь повествуется о городах — садах — о жизни, близкой к природе. Мерсье излагает здесь и систему воспитания, очень напоминающую идеи Руссо (выраженные в романе «Эмиль»). Но главное в романе не изображение этой блаженной страны, а критическое обозрение всех сфер жизни современной писателю Франции, а также некоторые смелые социальные прогнозы, показывающие, что Мерсье не идеализирует и буржуазное будущее своей страны. Интересом к простому человеку примечательны и «Картины Парижа» (1781–1788). Писатель изображает нравы столицы накануне гигантского общественного перелома, и его приближение явственно ощущается в тех непримиримых контрастах, которые Мерсье не просто подмечает в своих бытовых зарисовках, но подчеркивает их, заостряет на них внимание, предчувствуя, что они чреваты мощным взрывом. «Картины Парижа» Мерсье были ранним этапом в формировании традиций реалистического очерка.

В русле сентиментализма создаются и произведения Никола Ретифа де ла Бретон (1734–1806). Сюда относится прежде всего его роман «Развращенный крестьянин» (1775), который рассказывает о столкновении городской цивилизации с «естественным» человеком, о том, как крестьянский юноша, неискушенный и проникнутый патриархальными представлениями, приезжает в Париж и попадает под влияние городской культуры. Она развращает его, ввергает его в круговорот страстей и делает его преступником.

Выдающимся произведением французского сентиментализма является «Поль и Виржини» Жака — Анри Бернардена де Сен — Пьера (1737–1814), повесть, опубликованная накануне революции, в 1787 г. Действие ее происходит за пределами Франции, на острове Иль де Франс, затерянном в Индийском океане, в обстоятельствах, коренным образом отличных от феодального строя метрополии. Характеры Поля и Виржини складываются в условиях «естественного состояния», не омраченного ни сословными различиями, ни богатством, ни праздностью. Это состояние основано на всеобщем равенстве (причем им пользуются и оба негра — невольника, выведенные в романе), а также на труде, в котором принимают повседневное участие не только негры, но и мать Виржини, эмигрировавшая из Франции, потерявшая мужа, оставшаяся без средств, и мать Поля, сама происходящая из крестьян, и центральные персонажи повести. Поль и Виржини являются у Бернардена де Сен — Пьера идеальными героями, свободными от пороков цивилизованного общества, от тщеславия и корысти, не знающими сословных дистанций и предрассудков.

Необычные обстоятельства жизни героев повести раскрываются не только через призму их характеров, но и непосредственно — через пейзажи, описания девственной природы острова, могучей его растительности, его птичьего царства, через панораму заходящего солнца, в котором птицы видят «вторичный приход зари» и картины приближающегося урагана. Эти картины и панорамы составляют фон, на котором протекают переживания действующих лиц повести. Впечатления от окружающей тропической природы являются спутниками их детских лет, их возникающей влюбленности, их прощания, одиночества Поля, покинутого Виржини, уехавшей во Францию, их встречи, их гибели.

Выбором необычных обстоятельств, в которых живут с детства Поль и Виржини, подчеркивается невозможность появления подобных героев в самой Франции. В этом косвенно проявляется осуждение сословного строя, господствующего в метрополии, осуждение, которое поддерживается прямой критикой общественных отношений Франции, развернутой в речах Старика. От имени Старика, свидетеля и участника событий, составивших сюжет «Поля и Виржини», ведется и повествование. Старик рассказывает, как появилась на острове мать Виржини, как она встретилась с Маргаритой, матерью Поля, как родилась Виржини, как Виржини и Поль выросли, как они полюбили друг друга, как они расстались и погибли. Старик, впрочем, не только сообщает о событиях, происшедших на острове, он является и философом, размышляющим о судьбах Франции, об изменениях ее государственного строя, о королях, вельможах, о всеобщей продажности, положении в обществе безродных людей и простолюдинов, об участи таланта при сословном строе.

Отношения между Полем и Виржини, основанные на чувстве любви, которая охватывает их постепенно и которую они сами сначала не сознают, не изолированы у Бернардена де Сен — Пьера от большого мира, окружающего остров, от Франции. Этот большой мир вторгается в их жизнь то в лице богатой бездетной тетки, которая призывает к себе Виржини, обещая завещать ей свое огромное состояние, то в лице губернатора острова и духовника, которые уговаривают мать Виржини отправить девушку во Францию к тетке и тем составить ее счастье, то в лице самой этой матери, в которой еще не преодолены предрассудки знатности и богатства. Она боится оставить свою дочь в бедности, не до конца доверяет Полю, бедняку и крестьянину. Ей представляется недостаточной полнота счастья, которую испытывают в условиях естественного состояния сами Поль и Виржини, ибо для них не существует других форм жизни.

И сила повести именно в том, что она не завершается благополучной развязкой, идиллией, браком. Соблазны богатства и знатности сначала обрекают Поля и Виржини на разлуку, а затем приводят их к гибели. Идиллия оказывается непрочной, для нее нет реальных оснований в действительности, она обречена и потому оборачивается трагедией.

Именно отсюда вытекают пессимистические мотивы, столь существенные для мировосприятия Бернардена де Сен — Пьера, ощущение им бренности всего существующего, бесперспективности исторического развития человечества, ибо это развитие представляется ему нисходящим. Отсюда же — и религиозность писателя: бог недаром оказывается для него единственным покровителем человека, религия — единственным оплотом против вопиющей несправедливости социального строя.

Шодерло де Лакло

Обломиевский Д. Д.

Особое место в прозе конца века принадлежит роману Пьера — Амбруаза Шодерло де Лакло (1741–1803) «Опасные связи» (1782). Эта книга не укладывается в рамки сентиментализма; в ней сильны тенденции реалистического отражения действительности. «Опасные связи» — это роман в письмах, по своему жанру явившийся дальнейшим развитием повествовательных приемов Ричардсона и Руссо. Мы имеем дело в «Опасных связях» не столько с рассказом о событиях, сколько с предположениями о будущих событиях, с жизненными планами героев или с последующим анализом этих событий. Душевные переживания, связанные с планированием событий или с воспоминанием о них, составляют в первую очередь содержание романа.

Поскольку в «Опасных связях» всегда на первом плане то или иное состояние души человека, многие персонажи изображаются в романе совершенно так же, как герои в романах Ричардсона или Руссо — не такими, каковы они на самом деле, а такими, какими они представляются другим. Это придает своеобразную объемность. Так, Вальмон то таков, каким рисуется президентше де Турвель, судя по ее письмам к г-же де Воланж, то таков, каким воображают его себе Сесиль де Воланж и кавалер Дансени в их письмах, то близок к тому, каким хочет казаться маркизе де Мертей, и т. д. Это или раскаявшийся соблазнитель, или «истинно любезный» человек, делающий все для других, человек необыкновенный, обладающий «добрым сердцем», или лживый и опасный распутник, бесчестный и преступный, жестокий и злой, или, напротив, существо в конечном счете слабое, пытающееся перехитрить других, но само попадающее в конце концов в капкан. Двоится, троится и образ маркизы. То она такая, какой она представляется Дансени и Сесили, то такая, какой видит ее г-жа Воланж, рассказывающая о ней президентше, то такая, какой она видится себе самой, о чем свидетельствуют ее письма к Вальмону, которому она рассказывает историю своей жизни.

Другой существенной особенностью романа, тесно связанной с традициями сентиментализма, является резкое отличие в нем персонажей, переживания которых наиграны, неискренни, от тех, чьи чувства подлинны. Первые играют роль, надевают на себя маску. Вторые выражают то, что действительно чувствуют и сознают. Письма первых передают лишь сконструированные состояния души, в письмах вторых мы находим действительные, на самом деле существующие чувства и страсти. К первым персонажам относится виконт де Вальмон, соблазнитель молодой девушки Сесиль де Воланж и замужней женщины — президентши де Турвель; а также маркиза Мертей, вдохновляющая его на эти поступки, убеждающая его посмеяться над президентшей, соблазнить, а затем изменить ей на ее глазах, думающая, как бы отомстить будущему мужу Сесиль графу де Жеркуру, который когда — то покинул маркизу. Вторую группу персонажей составляют сама президентша де Турвель, полная набожных, добродетельных чувств, видящая в Вальмоне раскаявшегося грешника, а в самой своей любви к нему заботу о его душе, а также Сесиль и кавалер Дансени, которые оба любят друг друга чисто и неиспорченно, без всякой задней мысли, без попыток кого — либо обмануть, совратить или кому — нибудь отомстить. Сесиль недаром представляется маркизе глупой и простодушной, а в Дансени виконт де Вальмон видит человека чересчур нерешительного и совестливого.

Дансени уделяет очень много места рассказу о своем чувстве. Он горячо любит Сесиль, беспокоится о ней, тревожится, думает о ней беспрестанно. В то же время Вальмон, повествуя в письмах о своих любовных предприятиях, ведет о них рассказ в стиле военных реляций, сообщая о том, например, как президентша де Турвель прислала ему «план капитуляции», как сам он «вынудил противника принять бой», добился преимущества в выборе места сражения и диспозиции, сумел усыпить бдительность врага, чтобы застать его врасплох, смог, обеспечив себя надежной базой, укрыться в ней и сохранить все ранее завоеванное. Он вспоминает, информируя маркизу де Мертей о своем любовном поединке с президентшей де Турвель, о Тюренне, о Фридрихе, о Ганнибале. Что касается маркизы де Мертей, она в письмах к Вальмону более всего говорит не о том, что она чувствует, а о своих планах мести, о замыслах, намерениях, о своем вмешательстве в душевную жизнь других людей. Она рассказывает, например, о том, как она сделалась госпожой ума и сердца Сесили, как она вскружила ей голову, посеяла в ее душе сомнения. Сообщая о своем поведении, маркиза все время подчеркивает расхождение между подлинными своими настроениями и тем, как она представляется другим. Она делает вид, что согласна с аргументами Сесили, тогда как на самом деле думает совсем иначе. Она испытывает удовольствие, появляясь перед окружающими в различных обликах. Она скрывает от окружающих свои истинные побуждения и чувства. Так, если она испытывает печаль, то старается принять вид беззаботный и даже радостный.

Подчеркивая различие между персонажами типа маркизы де Мертей и персонажами, вроде кавалера Дансени, Лакло показывает при этом конечное поражение рассудочного, рационального, победу природной страсти даже у таких героев, как маркиза и виконт. В этом и сказывается сентименталистский аспект романа, подчеркивающий примат чувства над разумом, чистоту природы и испорченность цивилизации.

Очень характерно в этой связи, что даже хитроумный Вальмон влюбляется в конце концов в президентшу де Турвель, которую так долго старался покорить, попадает в ловушку, им же самим расставленную. И только под влиянием маркизы, которая возбуждает в нем чувство оскорбленного самолюбия, он преодолевает свою любовь, фактически насмехаясь над президентшей, изменяя ей на ее глазах с куртизанкой. Аналогичный процесс обнаруживает Лакло и у маркизы де Мертей. Она очень много рассуждает о роли сознания в жизни, строит все свое поведение, подчиняя его рассудку. Но и она оказывается в конце концов во власти бессознательного чувства и, забыв обо всем, ревнует Вальмона к президентше.

Очень важно, что в своем представлении о мире Лакло в целом исходит из социальных критериев. Проводя резкую дифференциацию героев, распределяя их как бы по двум категориям, Лакло кладет в основу различия между ними разграничение двух сфер в обществе, двух социальных кругов, к которым принадлежат эти персонажи. Маркиза де Мертей и виконт де Вальмон — это представители богатого дворянства, аристократии. Президентша де Турвель относится к буржуазии, близок ей и кавалер Дансени, не обладающий ни чинами, ни богатством, ни особой знатностью. Сесиль де Воланж, правда, по своему происхождению принадлежит к знатному и богатому дворянству, но она еще не относится к власть имущим, находится в подчинении у своей матери, г-жи де Воланж.

«Опасные связи» кончаются катастрофой, действие приводит большинство персонажей или к гибели, или к несчастью, причем погибают, терпят поражение и отрицательные, и положительные действующие лица. На дуэли погибает виконт де Вальмон, застреленный Дансени. Маркиза де Мертей, разоблаченная в своих преступных замыслах и деяниях общественным мнением, кончает свои дни за границей, всеми забытая. В то же время г-жа де Турвель, соблазненная в конце концов де Вальмоном и покинутая им, тяжело заболевает и умирает, а Сесиль де Воланж, обесчещенная Вальмоном, уходит в монастырь. Дансени разделывается на дуэли со своим соперником Вальмоном, но оказывается также в числе потерпевших поражение, утратив навсегда Сесиль. Судьбы де Вальмона и де Мертей показывают, что отрицательное начало, связанное со старым режимом, уже не так сильно, чтобы безраздельно, до конца торжествовать над добром. Зло в романе наказывается. И вместе с тем носители положительного начала — г-жа де Турвель, Дансени и Сесиль — еще недостаточно сильны, чтобы полностью одержать победу над злом.

Бомарше

Обломиевский Д. Д.

Жизнь Пьера Огюстена Карона де Бомарше (1732–1799) напоминает приключенческий роман. Истинный сын века, он в труднейших условиях предреволюционной Франции проявил необычайную энергию, предприимчивость и политический ум. Сын часовщика, начавший свою карьеру простым ремесленником, он проник ко двору, разбогател, был инициатором крупных политических и финансовых операций. Он снабжал оружием восставшие американские колонии, оказывал давление на короля в целях признания только что созданных Соединенных Штатов Америки; в Испании он предлагал организацию торговых компаний по эксплуатации богатств Южной Америки, во время революции закупал оружие для французской революционной армии.

Столкнувшись с вопиющей несправедливостью французского королевского суда, Бомарше предал гласности известные ему факты и свидетельские показания, опубликовав в нескольких выпусках «Мемуары» (1773–1774). В историю литературы они вошли как блестящий образец просветительской публицистики. Сила и убедительность «Мемуаров» была не только в их документальности, неопровержимости подробно изложенных фактов, но и в мастерстве полемики, которую писатель ведет с судейскими крючкотворами. Выпукло представлены портреты судьи, его жены, которая брала взятки за своего мужа, и других участников скандальной судебной истории. Высмеивая и разоблачая компанию мелких мошенников, Бомарше подрывал авторитет судебной системы и всего общественного строя, создавшего эту «систему».

«Мемуары» сразу принесли их автору большую литературную славу и громкую популярность смелого борца в лагере просветителей.

К одному из самых значительных явлений французской литературы второй половины века относится театр Бомарше, и прежде всего комедия «Женитьба Фигаро», созданная в 1784 г., т. е. за пять лет до революции. Подлинное значение переворота, произведенного Бомарше, станет ясным, если рассматривать его творчество как итог развития комедии во Франции на протяжении XVIII в.

Французскую комедию этого времени во многом характеризует освобождение от сатирических, обличительных свойств, что особенно существенно для произведений Детуша, который, как правило, рисует перевоспитание персонажа, освобождение его от причуды, страсти, показывает, как он постепенно становится менее опасным и вредным.

Бомарше в своих произведениях — и в первой комедии, «Севильский цирюльник» (1775), и в ее продолжении, в «Женитьбе Фигаро», — прежде всего восстанавливает сатирическую направленность комедии Мольера. Комические свойства характеров его отрицательных персонажей (графа Альмавивы, доктора Бартоло, Дона Базилио) трактуются не как биологические свойства, а как черта, во многом социальная; в то же время их носители оказываются не способны к перевоспитанию, к перестройке.

Если такие комедиографы, как Детуш, притушевывали характер отрицательного героя, то Бомарше, допускавший некоторое его смягчение в первой своей комедии, толкует его в «Женитьбе Фигаро» (образ Альмавивы) исключительно в отрицательном плане, восстанавливая тем самым жанр сатирической комедии.

Но Бомарше не ограничивается восстановлением традиций Мольера, частично утраченных у Реньяра и особенно у Детуша. Он пытается углубить Мольера в том отношении, что делает Фигаро (во второй части трилогии) не просто врагом графа Альмавивы, но и его политическим противником. Граф Альмавива держит в руках всех остальных героев комедии — и Фигаро, и Розину, и Сюзанну, и Керубино — как хозяин, как муж, как феодал, как верховный судья провинции. Бомарше сталкивает своего героя Фигаро не просто с дурным нравом хозяина, не только с соперником, ухаживающим за Сюзанной, невестой героя. Для него важно, что Альмавива принадлежит к господствующему классу феодального общества, что он выступает в борьбе против Фигаро в качестве помещика, собирающегося воспользоваться феодальным правом «первой ночи».

Следует отметить отчетливый оптимизм комедии, не связанный с примиренчеством или с преуменьшением трудностей и препятствий. Оптимизм комедии Бомарше выражается прежде всего в том, что всемогущий граф Альмавива, казалось бы, непреодолимое препятствие на пути героя, на самом деле человек более слабый, чем все остальные персонажи, объединяющиеся к тому же против него в единый коллектив и действующие согласованным фронтом. Альмавива, представитель умирающего, дряхлеющего сословия, уступает многим из них в уме и сообразительности. Бомарше рисует его непрерывно одураченным. «Старый режим», олицетворением которого является Альмавива, изображен у Бомарше ослабленным, деградировавшим, уже неспособным сопротивляться общественным силам, идущим ему на смену. Слабость Альмавивы заметна, впрочем, уже в «Севильском цирюльнике». То, что граф женится на девушке из буржуазной семьи, которую он первоначально не собирался сделать своей женой, уже является поражением Альмавивы. Второе поражение графа составляет основное содержание «Женитьбы Фигаро». И оно является на этот раз окончательным.

Оптимизм «Женитьбы Фигаро», как бы предвещающий крушение «старого порядка» и победу революции, находит свое выражение не только в истории графа Альмавивы. Он еще отчетливее проявляется в образе самого Фигаро. Любопытен уже самый факт, что на месте центрального героя комедии здесь оказывается цирюльник, который затем становится слугой, т. е. человек, лишенный знатности и богатства, не обладающий никакими привилегиями, не относящийся ни к дворянству, ни к буржуазии. Бомарше заставляет вспомнить о слугах в комедиях Мольера, вроде Маскариля, Скапена, Туанеты, Дорины, — персонажах, которые вели действие и организовывали его, а также о Реньяре и его «Единственном наследнике», в котором направляющая роль также принадлежала слуге. В то же время, в отличие от Мольера и Реньяра, Бомарше не только поручает Фигаро ведение драматической интриги, но и делает его центральным персонажем произведения. Фигаро уже не помощник своего господина, графа Альмавивы, для которого он осуществлял многочисленные проделки в «Севильском цирюльнике», комедии в этом отношении более традиционной. Так же как лесажевские слуги Криспен и Фронтен, Фигаро проявляет во второй комедии Бомарше максимум изобретательности и находчивости для построения своей личной, а не чужой судьбы.

И вместе с тем Бомарше освобождает Фигаро от черт буржуазного перерождения, основательно затемнявших образы Фронтена и Криспена, одержимых жаждой наживы. Он заставляет Фигаро добиваться в первую очередь не состояния, а жены. Цель его желаний не богатство, а женитьба на Сюзанне, и он ведет с Альмавивой длительную борьбу за девушку, используя в этой борьбе различные средства.

Фигаро совсем не случайно выступает во второй комедии Бомарше, если судить по речам Марселины, прежде всего «щедрым человеком», который не заботится о будущем. Он обладает слишком широкой натурой для того, чтобы только копить деньги или строить карьеру. Это в первую очередь жизнерадостный, полный буйного веселья человек. В ней воплотились черты всего третьего сословия, готовящегося к схватке с абсолютизмом.

Та же тема борьбы с абсолютизмом раскрывалась иными средствами и в другом жанре — тексте оперы «Тарар», написанной почти одновременно с «Женитьбой Фигаро» (1784, музыка Сальери). В остроконфликтной драме с условным сюжетом антагонистически противостоят два героя: царь Атар, деспот, жестокий и необузданный, и Тарар, солдат, прославившийся доблестью и честностью. В финале Тарар одерживает верх над кознями Атара и «народ его избирает царем».

Условно восточным колоритом и остро поставленной проблемой власти драма Бомарше близка вольтеровской трагедии, но счастливый финал, венчающий оперу, придает ей особый поворот, многозначительный в канун революции.

В революционные годы Бомарше завершает свою трилогию о Фигаро. Однако «Преступная мать, или Второй Тартюф» (1792) и по своему основному смыслу, и в жанровом отношении существенно отлична от первых двух комедий. Это семейная драма, в центре которой — образ стареющей графини, переживающей свою вину перед мужем и сыном и одновременно утверждающий свое женское достоинство.

Нередко «Преступную мать» оценивают как шаг назад после смелой, революционной по своему смыслу «Женитьбы Фигаро». В самом деле, Фигаро здесь предстает совершенно иным. Он не только присмирел, но и стал верным слугой, бескорыстно борющимся за интересы графа и графини (по ходу действия он разоблачает ловкого и хитрого мошенника, вторгшегося в доверие к графу). Возможно, Бомарше считал, что задачи, которые он ставил в первых двух комедиях, теперь выполнены. И его интересовал другой аспект человеческих взаимоотношений. Политический переворот свершился, но моральные проблемы остались. Вот почему традиция сентиментальной драмы была ему теперь нужнее. А. И. Герцен отмечал особое значение пьесы Бомарше в утверждении права женщины на уважение, доверие, равенство ее с мужчиной.

Так творчество Бомарше разными гранями примыкает к ведущим тенденциям французского просветительского театра XVIII в.

Поэзия конца века. Парни. Марешаль. Андре Шенье

Михайлов А. Д., Обломиевский Д. Д.

XVIII столетие во Франции называют иногда «веком без поэтов». Такое название в известной мере справедливо: хотя в эпоху Просвещения поэты, конечно, были, и их было немало, но не их деятельность была в литературном процессе решающей. Напряженного лиризма французская литература этой эпохи не знала. Поэзия была оттеснена на далекую периферию; поэты подвизались либо в классицистских жанрах эпической поэмы, оды, торжественного послания или сатиры, либо в области малых форм — эпиграммы и экспромта, типичных жанров лирики рококо. В этой области было создано немало блестящих поэтических миниатюр, остроумных, злых, афористичных, и самим Вольтером, и многочисленными его последователями.

Новые тенденции постепенно вызревают во французской поэзии в последней трети столетия, например в творчестве Жака Делиля (1738–1813), у которого сквозь классицистическую уравновешенность и ясность, приподнятость и риторичность пробивается подлинное чувство. Симптоматично, что светлая печаль и меланхолия Делиля связаны с восприятием поэтом мира природы, которую он любит описывать в период ее увядания (образ осени стал сквозным символом его поэзии).

Это просыпающееся внимание к природе, которая была по разным причинам, но одинаково непонятна и эпигонам классицизма, и поэтам рококо, связано со все усиливающимся влиянием сентиментализма, ведущего направления второй половины века.

Однако проникновение сентиментализма в поэзию шло сложным путем. Это особенно очевидно на примере творчества Эвариста Парни (1753–1814), одной из наиболее характерных фигур во французской поэзии конца столетия.

Эварист Парни сложился как поэт под сильным влиянием Вольтера; великий старец приветствовал поэтический дебют Парни и нарек его «французским Тибуллом». Между тем вольтерьянство было лишь одной из черт его поэзии. Мы найдем у Парни упоение жизнью, молодостью, любовью, всеми прелестными и столь летучими мгновениями бытия. С этим связано, вполне в духе Вольтера, отрицание загробного существования и противопоставление ему сиюминутных наслаждений. Таковы, например, стихотворения Парни «Рай», «Фрагмент из Алкея», таково же и стихотворение «Друзьям», гениально переведенное молодым Пушкиным:

Давайте пить и веселиться,

Давайте жизнию играть,

Пусть чернь слепая суетится,

Не нам безумной подражать.

Пусть наша ветреная младость

Потонет в неге и вине,

Пусть изменяющая радость

Нам улыбнется хоть во сне.

Когда же юность легким дымом

Умчит веселья юных дней,

Тогда у старости отымем

Все, что отымется у ней.

Естественный вывод из этих эпикурейских настроений — признание быстротечности жизни, временности и преходящести наслаждения, неизбежности вторжения в веселый праздник любви жизненных будней. И отсюда — мотивы меланхолии и печали, просветленной грусти и сожалений. Поэтому ведущим жанром поэзии Парни стала элегия. Элегии преобладают уже в первом сборнике поэта, его «Любовных стихах» (1778), значительно дополненных для издания 1781 г. В этой книге поэт с подкупающей искренностью рассказал о своем увлечении юной Эстер Труссайль, креолкой с острова Бурбон (где родился и сам Парни), которую он воспел под вымышленным именем Элеоноры. Элегии сборника разбиты на четыре «книги», последовательность которых далеко не случайна. Впервые в литературе эпохи Парни создал лирический цикл, связанный единым развивающимся сюжетом, написал своеобразный поэтический роман — дневник своей любви.

Единая книга со сквозным сюжетом — сборник элегий Парни остается, конечно, лирическим циклом, поэтому понятия «рассказ», «повествование» не следует понимать буквально: это лирическое повествование, рассказ не о событии, а о переживании, о настроении, событием вызванном. Тем самым Парни, бросая вызов распространенным в поэзии его времени прозаизму и рассудочности, делает решительный акцент на раскрытии внутреннего мира любящего и глубоко страдающего человека, внедряет в поэзию индивидуальное начало. Поэтому лирика Парни лишена описательности. Хотя мир вещей, мир природы занимает в стихах поэта большое место, он раскрыт через восприятие лирического героя, подчеркивая или контрапунктируя его переживания и настроения. Поэтому внешний мир стихов Парни в известной мере условен: нередко это вообще воображаемый мир мечты (как, например, в известном стихотворении «Привидение»). Этот мир изящен и поэтичен, как на картинах Ватто и Фрагонара, такова и изображаемая поэтом природа — она спокойна, величественна, умиротворенна и порой равнодушна. Она тоже знак, символ переживаний лирического героя.

Поэтический самоанализ Парни отмечен смелостью перехода от фривольно — эротических мотивов к напряженному трагизму. Следует заметить, что элегический цикл поэта в известной мере повторяет сюжет «Новой Элоизы» — с той лишь разницей, что у поэта мотив социального неравенства героев решен как бы в зеркальном отражении: на этот раз любовник оказывается знатным, тогда как предмет его страсти стоит ниже на общественной лестнице. Это создает дополнительное лирическое напряжение и сгущает ощущение трагизма.

В стихах Парни мы находим раскрытие характера человека конца XVIII в., и характер этот обнаруживает себя не только в сфере любовных переживаний. Поэт был современником значительных общественных событий, и ряд из них нашел отражение в его творчестве.

Родился Парни на далеком острове в Индийском океане; он видел там не только пышную, экзотическую природу, но и плантации, на которых трудились рабы. Поэтому антиколониалистский пафос возник в его творчестве вполне закономерно. Поэт создал цикл «Мадагаскарских песен», в которых его интерес, его уважение к местным жителям, их обычаям и повериям сочетаются с признанием их тяжелого подневольного труда. Антиколониалистская тема прозвучала в цикле достаточно отчетливо. Парни включал в свои книги не только стихи, но и собственные письма к друзьям, в которых резко критиковал колониальные порядки. Ученик просветителей, он не мог не идеализировать «естественного состояния» коренных жителей острова и не обличать европейскую цивилизацию, принесшую на эти далекие патриархальные земли лишь пороки и угнетение.

В 1777 г. Парни создал стихотворное «Послание к бостонским мятежникам», осуждающее тиранию и клерикализм. Последователь Вольтера, Парни остался верен его заветам: антиклерикальная тема в его творчестве год от года нарастает. В 1799 г. он создал ироикомическую поэму «Война старых и новых богов», в которой, вдохновляясь «Орлеанской девственницей» Вольтера, смело пародировал Библию (пушкинская «Гавриилиада», бесспорно, навеяна чтением этой книги). И позже поэт продолжал разрабатывать пародийный жанр, отнюдь не поощрявшийся во времена Консульства и Империи, да и не приветствовавшийся даже в период якобинской диктатуры.

Итак, в поэтическом творчестве Парни как бы скрестились, переплелись очень разные, на первый взгляд противостоящие литературные тенденции. Произведения поэта — это, несомненно, определенный этап в эволюции французского классицизма. У Парни ощутимо стремление к ясности и сжатости, к уравновешенности и чувству меры. К этому надо добавить, что поэт был внимательным читателем древнеримских элегиков, особенно таких, как Тибулл и Проперций. Вместе с тем несомненна связь лирики Парни с традициями «легкого стихотворства» — с поверхностно — гедонистической, фривольно — эротической поэзией рококо. Как мы помним, и для последней было свойственно бравирование антиклерикальностью, стремление к дерзкому эпатажу и прокламированное свободомыслие. Эти черты лирики Парни восходят, однако, не к традициям модной галантной поэзии, а к просветительским традициям, и прежде всего к Вольтеру.

Верным заветам просветителей поэт остался и в своем позднем творчестве, сложившемся уже совсем в новых общественных и культурных условиях. Выдвижение на первый план субъективного лирического переживания, интерес к индивидуальному и единичному сближают творчество Парни с некоторыми умеренными течениями сентиментализма (не говоря уже о том, что общий сюжетный замысел четырех книг элегий, весьма вероятно, возник под влиянием прославленного романа Руссо). С сентиментализмом Руссо поэта роднит интерес к человеку в его первобытном, естественном состоянии и осуждение европейской цивилизации. Не избежал Парни и предромантических веяний: его «Мадагаскарские песни», несомненно, подсказаны успехом знаменитой мистификации Джеймса Макферсона. В «Предуведомлении» Парни сообщал: «Я собрал и перевел несколько песен, которые могут дать представление об их (туземцев. — А. М.) обычаях и нравах. Стихов у них нет; их поэзия — это изящная проза; их напевы просты, нежны и всегда печальны». Насколько эти слова соответствуют действительности, неясно. Скорее всего, перед нами тонкая стилизация, если не просто ловкая подделка. Но не важно, было ли это мистификацией или действительно попыткой перевода памятников туземного фольклора, здесь важно подчеркнуть этнографизм поэта, его стремление передать ощущение природы и нравов экзотической страны. Парни заинтересовался обычаями первобытного народа, и этот оссианизм дал о себе знать еще раз, когда поэт написал поэму «Иснело и Аслега» (1802), в которой обратился к скандинавской тематике.

Школы Парни не создал, но его влияние — и как мастера элегии, и как автора антиклерикальных ироикомических поэм — было велико, причем не только во Франции, но и в других странах, особенно в России, где через увлечение Парни прошли по меньшей мере два поколения русских поэтов — поколение Батюшкова и поколение Пушкина.

Начав свою творческую деятельность в предреволюционные годы, Парни продолжил ее и в те бурные десятилетия, на которые приходится период революции. Однако его связь с литературой своего времени не была тесной. Поэт не писал ни революционных од, ни антироялистских сатир, оставаясь на литературной периферии и не стремясь откликаться на злобу дня.

Совсем иным было место в литературной жизни революционной поры двух других выдающихся поэтов конца века — Сильвена Марешаля и Андре Шенье. Оба они сложились как поэты в предшествовавший революции период, отразив ведущие литературные тенденции эпохи. Но если Марешаль и в своем драматургическом творчестве, и в своей политической деятельности оказался в числе видных деятелей революции, то Андре Шенье попал в лагерь ее врагов.

Лирические фрагменты Марешаля и элегии Шенье, относящиеся к 70–80‑м годам, представляют собой органическое сочетание сентиментализма и классицизма, хотя каждым поэтом это сочетание было осуществлено по — разному.

Что касается Сильвена Марешаля (1750–1803), то его стихотворения, опубликованные в 1781 г. под названием «Ad majorem gloriam Virtutis» («К наивысшему прославлению добродетели»), отличаются прежде всего своим интеллектуализмом и медитативным характером, которые восходят к классицистским традициям. Лирический герой Марешаля поглощен глубокими размышлениями о мире. Его вопросы, сомнения, поиски ответов на них свидетельствуют и о напряженной духовной жизни героя, и о недовольстве миром, несогласии с существующим. В то же время герой Марешаля, будучи погружен в размышления о сущности мироздания и его несовершенстве, о боге и человеке, о причинах зла, отвлекается от непосредственного окружения, от эмпирической действительности, которая могла бы завладеть его вниманием. Ощущения и чувствования не играют роли в его поэзии. Главное и основное в ней — мысль.

Недовольство существующим и даже резкое отрицание последнего определяют исключительно минорный, мрачный характер лирики Марешаля, отличающий ее от общего колорита лирики Парни. Марешаль признает в своих фрагментах власть зла над миром, отвергает в них видимую и обманчивую гармонию существующего, глумится над «прекрасной Вселенной», которая на самом деле представляет собой «тюрьму». Он рассказывает о нищих полях, о нелепом земном шаре, о заплаканной земле, которая напоена кровью несчастных людей и животных, об обломках хрупких стен и мертвецах, которыми земля загромождена. Но в чем же усматривает Марешаль причину зла? Следуя в этом отношении за Ж. — Ж. Руссо, Марешаль видит причину в неравенстве людей, причем неравенство представляется ему большей частью как имущественное, социальное.

Показывая ужасный мир, окружающий его лирического героя, Марешаль сопровождает демонстрацию этого мира критикой религии и бога. Он отказывается от дуалистического понимания существующего, согласно которому уродство и зло земного бытия восполняются гармонией и совершенством «потустороннего» мира. Религия, по мнению поэта, освящает злодейство, насилие, неравенство в здешнем мире. Всевластие зла на Земле подвергает в глазах Марешаля серьезному сомнению могущество и всесилие бога и — более того — подтверждает его отсутствие во Вселенной.

Своеобразие лирических фрагментов Марешаля состоит в том, что в них рядом с образом лирического героя, с субъективным ви́дением мира часто возникает образ положительного персонажа. При этом человек в лирике Марешаля не является только оппонентом или предметом обличения (как в медитации, послании или сатире), не является и героической личностью, полубогом, вознесенным над остальными людьми (как в оде). Это обыкновенное существо, не поднимающееся над реальной действительностью, и вместе с тем это мудрец, представляющий самим фактом своего существования и своей деятельностью выход из противоречий ужасного мира, торжество над злом. Положительный герой фрагментов противопоставлен богу. По мысли Марешаля, мудрец значительнее, чем бог. Брут сделал для людей больше, чем все римские боги. Тот, кто выступил на стороне Каласа, заявляет Марешаль, имея в виду Вольтера, но прямо не называя его, более велик, чем бог, ибо последний допустил притеснение невинных, а Вольтер взял их под свою защиту.

Для характеристики мудреца имеет очень большое значение отношение последнего к другим людям, отношение, в котором наиболее отчетливо проявляются этические принципы, свойственные герою Марешаля, которые, так же как его плебейский характер, восходят к Руссо. Доброе, дружеское, благосклонное отношение к другим людям является не менее существенным признаком мудреца, чем его проницательность, интеллектуальность, отрицание бога. Сборник стихов Марешаля недаром озаглавлен «Ad majorem gloriam Virtutis». Поэт видит свою задачу не только в обличении бога и зла, властвующего над миром, но и в воспевании добродетели, которая является для него подлинным богом. Именно ради нее отвергает он божество, принятое религией. Он основывает на добродетели, т. е. на дружественном отношении к другим людям, заботу человека о родителях, жене, детях. Добродетель питает склонность человека к гостеприимству, уважение его к бедности, сочувствие несчастным. Безбожник, по мысли Марешаля, во всем подобен другу добродетели. Это целомудренный любовник, нежный отец и супруг, верный и преданный друг.

Перу Марешаля принадлежит также дидактическая поэма «Французский Лукреций» (1781–1797), излагающая его социально — философские и атеистические взгляды. Талант Марешаля широко проявил себя в годы революции, когда он стал одним из ведущих публицистов, драматургов и поэтов — песенников эпохи.

Если Марешаль нередко прибегал к абстрактным обобщениям, восходившим к классицизму, то у Андре Шенье (1762–1794) мы сталкиваемся с довольно большим описательным материалом: в нем нередко присутствует огромный объективный мир, окружающий поэта. Очень характерен для элегий Шенье не суммарный образ природы, а необыкновенное разнообразие ее проявлений, ее значительная детализация.

Нельзя, однако, не видеть, что миру природы в элегиях А. Шенье все — таки отведено второе по значению место. На первом месте стоит образ лирического героя. Внимание последнего не подчинено объекту, не лимитировано эмпирическим полем зрения, оно рассеивается на огромную совокупность предметов, разбросанных в пространстве, но связанных одним сознанием. Подобно Малербу и Вольтеру, поэт объединяет в одном кругозоре пространственно отделенные друг от друга явления — и долины Нима, и берега Луары и Гаронны, оживленные веселой погодой, и лужайки Арно. В отличие от Парни поэт как бы освобождается от власти ощущений и предметов, их порождающих. Над ним не тяготеет объективное пространство. Он как бы подчиняет себе объективное время, произвольно передвигаясь через огромные расстояния лет.

В то же время лирический герой элегий А. Шенье не замкнут в себе, не представляет себя центром изображенной им действительности, не ограничен кругом близких друзей, не скован, как герой Парни, страстью к возлюбленной. В глубине элегий как бы располагается огромный общественный мир, и на него в конечном счете обращено внимание поэта. Для общественного мира, составляющего глубинный фон элегий, очень существенна его расколотость на две сферы. Первая из них имеет отношение к культуре феодализма и абсолютной монархии, королям и вельможам, битвам и завоеваниям. Вторая сфера связана с жизнью большинства человечества, с мирным трудовым существованием. В руках у музы, которая вдохновляет поэтов абсолютизма, меч, она увенчана короной, имеет дело с судьбами царства, обращена к толпам народа. Ей свойственны воинственные песни, рассказывающие о людях, с «окровавленными руками», о людях, закованных в железные доспехи, о героях, увенчанных лаврами.

Иначе выглядит поэзия, вырастающая из мирной, невоинственной жизни, к которой склоняется сам А. Шенье. Для нее особенно симптоматична сосредоточенность на темах любви, наслаждения, «небрежных» мечтаний; ее отличает по преимуществу «земной» характер, чуждость потустороннему миру, сближающая с поэзией Парни. Но близость к Парни на этом и заканчивается. Поэзия мира и частной жизни, за которую ратует А. Шенье, следующий в этом за Ж. — Ж. Руссо, оказавшим на него большое влияние, резко враждебна всему, связанному со столицей, с королевским двором, с шумными улицами и «быстрыми колесницами». Она недаром именуется поэтом «сельской», чужда цивилизации, близка к природе и пронизана темой труда. Муза «сельской поэзии» соединяет свою песню с песней пахаря, поет про новый урожай, следует за жнецами, вяжет снопы, уходит в холмы к сборщикам винограда, собирает вместе с ними его гроздья. В образах библейских персонажей, о которых не раз заходит речь в элегиях А. Шенье, поэт более всего ценит их близость к первобытным временам, к обычаям трудящегося и бедного люда — хлебопашцам, виноградарям, пастухам. Ему хотелось бы жить на земле, которая будет принадлежать ему, а не землевладельцу — феодалу.

Очень любопытно, что А. Шенье постоянно подчеркивает: сельская, трудовая жизнь, являющаяся его идеалом, существует в современности, это не плод его фантазии. Лирический герой А. Шенье вместе с тем все — таки только мечтает о лучшем, более достойном человека состоянии. Это связано с тем, что идеальное состояние находится за пределами жизненного круга лирического героя, сам же он оказывается как бы в плену у столичного, придворного, феодального мира. Отсюда — минорные, меланхолические мотивы в поэзии А. Шенье. Но они не являются безраздельно доминирующими. Оптимистический тон лирики поэта сказывается прежде всего в той роли, которую он отводит себе как поэту — творцу, «пророку ясных дней». Жанр элегии, полагает А. Шенье, не должен чуждаться смеха, хотя и смешанного со слезами. Любопытно, что у поэта не обнаружишь описаний осенней природы. И хотя в элегиях можно встретить упоминания мрачной зимы, воющего ветра, дней, омраченных слезами, враждебной судьбы, которая преследует и огорчает поэта, жизнь в его представлении не сводится к горестям. Поэт постоянно отмечает в развитии жизни восходящее движение, момент смены мрака светом, рабства — свободой, зимы — весной. Поэт рассказывает, как река, стиснутая в своем движении утесами, вырывается в конце концов из — под их власти на простор цветущих лугов. Поэзия связана с весенним пробуждением природы. Муза поэта возрождается весной вместе с возвращением птиц, с веселым рокотом лесов, с освобождением реки от сковавших ее льдов.

Для лирики А. Шенье очень важен переход от интеллектуалистического, абстрагирующего метода изображения душевной жизни, который господствовал в лирике классицизма, к аспекту психологическому. Не примыкая полностью к поэзии образов, основанных на восприятии, А. Шенье не довольствуется и поэзией образов, вырастающих из размышления. У его героя появляется биография, прошлое и будущее, сфера воспоминания и сфера мечтаний, которые делают внутренний мир героя отличным от внутреннего мира других людей. Не исключая из поэзии интеллектуальный план, по — новому раскрывающий закономерности объективного мира, поэт дополняет этот план изображением душевной жизни, переживаний, чувствований, воспоминаний, гипотез. Изображение действительности, преломленной сквозь призму воспоминаний, играло существенную роль в элегиях Парни. Но воспоминание возникало при этом у его героя лишь как следствие измены возлюбленной. Если бы возлюбленная оставалась верной герою, он никогда бы не вспоминал о прошедших днях, когда она еще любила его, довольствовался бы радостями настоящего. Для А. Шенье воспоминания становятся как бы универсальной и самостоятельной категорией. Преобладающую роль играет в элегиях не размышление о существующей реальности и не описание видимого, непосредственно данного, а переживания героя, обращенные в прошлое.

Столь же большое значение имеют в элегиях мечты лирического героя о будущем, т. е. о мире, еще не существующем в реальности. И здесь решающим оказывается опять — таки не восприятие действительности, а воображение, устремленное в грядущее. Герой мечтает о том, как он будет в старости принимать у себя друзей, угощать их на траве, в тени платана. Он представляет себе, как в годы, когда он утратит способность влюбляться, будет заниматься наукой, разгадывать тайны природы, обнаруживать закономерности в движении солнца и планет. Герой воображает и ближайшее будущее, сообщает о предполагаемом путешествии на Восток, и перед его духовным взором проходят места, которые он собирался посетить, — Марсель, Венеция, Рим, Афины, Смирна, Константинополь.

Окружающий мир, конечно, не исключается совершенно из сферы изображаемого. Элегия очень часто представляет собой монолог, адресованный то возлюбленной, то друзьям. Монологи эти являются как бы элементами отдельных сцен из биографии поэта. При этом они только отправной пункт для воспоминаний или полета воображения, только трамплин для фантазии поэта, для его углубления в себя. Поэзия не мыслима для А. Шенье без этого реального окружения. Она вместе с тем к этому окружению не сводится. В этом ее основная особенность.

А. Шенье приветствовал революцию («Ода о клятве в зале для игры в мяч»), но не принял якобинства, высмеивая революционное плебейство. Отойдя от политической деятельности в период якобинской диктатуры, А. Шенье был случайно задержан, попал в тюрьму и был казнен за два дня до Термидора.

Новаторство поэта в развитии жанра элегии с ее глубокой эмоциональностью, ясностью стиля, психологической глубиной, с ее мотивами медитации и грусти сделали Андре Шенье очень популярным в эпоху романтизма как на родине поэта, так и за ее пределами. Не последнюю роль в этой популярности сыграла и трагическая судьба поэта.

Литература Революции

Обломиевский Д. Д.

В литературном движении революционных лет (1789–1794) взаимодействовали два направления: одно из них было связано с традициями классицизма, другое разрабатывало реалистические принципы.

Классицистическое направление, развивавшее многие тенденции классицизма XVII–XVIII вв., имело в литературной жизни периода революции особое значение. Трагедия революционного классицизма поднимает острые проблемы эпохи, уже неоднократно ставившиеся во французской литературе, начиная с «Магомета» Вольтера; она обличает произвол и насилие, насаждавшиеся абсолютизмом, осуждает религиозный фанатизм католической церкви, разоблачает варварскую жестокость феодального судопроизводства. Герой трагедий, созданных М. — Ж. Шенье (1764–1811), пропагандирует идеи естественного человеческого права, свободы, законов.

Вместе с тем революционный классицизм не был простым повторением классицизма эпохи Просвещения. Он обобщил и систематизировал многие новаторские черты, проявившиеся в отдельности у Вольтера и особенно у его учеников — Атуана Леблана (1730–1799), Атуана Лемьера (1723–1793), Бернара Сорена (1706–1781). Произошла радикальная перестройка самого творческого метода. М. — Ж. Шенье и Ш. — Ф. Ронсен по — иному, чем их предшественники, представляют себе существо и внутренний облик своего противника. Они преодолевают черты абстрактности в его характеристике, отказываются от обличения деспотизма вообще, берут именно поэтому в качестве предмета своей трагедии, как о том свидетельствуют «Карл IX», «Генрих VIII», «Жан Калас» М. — Ж. Шенье или «Людовик XII» Ронсена, не античность, а Европу Нового времени. Для трагедии М. — Ж. Шенье не менее характерно, что он представляет своих положительных героев как исторических предшественников тех сил, которые победили в 1789 г., что он обращает взоры Колиньи («Карл IX») и Жана Каласа в грядущее. Для М. — Ж. Шенье эти его герои, гибнущие под натиском превосходящих сил противника, — зачинатели нового движения, которое пока еще маломощно, но в будущем непременно восторжествует. Именно так изображен в трагедии «Жан Калас» ее герой, живущий в середине XVIII столетия и мечтающий о справедливом мире, которому суждена победа в грядущем.

Не менее существенным признаком трагедий М. — Ж. Шенье и Ронсена явилось и свойственное им отрицание культа государства, которое в конкретно — исторической форме абсолютной монархии XVI–XVII вв. представляется им враждебным началом. Понятие государства как позитивной категории, противопоставляемое понятию личного и индивидуалистического, окончательно сменяется в их сознании категорией «нация». М. — Ж. Шенье недаром называет свою пьесу «Карл IX» «национальной трагедией». От имени нации говорят в его трагедиях и Колиньи, и Лопиталь, и Крамер, и Лассаль, и Кай Гракх.

Новаторством революционного классицизма явилось и то, что народу предоставлена в пьесе бо́льшая, чем обычно, свобода, что он значительно более активен и смел, чем у Вольтера и его учеников. В «Кае Гракхе» (1792) М. — Ж. Шенье народ не только выходит на сцену, но и действует на ней наравне с главным героем. Народная масса принимает здесь прямое и непосредственное участие в событиях, поддерживает героя и его требования, обращенные к сенаторам. Народ, хотя он и изображен здесь слитной, недифференцированной массой, утрачивает свою обычную «немоту», его представители произносят монологи, высказывают свои особые, отличные от взглядов Кая Гракха мнения по поводу происходящего.

Новаторство революционного классицизма заключено, наконец, в том, что он пытается утвердить на месте центрального героя простого человека, плебея. Если М. — Ж. Шенье выдвинул народ на авансцену, сделал его партнером Кая Гракха, то Ронсен в «Аретофиле» вводит представителя народа уже в число главных персонажей. Создавая образ Энара, который становится в ходе действия вождем народа и ведет толпу против тирана, подчеркивая, что он по своему рождению является рабом, Ронсен как бы полемизирует с теми, кто считает, что сила и мысль свойственны только «верхам» общества. Соблазненный и обманутый тираном Норатом, Энар сначала действует как его слепое орудие. Но затем в нем просыпается разум, который выводит его из заблуждения. Он проникается ненавистью к Норату и решается его уничтожить.

Особенно отчетливо проявилось своеобразие революционного классицизма тех лет в области лирики. В его рамках создается новый тип оды, отличный от лирических жанров XVII и XVIII вв. В основе оды Руже де Лиля, Э. Лебрёна и М. — Ж. Шенье лежит принцип действенности, активности. Сохраняя классицистский принцип приоритета сознания над действительностью, ода революционного классицизма уже не сводится к рассуждению или спору. Она побуждает к действию, требует от действительности изменений. Поэт обрушивается на противников и поддерживает единомышленников. Революционная ода уже не ограничивается образом изолированного лирического героя, наполняется призывами к действию. Идея превращается у авторов революционной оды в лозунг, диктующий поведение, активную защиту нового от попыток восстановить дореволюционное прошлое, защиту завоеваний революции от изменников и интервентов. Обращаясь с взволнованной речью к своим слушателям, поэт стремится побудить их к действию, призывает граждан к оружию, к отпору завоевателям, чужеземцам, требует от своих соотечественников, чтобы они не оставались в бездействии, создавали отряды, двинулись на врага. Революционная ода вводит в свой мир образы единомышленников лирического героя. Автор говорит уже не только от себя лично, но и от имени своих сограждан, пользуясь местоимением «мы». Руже де Лиль в «Марсельезе» произносит призывные слова оды как бы вместе со своими слушателями, побуждая их и самого себя к движению вперед.

Активный, действенный характер революционной оды проявляется и в том, что в ней начинает играть большую роль образ врага. Руже де Лиль в «Марсельезе» прямо заявляет о сознательных целях, которые ставит перед собой противник, а также о том, чего, собственно, он добивается. Фигура оппонента, типичная для дореволюционной оды, форма спора с врагом не характерны для оды революционной, так как авторы ее исходят из мысли, что взгляды врага не оспаривают. Враг заслуживает только уничтожения, и ему возвещают неизбежность гибели.

Размежевание сил внутри революционного движения, выступление революционного плебейства против собственников, против буржуазной части третьего сословия, проявившееся наиболее остро в установлении в 1793–1794 гг. якобинской диктатуры, влекут за собой и появление в литературе того времени, наряду с революционным классицизмом, реалистического направления. Если революционный классицизм отражает интересы всего третьего сословия, то реалистическое направление выражает интересы «низов» третьего сословия, интересы революционного плебейства и проявляет себя по — настоящему лишь в 1793–1794 гг.

Реалистическое направление обнаруживает себя в первую очередь в том, что его представители, судя по революционно — массовым песням, обращаются с призывами и лозунгами к большим массам слушателей, развивая и углубляя жанр революционной оды. Они наполняют поэзию фактами, конкретными датами и событиями. Если создатели революционной оды применяли к изображению мира метод идеализации, то песня перемещает центр тяжести на изображение материального окружения человека, уже не устраняя из образа эмпирической полноты и богатства подробностей, показывая действительность как бы снизу, глазами народа. В революционно — массовой песне возникает мир вещей, мир прозы и нужды, в них идет речь о нищете, об отсутствии денег, о ценах на хлеб, о налоге на соль и вино. Песня дополняет вещественными деталями портреты персонажей. Насыщенность песен фактами и конкретными реалиями определяет и изображение в них людей. Песни не ограничиваются обобщенными образами тиранов, деспотов, королей, аристократов, вельмож. Они допускают образы более детализированные и дифференцированные, высмеивают судейских крючкотворов, благородных маркизов и герцогов, обрушиваются на аббатов, прелатов, монашескую братию, обличают щеголей и кокеток, монахинь, сводней, берут под обстрел торговцев, скупщиков, спекулянтов, обращают свое сатирическое жало на биржевых игроков, маклеров, нуворишей, богатых фермеров.

Многое рисовавшееся авторами трагедий и од как грозная опасность, как явление трагедийного порядка представляется в революционной массовой песне в комедийном ракурсе. Оно высмеивается, освобождается от возвеличивающего ореола, до предела приближается к своему подлинному облику.

Людовик XVI и Мария Антуанетта представлены в песне существами, лишенными пышных атрибутов королевской власти. Людовик XVI в «Карманьоле» трактуется нарочито фамильярно, назван толстяком и дуралеем. Мария Антуанетта злорадствует, грозится уничтожить весь Париж. Но замыслы ее рушатся. Во время столкновения с народом ей расквасили нос. И тогда обнаруживается ее трусливость.

Нарочито комедийное, сниженное изображение власть имущих, типичное для массовой песни, проникло и в драматургию. Так, в пьесе Сильвена Марешаля «Страшный суд над королями» (1793) рассказывается, как бывшие государи Европы, будучи свергнуты со своих тронов, ссылаются на необитаемый остров. Свергнутые властители изображены Марешалем без всяких прикрас. Про австрийского императора Франца в пьесе говорится, что он истощил доходы всей страны, про английского короля Карла, что он «выжал» содержимое народного кошелька. Марешаль называет королей венценосными разбойниками, гнусными убийцами, палачами. И они обрисованы мелкими и ничтожными, годными только на то, чтобы есть, пить и спать, подлинными отбросами общества, как они и именуются в пьесе. Все то величие, которое им придавалось хотя бы в трагедии классицизма, утрачено. Они оказываются побежденными, не представляют грозной опасности и в таком их изображении сказывается безграничная уверенность в победе над злом мира. Вся сила сосредоточена в руках народа, в руках санкюлотов, которые лишили королей их трона, титулов, регалий, обрекли их на положение комедийных персонажей.

С реалистическим снижением идеализированных, возвеличенных персонажей, с трактовкой их в сатирической, плебейской, «площадной» манере стоит в тесной связи и то решающее обстоятельство, что авторы реалистического направления, создающие так называемую «пьесу большого зрелища» (например, гражданка Вильнёв, автор «Преступлений дворянства» и «Подлинного друга законов», а также Сизо — Дюплесси, автор «Народов и королей») и комедию «реального фактора» (например, Резикур, автор «Подлинных санкюлотов»; Роде, автор «Благородного простолюдина»; Депре, автор «Паникёра»), отвергают эстетический опыт классицизма и так называемой мещанской драмы. Они не удовлетворяются повествованием о жизни королей, изображением конфликта между лидерами двух враждебных партий, для них недостаточны сюжеты, замкнутые рамками семейной истории. Широкая народная жизнь, бурные массовые столкновения общественных сил уже не исключаются из сферы непосредственного изображения, допускаются со всеми своими деталями на сценическую площадку. Действие пьесы большого зрелища не умещается в стенах дома, как бы выливаясь, выплескиваясь на площади, улицы, просторы полей. В «Народах и королях» Сизо — Дюплесси на сцене происходят стычки двух феодальных армий, народ захватывает королевский дворец. Зритель становится прямым очевидцем битвы между французским и английским войсками, свидетелем бедствий крестьян, лишенных крова и имущества, очевидцем злодеяний вражеских солдат, которые тут же на глазах зрителей убивают детей и женщин.

Но и в тех случаях, когда в «пьесе большого зрелища» фигурирует семейный конфликт, он составляет своего рода зачин действия. Так, «Преступления дворянства» Вильнёв начинаются с изображения семейных неурядиц, в которых участвуют герцог де Форсак и его дочь, полюбившая сына крестьянина Анри. Отец не согласен на брак дочери, угрожает ей, заключает в темницу, бросает туда ее возлюбленного и всю его семью. Но семейный конфликт перерастает в столкновение социальных сил. В IV, заключительном, акте изображены восстание крестьян против де Форсака, взятие замка вооруженной толпой, убийство де Форсака народом и освобождение заключенных из темницы замка. На сцене действует вооруженная толпа, осада замка совершается на глазах зрителей; IV акт, изображающий массовое действо, представляет собой необходимый итог всей пьесы, итог, который подготавливался в течение первых трех актов, демонстрировавших, как зреет восстание крестьян против помещика. Благополучная развязка пьесы — освобождение и соединение влюбленных — результат активных действий народа.

Вильнёв, Сизо — Деплюсси и другие порывают с обреченностью и одиночеством центрального героя пьесы, разобщенного с народной массой, отказываются от пессимистического разрешения жизненных противоречий. Отвергая безысходность конфликта, рассмотрение его как чего — то почти обязательно неразрешимого, авторы «пьесы большого зрелища» не соглашаются вместе с тем на отмену или приглушенность самого принципа борьбы. Их не удовлетворяет тема примирения, легко устранимые конфликты. Именно поэтому в «пьесе большого зрелища» и в комедии «реального факта» столь большое внимание уделяется образу врага, причем враг представляется лицом, неспособным идти на компромисс и на уступки. Это не возможный союзник или заблуждающийся друг, которого надо только убедить, что он неправ. Его нельзя переубедить, переспорить. Его можно только физически устранить, так как он мешает движению и росту.

Уже отмечалось, что авторы реалистического направления склонны изображать человека в его социальном качестве, а не абстрактно, в виде человека «вообще». Так показаны в революционно — массовых песнях отрицательные персонажи. Но это имеет прямое отношение и к изображению позитивного героя. Здесь очень симптоматична антитеза богатства и бедности. И авторы «пьес большого зрелища», комедий «реального факта», и создатели революционно — массовых песен исходят из того, что центральный положительный герой должен быть простолюдином, человеком труда или же человеком, опирающимся в своих действиях на народные массы. В лирических фрагментах Марешаля, созданных им в 90‑х годах, особое внимание обращено на земледельцев — арендаторов, обремененных тяжелой работой, на ограбленных богачами бедняков. Эти люди представлены не только как жертвы притеснений. На них держится, по мнению поэта, все общественное здание, благодаря их труду существуют и господствующие сословия. Бедняки — кормильцы своих праздных пастырей. Священники питаются от «плодов пота» своих крестьян. Они поглощают на глазах у голодающих десятину, которую последние вынуждены им выплачивать. Народ в глазах Марешаля 90‑х годов — создатель культуры. Он построил «великолепные здания», чтобы «поселить в них тиранов». О народе говорится здесь как о хозяине, подчеркивается его могущество.

Поэт рисует народ победителем, стоящим на развалинах Бастилии. Над народом в течение двадцати веков тяготело бронзовое иго, но он поднялся и вернул себе права, отобрав их у своих врагов, обратив былых деспотов в бегство. Разоблаченным и изгнанным венценосцам в «Суде над королями» противопоставлены санкюлоты, чуждые низкопоклонству и рабской приниженности.

Санкюлот, человек из «низов», — главный герой в революционно — массовых песнях. Санкюлотам французы обязаны своими победами на фронтах над вражеской коалицией. Благодаря им французы уничтожили монархию и казнили Людовика XVI, перестали лежать в пыли перед деспотом. Санкюлоты подняли народное восстание против жирондистов, отменили конституцию, основанную на имущественном цензе, ввели конституцию 1793 г., подтвердившую революционные завоевания народа. Для образа человека из народа, занимающего видное место в «пьесах большого зрелища», т. е. в первую очередь у гражданки Вильнёв, очень симптоматичен мотив пробуждающегося сознания. Люди, покорно и беспрекословно выполнявшие в течение долгих лет желания своих господ, начинают теперь сопротивляться их приказам. Не менее любопытны у гражданки Вильнёв и у авторов комедии «реального факта» образы людей из народа, являющихся его предводителями, вожаками. Таков, например, образ старика Анри из «Преступлений дворянства». Этого крестьянина отличает неоспоримое интеллектуальное превосходство над де Форсаком; внутренний мир последнего очень беден, в нем доминируют мотивы жестокости и тщеславия, мести и злобы. Анри наделен уверенностью в своих силах, пониманием стоящих перед ним задач. Чувство глубокого внутреннего достоинства сочетается в нем не только со способностью обороняться против врага, но и с готовностью вступить с ним в борьбу. Возглавив восстание против де Форсака, он все время занят мыслью об укреплении коллектива. Именно поэтому он проявляет заботу о батраках, поденщиках, о заболевших крестьянах — бедняках. Победа крестьян над де Форсаком для него не просто «событие местного значения». Он рассматривает его как часть общенационального и даже общемирового движения против деспотизма, как пример, за которым последуют другие.

Термидорианская реакция прервала развитие во французской литературе революционных жанров массовой песни, «пьес большого зрелища». В период Директории и Консульства литературный процесс протекает в сложных условиях; в нем начинают доминировать иные тенденции: возникает эпигонская классицистическая официозная литература, за весь этот период (как и за период Империи) не выдвинувшая значительных творческих индивидуальностей. Продолжается развитие сентиментализма (представителем которого была г-жа де Жанлис) и предромантизма. Одновременно в раннем творчестве Шатобриана, Констана, Сенанкура, Ж. де Сталь и других начинается формирование нового художественного направления — романтизма.

Глава 4. Итальянская литература

Раннее Просвещение и Вико

Хлодовский Р. И.

В историческом развитии итальянской литературы XVIII в. четко обозначаются два больших периода. Первый из них — это период, когда в борьбе с художественным наследием сильно одряхлевшего барокко складываются, с одной стороны, поэзия рококо, получающая широкое распространение во всей Европе, а с другой — литература раннего итальянского Просвещения, национально весьма своеобразного, во многом существенно отличного от раннего Просвещения в Англии и во Франции. Второй период — это период зрелого Просвещения. В это время итальянская литература формируется в тесном взаимодействии с просветительской идеологией крупнейших европейских наций, выдвигая писателей мирового масштаба (Метастазио, Гольдони, К. Гоцци, Альфьери).

Граница между двумя периодами проходит по самой середине столетия. Некоторое исключение составляет только Венеция. Для этого имелись свои социально — исторические причины.

В первой половине XVIII в. Италия была страной политически слабой и экономически отсталой. Развитие в ней новых, капиталистических отношений затрудняли феодальная раздробленность и зависимость от Испании, Австрии, Франции. Кроме того, на протяжении первых пятидесяти лет XVIII в. обнищавшая Италия трижды становилась ареной опустошительных войн, которые вели на ее территориях крупнейшие государства Европы, оспаривавшие друг у друга сперва «испанское наследство» (1701–1735), а затем «наследства» польское (1733–1735) и австрийское (1740–1748). В результате большинство итальянских государств опять было поделено — на этот раз между Австрией, подчинившей себе Ломбардию, а также значительную часть центральной Италии, и Испанией, сохранившей в сфере своего влияния Королевство обеих Сицилий. Некогда богатая и сильная Венеция, сохраняя свою политическую независимость, пришла к началу XVIII в. в полнейший упадок. По Пожеровацкому миру (1718) ей пришлось отдать все свои владения на Средиземном море Турции и сильно ограничить торговлю даже на Адриатике, где после восстановления Триеста экономическая и военная гегемония перешла к Австрии. Правда, на северо — западе Апеннинского полуострова, в Пьемонте, возникло самостоятельное Сардинское королевство (1713), но во второй половине XVIII столетия Савойская династия стояла в стороне от общеитальянских дел и пока что вовсе не помышляла о роли объединительницы наций.

На все более усиливающийся феодальный и чужеземный гнет крестьянство и городские низы отвечали бунтами и стихийными восстаниями. Порой выступления народных масс принимали довольно внушительные размеры. Так, в 1746 г. рабочие и ремесленники Генуи, поддержанные окрестным крестьянством, выгнали австрийские войска из города и создали собственное правительство. Независимость Генуи была спасена. Однако преданное местным патрицианством правительство народа просуществовало в Генуе всего лишь несколько дней. В первой половине XVIII в. в Италии не было сильной, уверенной в себе буржуазии, способной сплотить вокруг себя массы и возглавить широкое национально — освободительное движение. Отдаленные идейные предпосылки Рисорджименто возникали в эту пору только в некоторых явлениях культурной жизни.

На литературе Италии первой половины XVIII в. лежал отпечаток экономической, политической и социальной отсталости. Наиболее передовые итальянские писатели отсталость эту осознавали и старались ее преодолеть. Для их деятельности в этот период характерно не только резко критическое отношение к культурному наследию XVII в., прежде всего к барокко, которое ассоциировалось у них с Контрреформацией и идеологией феодально — католической реакции, но и отчетливо выраженное стремление приобщить свою страну к важнейшим достижениям науки, литературы, философии опередивших Италию государств. Уже с конца XVII в. итальянская литература впитывала в себя рационализм Декарта, атомизм Гассенди, идеи которого, по свидетельству Вико, пользовались особой популярностью среди молодежи Неаполя, сенсуализм Локка, теорию естественного права Гуго Греция, классицизм Буало. Французская драматургия, прежде всего комедии Мольера, встречала в Италии начала XVIII в. восторженный прием, порождая многочисленные, в ряде случаев достаточно оригинальные подражания (П. Я. Мартелло, Дж. Джильи, Я. Нелли). За всем этим стоял медленный рост нового национального сознания. С одной стороны, борьба против маринизма и «итало — испанских», сечентистских трагикомедий приобретала в итальянской литературе начала XVIII столетия форму политической оппозиции испанскому владычеству и в конечном счете определялась именно ею, с другой — активное освоение новых философских и эстетических идей, проникавших в то время в Италию из Англии и Франции, осознавалось тогдашними итальянскими мыслителями и литераторами не столько как подражание иноземным образцам, сколько как обращение к собственным национальным традициям, как возрождение классических преданий Ренессанса, намеренно и последовательно подавлявшихся в итальянской культуре в эпоху Контрреформации и рефеодализации. Бэкон, Декарт, Корнель, Расин и Мольер воспринимались в Италии первой половины XVIII в. как ученики и прямые продолжатели итальянских гуманистов эпохи Возрождения, а их концепции — как развитие того самого рационализма, который в начале XVII в. ввел не только в естествознание, но и в науку о поэзии Г. Галилей. Вот почему освоение опыта литературы французской классики XVII столетия привело в Италии не к рабским подражаниям Расину и следованию концепциям Буало, а к формированию новой разновидности классицизма, опирающейся на отечественную культурную традицию Торелли и вместе с тем в чем — то предвосхищающей эстетические принципы Винкельмана, который всегда подчеркивал свою зависимость от идей высоко ценимого им Джан Винченцо Гравины. В первой половине XVIII в. в Италии не только закладываются идейные и эстетические основы просветительской литературы второй половины столетия, но и создаются оригинальные произведения, которые по праву могут быть отнесены к культуре раннего Просвещения, формировавшегося в западноевропейских литературах.

Раннее Просвещение в Италии во многом не похоже на раннее Просвещение более развитых европейских стран. Оно возникло на иной социальной почве и обладало своей национальной спецификой. Однако основные задачи и цели, которые в первой половине XVIII в. ставили перед собой передовые итальянские писатели и мыслители, были по существу теми же самыми, которые возникали в ходе исторического развития Европы перед просветителями Англии, Франции, Германии и России. Литература Просвещения начала формироваться в Италии тогда, когда, как говорил В. И. Ленин, «все общественные вопросы сводились к борьбе с крепостным правом и его остатками» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 2, с. 520).

Отчетливее всего черты раннепросветительской идеологии проявились в Италии в сфере философии, истории и эстетики. Основным объектом идеологического наступления ранних просветителей на правовые, политические и экономические институты рефеодализированной страны в первой половине XVIII в. стала церковь, которая все еще выступала «в качестве наиболее общего синтеза и наиболее общей санкции существующего феодального строя» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 7, с. 361). Ранние просветители Италии продолжали антиклерикальную традицию гуманистов эпохи Возрождения. Но они развивали ее уже в иных исторических обстоятельствах — в условиях формирования в Западной Европе так называемого «просвещенного абсолютизма», склонного иногда использовать новые идеи в собственных целях и интересах.

Важнейшим центром итальянской раннепросветительской мысли в первой половине XVIII в. стал Неаполь. В Королевстве обеих Сицилий противоречия феодальной системы приобрели еще более острые формы, нежели в других государствах Италии, а извечные трения между неаполитанским королевским двором и папской курией, не отказавшейся от своих феодальных притязаний на Неаполь, создавали благоприятную обстановку для антицерковных выступлений родоначальников итальянского Просвещения. В начале XVIII столетия в Неаполитанском университете и в политическом салоне известного адвоката Гаэтано Ардженто сформировалась, как сказал однажды Пьетро Метастазио, «пламенная антиватиканская фаланга» (письмо к С. Маттеи, 1773). К ней принадлежали учитель Метастазио, убежденный сторонник картезианского рационализма Джан Винченцо Гравина (1664–1718), автор антииезуитского памфлета «Мистическая гидра» и историко — правовых работ («Происхождение гражданского права», «О Римской Империи» и др.), в которых темпераментно защищалась независимость светской государственной власти от церкви и прославлялось законодательство республиканского Рима, и один из самых смелых итальянских мыслителей XVIII в. — Пьетро Джанноне.

В литературу не только итальянского, но и европейского Просвещения Пьетро Джанноне (1676–1748) вошел, главным образом, благодаря сочинению «Гражданская история Неаполитанского королевства» (1723). Оно немедленно было переведено на многие языки и оказало влияние на ряд крупных просветителей, начиная с Ш. Монтескье и кончая Э. Гиббоном. Этот труд охватывает историю Неаполя со времени Римской империи до начала XVIII в. и представляет своего рода четырехтомный антиклерикальный памфлет, в котором ставится под сомнение абсолютность духовной власти римских пап и утверждается, что истинным субъектом всякого права, в том числе и церковного, является вся община верующих, весь народ. В историко — философских идеях Пьетро Джанноне и некоторых других ранних просветителей Италии слышались отзвуки крестьянских восстаний, проходивших под знаменем вальденской ереси. Абсолютизму теократического государства «Гражданская история Неаполитанского королевства» противопоставляла демократические идеалы раннего христианства. Это был мощный удар по католицизму, и Ватикан реагировал на него незамедлительно: книга официально была объявлена «еретической и безбожной», а ее автор отлучен от церкви. Преследуемый иезуитами, Джанноне вынужден был бежать сперва из Неаполя, а затем и из Венеции, не осмелившейся предоставить ему политическое убежище. На некоторое время Джанноне удалось укрыться в Швейцарии. Там он закончил большой философско — исторический труд «Троецарствие», в котором политика римской католической церкви подвергалась еще более резкой критике. В 1736 г. агенту иезуитов удалось заманить Джанноне на территорию Пьемонта, где он был арестован и брошен в туринскую тюрьму, откуда уже не вышел.

По своим общественным идеалам, а также позиции, занимаемой в идейной борьбе первой половины XVIII в., к Пьетро Джанноне был близок Людовико Антонио Муратори (1672–1750). Он получил общеевропейскую известность, главным образом как создатель трудов по эстетике и теории литературы: «О совершенной итальянской поэзии» (1706), «Размышления о хорошем вкусе в науках и искусствах» (1708), «Жизнь и стихотворения Ф. Петрарки» (1711), «О достоинствах народного красноречия» (1750) и др. В этих сочинениях Муратори, опираясь на литературное наследие эпохи Возрождения, закладывал основы итальянского просветительского классицизма, отвергая, с одной стороны, экстравагантное, противоречащее «хорошему вкусу» искусство барокко, а с другой — тот ригористический, ограничивающий поэтическую фантазию рационализм, с позиций которого критиковали классическую итальянскую поэзию ревностные последователи Буало, в частности французский иезуит Бугур, чье сочинение «Способ правильно оценивать литературные произведения» (1678) вызвало в начале века оживленную дискуссию среди писателей Италии.

Но Людовико Муратори был не только эстетиком. Будучи, подобно Джанноне и Гравине, убежденным противником теократии, он не остался в стороне от развернувшейся в его время политической борьбы. Критике церковного абсолютизма, разоблачению религиозных предрассудков, замутивших духовную основу первоначального христианства, проповеди веротерпимости и принципов своего рода «христианского социализма» посвящены такие значительные нравственно — философские работы Муратори, как «Трактат о христианском милосердии» (1723), «Нравственная философия» (1735), «Счастливое христианство» (1743–1749) и др. Произведения эти имели широкий общественный резонанс и навлекли на автора яростные нападки иезуитов, требовавших включения его произведений в пресловутый «Индекс запрещенных книг». Муратори был обвинен в насаждении особой, «гражданской ереси», именуемой также «мураторианской», и в 1740–1741 гг. с трудом избежал отлучения от церкви. От участи Джанноне его спасло только личное вмешательство «либерального» папы Бенедикта XIV (того самого, которому Вольтер посвятил «Магомета»), заявившего, что «творения великих людей не запрещаются».

Подобно всем просветителям XVIII в., Муратори считал, что произведения литературы и искусства призваны содействовать социальному прогрессу. Отвергая как безыдейные и безнравственные поэзию и театр барокко, он стремился противопоставить им литературу, являющуюся общественной школой истинной и неизменной морали, отвечающей требованиям не столько некоей абстрактной этики или традиционной христианской религии (как пытаются доказать некоторые зарубежные ученые), сколько той самой «гражданской ереси», которой были проникнуты все его произведения. Именно такая литература, а не власть государей должна была, по мнению Муратори, преобразовать и сплотить всю Италию. Еще в 1703 г. он опубликовал «Первый проект Литературной республики», которая, по его замыслу, должна была, в отличие от Аркадии и других итальянских академий, «занимающихся вздорными проблемами и всяческой ерундой», содействовать новому возрождению итальянской национальной культуры, объединив «всех видных литераторов Италии, к каким бы социальным слоям они ни принадлежали».

Создать такого рода «республику» Муратори, разумеется, не удалось, но его собственная деятельность в немалой мере содействовала формированию в Италии нового, национального сознания. Поборник разума и «хорошего вкуса» оказался старательным издателем и исследователем исторических документов, сочетая картезианский рационализм с тем своеобразным историзмом, который был одним из характернейших признаков раннего итальянского Просвещения. Осуществленное Муратори фундаментальное двадцативосьмитомное издание «Итальянские историки» (1733–1751) содержало наряду со старинными хрониками записи народных легенд и песен, тексты неизданных литературных произведений, относящихся к VI–XVI вв., а также различного рода свидетельства, проливающие свет на материальную и духовную жизнь средневековой Италии.

Как рационалист XVIII в., Муратори ясно отдавал себе отчет в том, что публикуемые им материалы изобиловали «сказками и баснями». Однако это его не смущало. По — рационалистически четко отделяя историческую истину от поэтических вымыслов в том «обширном переплетении правды и лжи», которое несла с собой «традиция темного народа», Муратори вместе с тем склонен был анализировать саму эту традицию как важнейший исторический факт, усматривая в народных легендах и преданиях не просто пустые басни, а художественное преломление действительности в самосознании нации на определенной стадии ее исторического развития. Для своего времени такая точка зрения была достаточно новаторской, и именно с ней оказался связан один из самых существенных вкладов раннего итальянского Просвещения в последующее развитие европейской культуры.

Основные исторические сочинения Муратори примечательны прежде всего тем, что в них давалась значительно более объективная оценка средневековой культуры, чем та, которая содержалась в книгах французских просветителей, склонных, по словам Ф. Энгельса, смотреть на все европейское средневековье, «как на простой перерыв в ходе истории, вызванный тысячелетним всеобщим варварством» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 21, с. 287). В отличие от более радикальных мыслителей, «которые во Франции просвещали головы для приближавшейся революции» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 20, с. 16), ранние итальянские просветители связывали свои представления о торжестве разума не столько с социально — политическими преобразованиями и будущим третьего сословия, сколько с тем культурным и национальным подъемом, который пережила их страна в прошлом. Вот почему итальянские средние века были для Муратори не только, как он писал, «варварской и страшной эпохой» расцвета феодализма, но и эпохой, отмеченной «большой доблестью и блистательными подвигами», эпохой городских демократий XIII–XIV вв., а также Данте, Петрарки, Боккаччо, подготовивших культурный расцвет XVI столетия и оказавших на новейшую европейскую культуру — Муратори особенно на этом настаивал — ничуть не меньшее влияние, нежели греко — римская античность. Просветительский историзм в Италии питался национальным сознанием и вместе с тем содействовал его дальнейшему формированию.

Неразвитость в Италии первой половины XVIII в. новых, капиталистических отношений обусловила не только слабые, но и некоторые сильные стороны раннего итальянского Просвещения. Не чувствуя поддержки уверенной в своем будущем буржуазии, ранние просветители в Италии редко заходили в борьбе против феодальной системы дальше критики мирских притязаний папства на государственную власть; их произведениям не был свойствен пафос политически революционных идеалов. Но зато у них отсутствовали и третьесословные, буржуазные иллюзии. Современную им действительность первые просветители Италии нередко оценивали трезвее и историчнее, чем самые просвещенные умы Франции и Англии. Сами не отдавая себе в том отчета, они смотрели на окружающий мир глазами не рвущегося к власти буржуа, а угнетенного трудового люда. Вот почему им порой удавалось, опережая современную им метафизическую философию и эстетику, высказывать поражающие своей глубиной суждения о созидательной роли народных масс в истории общества и в истории поэзии. Первая половина XVIII столетия в литературе Италии была не только временем Гравины, Джанноне, Муратори — это было также время Джамбаттисты Вико, мыслителя, у которого, как писал К. Маркс, «содержатся в зародыше Вольф («Гомер»), Нибур («История римских царей»), основы сравнительного языкознания (хотя и в фантастическом виде) и вообще немало проблесков гениальности» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 30, с. 512).

Джамбаттиста Вико (1668–1744) всю жизнь провел в Неаполе. Около пятидесяти лет он преподавал в тамошнем университете право и там же в 1725 г. опубликовал первое издание своего главного труда «Основания новой науки об общей природе наций». Над этим трудом Вико работал до конца своих дней. Третье, расширенное и существенно переработанное издание «Новой науки» увидело свет в 1744 г., когда ее автора уже не было в живых.

Несмотря на несколько архаичный и барочный стиль изложения, изобилующий сложными метафорами и аллегориями, труд Вико действительно закладывал основы совершенно новой науки. За несколько лет до того, как Вольтер ввел этот термин — «философия истории», убежденный противник картезианского рационализма Вико создал оригинальную философскую теорию развития человечества, включив в нее то, что мы назвали бы теперь элементами исторической мифологии, исторической поэтики и исторической эстетики. Именно историзм с неотделимой от него стихийной диалектикой больше всего отличал «Новую науку» от современной ему французской просветительской мысли, и это даже давало повод многим исследователям творчества неаполитанского философа выводить его за рамки европейского Просвещения, игнорируя все то, что связывало Вико в первой половине XVIII в. с Джанноне и Муратори, а во второй — с Филанджери, Пагано и другими неаполитанскими «якобинцами».

В противоположность большинству западноевропейских мыслителей XVIII в. Вико не верил в абсолютность исторического прогресса и не склонен был взирать на далекое прошлое «просвещенных» народов только как на хаос кровавых, но бессмысленных случайностей, порожденных невежеством и религиозными предрассудками. Он искал в истории «простонародную мудрость», смысл и ту внутреннюю закономерность, «согласно которой совершают свой бег во времени все нации в своем зарождении, движении вперед, зрелом состоянии, упадке и конце». Законы истории, согласно мнению Вико, могут быть познаны людьми, ибо, в отличие от природы, историю творят сами люди, преследуя свои сугубо материальные интересы. Однако Вико никогда не рассматривал человеческую историю как результат целесообразной деятельности отдельных выдающихся личностей. История для него — это всегда процесс, развитие, но не абстрактного, внеличного, картезианского разума или абсолютного духа, а самосознания народа, неизменно борющегося за свое освобождение, хотя далеко не всегда правильно понимающего окружающую действительность и умеющего найти истинные пути к гражданской свободе.

Схема исторического развития, отстаиваемая в «Новой науке», в общих чертах такова: за первобытным состоянием животной дикости и «гнусной общности имущества и жен» (т. е. первобытного коммунизма) следует «эпоха богов», когда народное самосознание облекается в форму сознания мифологического, создающего языческое многобожие. Это первый шаг человечества к его собственно историческому бытию. О мифологии Вико судил не по Феокриту или Овидию, а по поверьям современного ему итальянского крестьянства. В «Новой науке» Вико — и в этом состоит новаторство его труда — старался, опираясь на изучение языка и сопоставления различных фактов древнейшей истории, добраться до истинного смысла самых «грубых» мифов, ибо только так, по его мнению, философ может составить правильное представление как о тех начальных этапах истории, о которых не сохранилось никаких письменных свидетельств, так и об исторических основах всякой поэзии. «Мифология, — пишет он, — это Гражданская История Первых народов, последние же повсюду были в своей сущности Поэтами».

Затем на определенном этапе «эпоха богов» сменяется «эпохой героев». В это время народ в силу своей бедности оказывается в подчинении у земельной аристократии, у «героев». По сравнению с «эпохой богов» «героические» времена были определенным шагом вперед в развитии человечества. Вико признавал это, но в отличие от многих современных ему мыслителей не склонен был идеализировать не только царский, но и раннереспубликанский Рим, видя в его «героике» то же самое «варварство», которое существовало в Европе в пору феодализма. Сквозь покровы тяжеловесной барочной прозы в «Новой науке» порой прорывается такая ненависть ко всякого рода угнетению, какую в XVIII в. нечасто можно обнаружить даже у самых последовательных просветителей. Предвосхищая Жан — Жака Руссо, Д. Вико писал: «Гражданское рабство коренится в тех имущественных благах, которые не необходимы для жизни».

Однако Вико не считал, что трудовой народ будет вечно находиться в рабской зависимости от феодальной аристократии. В результате развития народного самосознания вслед за «веком героев» постепенно складывается третья эпоха, которую Вико называет «человеческим веком». Начало его не является, впрочем, следствием одних лишь успехов просвещения. Народная республика, учит Вико, устанавливается в результате упорной политической и экономической борьбы народа за свои естественные права.

Раскрепощение человечества, осуществляемое в народных республиках, создает благоприятные условия для пышного расцвета культуры и облегчает людям познание окружающего их мира. «В таких республиках, — пишет Вико, — целые народы, вообще жаждущие справедливости, предписывают справедливые законы, а так как они хороши вообще, то здесь возникает философия, по самой форме этих Республик предназначенная образовать Героя и ради этого образования заинтересованная в истине».

Освобождение народа неотделимо в «Новой науке» от торжества истины, добра, трудолюбия и гражданской доблести.

Не следует, однако, видеть в этом что — то вроде прославления того «золотого века», который, по убеждению многих просветителей XVIII в., должен был неминуемо наступить после победы третьего сословия. Народные республики в системе Вико — вершина, но не последний этап истории.

Для правильного понимания как исторических, так и эстетических идей «Новой науки» надо все время помнить о том, что философия Вико сформировалась в Италии после того, как городские демократии XIII–XV вв. потерпели крушения, когда связанный с ними расцвет итальянской культуры был уже далеко позади. Это ограничивало исторический оптимизм замечательного неаполитанского мыслителя, но позволяло ему достаточно четко представлять, что частные эгоистические интересы вышедшего из плебейских низов буржуа далеко не всегда совпадают с утверждениями народной свободы, что достижения в области чисто научного, рационального постижения действительности неизбежно сопровождаются существенными утратами в поэтическом воссоздании мира в его гармонии и цельности. Именно потому, что Вико был твердо убежден в том, что «поэтически возвышенное всегда должно быть единым с народным», он связывал расцвет поэзии не с успехами «тайной мудрости» современной ему науки, обособившейся от «невежественного простонародия», а с «героическим» детством человечества, когда не было еще полностью изжито народно — мифологическое сознание. Истинными и величайшими поэтами для Вико были Гомер и Данте.

«Открытию истинного Гомера» посвящена одна из центральных книг «Новой науки», в которой содержатся наиболее примечательные идеи о поэзии и поэтике. Вико не верил, что «Илиада» и «Одиссея» написаны одним и тем же поэтом и вообще отказывался признать Гомера реально — исторической личностью. По его убеждению, в характерах Ахилла и Одиссея оказались запечатленными коллективная «простонародная мудрость» и творческое воображение всех эллинов архаической Греции. Именно этим коллективным авторством «Илиады» и «Одиссеи» объясняются, по мнению Вико, высочайшие и уже неповторимые художественные достоинства гомеровских поэм.

Данте был для создателя «Новой науки» «тосканским Гомером». В «Божественной Комедии» Вико увидел не теологический «роман», а такую же мифологическую историю народа, какими были «Илиада» и «Одиссея». Гомер и Данте в системе Вико соизмеримы, ибо в их поэзии запечатлена сходная ступень в историческом развитии народного самосознания. «Особенно характерно для возвышенности Данте, — писал Вико, — то, что этому великому уму выпал жребий родиться во время еще живого варварства в Италии».

Однако Данте для Вико не просто поэт естественного варварства — он поэт варварства нового, «возвращенного». Учению о «возвращении варварства» в «Новой науке» отведена роль важная и для понимания ее стихийной диалектики весьма существенная. Согласно исторической концепции, отстаиваемой в этом труде, стремительное развитие в «человеческий век» науки и техники, обеспечивающее людям высокий уровень материального благосостояния, не только не приводит к подлинной свободе, социальной гармонии и всеобщему благоденствию, но и, напротив, обостряя в отдельных индивидах своекорыстные инстинкты, порождает анархию, отчуждение и ожесточенную борьбу всех против всех. Прогресс материальной цивилизации, согласно теории Вико, вызывает к жизни «варварство рефлексии», а такого рода «просвещенное» варварство, как тонко подмечено в «Новой науке», «делает людей такими бесчеловечными зверями, какими сами они не могли стать под влиянием первого варварства чувств: ведь первое обнаруживало великодушную дикость, от которой можно было защититься или борьбой, или осторожностью, а второе с подлой жестокостью под покровом лести и объятий посягает на жизнь и имущество своих ближних и друзей».

Подобно своему современнику Свифту, Вико проницательно разглядел трагическую противоречивость прогресса буржуазной цивилизации, но не сумел найти исторического разрешения этим противоречиям. Согласно ходу рассуждений, развернутых на последних страницах «Новой науки», «варварство рефлексии» неотвратимо ведет человечество к полному самоуничтожению. Однако согласиться с неизбежностью гибели всего живого Вико все — таки не смог. Именно поэтому в «Новой науке» естественную логику исторического развития вытеснила неисповедимая мудрость Провидения, и в трактате Вико возникла теория круговорота. Спасение от «варварства рефлексии» Вико сумел найти лишь в тех самых катастрофических последствиях, которыми обернулось для человечества варварство рационализма и научно — технического прогресса. «При небольшом количестве оставшихся в конце — концов людей, — писал он, — и при множестве необходимых для жизни вещей люди естественным путем становятся опять сносными; а раз снова возвращается первоначальная простота первого мира, то они становятся религиозными, правдивыми и верными; таким образом, среди них снова появляются благочестие, вера, истина — естественные основания справедливости, благодати и красоты вечного порядка от бога». К богу неаполитанского мыслителя вернул не страх перед церковью и иезуитами, а ужас перед взбесившимся от прогресса йеху.

В конце XVIII в. новаторские идеи Вико не вызвали большого интереса у просветителей Западной Европы, но в XIX в., когда самые мрачные прогнозы «Новой науки» стали сбываться, это по — барочному громоздкое сочинение получило широкое признание. В России одним из первых обратил внимание на Вико Пушкин, прочитавший «Новую науку» во французском переводе (Париж, 1827).

Не понятый в современной ему Европе, Джамбаттиста Вико создал школу у себя на родине.

Его ученики и последователи успешно сочетали интерес к «простонародной мудрости» с теми новыми веяниями, которые отвергались «Новой наукой», и тем самым вводили ее эстетические и историко — философские концепции в общее русло развития литературы итальянского Просвещения. Познакомившись с «Новой наукой», Гете писал: «Я отметил, что в ней содержатся сивилловы прорицания добра и справедливости, которые когда — нибудь совершатся или должны были бы свершиться, основанные на преданиях и житейском опыте. Хорошо, если у народа есть такой прародитель и наставник…».

Аркадия

Хлодовский Р. И.

Идеи ранних итальянских просветителей находили в первой половине XVIII в. воплощение чаще всего в эстетике, в философии истории, в правоведении, а не в собственно художественном творчестве. Развитие итальянской поэзии в этот период происходило преимущественно под знаком Аркадии.

Литературоведение XX в. во многом пересмотрело ту абсолютную негативную оценку аркадийской литературы, которая была типична для романтиков и позитивистов. Не следует, конечно, как это делал Б. Кроче, изображать итальянскую Аркадию XVIII столетия носительницей европейского философского рационализма, непосредственно подготовлявшего Великую французскую революцию 1789–1794 гг., и утверждать, будто именно эта литературная академия положила в Италии «начало национальному возрождению» «после более чем ста лет Контрреформации, иезуитства, отстраненности литературы от участия в общественной жизни». Однако столь же ошибочно и просто игнорировать Аркадию, объявляя ее явлением только политически реакционным и эстетически незначительным. И эта, и прямо противоположная ей точка зрения не учитывают диалектику историко — литературного процесса: новая литература рождалась в Италии одновременно и в недрах Аркадии, и в борьбе с ее салонно — аристократической ограниченностью (Дж. В. Гравина, Л. Муратори, Ш. Маффеи и др.).

Академия Аркадия была основана в Риме 5 октября 1690 г. членами литературного кружка, собиравшегося до этого в салоне бывшей королевы шведской Христины. Среди основателей Аркадии были Джан Марио Крешимбени (1663–1728), ставший ее первым постоянным «Стражем», т. е. чем — то вроде несменяемого президента, Джан Винченцо Гравина (1664–1718), написавший законы академии, взяв при этом за образец архаически — торжественный стиль древнеримских «Законов XII таблиц», и еще несколько литераторов. Своей непосредственной задачей Аркадия провозгласила борьбу против маринизма и сечентизма. Ее члены клятвенно заверяли, что они будут «искоренять дурной вкус, непрестанно преследуя его, где бы он ни укрывался» и таким образом возродят великую итальянскую поэзию, «почти совсем изничтоженную варварством минувшего века».

Новая литературная академия имела не просто шумный, а беспрецедентный успех. Уже в 1699 г. у римской Академии насчитывалось восемь филиалов в разных городах Италии. В XVIII в. колонии Аркадии покрыли весь Апеннинский полуостров и стали возникать не только в других странах Европы, но и в Латинской Америке. В лице Аркадии итальянская литература, казалось, опять вышла на мировую арену. Однако триумф Аркадии был эфемерным. Ее поэзия не оказала на дальнейшее развитие итальянской литературы сколько — нибудь существенного влияния. То, что эта литературная академия просуществовала до наших дней, мало кому известно. В самой Италии расцвет Аркадии приходится только на первую половину века. Все это имело свои, достаточно веские исторические причины.

Аркадия, действительно, как бы стерла границы, все еще существовавшие в политически раздробленной Италии между ее различными областями и государствами. Не связанная ни с одним из итальянских дворов, она открывала свои двери для сравнительно широкого круга итальянской интеллигенции и практически превращала в «пастухов» выходцев из всех социальных сословий. Тем не менее Аркадия не создавала и не могла создать большой, подлинно национальной литературы, потому что ее поэты — и в этом состояло их принципиальное отличие от писателей раннего итальянского Просвещения — сознательно и программно отстранялись от привнесения в литературу нравственной, а тем более общественной и политической проблематики своего времени. Аркадия не только не уменьшила, но еще больше увеличила тот разрыв, который существовал в XVII в. между жизнью итальянского народа и литературой итальянского барокко. Противопоставляя ирацционализму, гиперболам и «хитроумным безумствам» маринизма требования разумности, простоты и естественности, поэты Аркадии обращались не к действительности, а только к литературе. Литература же, как говорил А. Грамши, никогда не порождается одною литературой. Кроме того, надо иметь в виду, что в своей поэтической практике Аркадия была в такой же мере отрицанием барокко XVII столетия, как и его непосредственным продолжением в новых историко — культурных условиях итальянского XVIII в. Поэзия Аркадии продолжила барочный антимаринизм, рационализируя, упрощая и приспосабливая его к «хорошему вкусу» и к требованиям светской жизни итальянского аристократического общества XVIII в. с его чичисбеями, «учеными дамами» и галантными аббатами. В Аркадии поэзия перестала быть придворной, но она оставалась аристократически салонной, сделавшись чем — то вроде не слишком сложной формалистической игры в рифмы.

В новой литературной академии барокко измельчало и трансформировалось в рококо. Но это — то и обеспечило Аркадии широкую популярность во всей Европе. Именно поэзия Аркадии стала в XVIII в. наиболее законченным выражением того гривуазного, малоинтеллектуального, но по — своему утонченного, а порой даже изысканно — изящного художественного стиля, который на всем протяжении столетия противостоял в Европе как просветительскому реализму, так и просветительскому классицизму, но которому тем не менее отдали богатую дань не только аристократы «старого режима», но и Вольтер, Дидро, Гагедорн, Виланд, молодой Гете, лицейский Пушкин.

Особенно процветали в Аркадии подражания Петрарке. Самым значительным из петраркистов или, вернее, неопетраркистов XVIII в. был известный астроном и математик Эустахио Манфреди (1674–1739), вокруг которого сформировалась в Болонье небольшая поэтическая школа, возродившая не только метрические и стилистические особенности классического итальянского петраркизма эпохи Возрождения, но и неотъемлемые от него ренессансные, неоплатонические концепции любви. Именно это придало стихотворным произведениям Манфреди некоторую идейную глубину, в принципе совершенно несвойственную поэтам Аркадии. В Аркадии традиционные темы петрарковской лирики, как правило, осложнялись либо религиозными мотивами, либо буколикой (сонеты и эклоги Джамбаттисты Дзаппи), либо анакреонтикой, восходящей к традициям классицистического барокко Г. Кьябреры.

Анакреонтическая лирика была представлена Аркадии канцонами и канцонеттами Томмазо Крудели (1703–1745). На безличном фоне аркадских «пастухов» Крудели выделялся как яркая индивидуальность. В его стихотворениях анакреонтика приобрела характер откровенно гедонического прославления радостей чувственной любви, типичного для французского рококо, но в целом чуждого итальянской Аркадии, где общий тон задавали аббаты; более того, она нередко перерастала у него в эротическую критику лицемерно — христианской морали и даже самой религии. Крудели был непримиримым врагом иезуитов. Все это в конце концов навлекло на него гнев инквизиции. В 1739 г. Крудели был обвинен в причастности к «вольным каменщикам» и брошен во флорентийскую тюрьму, где провел несколько лет.

Эротические стихотворения, а также трактат «Искусство нравиться женщинам» принесли Крудели всеевропейскую, хотя и несколько скандальную славу. Его репутация эпикурейца и вольнодумца была настолько прочной, что, когда Дидро понадобилось издать «Разговор философа с женой маршала де ***» (1777), в котором прямо отрицалось существование бога и осуждалась всякая религия, он, не задумываясь, выдал его за посмертное произведение итальянского поэта.

Канцонетта, т. е. песенка, занимавшая большое место уже в творчестве Томмазо Крудели, была тем лирическим, или, вернее, мелическим жанром, который характеризовал собой Аркадию «второй манеры» (для Аркадии «первой манеры» была типична петраркистская канцона и сонет). Расцвет канцонетты в Аркадии был обусловлен главным образом бедностью содержания ее поэзии. Музыка в какой — то мере обновляла и оживляла общие места, кочующие из одного аркадского стихотворения в другое, смягчала их удручающую монотонность и придавала им видимость индивидуальности. Крупнейшим мастером канцонетты был Паоло Ролли (1687–1765). Современное литературоведение считает его самым одаренным поэтом Аркадии. Одной из лучших канцонетт Ролли была песенка «Тенистый, сумрачный лес». Она разнеслась по всей Европе. Гете в детстве услышал ее от матери и запомнил на всю жизнь.

Но Паоло Ролли писал не только канцонетты. Ученик Гравины, он был большим знатоком античной поэзии, переводил оды Анакреонта или, вернее, произведения, считавшиеся в XVIII в. одами Анакреонта, и начал вводить в итальянскую поэзию некоторые метрические формы древнегреческой и римской лирики (алкеева строфа, сапфическая строфа, катулловы гендакасиллабы и т. д.). Долго прожив в Англии, Ролли содействовал расширению англо — итальянских литературных связей и дискредитации некоторых литературных предрассудков, укоренявшихся в это время в рационалистической Европе. Предвосхищая Баретти, он защищал Данте, Мильтона и Тассо от той несправедливой критики, которой подверг их Вольтер в «Опыте об эпической поэзии», и был одним из первых поэтов, познакомивших Италию с Шекспиром. В Лондоне с Ролли дружил Антиох Кантемир. Очень вероятно, что именно итальянский переводчик и популяризатор Анакреонта заинтересовал Кантемира лирикой этого древнегреческого поэта и косвенно содействовал тому, что в 1794 г. в России появилась книга «Стихотворения Анакреонта Тийского», составленная Н. А. Львовым.

«Третья манера» Аркадии была представлена стихотворцами, пользовавшимися нерифмованным, белым стихом, который ввел в итальянскую поэзию Карло Инноченцо Фругони (1692–1768). Белым стихом Фругони сочинил несколько небольших поэм («Тень Попа», «Гений белого стиха»), философски — пасторальных песен, например «Оронт», где Пан излагает натурфилософию Кондильяка, и посланий, в которых обсуждались некоторые историко — литературные проблемы современности. Но опыты Фругони в описательно — дидактической поэзии лишь соприкасались с просветительской литературой, не переходя в нее и не разрушая стилевую систему рококо. В его анакреонтических сочинениях откровенно прославлялась салонная игра в любовь с ее легкими победами и веселыми изменами, а его знаменитые в свое время канцонетты «Плаванье любви», «Возвращение из Плаванья любви», «Любовный остров» перекликались с известной картиной Ватто, перенося в итальянскую поэзию столь характерные для французского художника галантные образы. В творчестве Фругони как бы воплотились все три манеры аркадской лирики, потому что этот поэт был не только очень плодовит, но и на редкость поверхностен. Стремясь к многообразию, он никогда не ставил перед собой больших целей, ясно сознавая поэтическую ограниченность поэзии и поэтики Аркадии. «Я версификатор, — говорил о себе Фругони, — и не больше, я не поэт».

Несомненно, большее влияние, чем на поэзию, идеи раннего Просвещения оказали на итальянскую драматургию первой половины XVIII в.

В начале столетия на театральных подмостках Италии почти безраздельно царила опера, оттеснив на второй план как итало — испанскую трагикомедию, так и плебейскую комедию масок. Но и она была одним из типичных проявлений искусства позднего барокко. Оперный спектакль представлял пышное, эффектно декорированное зрелище, в котором поэтическому тексту принадлежало самое последнее место. Драматургия оперы повторяла худшие схемы трагикомедии XVII столетия с их запутанными романтическими интригами и маниакальными героями, одержимыми приступами нечеловеческой страсти. Поэтому некоторые из ранних просветителей Италии считали необходимым вообще уничтожить барочную оперу как явление, противоречащее здравому смыслу, и заменить ее правильной трагедией. Такой точки зрения придерживался Джан Винченцо Гравина, автор трактата «Сущность поэзии» (1708), в котором формулировались некоторые основные принципы итальянского просветительского классицизма.

Однако ни трагедии Гравины («Паламед», «Сервий Туллий», «Аппий Клавдий»), ни трагедии его продолжателя, Антонио Конти («Юлий Брут», «Юлий Цезарь», «Марк Брут»), завоевать зрителя не смогли. Единственным театральным успехом в пору раннего итальянского Просвещения стала постановка «Меропы» (1713) Шипионе Маффеи — трагедии, написанной одиннадцатисложным белым стихом со строгим соблюдением всех трех классических единств.

Осуществляя эстетические заветы Гравины, Ш. Маффеи (1675–1755) ориентировался не столько на Корнеля и Расина, сколько на Софокла и Еврипида и некоторых драматургов позднего итальянского Возрождения (П. Торелли, Дж. Б. Ливьера). В отличие от французских классицистов XVII в. и так же, как это до него уже делал Гравина, Маффеи отказался от развертывания сюжета «Меропы» вокруг любовной интриги. Такое сознательное игнорирование темы любви было программным. В нем проявилась определенная общественно — эстетическая позиция раннего итальянского Просвещения. Трагедия Маффеи заканчивается убийством узурпатора и тирана, но главное содержание «Меропы» составляла все — таки не политика. «Меропа» — не трагедия порабощенного народа, это — трагедия матери.

Новаторство итальянской «Меропы» было хорошо понято Лессингом, который писал: «Именно личность матери, столь горячо любящей сына, что она готова своей рукой покарать его убийцу, и навела его на мысль изобразить на сцене вообще материнскую нежность так, чтобы вся пьеса была проникнута этою одной, чистою и благородною страстью, помимо всякой другой любви» («Гамбургская драматургия»). На смену абстрактному гражданскому героизму в трагедии Маффеи приходили семейные добродетели частного человека; в ней уже намечается нравственно — эстетический идеал предреволюционного третьего сословия. Именно это обусловило успех «Меропы» не только в Италии, но и во всей Европе. Трагедия Маффеи предвосхищала как «Меропу» Вольтера, так и «отцов семейства» Гольдони и Дидро.

Однако при всем своем беспримерном успехе «Меропа» Маффеи вытеснить барочную оперу с итальянской сцены, естественно, не смогла. В литературно — театральной жизни первой половины XVIII столетия трагедия эта осталась явлением единичным и в какой — то мере даже случайным. Маффеи был эрудитом и теоретиком. Он не был связан с актерами и театральной публикой и создал свою «Меропу» как произведение чисто литературное. Ранние итальянские просветители еще не ощущали связи с тем новым классом Италии, общественные и национальные интересы которого они объективно уже выражали.

Опера в XVIII в. уничтожена не была. Но она подверглась существенной переработке в духе рационалистических идей не только Аркадии, но и в какой — то мере также раннего итальянского Просвещения. Начало реформе итальянской оперы положил Апостоло Дзено (1668–1750), друг и единомышленник Ш. Маффеи, издававший вместе с ним в Венеции «Газету литераторов» (основана в 1710 г.). Он попытался упорядочить оперный спектакль, изгнав из него барочные излишества и заменив прежние сечентистские либретто новыми литературными текстами, по форме и содержанию напоминавшими трагедии французского классицизма.

Мифологическим фабулам А. Дзено предпочитал сюжеты исторические («Фемистокл», «Сципион в Испании», «Семирамида»). У современников он пользовался репутацией «итальянского Корнеля». Так его называл даже придирчивый Жан — Жак Руссо, хваливший Дзено за то, что тот «отважился вывести исторических героев на сцену, пригодную, казалось, лишь для легендарных призраков».

Метастазио

Хлодовский Р. И.

Пьетро Метастазио (настоящая фамилия — Трапасси, 1698–1782) довел до конца реформу, начатую Дзено. Он полностью уничтожил дисгармонию между оперной драматургией и музыкой, создав так называемую «лирическую трагедию», ставшую важным фактом не только музыкальной культуры европейского рококо, но и общественной жизни просветительской и предромантической Италии.

Метастазио родился в Риме, в бедной плебейской семье. («Вместе с Метастазио и Парини в итальянскую поэзию вошел народ» — Дж. Кардуччи.) Еще десятилетним мальчиком он искусно импровизировал стихи. На него обратил внимание Гравина. Он усыновил Метастазио и занялся его образованием. Гравине хотелось сделать из Метастазио своего преемника, и он систематически вводил его в круг идей и интересов раннего итальянского Просвещения.

В юношеских произведениях Метастазио («Юстин», «Происхождение законов») чувствуются уроки просветителя, но в 1718 г. Гравина умер, и Метастазио переехал из Рима в Неаполь. Там он вступил в Аркадию и скоро сделался одним из лучших ее поэтов, сочиняя канцонетты, серенады и эпиталамы («Эндимион»). Его канцонетты «Свобода» и «Разлука» пользовались колоссальной популярностью у современников, а позднее удостоились восторженных отзывов Стендаля.

Первым настоящим успехом Метастазио стал музыкальный спектакль «Сады Гесперид»(1721), где принимала участие знаменитая певица Марианна Бульгарелли (Романина). В 1724 г. Метастазио написал для нее «Покинутую Дидону», постановка которой превратилась в подлинный триумф не только поэта, но и созданного им нового жанра. В XVIII в. на текст «Покинутой Дидоны» писали музыку около сорока раз, в том числе Винчи и Скарлатти.

Основной конфликт «Покинутой Дидоны» был, казалось бы, чисто классицистическим. Это конфликт между историческим долгом Энея и его любовью к царице Карфагена. Но в музыкальной драме Метастазио Эней оказался превращенным в персонаж чисто служебный и почти что второстепенный. Все развитие сюжета в «Покинутой Дидоне» подчинено анализу и изображению любви главной героини, причем не Дидоны — царицы, а Дидоны — обыкновенной женщины, трогательной и искренней в своем очень человечном и как раз поэтому весьма непростом чувстве к троянскому герою и будущему основателю великого Рима.

В лирической трагедии «Катон в Утике» (1727) Метастазио вывел на оперную сцену одного из тех возвышенных героев — республиканцев, поборников свободы и ненавистников тирании, которых так любили драматурги европейского Просвещения. Но от любовной интриги Метастазио в «Катоне» не отказался. Весь сюжет этой музыкальной трагедии держится на том, что дочь Катона Марция тайно любит противника своего отца — Юлия Цезаря. Влюбленный Цезарь, да и к тому же галантно защищающий любовь в изящной ариетте, не раз становился объектом насмешек со стороны некоторых современников Метастазио. Между тем он не столько снижал накал гражданской героики, сколько освобождал ее от абстрактной риторичности. Это понял и хорошо объяснил Жан — Жак Руссо. «На подмостках, — писал он, — появились Кир, Цезарь, даже Катон, и те зрители, которые больше всего возмущались, что подобных людей заставляют петь, вскоре позабыли о пении, покоренные блеском музыки, столь оживленной и страстной». Метастазио создал того Катона, в котором нуждались его соотечественники и которого они могли понять. В 1799 г., в самый разгар революции в Неаполе, неаполитанские якобинцы вместе с трагедиями свободы, написанными Альфьери, ставили «Катона в Утике» и находили у Метастазио нужные слова для возбуждения революционного энтузиазма масс. Но героическая тема «Катона в Утике» не стала в творчестве Метастазио главной. Его оперная драматургия продолжила и развила успех просветительской «Меропы» Маффеи. Она апеллировала не столько к разуму, сколько к чувствам. Основным жанром Метастазио сделалась любовно — сентиментальная мелодрама. В этом жанре написаны «Эций» (1728), «Узнанная Семирамида» (1729), «Александр в Индии» (1729) и «Артаксеркс» (1730).

В 1730 г. Метастазио уехал в Вену, где он сменил Апостоло Дзено на должности придворного («императорского») поэта. Второй, венский период в его творчестве ознаменовался созданием лучших, в художественном отношении наиболее зрелых, подлинно классических музыкальных драм. Одновременно Метастазио теоретически осмыслил созданный им театральный жанр и написал несколько литературно — эстетических сочинений, правда, опубликованных им значительно позднее: «Поэтика Горация, переведенная и откомментированная», «Извлечение из Поэтики Аристотеля и некоторые размышления о названном произведении», «Наблюдения над греческим театром».

Ученик Гравины, Метастазио в области теории драмы исходил из рационалистических требований поэтики классицизма, но, подобно большинству ранних просветителей Италии, отдавал предпочтение Софоклу перед Расином. Он даже утверждал, будто созданная им лирическая трагедия (т. е. опера) возродила структуру античной трагедии, которая якобы тоже была музыкальной драмой, ибо в ней присутствовали речитативы и хоры. Однако у Метастазио такого рода рассуждения были не более чем приемом защиты «неправильностей» нового жанра от нападок чересчур ригористической критики. В своих мелодрамах он отнюдь не помышлял о том, чтобы реконструировать древнегреческие образцы или хотя бы отдельные детали трагедий Софокла и Еврипида, как это пытались иногда делать Гравина и Маффеи.

В творчестве Метастазио второго периода по — прежнему большое место занимали лирические трагедии героической темы, написанные на сюжеты древней истории: «Адриан в Сирии» (1731), «Фемистокл» (1736), «Аттилий Регул» (1740), «Титово милосердие» (1734). Последняя пьеса, в которой был очерчен идеальный образ просвещенного монарха, вызвала восторженные отзывы Вольтера и даже оказала известное влияние на драматургию европейского Просвещения (переделкой ее является одноименная трагедия Я. Б. Княжнина). Однако героика подлинно политической трагедии была чужда и художественному темпераменту Метастазио, и особенностям жанра музыкальной драмы, и, что самое главное, мироощущению того итальянского общества первой половины XVIII в., к которому обращался Метастазио и жизненные идеалы которого он выражал полнее, чем кто — либо из современных ему поэтов. У Метастазио даже героическая тема не нарушала внутреннего единства стиля рококо, ставшего в его драматургии стилем большой и подлинной поэзии.

Во второй период творчества наивысших художественных результатов Метастазио достигал в лирически — сентиментальных драмах — тогда, когда обращался к изображению перипетий любви. Его подлинными шедеврами стали «Деметрий» (1731), «Олимпиада» (1732), «Демофонт» (1733). В них Метастазио создал свой собственный поэтический мир, где противоречия между любовью и разумом, любовью и долгом, любовью и дружбой, создавая внутреннее движение сюжета, в то же время никогда не приводили к трагическим взрывам и не нарушали равновесия прекрасной идиллии, поддерживаемого гармонией стиха, языка и музыки. Это наделяло их жизнью и жизненностью. При всей своей литературной условности мелодрамы Метастазио завоевывали широкую аудиторию, преодолевая вековую оторванность итальянской поэзии от народа, и открывали рационалистической Европе пока еще малоизведанную область человеческого чувства. Не случайно Метастазио был так высоко оценен Жан — Жаком Руссо, назвавшим его в «Новой Элоизе» «единственным поэтом сердца».

Третий период (1740–1771) в творчестве Метастазио отмечен печатью упадка. Поэт исчерпал себя и свою тему. Во второй половине XVIII в. Италия уже имела и просветительскую поэму, и просветительскую комедию, и просветительскую трагедию. Но именно во второй половине XVIII в. мелодрамы Метастазио приобрели всемирную известность, проникнув на сцены как Старого, так и Нового Света. В это время они оказывали влияние на многих европейских писателей, в том числе и русских (Княжнин, Державин).

В XIX в. о Метастазио забыли, потому что умерла та литературно — театральная форма, в которой он работал и в которой он жил. Однако в XX в. интерес к Метастазио возродился; как отметил Ромен Роллан, он «был, несомненно, самым крупным из писавших для оперной сцены поэтом» (я сказал бы даже самым крупным поэтом — музыкантом) XVIII в.» («Стендаль и музыка»).

Исторические условия формирования зрелого Просвещения

Хлодовский Р. И.

В 1748 г. в застенках туринской цитадели скончался Пьетро Джанноне. В том же 1748 г. Карло Гольдони приступил к просветительской реформе итальянского театра. Год спустя родился создатель предромантической трагедии Витторио Альфьери. Рубеж между ранним и зрелым Просвещением прочерчивается в Италии достаточно четко.

Во второй половине XVIII в. Италия пережила некоторый литературный подъем, подготовленный трудами Джанноне, Муратори, Гравины. В ней продолжало развиваться и крепнуть национальное самосознание.

Просветительская идеология с ее культом Разума, Природы, Добродетели и Общественной пользы оказалась той общей идейно — политической платформой, на которой объединились почти все крупнейшие итальянские поэты, драматурги, критики, мыслители второй половины XVIII в. Даже проблематика творчества таких непримиримых противников новых идей, каким был Карло Гоцци, во многом определялась кругом вопросов, поднятых просветителями. Общность идейной платформы не исключала, однако, внутренних художественных противоречий. В литературе зрелого итальянского Просвещения сосуществовали различные творческие методы и стилевые течения. Вслед за просветительским классицизмом уже в 50‑е годы XVIII в. сформировался просветительский реализм. К концу века в литературе Италии зародился предромантизм. Продолжала существовать поэзия рококо. Во второй половине XVIII в. Италия на какое — то время стала опять крупной литературной державой.

Рост национального самосознания предполагал, как это часто бывало в истории, расширение культурных и литературных связей с другими европейскими странами. Литература Италии складывалась под все усиливающимся взаимодействием новых философских концепций, проникавших в Италию из Англии и Франции. На протяжении двадцати лет «Энциклопедия» Д’Аламбера и Дидро издавалась в Италии дважды (в 1758 и 1778 гг.). Очень серьезное влияние на идеологию, и в частности на эстетику, итальянского Просвещения оказал Кондильяк. С 1758 по 1767 г. он преподавал в Парме, и его ученики превратили это крохотное герцогство в своего рода центр итальянского сенсуализма. Идеи Кондильяка явственно ощущаются в эстетических концепциях не только Пьетро Верри и Беккарии, но также Альфьери, а в XIX в. — Фосколо, Мандзони и даже Леопарди. Включение итальянской литературы в идейно — эстетическую систему западноевропейского Просвещения не означало стирания в ней черт ярко выраженного национального своеобразия. Широкое распространение, которое получили в Италии второй половины XVIII в. идеи английских и французских просветителей, объясняется прежде всего тем, что в это время в стране стала формироваться новая буржуазная интеллигенция. Она воспринимала идеи Локка, Вольтера, Руссо как свои собственные мысли и видела в них ответ на те актуальные проблемы современности, которые ставило историческое развитие Италии и ее культуры, начавшей мало — помалу освобождаться от пагубных результатов рефеодализации и Контрреформации. В зрелом итальянском Просвещении важен и интересен прежде всего его национальный аспект. Просветители Италии расчищали почву для общеитальянской буржуазной революции, принявшей в XIX в. форму национально — освободительной борьбы Рисорджименто. Задача создания национального единства снова, как во времена Макиавелли, стала для итальянской интеллигенции жгуче — актуальной. Но теперь она еще теснее и непосредственнее переплеталась с проблемой преодоления Средневековья в сознании, в правовых, социальных и экономических отношениях.

Во второй половине XVIII в. Италия по — прежнему не разделалась ни с экономической отсталостью, ни с национальной раздробленностью. Однако в это время итальянские государства начали постепенно выходить из того состояния национального оцепенения, в котором они пребывали на протяжении предшествующих двух столетий. Правительства Неаполя, Тосканы, Ломбардии, Пармы и некоторых других итальянских государств оказались вынужденными встать на путь так называемого просвещенного абсолютизма. В 60–70‑е годы XVIII в. они осуществили ряд экономических, юридических и социальных реформ, ликвидировавших почти всюду в Италии крепостную зависимость крестьян и неотчуждаемость земель, ослабивших внутренние таможенные барьеры и в какой — то мере либерализировавших культурную жизнь (уничтожение церковной инквизиции, установление в Тоскане относительной свободы печати и т. д.). Реформы эти, естественно, не затронули основ существующего строя. Тем не менее в Италии — особенно в Ломбардии и Тоскане — начали развиваться капиталистические отношения и сформировалась новая буржуазия. Именно она создала классовую базу идеологии зрелого итальянского Просвещения и в значительной мере предопределила его национальные черты.

В отличие от буржуазии французской итальянская буржуазия второй половины XVIII в. не выступала от лица всего третьего сословия и не проявляла ни малейшей заинтересованности в создании единого антифеодального фронта. Это сказалось на идейных позициях просветительской интеллигенции, значительную часть которой правительствам важнейших итальянских государств удалось в 60–70‑е годы привлечь на свою сторону, заинтересовав ее своими реформами. В претворении в жизнь правительственных реформ принимали непосредственное участие такие выдающиеся мыслители своего времени, как Пьетро Верри — в Ломбардии, Филанджери — в Неаполе, Караччоло — в Сицилии. Союзу властей и «философов» немало способствовала также антиклерикальная политика, проводившаяся во второй половине XVIII в. большинством итальянских абсолютистских государств.

Во второй половине XVIII в. папство как международный политический и религиозно — идеологический институт переживало серьезный кризис, непосредственнее всего отразившийся на судьбах Италии и ее культуры. Одним из результатов его явился роспуск ордена иезуитов (1773), воспринятый просветителями Италии как победа светской власти над вселенским теократическим абсолютизмом. Несмотря на это, католическая церковь тоже пробовала приноровиться к веяниям времени и даже пыталась направить просветительскую мысль по выгодному для себя пути (о чем, к примеру, свидетельствует творчество С. Беттинелли), но та роль, которую католицизм играл в культурной жизни Италии на протяжении предшествующих двух столетий, была им бесповоротно утеряна. Уже во второй половине XVlIl в. в итальянской литературе доминирующим оказывается мирское, светское направление, «противостоящее папству и стремящееся отстоять идею итальянского первенства и мировой миссии в Италии независимо от папства» (А. Грамши).

Союз между просветителями и монархами не был в Италии слишком продолжительным. Он начал распадаться в 80–90‑е годы, когда большинство итальянских просветителей разочаровались в политике «просвещенного абсолютизма».

Решая общенациональную задачу преодоления остатков средневековья в социальной структуре общества и общественном сознании, итальянские просветители чаще всего исходили из тех конкретно — исторических условий, которые сложились в отдельных государствах страны, весьма отличавшихся друг от друга как в политическом, так и в экономическом отношении. Вот почему в Италии второй половины XVIII в. сложилось несколько центров просветительского движения. Крупнейшие из них находились в Неаполе, Венеции и Милане.

Литературное движение в Неаполе

Хлодовский Р. И.

Главой неаполитанских просветителей был Антонио Дженовези (1713–1769), глубокий и разносторонний мыслитель. «Истинной целью философии и литературы, — утверждал он, — является служение потребностям человеческой жизни» («Рассуждение об истинной цели литературы и философии»). Подобно своему учителю Вико, Дженовези верил в «здравый смысл» народа и полагал, что разум может изменить мир. Дженовези надеялся, что наука поможет ликвидировать в Неаполе феодальные отношения. Поэтому в центре его внимания оказалось в конце концов народное хозяйство. В 1758 г. он возглавил первую в Европе кафедру политической экономии и, в нарушение всех академических традиций, читал свои лекции не по — латыни, а по — итальянски. Лекции Дженовези — на них неоднократно ссылался К. Маркс — содержали программу развернутого наступления на феодализм. В них доказывалась благотворность свободы торговли и нерентабельность крупной земельной собственности.

Антифеодальные экономические концепции Антонио Дженовези оказали большое влияние на литературу зрелого Просвещения не только в Неаполе, но и во всей Италии.

Учеником и последователем Дженовези в Неаполе был Гаэтано Филанджери (1755–1788), прославившийся далеко за пределами Италии благодаря обширному сочинению «Наука законодательства». В этом сочинении не только формулировались «разумные» и поэтому универсальные политические, экономические, уголовные законы, а также законы, «касающиеся воспитания, нравов, народного образования, религии», но и содержалась весьма острая критика феодализма («Феодализм — бессмыслица! — восклицал Филанджери. — Он хуже чумы») и католической церкви, за которую «Наука законодательства» была сразу же внесена в «Индекс запрещенных книг». Филанджери принадлежал, по словам лично знакомого с ним Гете, к тем редкостным умам, «которые всегда помнят о счастье человечества и о том, что оно достойно свободы».

Несколько особое место среди просветителей Неаполя занимал высоко ценимый А. С. Пушкиным Фердинандо Гальяни (1728–1787). Он тоже интересовался экономикой и еще в юности написал прославившее его сочинение «О монете» (1751). С 1759 по 1769 г. Гальяни занимал пост неаполитанского посла в Париже, где сблизился с крупнейшими французскими просветителями — с Дидро, Гольбахом, Д’Аламбером, Гриммом и др. Его остроумная переписка с ними представляет один из интереснейших литературных памятников европейского Просвещения. Сходясь с просветителями в критическом отношении к политическим и религиозно — нравственным институтам феодализма, Гальяни не разделял, однако, их несколько прекраснодушного оптимизма.

Одним из самых революционных мыслителей в Италии XVIII в. стал неаполитанец Франческо Марио Пагано (1748–1799). Осознав, какая пропасть отделяла просветителей от темного, безграмотного крестьянства Королевства обеих Сицилий, Пагано пытался преодолеть эту пропасть, претворяя в жизнь просветительские идеи о праве и свободе. Отсутствие в Неаполе революционной буржуазии, сделавшее Гальяни пессимистом и скептиком, превратило Пагано, непосредственно столкнув его с нищими и бесправными низами, в пылкого, хотя и во многом наивного народолюбца. Из «адвоката бедняков» по профессии (должность Пагано при Трибунале неаполитанского адмиралтейства) он стал защитником неимущих по убеждению.

В 1794 г. Пагано защищал в Неаполитанском суде дело неаполитанских «якобинцев», обвиненных в антигосударственном заговоре, и поплатился за это тремя годами тюрьмы. В 1799 г., когда в Неаполе произошла революция, он вошел в состав временного революционного правительства Партенопейской республики и разработал проект ее конституции. Однако идеи Пагано не были поняты и поддержаны народными массами. В том же 1799 г. Партенопейская республика была разгромлена фанатичными крестьянскими бандами, возглавленными кардиналом Руффо. Пагано был арестован и казнен.

Художественное наследие Пагано невелико. Он написал «монодраму» «Агамемнон в Авлиде» и несколько классицистических по форме трагедий, стилистически примыкающих к художественной системе Альфьери.

Наиболее значительным вкладом Пагано в культуру европейского Просвещения стала его философия истории, тесно переплетающаяся у него не только с политикой, но и с исторической эстетикой. В XVIII в. Марио Пагано был самым крупным и самым оригинальным последователем Вико. Его главной книгой сделались «Политические очерки основных начал, прогресса и упадка общества» (1785), в которые он потом включил «Рассуждение об истоках и о природе поэзии» (1791). Отталкиваясь от идей Вико и отчасти французского философа Буланже, Пагано пытался установить закономерности движения общества от «состояния дикости» к цивилизации и упадку. Мысль Вико о неизбежности возвращения «варварства» сочеталась у него с просветительской верой в прогресс всего человечества. Стихийная диалектика «Новой науки» получила в «Политических очерках» свое дальнейшее развитие. Ее питала вера Пагано в творческие возможности необразованного, темного, но исторически жизнедеятельного народа. Именно народные массы, считал Пагано, создают опору для того нового общественного подъема, на который, как ему казалось, позволяет рассчитывать «нынешнее возрождение итальянской культуры». Эстетические и философско — исторические концепции автора «Рассуждений об истоках и природе поэзии» представляют своего рода переход от позднего итальянского Просвещения к эстетике и историографии итальянского Рисорджименто.

Литературное движение в Венеции

Хлодовский Р. И.

В Венеции и в прилегающих к ней областях (Венето) зрелое итальянское Просвещение имело несравненно более ярко выраженный литературно — художественный характер, нежели в Неаполе, где кричащие противоречия феодального строя вынуждали просветителей обращаться прежде всего к проблеме экономики и права. Именно в Венеции получила широкое распространение просветительская журналистика. Именно здесь развернулась деятельность крупнейших итальянских литературных критиков XVIII в. И именно Венеция, располагающая самыми демократическими театрами Европы, стала свидетельницей напряженной борьбы, в ходе которой создавалась реалистическая по стилю и глубоко национальная по содержанию драматургия новой Италии.

Вместе с тем просветительская мысль в Венеции никогда не отличалась ни большой смелостью, ни радикализмом. Венецианские просветители, как правило, предпочитали не касаться тех острых политических, социальных и экономических вопросов, которые больше всего волновали Дженовези, Филанджери и Марио Пагано. Подлинно революционные эстетические концепции сочетались у них с общественным конформизмом и даже консерватизмом. Просветительское движение в Венеции было не только весьма разнородным, но и очень противоречивым. Противоречия его в конечном итоге определялись теми общественно — историческими условиями, в которых это движение складывалось.

В XVI–XVII вв. Венеция не попала под иго Испании и, сохранив политическую независимость, меньше, чем другие государства Италии, испытала последствия рефеодализации и Контрреформации. В Венеции дольше и лучше сохранялись гуманистические традиции Возрождения, поддерживаемые дворянской буржуазной интеллигенцией, и здесь более, чем где бы то ни было в Европе, городские плебейские низы влияли на развитие культуры, прежде всего драматургии и театра, накладывали отпечаток народного нравственно — эстетического идеала сперва на комедию дель арте, а затем на просветительскую комедию Карло Гольдони и на театральную сказку Карло Гоцци. Однако во второй половине XVIII в. некогда гордая царица Адриатики доживала последние дни. Венецианские купцы утратили свою былую энергию, а олигархическое правительство светлейшей республики не только не помышляло об осуществлении буржуазных реформ, но и всячески стремилось законсервировать существующий порядок вещей. Церковная инквизиция на территориях Венеции бездействовала, но более гибкая инквизиция вездесущего Совета десяти строго регламентировала свободу слова и печати. Вот почему, имея против себя правительство с его знаменитой на всю Европу тайной полицией и в то же время не чувствуя за собой поддержки третьего сословия, просветители Венеции, подобно Ш. Маффеи, запирали в письменный стол проекты государственных реформ и обращались к литературной критике. Они критиковали не столько социально — экономические основы феодального общества, сколько его мораль и нравы. Однако это далеко не всегда приводило к мещанскому морализаторству. Именно потому, что в Венеции XVIII в. не существовало сильной, уверенной в себе буржуазии, лучшим из венецианских писателей и удалось избежать буржуазной ограниченности и не попасть во власть третьесословных иллюзий. Именно поэтому им удавалось реалистически изображать не только нравственно деградировавшую дворянскую аристократию, но и будущих хозяев жизни во всей их повседневной неприглядности и во всей их душевной скудости.

Старейшим писателем венецианского Просвещения был Франческо Альгаротти (1712–1764). Его творчество стало как бы соединительным звеном между итальянской литературой первой половины XVIII в. и литературой зрелого итальянского Просвещения. Венеция, где прошла его юность, дала Альгаротти хорошую гуманистическую закваску, позволившую ему не поддаться влиянию позднего барокко, в тяжеловесных формах которого мучились мысли Джанноне и Вико, и хорошо воспринять принципиальное новаторство не только идей Монтескье и молодого Вольтера (последний был его близким другом), но и их художественного стиля. Именно Альгаротти ввел в итальянскую литературу жанр просветительского очерка — эссе, излагающего в легкой, изящной, порой даже по — аркадски гривуазной форме самые сложные вопросы философии, физики, экономики, эстетики и т. п. Он еще в 1735 г. опубликовал «Ньютонизм для дам», произведение, высоко оцененное Вольтером, который как раз в это время популяризировал идеи Ньютона во Франции. Диалоги, написанные в стиле рококо, в которых обсуждались вопросы оптики, были в тогдашней Италии книгой новаторской, и впоследствии их автор не без доли просветительского утилитаризма похвалялся тем, что он еще в молодости «приобщил Италию к Ньютону вместо того, чтобы копировать Петрарку и воспевать деяния Бертольдо». За «Ньютонизмом» последовало множество эссе на самые различные темы: «О живописи», «Об архитектуре», «О стиле Данте», «О необходимости писать на родном языке» и т. п. Ту же цель распространения новейших научных и философских идей и просто сведений о жизни Европы (Альгаротти часто путешествовал и был знаком со многими писателями европейского Просвещения) преследовали «Послания», написанные свободными, нерифмованными стихами, и «Письма», превращенные Альгаротти в один из литературных жанров просветительской прозы. В письмах написано лучшее произведение Альгаротти «Путешествие в Россию» (1739), в котором он попытался соединить литературные интересы с пристальным вниманием к социально — политическим проблемам. (Как известно, образ «окна в Европу» был заимствован Пушкиным у Альгаротти, и в своих примечаниях к «Медному всаднику» Пушкин это специально отметил.)

Большую часть своей жизни Альгаротти провел за пределами родины. По словам А. Грамши, он был одним из тех типичных для XVIII в. писателей — космополитов, прогрессивная историческая роль которых состояла в том, что они знакомили своих соотечественников с передовой европейской культурой и достойно представляли в Европе культуру своей страны. Кое в чем Альгаротти оказался близок к поэзии и поэтике Аркадии. Особенно заметно ее влияние сказалось в его пухлом галантно — эротическом романе «Конгресс на Цитере» (1745), написанном в стиле рококо и очень понравившемся П. Метастазио. Тем не менее в целом творчество Альгаротти выходило за рамки как Аркадии, так и раннего итальянского Просвещения. Противник всякого педантизма, академизма и слепого следования классическим традициям, Альгаротти не только ввел в итальянскую литературу ряд новых для нее научно — философских идей, но и создал стиль, не порывающий с лучшими национальными традициями, идущими от Галилея и Макиавелли, и вместе с тем подлинно современный, ясный, гибкий, почти разговорный, способный придать пластичность самым абстрактным мыслям и концепциям.

Другим писателем — космополитом и одним из самых крупных литературных критиков XVIII в. был Саверио Беттинелли (1718–1808). Творчество его чрезвычайно противоречиво и до сих пор возбуждает жаркие споры. Друг, последователь и популяризатор Вольтера в Италии, Беттинелли был иезуитом. Он сохранил связь с орденом до того дня, когда тот был распущен, и в своей шумной «иконоборческой», почти всегда сопровождавшейся скандалами деятельности критика, ниспровергающего общепризнанные литературные авторитеты, по — видимому, следовал указаниям католической церкви. Во всяком случае, он был единственным итальянским писателем XVIII в., утверждавшим, будто в эпоху Возрождения папство сыграло в истории культуры Италии положительную роль («Возрождение Италии после Тысячного года») и новая итальянская литература должна сделать своим центром папский Рим, подобно тому как французская литература сделала своим центром Париж, а английская — Лондон («Английские письма»).

Важнейшим сочинением Беттинелли стали «Вергилиевы письма» (1756). Это был литературно — критический памфлет. «Письма» содержали послания, которые находящийся в Элизиуме Вергилий направлял поэтам Аркадии. Беттинелли подверг остроумному, но безжалостному разносу не только современную аркадскую лирику, создателей которой Вергилий обвиняет в болтливости, жеманности и бессодержательности, но по существу всю национальную литературу Италии. Беттинелли вызвал на суд просветительского Разума тени великих поэтов, и почти все они не выдержали чисто рационалистической критики. Даже «Книга песен» Петрарки, поэта, которого классицист Беттинелли ценил больше, чем кого бы то ни было, должна была быть, по его мнению, сокращена как минимум на треть при условии, что остальные две трети будут очищены от «“вымученных рифм“, необычных слов, ложных приемов и совершенно холодных сравнений». Особенно суровой критике в «Вергилиевых письмах» подверглась «Божественная Комедия» Данте, которая, как уверял Беттинелли, является вовсе не поэмой, а скорее всего «научным трактатом», к тому же написанным варварским языком и стилем. Подобная оценка «Комедии» в общем совпадала с вольтеровской и закономерно вытекала из особенностей антиисторической эстетики Просвещения. Однако иезуит Беттинелли обвинял Данте не только в «неправдоподобии», «нудноватости» и отсутствии «хорошего вкуса» — как бы продолжая многовековую тяжбу церкви с поэтом, он усматривал особую «нелогичность» «Комедии» в том, что папы и кардиналы «помещены в ней в место, прямо сказать, мало почтенное, тогда как император Траян и троянский воитель Рифей пребывают в раю».

За «Вергилиевыми письмами» последовали «Английские письма» (1766). В них Беттинелли отрицал уже самое существование великой итальянской литературы.

Абсолютно негативное, нигилистическое отношение Беттинелли ко всей национальной традиции, в том числе и к Данте, вызвало у большинства итальянских просветителей чувство протеста — и не оттого, что они были меньшими рационалистами, чем автор «Вергилиевых писем», и лучше чувствовали поэзию «Божественной Комедии», а прежде всего потому, что у них было острее развито национальное чувство и сознание ответственности за будущее литературы Италии. В этом смысле особенно показательно сочинение «Суждение древних поэтов относительно новейшей цензуры Данта» (1758), написанное венецианским просветителем Гаспаро Гоцци, направленное против «Вергилиевых писем» и опровергающее их последовательно — пункт за пунктом.

Гаспаро Гоцци (1713–1786), старший брат знаменитого Карло Гоцци, выступал как критик и публицист. Первоначально он популяризировал в Венеции драматургию раннего французского Просвещения и переводил Вольтера («Заира», «Марианна»). Позднее Г. Гоцци написал несколько оригинальных пьес. Однако его истинной сферой была журналистика. В 1760 г. он приступил к изданию «Венецианской газеты», которую в 1761 г. сменил журнал «Наблюдатель» (1761–1762). Как журналист Г. Гоцци следовал примеру Аддисона. Но в консервативной Венеции он оказался несравненно более одинок. Всю «Венецианскую газету» и «Наблюдателя» Г. Гоцци писал сам, заполняя журнальные страницы зарисовками нравов своих соотечественников, их портретами («портрет» делается у него особым повествовательным жанром), анекдотами, небольшими новеллами («Белошвейка и гондольер», «Убийца из ревности», «Богатые и бедные» и др.) и диалогами в манере Лукиана. Он критиковал с позиции «здравого смысла» нравы венецианской аристократии и иронически посмеивался над тупостью венецианского мещанства. Но, не встречая в критикуемом им обществе поддержки и понимания, Г. Гоцци мало — помалу утрачивал веру в социальную эффективность своей критики, и это придавало его просветительскому морализму грустную меланхоличность и даже оттенок несколько аристократического пессимизма. В журналах Г. Гоцци отражались не стремления определенной общественной группы или литературной партии, как это было в миланской «Кофейне», а его собственная индивидуальность — личность высокообразованного и от этого еще более одинокого интеллигента — наблюдателя, смотрящего на окружающий его мир с доброжелательной, но печальной улыбкой. Ему удалось избежать сухой схематичности классицистов и создать высокие образцы эссеистического стиля, приводившего в XX в. в восторг сторонников так называемой «артистической прозы».

В «Венецианской газете» и «Наблюдателе» Г. Гоцци большое внимание уделял критике, регулярно помещая литературную хронику и театральную хронику. Он поддержал реформу Гольдони и верно оценил новаторство «Самодуров». Однако, когда Карло Гоцци выступил против Гольдони со своими театральными сказками, Г. Гоцци посвятил драматическим произведениям своего младшего брата ряд восторженных статей и рецензий. Но отношений с Гольдони это не испортило. Уезжая во Францию, Гольдони поручил заботу об издании своего «Театра» именно Г. Гоцци.

Литературным критиком по преимуществу был Джузеппе Баретти (1719–1789). Вопросы философии, политики, экономики его почти не занимали. О церкви и религии Баретти предпочитал не рассуждать. Зато он обладал высокой литературной культурой, почти абсолютным вкусом, острым чувством времени и страстным темпераментом борца. Это сделало его имя символом активного неприятия застоя, конформизма, реакции и общественного лицемерия. Когда соратник Грамши Пьеро Гобетти в пору решительной схватки с фашизмом решил издавать журнал, он назвал его «Баретти».

Баретти родился в Турине, с 1751 по 1760 г. жил в Лондоне, где особенно сблизился с С. Джонсоном, однако почти вся его литературная деятельность была связана с Венецией, где он с октября 1763 г. по январь 1765 г. издавал журнал «Литературный бич Аристарха Сканнабуе». Журнал построен как литературное произведение, и в него введен образ рассказчика. Аристарх Сканнабуе, от лица которого ведется журнал, отнюдь не профессиональный литератор; это бывший солдат, много колесивший по свету, много видавший, переменивший множество разных профессий и под конец жизни удалившийся в деревню, где он читает, а затем судит старые и новые итальянские книги. Аристарх Сканнабуе должен был, по замыслу Баретти, олицетворять, с одной стороны, по — просветительски «естественного» человека, а с другой, так сказать, среднего итальянца, который в своих оценках литературы и действительности руководствуется не устоявшимися канонами и традициями, а только житейским здравым смыслом.

В «Литературном биче» новоявленный Аристарх судил итальянскую литературу строго и бескомпромиссно. Критика его была блестяща, талантлива, не менее остра, чем у Беттинелли, но не нигилистична. Тем не менее и литературные суждения Аристарха Сканнабуе нередко оказывались весьма противоречивыми. В них отражались противоречия значительной части просветительского движения в Венеции, и прежде всего его умеренно — консервативного крыла. Аристарх Сканнабуе меньше всего напоминал третьесословного героя. Само его деревенское затворничество симптоматично. Это — позиция. В Венеции Баретти чувствовал себя еще более одиноко, чем Г. Гоцци.

Из всех противников аристократической Аркадии Баретти был самым непримиримым. Хлеща последователей «невыносимо приторного» Фругони, критический бич Баретти падал и на спину их непосредственных предшественников — поэтов барокко и петраркистов позднего Возрождения. Баретти резко осуждал всякий формализм и всякую оторванность литературы от жизни. Цель литературы, говорил он, «делать человека человеком». Он требовал от поэтического произведения энергии, ясности, четкости формы и серьезности нравственного содержания. Поэтому он не только высоко оценил просветительскую сатиру Парини, но и, ведя свою неустанную борьбу за обновление и демократизацию итальянской литературы, которая, по его словам, должна была «доставлять удовольствие как людям ученым, так и невеждам», сумел связать итальянское Просвещение с лучшими национальными традициями прошлого. Однако отсутствие у Баретти четкой философско — эстетической программы нередко вынуждало его оценивать художественное произведение вне общественно — исторического контекста и подвергать жестокой критике своих, казалось бы, союзников. В «Литературном биче» высмеивались не только Альгаротти за его близость к поэтике Аркадии, но и П. Верри и Беккариа. Когда в Венеции разразилась бурная полемика между Гольдони и К. Гоцци, Аристарх Сканнабуе выступил на стороне графа Гоцци, пьесы которого он готов был приравнять даже к трагедиям Шекспира при условии, однако, что тот откажется от своих «вульгарных» арлекинов и бригелл. В комедиях Гольдони Баретти претил плебейский демократизм. Презрительно именуя их автора «божком венецианской черни», Аристарх Сканнабуе заявлял, будто ориентация на вкусы и нравы простых гондольеров в конце концов привела к тому, что «понятия о праве и бесправии до того перепутались в голове Гольдони, что он весьма часто смешивает одно с другим, добродетель с пороком, порок с добродетелью, что он выставляет для подражания отвратительнейшие характеры и что таковые представляются ему великолепнейшими образцами добрых родителей, хороших мужей, жен, детей, друзей». В «Литературном биче» едко высмеивались Вольтер, Гельвеций и особенно часто Руссо. Тем не менее полемика с наиболее последовательными просветителями не вывела Баретти за пределы зрелого итальянского Просвещения и сделала его критику приемлемой для противников «партии философов». Борьба Аристарха Сканнабуе за новую, нравственную, энергичную, доступную и нужную широкому итальянскому читателю литературу настолько очевидно переплеталась с просветительской борьбой против безнравственного, изнеженного и изжившего себя феодально — аристократического общества, что венецианское правительство, которое относилось терпимо к демократу Гольдони, сочло необходимым запретить «Литературный бич». Преследуемый тайной полицией Венеции, Баретти вынужден был эмигрировать в Англию.

В Англии Баретти опубликовал на французском языке «Рассуждение о Шекспире и о господине де Вольтере» (1777). В нем он защищал от рационалистической критики Вольтера не только не укладывающийся ни в какие классицистические схемы могучий гений создателя «Гамлета», но и великих поэтов итальянского Возрождения — Данте, Ариосто, Тассо. Позиция Баретти в споре с Вольтером была подлинно новаторской. Она превратила его в непосредственного предшественника европейских романтиков.

Гольдони

Хлодовский Р. И.

В отличие от Г. Гоцци и Баретти, Карло Гольдони (1707–1793) никогда не чувствовал себя в Венеции одиноким. Театр давал ему возможность понять тех людей, для которых он работал, и Гольдони хорошо использовал эту возможность. По его настоянию на спектакли стали бесплатно пускать венецианских гондольеров. Гольдони прислушивался к их «непросвещенному» мнению, и это помогло ему блистательно осуществить ту реформу итальянского театра, о которой мечтали многие его предшественники, начиная с Л. Муратори.

С передовыми мыслителями XVIII в. Гольдони роднил культ разума и понимание «природы», лежащее в основе как его эстетических взглядов, так и общественно — политических убеждений. «Свет был бы гораздо лучше, — писал он в драме «Памела» (1750), — если бы люди не нарушали прекрасных законов природы… Природа, эта общая мать, относится одинаково ко всем, а высокомерная знать не снисходит к низшим. Но настанет день, когда и высшие, и низшие станут равными». Осуществляя реформу итальянского театра, Гольдони не только создавал новую драматическую форму, но и насыщал ее новым идейным содержанием, придающим его комедиям подлинно национальный и глубоко народный характер. Просветительская критика быта и нравов феодальной и буржуазно — патрицианской аристократии, которой пронизаны многие из лучших комедий Гольдони, не перерастала в политические призывы к разрушению всех и всяческих бастилий. Зато в этих комедиях содержалась такая острая демократическая критика темного царства буржуа — «самодуров», какую в XVIII в. нечасто можно было обнаружить даже у самых передовых идеологов третьего сословия. Не будучи революционером по общественно — политическим воззрениям, Гольдони лучше, чем кто — либо из западноевропейских драматургов XVIII в., сумел изобразить трудовой народ своей родины — глубоко правдиво, без какой бы то ни было сентиментальной идеализации и в то же время с теплой симпатией и очень оптимистически. В области театрально — драматургического искусства осторожный реформатор итальянского театра оказывался по — революционному смелым реалистом.

Реформу итальянского театра Гольдони осуществлял медленно и постепенно. В своем творчестве он опирался на традицию лучших образцов ренессансной комедии (особенно большое значение Гольдони придавал «Мандрагоре» Макиавелли), на литературно — эстетическую теорию ранних итальянских просветителей (Гравина, Муратори, Маффеи) и на опыт некоторых своих непосредственных предшественников (П. Я. Мартелло, Дж. Джильи и др.). Однако в отличие от драматургов раннего Просвещения Гольдони был непосредственно связан с практикой современного ему венецианского театра, в котором по — прежнему господствовала любимая широким зрителем комедия дель арте. Вытеснить ее сразу со сцены Гольдони не мог да и не хотел: ему приходилось считаться и со вкусами демократического зрителя, на которого он всегда ориентировался, и с навыками актеров, привыкших играть в маске. Кроме того, Гольдони очень хорошо понимал, какие большие возможности заключены в театрально — драматургической технике жизнерадостной и динамичной комедии дель арте, которая хотя в XVII в. и попала под влияние барокко и к началу XVIII в. сильно выродилась, но тем не менее все еще сохраняла свою былую грубоватую простонародность. Поэтому, борясь против принципа импровизации, против штампов и бессодержательной буффонады комедии масок, Гольдони в то же время осваивал и воспринимал ее лучшие достижения. Просветительская комедия Гольдони возникла как продолжение и дальнейшее развитие всех самых плодотворных национальных и народных традиций итальянского театра, и прежде всего комедии дель арте.

В 1734 г. Карло Гольдони стал постоянным драматургом труппы венецианского антрепренера Д. Имера, для которого работал в течение восьми лет. Гольдони всегда был связан с актерами и писал комедии, учитывая их индивидуальность. Поэтому переход от одной к другой труппе неизменно сопровождался изменениями в его драматургии.

В первый период (1734–1745) Гольдони боролся главным образом с наследием барочной сечентистской драматургии. Он создавал либретто для опер, так называемые «мелодрамы», в которых чувствовалось сильное влияние П. Метастазио и А. Дзено, музыкальные интермедии, трагедии в стихах и «правильные» трагикомедии без масок, без вмешательства сверхъестественных сил, без характерного для сечентистской драматургии сочетания жестокости с площадной буффонадой. Всем этим произведениям был еще свойствен суховатый рационализм и жеманная чувствительность Аркадии. Интереснее оказались комедии, в которых уже наметились основные принципы будущей реформы комедии дель арте: «Момоло кортезан» (1738), «Момоло на Бренте» (1739), «Банкротство» (1741), «Женщина, что надо» (1743). Все эти комедии, за исключением последней, были сценариями, но Гольдони ограничил в них принцип импровизации, написав текст роли главного персонажа и некоторых центральных сцен. Существенные изменения были внесены им и в характеристику масок. В первых двух комедиях Гольдони заменил традиционную маску Панталоне новым характером молодого венецианского Момоло (актер, исполняющий эту роль, играл без маски), отдаленно предвосхищавшим будущего положительного героя его просветительской комедии. Некоторые черты просветительской идеологии заметны также в построении сюжетов «Банкротства» и «Женщины, что надо» — первой комедии Гольдони, в которой был написан текст всех ролей.

В 1743 г. Гольдони вынужден был покинуть Венецию. В 1745 г. им в сотрудничестве с гениальным актером комедии масок А. Сакки был сочинен сценарий «Слуга двух господ», на основе которого он впоследствии написал литературный текст этой комедии (1753).

Второй период творчества Гольдони (1748–1753) связан с его работой для труппы Дж. Мадебака в Венеции.

В 1748–1750 гг. Гольдони создал ряд интересных комедий, высмеивающих быт и нравы итальянской аристократии: «Хитрая вдова», «Кавалер и дама, или Чичисбеи», «Семья антиквария», «Честная девушка», «Добрая жена». В последних двух комедиях Гольдони одним из первых в драматургии Просвещения сделал главной положительной героиней простую девушку из народа и показал ее на фоне трудовой Венеции.

«Хитрая вдова» и особенно «Честная девушка» имели шумный успех у демократического зрителя, но навлекли на их автора яростные нападки аристократии и сторонников классицизма. Против Гольдони выступил иезуит П. Кьяри, попытавшийся спародировать «Хитрую вдову» в комедии «Школа вдов». Кьяри поддерживала венецианская инквизиция. «Хитрая вдова» была запрещена. Но Гольдони не сдался. В следующий театральный сезон (1750–1751) он написал и поставил шестнадцать новых комедий в разных жанрах, по — прежнему социально острых по содержанию и новаторских по форме: «Щепетильные женщины», «Кофейня», «Лгун», «Льстец», «Памела», «Истинный друг», «Честный авантюрист», «Бабьи сплетни» и др. Знаменитый в истории итальянского театра сезон шестнадцати комедий закончился подлинным триумфом Гольдони и полной победой его реформы.

Основные теоретические принципы просветительской реформы итальянского театра были изложены Гольдони в комедии — манифесте «Комический театр» (1750), в предисловии к первому изданию его комедий (1750), в «Мемуарах», а также в комедиях «Мольер» (1751), «Теренций» (1754), «Торквато Тассо» (1755). Гольдони требовал от комедии прежде всего верности «природе», действительности, понимая это как правдивое воссоздание человеческих характеров: «Комедия есть отражение жизни, и, следовательно, все в ней должно быть правдоподобно». Гольдони хотел, чтобы не только «главный характер был силен, оригинален, ясен», как это было в драматургии французского классицизма, но чтобы «почти все, даже только эпизодические фигуры тоже были характерами». Кроме того, он придавал большое значение правдивому воспроизведению среды, обстоятельствам, в которых действовали его персонажи (В этом смысле особенно показательны были «Кофейня» и «Бабьи сплетни»). Характеры в комедиях Гольдони оказались социально детерминированы.

Вместе с тем требование верного воспроизведения «природы» было неотделимо для Гольдони от просветительской идейно — воспитательной целенаправленности драматургии. «Комедия, — утверждал он, — которая является или должна бы являться школой нравственности, должна выводить человеческие слабости только для поправления их». Поэтому во второй период творчества Гольдони, подобно большинству просветителей XVIII в., считал, что в центре комедии должен находиться положительный герой, воплощающий в себе нравственные идеалы эпохи: «Если ставишь себе целью пробуждать добрые чувства, то не лучше ли привлекать сердца красотой добродетели, чем мерзостью порока?»

К 1750 г. в творчестве Гольдони зарождается тип патетической «серьезной» комедии, непосредственно предвосхищающей просветительскую драму Дидро, Бомарше, Мерсье («Памела», «Истинный друг», «Добрая жена»). Однако, ориентируясь по — просветительски на «природу», дававшую ему «образцы добродетели и добрых нравов», Гольдони всегда учитывал особенности комедийного жанра. «Комедия, — утверждал Гольдони, — являясь простым подражанием природе, не отказывается от изображения добродетельных и трогательных чувств с тем, однако, чтобы не быть лишенной забавных и комических положений, которые образуют главную основу ее существования».

В начале второго периода творчества Гольдони не отказался еще полностью от масок. Во всех его комедиях, за исключением «Памелы», действовали Панталоне, Бригелла, Арлекин, Доктор. Однако они претерпели существенные изменения, трансформируясь в характеры и получив определенное социальное лицо и положение. Так, Панталоне из похотливого «комического старика» комедии дель арте превратился в комедиях Гольдони в добродушного «отца семейства», в честного венецианского купца XVIII в., несколько консервативного, но героически отстаивавшего свое человеческое достоинство. Это был совершенно новый характер.

Сохраняя маски, Гольдони сохранил и диалект. Его комедии с масками были двуязычными. Маски говорили в них на венецианском диалекте, представители «высших кругов» — на итальянском литературном языке. Однако в отличие от комедии дель арте, где диалект создавал лишь комический эффект, у Гольдони он стал одним из художественных средств для правдивого воспроизведения венецианского характера и социальной среды. В его двуязычных комедиях на венецианском диалекте говорили не только Панталоне и Арлекин, но и все народные персонажи, а также представители новой венецианской интеллигенции («Венецианский адвокат», «Честный авантюрист», «Честная девушка», «Бабьи сплетни» написаны почти целиком на диалекте).

Стремясь к распространению своей реформы на весь театр Италии и к созданию национальной комедии, Гольдони вскоре стал отказываться и от венецианских масок, и от венецианского диалекта. Комедия «Мольер» (1751) была им написана уже целиком на литературном языке. Но это был живой, современный итальянский язык в отличие от ставшего несколько архаичным языка петраркистов XVI в., канонизированного в словаре Академии Круска и защищаемого во времена Гольдони пуристами, в том числе К. Гоцци. Полемике с неустанно попрекавшими его «первородным грехом венецианизма» была посвящена комедия Гольдони «Торквато Тассо» (1755).

Во второй период творчества в драматургии Гольдони утвердился жанр семейно — бытовой комедии. Однако, показывая на примерах нравственной деградации и паразитизма итальянской аристократии разложение всей феодальной системы, Гольдони в своих семейно — бытовых комедиях, как правило, не ограничивался чисто семейной проблематикой. Уже в центральном конфликте «Семьи антиквария» отчетливо видны социальные противоречия между дворянской аристократией и идущей ей на смену буржуазией, которую в это время Гольдони склонен был несколько идеализировать. Тем не менее идеологом итальянской буржуазии он все же не стал. В комедии «Феодал» (1752) ссора в дворянском семействе отошла на второй план, уступив место конфликту между помещиком и крестьянской общиной, которая, отстаивая свои права, хватается за ружья. Народ постепенно делается основным положительным героем просветительской комедии Гольдони. В комедиях «Честная девушка» и «Добрая жена» он еще наделял свою героиню буржуазно — мещанскими добродетелями, но в комедии «Бабьи сплетни» коллективный образ венецианского простонародья вытеснил буржуазного моралиста Панталоне. Смех в комедиях Гольдони начал звучать веселее и задорнее, а краски стали сочнее и ярче. Второй период творчества Гольдони завершила «Трактирщица» (1753), одна из лучших и самых веселых комедий XVIII в. Автору удалось соединить в ней остросатирическую критику феодальной и буржуазной аристократии с прославлением ума и энергии, таящихся в народе, а реализм в изображении среды и человеческих характеров со стремительной динамикой драматического действия. Образ Мирандолины народен, правдив, обаятелен и лишен буржуазной морализации. В чем — то он даже по — человечески противоречив, это делает его более глубоким и исключает однозначность сценической трактовки комедии.

В 1753 г. Гольдони перешел работать в театр Сан — Лука, носящий теперь его имя. Это ознаменовало начало третьего периода творчества Гольдони (1753–1762). В эти годы его реформа получила признание во всей Италии.

В начале третьего периода, соперничая с П. Кьяри, Гольдони создал ряд так называемых «романтических» трагикомедий на экзотические темы («Персидская невеста», «Гиркана в Джульфе», «Гиркана в Испагани», «Прекрасная дикарка», «Перуанка») и серьезных комедий в мартеллианских стихах («Английский философ»). Одновременно Гольдони продолжал совершенствовать просветительскую комедию характеров на итальянском литературном языке («Дачное безумие», 1761; «Дачные приключения», 1761; антимилитаристская комедия «Война», 1760, и др.). Кроме того, в середине 50‑х годов Гольдони написал несколько комедий в стихах на венецианском диалекте, в которых действовали по преимуществу народные персонажи: «Кухарки» (1755), «Домовницы» (1755), «Перекресток» (1756), «Веселые женщины» (1758). Во всех этих пьесах действительность критиковалась с позиций народа и устами народа.

В третий период Гольдони вернулся от литературного языка к диалекту. Этого потребовало дальнейшее углубление его реалистического метода. Гольдони считал, что для воссоздания в театре подлинно жизненной атмосферы люди должны говорить на сцене так же, как они разговаривают в повседневном быту. Наиболее полно просветительский реализм Гольдони проявился в его диалектальных комедиях в прозе: «Самодуры» (1760), «Новая квартира» (1760), «Синьор Тодеро — брюзга» (1762), «Кьоджинские перепалки» (1762).

В «Самодурах» и комедии «Тодеро — брюзга» Гольдони снова изобразил венецианскую буржуазию. От идеализации патриархального консерватизма Панталоне, характерной для раннего творчества Гольдони, в этих комедиях не осталось и следа. В «Тодеро», а также в «Самодурах» смех просветителя Гольдони звучал едко и сатирически. Это был смех демократа и гуманиста, восставшего против темного царства мещанского деспотизма. Смех Гольдони стал антибуржуазным. В его последних произведениях третьего периода реалистическая комедия не одного, а нескольких типических характеров получила свое окончательное художественное завершение. В «Самодурах» Гольдони блестяще разрешил трудную драматургическую задачу, показав четыре психологические разновидности одного и того же социального типа. Это было существенным завоеванием просветительского реализма. Гольдони, говоря его же словами, «доказал, что число человеческих характеров неисчерпаемо», а также и то, что «воспитание, различные привычки и положения придают людям одного характера различный облик».

Вершиной реализма Гольдони стали «Кьоджинские перепалки». Это новаторская комедия коллективного героя, в которой действуют кьоджинские рыбаки и их жены. В комедии как будто нет ни интриги, ни острого социального конфликта, и в то же время она обладает драматическим напряжением, порождаемым правдивым изображением простых человеческих чувств и народных характеров. Реализм сочетался в «Кьоджинских перепалках» с истинным комизмом и очень высокой театрально — драматургической техникой. Гете, увидевший в 1786 г. «Перепалки» на венецианской сцене, писал в «Итальянском путешествии»: «Такого буйного веселья, которое охватило публику, узнавшую себя и себе подобных в столь правдивом изображении, я сроду не видывал. Хохот и восторженные восклицания не умолкали в зале».

Реформа итальянского театра, осуществленная Карло Гольдони, была поддержана большинством просветителей как в Италии (П. Верри, Г. Гоцци и др.), так и за границей (Вольтер, Лессинг, Гете), но в самой Венеции встретила яростные нападки со стороны Карло Гоцци. Шумный успех его «сказок» был одной из причин, побудивших Гольдони в 1762 г. уехать в Париж, куда он был приглашен для работы в театре Итальянской комедии.

Последний период творчества Гольдони протекал во Франции. Здесь он написал множество сценариев, комедии «Невеста по объявлению» (1763), «Веер» (1765), трилогию «Дзелинда и Линдоро» (1764–1765). В 1771 г. «Комеди Франсез» поставила написанную на французском языке комедию Гольдони «Ворчун — благодетель», принесшую ее автору европейскую славу. Во Франции были написаны «Мемуары Карло Гольдони, содержащие историю его жизни и его театра» (1784–1787).

Последние годы жизни Гольдони прошли в революционном Париже. Он умер в 1793 г., и якобинский Конвент по достоинству оценил его заслуги перед всем человечеством.

Творческое наследие Гольдони огромно. Он написал 267 пьес: 155 комедий в прозе и в стихах, 18 трагедий и трагикомедий, 94 либретто серьезных и комических опер. Такое обилие пьес неизбежно порождало повторения, автоцитаты, а в отдельных случаях и штампы, дававшие повод для нападок на Гольдони со стороны его противников.

Просветительский реализм Гольдони оказал большое влияние на развитие всей национальной литературы Италии. В XIX в. непосредственное воздействие народных комедий великого венецианца чувствуется не только в драматургии Дж. Жиро, Б. Ноты, П. Феррари, Дж. Галлини и др., но и в прозе А. Мандзони, И. Ньево и Дж. Верги. Наиболее сильные стороны поэтики итальянского неореализма, в частности средства лирического воссоздания жизни народа во всей ее бытовой достоверности, также восходят к художественным открытиям «Бабьих сплетен», «Перекрестка» и особенно «Кьоджинских перепалок».

На русскую сцену комедии Гольдони проникли еще при жизни их создателя. В XVIII, XIX, XX вв. они неизменно входили в репертуар лучших театров России и с успехом исполнялись такими замечательными артистами, как М. С. Щепкин, М. Г. Савина, К. С. Станиславский, В. Ф. Комиссаржевская, Н. Ф. Монахов, А. Г. Коонен, В. П. Марецкая и др.

Просветительская реформа комедии осуществилась в Италии в обстановке напряженной идейной борьбы. Уже в конце 40‑х годов Гольдони пришлось столкнуться с Пьетро Кьяри (1711–1785). Это был один из тех светских аббатов, которых в XVIII в. можно было встретить в каждом литературном салоне. Четких эстетических принципов у Кьяри не было. Но он хорошо знал современную ему литературу и вводил в свои произведения мысли и идеи, заимствованные у французских и английских просветителей. В своих комедиях, многочисленных романах (он написал их около сорока) и «философских» письмах Кьяри защищал права «природы», выступал против брака, настаивал на необходимости эмансипировать женщину и даже требовал для нее права участвовать в управлении государством. В некоторых его произведениях проскальзывают мысли, почерпнутые из «Общественного договора» Ж. — Ж. Руссо. Однако в своем «просветительстве» Кьяри никогда не переступал границ чисто литературной моды, на которой он неприкрыто паразитировал.

С 1749 г., когда он обосновался в Венеции, по 1752 г. Кьяри писал комедии с масками, а с 1758 по 1762 — комедии и трагикомедии в мартеллианских стихах для труппы Медебака. В драматургии Кьяри шел по следам К. Гольдони. Как правило, он писал пьесы в той же манере и на сходные темы, вместе с тем пародируя и высмеивая великого итальянского просветителя. Таковы комедии «Школа вдов», «Марианна, или Сирота», «Мольер — ревнивый муж», «Венецианский философ», «Китайская раба», «Диоген», «Плавт» и др. Успех венецианских народных комедий Гольдони заставил Кьяри обратиться к сходному жанру, и он написал «народную трагедию» «Обманутая мать».

Несмотря на то что пьесы Кьяри были, как правило, тяжеловесны, растянуты и сентиментальны, перегружены неправдоподобными ситуациями, они пользовались успехом у венецианских зрителей, так как отвечали злобе дня и почти всегда были связаны с театральным скандалом. Кроме того, Кьяри поддерживала аристократическая публика, недовольная демократическим содержанием реформы Гольдони. Однако, так как Кьяри — при всей его фантазии — был малооригинален, особенно большой опасности драматические поделки этого светского аббата для Гольдони не представляли.

Значительно более серьезным противником оказался Карло Гоцци (1720–1806), выдвинувший совершенно другую эстетическую систему и предложивший иной тип театрального представления, которое нашло живой отклик у зрителей.

Карло Гоцци

Хлодовский Р. И.

Мировоззрение и художественное творчество Карло Гоцци крайне противоречивы. Для его общественно — политических и эстетических воззрений был характерен консерватизм, нередко переходивший в откровенную реакционность. В отличие от своего старшего брата, Гаспаро, Карло Гоцци отвергал идеологию Просвещения, видя в ней угрозу всему существующему строю и «суровым принципам католицизма» («Чистосердечные рассуждения и подлинная история происхождения моих десяти сказок»). Остро ненавидя поднимающуюся буржуазию — она представлялась ему «сборищем торгашей и маклеров», — Гоцци глубоко презирал и современное ему итальянское дворянство, пороки и слабости которого он зло высмеял в несколько тяжеловесной героико — комической поэме «Причудница Марфиза» (1761–1768). Именно это объясняет сближение Гоцци с Баретти и его симпатии к Парини.

По своим литературным вкусам и пристрастиям Гоцци оказался близок к пуризму, насаждавшемуся в Венеции шутовской Академией Гранеллесков (основана в 1747 г.). Он считал, что литература не должна отклоняться от того языка, на котором писали Пульчи и Боярдо. Гоцци полностью отвергал реализм и упорно боролся не только против комедий Гольдони и Кьяри, но и против драматургии французского Просвещения (Бомарше, Мерсье, Седена), начавшей проникать на итальянскую сцену в 60–70‑е годы. Обвиняя просветительских реалистов «в буквальном воспроизведении природы вместо подражания ей», в крайней приземленности картин и образов, перегруженности «ненужными», с его точки зрения, подробностями, К. Гоцци «боролся за право поэзии, фантазии и условности в театре, которых не признавал трезвый рационалист Гольдони» (С. С. Мокульский).

В противоположность большинству писателей XVIII в. Гоцци сумел почувствовать поэзию крестьянской волшебной сказки (он был усердным читателем «Пентамерона» Базиле) и страстно любил венецианскую народную комедию масок, справедливо почитая ее гордостью Италии. Он попытался соединить эти две народные струи, надеясь нейтрализовать те, как ему казалось, вредные идеи, которые принесла на сцену «партия философов». Гоцци тоже считал театр школой морали. Но его программа народного воспитания существенно отличалась от программы, выдвинутой Дидро, Лессингом и Гольдони. «Воспитание низших классов, — бестрепетно утверждал автор „Чистосердечного рассуждения“, — заключается в религии, усердном и честном занятии своим ремеслом, слепом повиновении своему государю и преклонении главы перед прекрасным порядком общественной субординации, а вовсе не в пропаганде естественного права, не в объявлении законов злоупотреблениями властью меньшинства, жестокой тиранией, а всего лучшего, что установилось в глубоко несчастном человечестве, — варварским игом и ярмом». В XVIII в., как отметил Б. Г. Реизов, «трудно было найти столь откровенного апологета феодальных порядков». Это, естественно, ограничивало творческие возможности Гоцци, но не иссушило его таланта, ибо в своих произведениях он не только отстаивал народную старину, но и, подобно Вико, пытался защитить искусство от нового «варварства рефлексии».

Творчество Карло Гоцци началось литературными памфлетами, высмеивающими просветительскую реформу итальянского театра, осуществлявшуюся в 50‑е годы Гольдони («Комический театр в трактире Пилигрима в руках у академиков Гранеллесков», «Тартана влияния на 1756 високосный год»). Затем К. Гоцци сам обратился к драматургии. 25 января 1761 г. труппа актеров комедии масок, возглавляемая Антонио Сакки, поставила в Венеции по сценарию К. Гоцци импровизированный спектакль «Любовь к трем апельсинам», имевший грандиозный успех. В сюжетную схему итальянской народной сказки Гоцци ввел традиционные венецианские маски, откровенные буффонады которых служили остроумному пародированию стиля комедий Кьяри, а также Гольдони, которого Гоцци справедливо считал своим главным идейным противником. По словам Гоцци, в «Трех апельсинах» он ставил своей задачей «высмеять «Перекресток», «Кухарок», «Кьоджинские перепалки» и многие другие плебейские и тривиальные произведения». Однако значение спектакля оказалось намного шире пародии. «Любовь к трем апельсинам» положила начало новому драматическому жанру — театральной сказке (фьябе), которая в течение ряда лет успешно разрабатывалась К. Гоцци в тесном содружестве с труппой А. Сакки.

После целиком импровизированного спектакля «Любовь к трем апельсинам» (о нем можно судить лишь на основе авторского «разбора по воспоминаниям», являющегося блистательным, но чисто литературным произведением) Гоцци создал трагикомические сказки «Ворон» (1761) и «Король — олень» (1762), написанные почти целиком торжественным, архаическим стихом, придавшим пьесам известную высокопарность. Маски в театральных сказках присутствовали, но импровизация была почти так же ограниченна, как в комедиях Гольдони. Гоцци старался не только развлекать своих зрителей шутками Труффальдино, но и внушать им свои представления о добре, правде и справедливости, носителями которых во фьябах выступали главным образом «высокие», царственные персонажи. В «Короле — олене» Гоцци коснулся даже политической темы, нередко становившейся в XVIII столетии предметом философских дискуссий. По его замыслу, эта театральная сказка должна была стать «аллегорическим зеркалом, изображающим тех монархов, которые, слепо доверяясь своим министрам, сами превращаются в чудовищные фигуры».

В 1762 г. Гоцци поставил свою лучшую пьесу — «Турандот». Широко использовав в ней поэтику народной сказки, он отказался, однако, от волшебных превращений и создал если не реалистические, то во всяком случае глубоко человеческие характеры. В такой же манере были написаны «Счастливые нищие». Однако в «Зобеиде», «Женщине — змее», «Синем чудовище», «Дзеиме, царе джинов» и «Зеленой птичке» Гоцци опять вернулся к сказочной фантастике, выводя на сцену говорящие статуи, злых и добрых волшебников, очарованных принцесс и т. п. Особенно интересна последняя из этих фьяб, в которой метко, ехидно, но весело высмеивается просветительская теория «разумного эгоизма», защитником которой в пьесе выступает тупой, самодовольный и достаточно зловещий Труффальдино.

Гоцци не был эстетом и никогда не стремился к той поэзии «чистой радости», которую в XX в. находили у него некоторые литературоведы. Подобно просветителям, он наполнял свои фьябы «строгой моралью и сильными страстями». Но мораль эта носила ярко выраженный антипросветительский характер. Впрочем, консерватизм идейных установок Гоцци в значительной мере нейтрализовался подлинно народным оптимизмом, врывавшимся в его театральные сказки из того в конечном итоге фольклорного материала, который составлял их сюжетную основу. Вот почему автору «Зеленой птички» удавалось не только пародировать действительно смехотворные стороны современного ему метафизического материализма, но и создавать высокопоэтические образы — умной, свободолюбивой девушки, мужественно борющейся за свое счастье (Турандот), верной, любящей жены («Король — олень», «Женщина — змея»), благородного юноши, братская любовь и дружба которого выдерживает самые страшные испытания («Ворон») и т. д. Именно прославление духовной силы, великодушия и благородства в сочетании с яркой театральностью обеспечило фьябам Гоцци огромный, хотя и непродолжительный успех не только у аристократического, но и у народного зрителя Венеции.

По своему художественному стилю театральные сказки К. Гоцци близки не столько аркадскому рококо, сколько запоздалому барокко. Для них характерны резко контрастные сочетания — светлого и темного, доброго и злого, высокой патетики героических персонажей, изъясняющихся архаическими стихами, и площадной буффонады, носителями которой являются Труффальдино, Панталоне, Бригелла, Тарталья, говорящие на венецианском диалекте.

В еще большей мере тяготение Гоцци к поэтике барокко проявилось в тех драматических произведениях, к которым он обратился после того, как жанр фьябы исчерпал себя и перестал пользоваться успехом у венецианцев. Это были трагикомедии плаща и шпаги, с масками, в которых возродилась «итало — испанская» драматургия XVII в. Такого рода пьес Гоцци написал довольно много. Наиболее интересны «Женщина, истинно любящая» (1771), «Принцесса — философ» (1772), «Любовное зелье» (1776).

В 1782 г. А. Сакки распустил свою труппу, и Гоцци прекратил всякую работу для театра. Последним его произведением стали «Бесполезные воспоминания» (1797). В них Гоцци еще раз свел счеты со своими врагами и нарисовал очень красочную картину жизни и быта, главным образом театрального, современной ему Венеции.

В Италии Гоцци был скоро и полностью забыт. Но его сказки уже в конце XVIII в. вызвали интерес в Германии — сперва у Гете и Шиллера, который перевел для Веймарского театра «Турандот», а затем у романтиков (Л. Тик, братья Шлегели). Великим почитателем К. Гоцци был Э. Т. А. Гофман, давший оригинальную трактовку сказки «Любовь к трем апельсинам» и проницательно предугадавший, что новую жизнь фантастика фьяб обретет на сцене кукольного театра. В России К. Гоцци ценил Н. А. Островский, считавший, что создатель «пьес из народных сказок» «стоит наряду с Мольером и прочими великими поэтами». Немалый интерес вызвали сказки Гоцци в советское время (Е. Б. Вахтангов, С. С. Прокофьев, С. В. Образцов).

Литературное движение в Милане

Хлодовский Р. И.

Просветители Милана были не только писателями, но и социальными реформаторами. Их интересовали не столько философские или экономические концепции сами по себе, сколько возможности их практического применения и распространения. В Милане такие возможности были несравненно шире, чем в Неаполе и в большинстве итальянских государств. Развитие капиталистических отношений затронуло здесь не только сельское хозяйство, но и промышленность, что способствовало формированию относительно сильной, активной и многочисленной буржуазии. Зависимая от Австрии Ломбардия стала в XVIII в. самой передовой областью Италии не только в экономическом, но и в общественном отношении.

Лидером и в известном смысле зачинателем просветительского движения в Милане был Пьетро Верри (1728–1797), темпераментный публицист, экономист, философ, газетчик и эстетик. Он был также политическим деятелем и в течение многих лет занимал высокие административные посты, активно содействуя осуществлению юридических, экономических и финансовых преобразований, ускоривших капиталистическое развитие Ломбардии. В 1796 г., после занятия Ломбардии войсками Бонапарта, П. Верри, который приветствовал Великую французскую революцию, был избран в новый муниципалитет и представлял в нем вместе с Парини группу умеренного демократического центра.

По своим философским взглядам П. Верри был сенсуалистом. Его «Рассуждение о природе удовольствия и боли» (1779) вместе с «Исследованиями о природе стиля» Чезаре Беккарии, написанными в значительной степени под влиянием идей П. Верри, заложили основы сенсуалистической эстетики зрелого итальянского Просвещения. Эстетика эта способствовала сближению итальянской литературы с конкретной действительностью и повлияла на формирование в литературе и театре черт просветительского реализма.

Однако П. Верри был не просто мыслителем и литератором — он был также организатором широкого культурного наступления на феодализм, развернувшегося в 60–70‑е годы в Милане, но распространившегося и на другие государства, главным образом Северной и Центральной Италии. В 1761 г. трудами П. Верри была создана «Кулачная академия», объединившая вокруг себя самую боевую часть миланской просветительской интеллигенции и программно противопоставлявшая себя многочисленным салонным литературным академиям второй половины XVIII в. «Кулачная академия» ставила целью распространение Разума и научных знаний, искоренение предрассудков, содействие правовым и экономическим реформам и борьбу против аристократических традиций в итальянской поэзии и драматургии. У противников новых идей члены новой академии пользовались репутацией «новаторов, весьма дурных христиан и опасной компании», и надо сказать, что такую репутацию они вполне оправдывали.

Самым известным произведением, возникшим в процессе обсуждений и споров, ведшихся в «Кулачной академии», стала книга Чезаре Беккарии (1738–1794) «О преступлениях и о наказаниях» (1764). В ней подвергалась критике вся сохранившаяся от Средневековья правовая система. Беккариа последовательно развил положения, вытекающие из теории общественного договора, и, казалось бы, специальное юридическое сочинение, отвергающее пытки, бесчеловечные методы следствия и казнь, превратилось в своего рода философский памфлет против общества, в котором «существует постоянная тенденция отдавать меньшинству привилегии, могущество и счастье, оставляя большинство в нищете и бесправии». Теория судопроизводства перерастала у Беккарии в теорию свободы и переплеталась с его мечтами о лучшем будущем всего человечества.

Книга Беккарии имела шумный, всеевропейский успех, причем не только у просветителей, но и у монархов, выдающих себя за поборников просвещенности. Екатерина II пригласила его в 1766 г. в Россию и использовала некоторые его идеи в своем «Наказе». В 1809 г. сочинение Беккарии было издано в Петербурге в переводе Дмитрия Языкова «с присовокуплением примечаний Дидерота и переписки сочинителя с Мореллетом».

Успеху книги немало способствовал ее стиль и литературная форма. Это был научный, публицистический трактат и вместе с тем своего рода художественное произведение. В формировании новой просветительской прозы книга Беккарии сыграла важную роль, в известной мере сопоставимую с ролью «Государя» Макиавелли и «Диалогов» Галилея. «Сознание переделывается, — писал Фр. Де Санктис, имея в виду произведения итальянских просветителей второй половины XVIII в., — рождается новый человек. И возрождается литература. Новая наука уже не наука более — это литература».

Проблемы художественной литературы — языка, стиля, метода, ее задач и общественных функций — занимали многих миланских просветителей. С июня 1764 по май 1766 г. «Кулачная академия» — по инициативе П. Верри — издавала журнал «Кофейня», ставший в Италии XVIII в. едва ли не самым авторитетным печатным органом. Журнал объявил непримиримую борьбу Аркадии, Академии Круска — всей старой и, как утверждали авторы «Кофейни», бесполезной литературе, далекой от реальных нужд народа и общества. Критики «Кофейни» настаивали на том, что непосредственной целью литературы должно стать служение современному обществу, что поэзия должна быть не утонченной и красивой, а деловой и полезной. Опираясь на принципы сенсуалистической эстетики, они утверждали, что для того, чтобы стать подлинно современной, итальянской литературе надо преодолеть свойственную классицизму абстрактно — метафизическую концепцию типического, перестать пользоваться условно — мифологическими фабулами и обратиться к изображению реальной действительности и современного человека со всеми его интересами, пороками и добродетелями. Неудивительно, что не в Венеции, а именно на страницах миланской «Кофейни» Гольдони нашел самых восторженных поборников своей реформы. Поддержку со стороны критиков «Кофейни» получила и сатирическая поэма Парини, который в статьях А. Верри и П. Секи именовался не иначе, как «новым Горацием» и «новым Ювеналом».

Важную роль в истории итальянской литературы сыграли выступления «Кофейни» по вопросам языка и стиля. В национально — раздробленной Италии проблема языка со времен Данте была одной из центральных. Критики «Кофейни» решали ее весьма радикально. Своего рода литературным манифестом миланских просветителей стала иконоборческая статья Алессандро Верри «Нотариально заверенное отречение авторов настоящего периодического листка от Словаря Круски». Тот общеитальянский литературный язык, которым пользовались писатели Аркадии и в основе которого лежал по — классицистски канонизированный язык некоторых писателей XIV–XVI вв., признанных образцовыми, отвергался А. Верри и другими литераторами «Кофейни» как безнадежно устаревший и по существу мертвый. Они требовали, чтобы и литературный язык Италии приблизился к реальной действительности, чтобы он тоже стал «естественным» и «разумным», пригодным для выражения новых идей и представлений. Идеи миланских просветителей о языке и стиле были систематизированы и обобщены Мелькиорре Чезаротти (1730–1808) в его капитальном «Очерке философии языков» (1800).

Несмотря на порой подчеркнутый интерес к местным проблемам (в экономике, финансах, торговле и т. д.) и на многочисленные галлицизмы, журнал «Кофейня» особенно в том, что касалось культуры и собственно литературы, выступал в 60‑е годы как орган нового, рождающегося в это время национального сознания. Не случайно именно в «Кофейне» была опубликована программная статья Джан Ринальдо Карли «Родина итальянцев», вызвавшая широкие отклики и ставшая как бы предвестием революционного патриотизма конца XVIII — начала XIX в. От журнала миланских просветителей потянулись преемственные связи к журналу миланских романтиков — «Кончильяторе», который унаследовал от критиков «Кофейни» не только национальную тему, но и их социально — утилитаристскую концепцию поэзии.

Кризис, который в конце 70‑х годов пережила просветительская культура в разных областях Италии, в Милане выразился в известном «поправении» некоторых из «кулачных бойцов» (прежде всего братьев Верри) и в отходе их от рационализма и сенсуализма. В эти годы в творчестве миланских просветителей замечаются черты предромантизма. Это была пора повального увлечения «Поэмами Оссиана», переведенными на итальянский язык М. Чезаротти, и стихотворениями Юнга и Грея, популяризировавшимися в Италии Верри.

Творчество Алессандро Верри (1741–1816) было приметным явлением того консервативного направления внутри итальянского предромантизма, в котором, в отличие от героического и бунтарского предромантизма Альфьери, преобладали настроения грусти, меланхолического разочарования в жизни. В конце 60‑х годов А. Верри сменил Милан на Рим, и это, по — видимому, повлияло на его творчество. В его произведениях появляются религиозные мотивы. Он не только отрекается от своего «Отречения от Круски», но и публикует сочинение «О недостатках литературы и о некоторых причинах оных», в котором, полемизируя с просветительскими идеями, заявляет, что в основе литературного произведения лежит не разум, а иррациональное чувство и что поэтому всякий писатель должен держаться как можно дальше от философов и от проповедуемой ими науки.

А. Верри был одним из тех итальянских писателей, которые еще в XVIII в. почувствовали величие Шекспира, и одним из первых в Европе стал переводить его трагедии (он перевел «Гамлета» в 1768 и «Отелло» в 1777 г.). В 1779 г. им были опубликованы «Драматические опыты», в которые вошла трагедия «Миланский заговор» — первая итальянская трагедия на национальный исторический сюжет. Однако известность А. Верри принесли не его драмы, а романы: «Приключения Сафо, митиленской поэтессы» (1782), «Жизнь Герострата» (1793, опубл. 1815), в которой современники усматривали намеки на деятелей Французской революции и даже на Наполеона, и особенно «Римские ночи у гробницы Сципионов» (1792), переведенные в начале XIX в. на многие языки и пользовавшиеся в свое время большой популярностью. Особенными художественными достоинствами эти произведения не отличались, но для процессов, происходящих в литературе Италии конца XVIII в., они показательны. Романам А. Верри свойственно противоречивое и вместе с тем весьма характерное для итальянского предромантизма сочетание кладбищенских и религиозных мотивов с неоклассицистской стилистикой и поэтикой.

Парини

Сапрыкина Е. Ю.

Наиболее значительный поэт Италии эпохи Просвещения — Джузеппе Парини (1729–1799) также родился в Ломбардии. Взгляды Парини соответствовали умеренным социально — философским программам ломбардских просветителей, веривших в просвещенного монарха, в постепенные и осторожные преобразования всех феодальных общественных учреждений. Поэт благожелательно встретил события Французской революции, приветствуя «новые судьбы» Франции одой «Благодарность» (1790), хотя и не принял, как большинство итальянских просветителей, якобинского террора. Веру в возможность благого поворота судеб Италии, в победу идей равенства, просвещения и справедливости Парини сохранил до конца дней своих.

Первые поэтические опыты Парини, опубликованные им в 1752 г. под псевдонимом Рипано Эупилино, были по большей части подражаниями поэзии Аркадии в стиле рококо. Но уже на рубеже 50–60‑х годов в поэтике Парини одерживают верх новые черты. Яркие образцы просветительского классицизма — оды «Сельская свобода» (1757–1758), «Чистота воздуха» (1759), «Обман» (1761), «Воспитание» (1764), «Прививка оспы» (1765), «Музыка» (1769–1770). В них разоблачаются конкретные проявления невежества, равнодушия к судьбам общества, эгоизма правящих классов, пропагандируются прогрессивные реформы, просветительские принципы воспитания. Полные высокого нравственного накала, стихотворения Парини этих лет средствами классицистической эстетики утверждали просветительский идеал поэзии гражданственной, борющейся за преобразование общества и в то же время «приятной» тем, что она возбуждает в человеке его естественное стремление к здоровой гармоничной жизни, веру в свои возможности, в плодотворность своих трудов.

Отвергнув эстетическую систему Аркадии, выродившуюся в формалистическую игру словами и образами, Парини подчинил свою поэзию распространенному среди просветителей сенсуалистскому пониманию «приятного и полезного» искусства. Это искусство обращено к конкретной, современной поэту реальности. Оно «благородно по образу мыслей», так как, по убеждению Парини, противостоит «духу фальши и порока», поддерживаемому в культуре прежде всего официальной церковью. Оно «приятно и полезно», ибо опирается на здоровые нравственные понятия о прекрасном, в конечном счете исходящие из врожденных человеческих потребностей и из жизненной необходимости. Сходных идей придерживался Парини и при решении проблем литературного языка. Полемизируя с пуристами, выступавшими против использования в литературе диалектальных оборотов и слов иностранного происхождения, Парини высказывает характерную для ломбардского просветительства мысль о необходимости опираться на живые разговорные традиции народа. Эти концепции Парини развивал в своем прозаическом «Диалоге о благородстве» (1757), в «Докладе о проявлениях нынешнего упадка литературы и искусств в Италии» (1773) и в «Рассуждении о главных принципах изящной словесности» (1761), которые, наряду с «Очерком философии языков» (1800) Чезаротти, являются важнейшими эстетическими документами итальянского Просвещения.

Просветительское философско — эстетическое кредо Парини получило наиболее завершенное художественное воплощение в поэме «День», первые две части которой — «Утро» и «Полдень» — были опубликованы в 1763 и 1765 гг., а третья часть («Вечер») и неоконченная четвертая («Ночь»), над которыми Парини работал в начале 90‑х годов, были изданы посмертно одним из учеников поэта.

Идеал человека духовно свободного, прекрасного в своем стремлении к деятельности на благо других воспет Парини во многих одах («Воспитание», «Обман»). Но если там он, как правило, утверждается в отвлеченно — декларативной форме поучения, то в «Дне» он органично вытекает из сочного, красочного, разнообразного по своей поэтической структуре сатирического повествования о времяпрепровождении, вкусах и привычках молодого «синьора», завсегдатая аристократических салонов.

Сатирическое и ироническое начала присутствуют в той или иной мере во многих произведениях ломбардского поэта (и в уже упоминавшейся оде «Обман», и в диалоге о благородстве, и в многочисленных «шутках» и канцонеттах). Но нигде просветительский классицизм Парини не достигал такой масштабности сатирического гротеска, такой социальной глубины в изображении нравов, как в этой поэме. «День» стал одним из значительнейших образцов не только итальянской, но и всей европейской сатиры Просвещения. В поэме использованы разные жанровые компоненты — элементы ироикомической поэмы, дидактического повествования, галантно — описательной поэзии рококо. В торжественном тоне, который пародирует классицистическую дидактическую поэму с ее риторикой, обильными сравнениями с героями мифов, с примерами из античной литературы и из древней истории, Парини обращается к «любимцу богов» — наследнику знатного рода — с ироническими поучениями относительно того, что подобает человеку «чистейшей голубой крови». Острота сатиры Парини усилена непрерывным варьированием разных планов — высокого и низкого, гротескного и драматического (например, сцена изгнания «обидчика» комнатной собачки), сарказма и философской аллегории (такова философская притча о Наслаждении, в которой Парини с просветительской страстностью доказывает мысль об изначальном равенстве людей).

Множеством точно схваченных достоверных штрихов, искусно вплетенных в классицистическую ткань героико — дидактической поэмы — пародии, поэт создает комическую картину нравов, привычек, образа жизни обладателей «голубой крови». Карикатурные сцены ленивого пробуждения и утренних «забот» высокородного бездельника, «великого труда» его одевания, его бессмысленного служения «верной жене другого», роскошных обедов и пустых разговоров в ее доме превращают поэму в приговор феодальной аристократии в целом, в обличение ее социальной, нравственной и гражданской несостоятельности.

Демократическая направленность этого просветительского обвинения явствует из многократных сопоставлений между «занятиями» господ и тяжелым, но здоровым и приносящим радость трудом простого народа (см. первые строфы «Утра»), между извращенными представлениями аристократов о добре и зле и близкой к природе, разумной моралью тружеников.

В последних двух частях поэмы, писавшихся в 90‑е годы, непримиримый разоблачительный пафос несколько ослабевает, больший удельный вес приобретают развернутые описания, тщательно выписанные эпизоды, которые подчас не имеют между собой прочной идейной связи.

Отмечая спад обличительных тенденций в позднем творчестве Парини, некоторые исследователи (В. Бинни) связывают его с появлением кризисных явлений в итальянском Просвещении 70‑х годов. Просветительский классицизм Парини в этот период приобретает ряд новых качеств. Поэт, тесно сотрудничавший в эти годы с художниками и архитекторами, сформировавшимися под влиянием идей Винкельмана (его «История» была переведена в Италии в 1779 г.), обнаруживает все более явное тяготение к спокойным, торжественным формам, к сглаживанию контрастов во имя более стройного единства и гармоничности пропорций изображаемого. Вместо «полезного и приятного» Парини ждет теперь от поэзии «пристойного, благородного, редкого, прекрасного» (ода «К музе», 1795 г.). Поэтическое творчество Парини 80–90‑х годов, если и не всегда удалено от злобы дня, то, как правило, более декоративно и торжественно; в нем чаще звучат созерцательные, галантно — эротические мотивы. Нравственный идеал позднего Парини наиболее полно воплотился в одах «К Сильвии» (1795) и особенно «К музе», где воспета поэзия мудрой, уравновешенной и независимой жизни, закрытой для честолюбивых помыслов, для погони за наживой и за наслаждениями, но зато открытой для дружбы, любви и мудрости.

Альфьери

Сапрыкина Е. Ю.

Последние десятилетия XVIII в. — это также время, когда создавал свой трагический театр уроженец Пьемонта Витторио Альфьери (1749–1803). Его творчество отчетливо и наиболее бурно отразило кризис просветительского миропонимания в Италии накануне Французской революции и поиск новых идеологических и художественных ориентиров, непосредственно предваряющих следующую литературную эпоху — эпоху романтизма.

Альфьери складывается как драматург в 70‑е годы, когда итальянское Просвещение резко расслаивается и переживает, в значительной своей части, полосу кризиса. Духовная и социальная обстановка на родине писателя, в Пьемонте (мелочная опека королем своих подданных, назойливое вмешательство властей во все дела пьемонтских граждан, экономическая и социальная застойность этой небольшой провинции, ее консервативная и абстрактная, чуждая практических интересов общества наука и культура), усугубляла как мятежные устремления Альфьери, так и его аристократический скепсис в отношении ко всем общественным преобразованиям, свидетелем которых он был.

Мировоззрение пьемонтского писателя формируется под влиянием двух компонентов — самой передовой французской просветительской мысли и концепции героической личности, развиваемой в «Жизнеописаниях» Плутарха. Элементы воздействия на Альфьери философии Монтескье, Вольтера, сенсуализма Гельвеция и одновременно уже существенная полемика с ними наиболее очевидны в его раннем «Наброске Страшного Суда» (1773) и в трактатах «О тирании» (1777, опубл. 1789) и «О государе и о литературе» (1778, опубл. 1789), созданных в преддверии революционных событий во Франции, в момент наивысшего взлета республиканских настроений Альфьери.

Альфьери формулирует здесь главную мысль всего своего творчества — мысль о необходимости борьбы человека за свободу от всего того, что сковывает его «естественные импульсы» — те благородные страсти, которые и делают человека личностью. Чтение Плутарха внушило Альфьери идеал сильной героической личности, вся жизнь которой подчинена одной непреодолимой страсти — жажде величия и подвига. Это неукротимое «естественное побуждение» стать героем знает только одну преграду — тиранию, т. е. общественный режим, спутниками которого являются не слава и геройство, а страх, жестокое насилие, раболепие. Альфьери не только отходит в трактате «О тирании» от просветительского реформизма, но и открыто борется с идеями «просвещенного абсолютизма», провозглашая тиранической всякую монархическую власть со всеми ее институтами — армией, церковью и т. п. Писатель настаивает на неизбежности острого, кровавого конфликта между свободолюбивой личностью и тираном. Свобода возможна для автора трактата «О тирании» только после того, как герой — тирановержец убьет монарха и восставший народ создаст на развалинах монархии свободную республику.

Трактат «О тирании» вобрал в себя наиболее радикальные импульсы предреволюционной эпохи в Европе. Правда, представление Альфьери о тирании в значительной степени абстрактно; писателю осталась недоступной та высокая степень точности анализа исторических форм и социальных, юридических и политических структур монархии, которая отличает работы его учителей Монтескье и Руссо. Но пафос трактата «О тирании» в другом. Писатель восславил подвиг героя — тираноборца, чуждого рационализму и увлекающего народ своим порывом. Именно этот идеал гражданина оказался особенно плодотворным для формирующихся позже в условиях национально — освободительной борьбы романтических представлений о возможностях индивида.

Продуктивными для последующих поколений писателей — романтиков были мысли о нерасторжимости личной свободы индивида и свободы родины, развитые Альфьери в другом антимонархическом, хотя уже и более умеренном по выводам трактате «О государе и о литературе». Писатель утверждает на его страницах, что путь к личной свободе проходит через борьбу за свободу родины, а в литературе голосу поэта — пророка в этой борьбе принадлежит важнейшая роль.

Предромантический характер мировосприятия Альфьери — а именно таково, по мысли целого ряда современных исследователей (В. Бинни, В. Мазиело и др.), его основное качество — наиболее отчетливо проявился в созданной им театральной системе. В его трагедиях, написанных в основном с 1773 по 1789 г., торжествует трагическая концепция жизни, острейшее ощущение разрыва между действительностью и внутренней энергией, устремленностью человеческого «я» к тому, чтобы восторжествовать над враждебными обстоятельствами. Преодолеть этот разрыв героям Альфьери удается только ценою гибели. Вся новаторская поэтика трагедий Альфьери подчинена этому с годами все более углублявшемуся в мироощущении писателя чувству трагической неизбежности подобного противоречия.

Предромантический в своей основной мировоззренческой тенденции, театр Альфьери, однако, многим обязан классицизму — прежде всего своей формой. Альфьери ориентируется на классическую схему трагедии, но вносит в нее изменения, в целом соответствующие тем тенденциям к укрупненности, цельности образов, к простоте и логической ясности стиля, к концентрированности действия, которые характеризует европейский классицизм эпохи революции. Титанические характеры, каждый из которых подчинен или одной сильной страсти, или разно понимаемому чувству долга, резко противостоят друг другу, воплощая два «полюса» единого конфликта. Сам этот конфликт, строящийся нередко на противоречии личных устремлений и общественного долга, в основе своей классицистичен. Четкий, энергичный ритм действия, лишенного побочных интриг, преобладание показа над описанием событий, малочисленность персонажей, идейная насыщенность и лаконизм диалогов — таковы главные черты трагедийного стиля Альфьери.

Современники и потомки извлекали из трагедий Альфьери политический урок, так как каждая из них — это трагедия борьбы за обретение свободы. Но театр Альфьери далеко не был театром только политическим. При всей обнаженности политической идеи его пьесы — и это было знамением предромантической эпохи — отмечены лиризмом.

В творчестве Альфьери — автора трагедий — можно выделить по крайней мере три этапа. В ранний цикл, создававшийся в 1775–1777 гг., входят «Антоний и Клеопатра», «Филипп», «Полиник», «Антигона», «Агамемнон», «Орест», «Виргиния», «Тимолеон», «Заговор Пацци» (все изданы в 1783 г.). По содержанию эти трагедии во многом перекликаются с трактатом «О тирании». Пружиной сценического действия в них является политический конфликт энтузиаста, восставшего против тиранической власти, и деспота, одержимого жаждой господствовать. Но уже в этих трагедиях рядом с главным политическим «центром» драматического действия появляется новый узел трагических противоречий. Антитеза свободы и несвободы, разделяя действующие лица на два «полюса», проходит и через внутренний мир главных героев. Так, король Филипп интересен не только как иллюстрация политической мысли, но и как носитель сложной, напряженной внутренней драмы. Это драма могучей, подавляющей всех своей волей личности, которая, однако, стала жертвой собственной тиранической власти и сама отравлена атмосферой насилия, лицемерия и слепого подчинения. Противоречив и образ тираноборца Карлоса, восставшего против деспота — отца, но вовсе не питающего надежд на успех. Это в значительной степени предромантический герой, рассматривающий свое поражение и гибель как нравственную победу, как торжество свободы.

В «Оресте» противостояние преступного тирана Эгиста и тирановержца Ореста разрешается внешне торжеством справедливого возмездия: даже народ Аргоса поддерживает героя в его мщении. Но внутренний «нерв» трагедии в том, что победа Ореста оборачивается глубоким поражением. Орест оказывается не господином своей воли, а игрушкой неуправляемой страсти, и в этом отношении он не отличается от его преступной матери — раздираемой противоречивыми чувствами пособницы Эгиста.

В «Виргинии» и «Тимолеоне» освободительная мысль Альфьери выразилась более последовательно, но и более отвлеченно. Персонажи «Виргинии» Ицилий и Виргиния являют собой образец гражданских и патриотических добродетелей, но в них слишком прямолинейно выразилось явно плутарховское начало. Еще менее человеческого содержания в образе Тимолеона. История борьбы Тимолеона и его брата — тирана представляет собой умозрительный конфликт двух противоположных идеологий.

В 80‑е годы в трагедиях Альфьери усиливаются пессимистические и индивидуалистические мотивы. Настроения отчаяния, разочарования, признание ограниченности человеческих сил в борьбе с судьбой пронизывают «Заговор Пацци» (1777) и «Меропу» (1782). «Саул» (1782, изд. 1787) и «Мирра» (1784, изд. 1787) знаменуют новый этап в углублении кризиса просветительских идей Альфьери и в развитии в его творчестве предромантических тенденций.

История Саула, почерпнутая Альфьери из Библии, в новом свете и с незнакомой драматургу прежде глубиной психологизма решает проблему величия и ничтожества человеческих деяний. Картина действительности становится еще более трагичной. Классицистическое столкновение индивидуальных стремлений и долга перед обществом приобретает новый аспект: история противоборства властолюбивого Саула и преданного своему народу Давида — это история трагического, разрушающего человеческую волю сознания невозможности ни примирить долг и страсть, ни осуществить владеющий героем титанический порыв к свободе, ни тем более противиться ему. Вместе с тем в «Сауле» личность главного героя приобретает поистине космические масштабы. В стремлении сохранить под ударами судьбы свое могущество и власть Саул бросает вызов судьбе и даже «закону бога». Он трагически прекрасен. Давид гораздо тусклее, ординарнее индивидуалиста Саула. Но Саул — и герой, и жертва своего крайнего индивидуализма. Он сомневается в себе, одинок, подозрителен, он на каждом шагу терпит поражения. Разлад героя с миром подчеркнут введением в трагедию «второго плана», столь нехарактерного для строго единого действия трагедий Альфьери. Рядом с одиноким, предоставленным разрушительной буре сомнений и величественным в своем поражении Саулом предстает обрисованный в поэтичных, лирических тонах мир естественных привязанностей, безмятежных человеческих чувств и желаний. Это мир тех, кто, согласившись подчинить свою волю долгу и признать всесилие высшего закона, не знает каких бы то ни было противоречий. Тем контрастнее звучит в «Сауле» предромантический мотив смерти — освобождения. Именно в ней Саулу суждено наконец реализовать свои титанические возможности и стать господином над судьбой.

В «Мирре» пессимистическая концепция жизни приобретает еще более всеобъемлющий характер. В отличие от более ранних произведений трагический конфликт замкнут рамками семейных отношений, а герои далеки от высоких общественных замыслов. Сильная страсть, овладевшая героиней, ведет ее к страшной нравственной катастрофе. Самое естественное из чувств — любовь — в полюбившей своего отца Мирре превращается в противоестественный и чудовищный порок, добрые побуждения близких Мирры — в источник ее нравственных мучений. Все персонажи трагедии без исключения несчастны, разобщены, все — жертвы враждебной всемогущей судьбы. Вступая с нею в противоборство, Мирра только приближает час своего позора и окончательного поражения. В отличие от «Саула» в «Мирре» смерть героини не акт самоочищения, а апофеоз отчаяния и унижения.

Развенчав идеал героической личности, «Мирра» обозначила крайнюю фазу полемики Альфьери с просветительским гуманизмом. В дальнейшем творчестве Альфьери кризисные тенденции то отступали, то еще более усугублялись. Оптимистические предчувствия, владевшие поэтом в период пребывания его в предреволюционном Париже, отразились в двух последних политических трагедиях Альфьери — «Брут I» и «Брут II» (1786, изд. 1787). Проблема подвига героя — тираноборца в них решается с точки зрения нужд нации, героями движет жажда добиться свободы родины.

Очевидец событий Великой французской революции, Альфьери поначалу горячо приветствовал ее (ода «Обезбастиленный Париж», «Панегирик Плиния Траяну», отосланный Людовику XVI, чтобы склонить его на отречение от власти). Но с начала 90‑х годов взгляды поэта на революцию и на все Просвещение становятся более враждебными. Так появляется прозаико — стихотворный политический трактат «Мизогалл» («Французоненавистник», 1793–1798), примечательный содержащимися в нем обращениями к национальной гордости итальянцев. Альфьери пишет также ряд политических сатир и «Комедии» (изд. посмертно), где преобладает пессимистический взгляд на свою страну и эпоху, на ее государственную систему, нравы, на самую природу людскую, погрязшую во лжи (комедия «Оконце»).

Наиболее значительное из всего созданного Альфьери в последние годы жизни — его сборник стихотворений «Рифмы», изданный в 1803 г. и объединивший стихи 1775–1803 гг., и автобиографическая книга «Жизнь Витторио Альфьери из Асти, рассказанная им самим» (1789–1803).

И лирика, и мемуары Альфьери — образцы предромантической литературы конца века. В сонетах, так напоминающих трагедии Альфьери своим энергичным, суровым стилем, зафиксированы сомнения, разочарования, противоречивые надежды и стремления поэта. «Жизнь», писавшаяся на протяжении более чем десяти лет и по стилю стоящая «на стыке» двух традиций — отечественных мемуаристов XVII–XVIII вв. и «Исповеди» Руссо, ясно отразила «кризис личности автора» (Ж. Жоли).

Скрупулезный анализ событий жизни Альфьери обнаруживает две линии: с одной стороны, в нем сказалось идущее от просветительского рационализма желание отыскать объективный смысл своей судьбы и тем самым содействовать изучению человека как такового; с другой — предромантическое по своей природе желание высказать себя, поведать самые сокровенные душевные движения, свои фантазии, беспокойство и пр. Эта тенденция, новая для итальянской прозы XVIII в., проявилась более сильно в начале XIX в.: в «Последних письмах Якопо Ортиса» Уго Фосколо воссоздает историю души романтического героя — страдальца и бунтаря.

Воздействие Альфьери, этого «нового человека в классических одеждах» (Ф. Де Санктис), на судьбы итальянской литературы и эпохи романтизма было огромным. Романтики Италии назвали Альфьери своим учителем. Они высоко оценили и творчески восприняли не только то, что в его произведениях было ближе всего новациям романтической эстетики; еще более углубленно ими был усвоен тот урок героического, гражданственного, политически тенденциозного искусства, который содержало в себе творчество Альфьери — последователя и продолжателя просветителей в осуществлении реформы национального искусства. В годы Рисорджименто театр Альфьери стал художественным ориентиром для многих поколений итальянских романтиков. Но к именам итальянцев Фосколо, Никколини, Мадзини, сформировавшихся под более или менее продолжительным влиянием Альфьери, должны быть присоединены и имена Байрона и Стендаля, чьи творческие судьбы, столь несхожие между собою, лежат на магистральных путях всей мировой литературы XIX в. Знакомство с эстетикой трагического театра Альфьери, с его философией свободы и героизма стало важной вехой в становлении и этих художественных индивидуальностей.

Итальянская литература и Великая французская революция

Хлодовский Р. И.

Итальянская литература последнего десятилетия XVIII в., и прежде всего «якобинская» литература революционного трехлетия (1796–1799), изучена пока явно недостаточно. Тем не менее, опираясь на последние работы итальянских историков и литературоведов — марксистов, можно утверждать, что революция во Франции оказала решающее воздействие на формирование национального сознания итальянских революционеров и демократов конца века, вызвав к жизни ряд совершенно новых явлений в публицистике, поэзии, театре. Именно они — вместе с творчеством М. Пагано и В. Альфьери — стали соединительным звеном между зрелым Просвещением и литературой следующей исторической эпохи, литературой Рисорджименто.

В 1789–1790 гг. большинство итальянских писателей были склонны воспринимать революцию во Франции с восторгом и энтузиазмом. Они увидели в ней лучезарный пролог к эре Свободы, Разума и Справедливости. Витторио Альфьери посвятил революции оду «Обезбастиленный Париж», Ипполито Пиндемонте — поэму «Франция», а Пьетро Верри выразил надежду, что революционное движение во Франции всколыхнет всю Италию и окажет оздоровляющее действие «на павшие духом массы талантливой нации, бывшей когда — то воплощением добродетели». «Возможно, — мечтал Верри, — Французская революция распространится на Швейцарию, и у нас по соседству будет пример, который откроет глаза нашим сыновьям» («Мысли о политическом положении Миланской области в 1790 г.»). На это надеялись тогда многие. Почти во всей Италии — от Пьемонта до Неаполитанского королевства — прокатилась волна студенческих беспорядков, особенно острую форму они приняли в Турине, и антифеодальных крестьянских восстаний, проходивших под стихийным лозунгом: «Сделаем, как французы!» Правда, развитие революционных событий во Франции — процесс над Людовиком XVI, террор, создание революционных армий, объявивших, что они принесут «мир хижинам, войну дворцам», — напугало не только реакционные правительства Италии, которые в 1792 г. включились в антифранцузскую коалицию, но и некоторых итальянских просветителей, превратившихся, подобно Альфьери, из приверженцев Французской революции в ее врагов — в неистовых «мизогаллов», противников всего французского, и прежде всего, конечно, идей предшественников Робеспьера. Однако ни полицейские репрессии, ни едкие насмешки, которыми в середине 90‑х годов осыпали Французскую революцию такие писатели, как Винченцо Монти и Витторио Барцони, не могли ни приостановить проникновение в Италию новых революционных идей, ни даже нейтрализовать их будоражащее влияние на умы молодежи Турина, Милана, Венеции, Неаполя. На смену поколению просветителей, выдвинувшему таких писателей, как Гольдони, Парини, Альфьери, в 90‑е годы XVIII в. пришло поколение «якобинцев» — итальянской революционно — демократической интеллигенции, которая ставила своей задачей не только распространение новых идей и не просто критику «неразумных» сторон феодального строя, а насильственное преобразование всех устаревших экономических, социальных и политических структур, освобождение Ломбардии от австрийского господства, уничтожение политической раздробленности Италии и превращение ее в единую демократическую республику. Итальянские «якобинцы» 1790–1799 гг. были просветителями, претворяющими слова философов в дела конкретной национально — освободительной борьбы и политики. Вот почему А. Грамши и другие историки — марксисты, придавая большое значение «якобинству» как определенному общественному движению, связывают его как с идеологией итальянского Просвещения, так и с идеями Рисорджименто, питавшими впоследствии итальянский романтизм. Отмечая, что на протяжении всего XVIII в. в Италии складываются объективные условия, «которые придают задаче создания национального единства исторически конкретный характер, то есть делают его не только возможным, но и необходимым», Грамши вместе с тем специально подчеркивал: «Но, конечно, только после 1789 г. эту задачу начинают осознавать группы граждан, готовых на борьбу и на жертвы».

В 1790–1796 гг. Италия покрылась сетью тайных или полутайных патриотических обществ и клубов, идейно связанных с наиболее радикальными клубами Парижа и в некоторых случаях оказывавших на них обратное влияние. В отошедшей в 1792 г. к Франции Ницце в январе — июле 1793 г. печаталась одна из первых итальянских «якобинских» газет — «Мониторе итальяно политике э леттерарио», издателем и редактором которой был Джованни Антонио Ранца, именовавший себя, подобно Марату, «другом народа». Отсюда же слал в Италию свои пламенные призывы к единению и равенству радикальный руссоист Л’Аурора. Но самой значительной фигурой итальянского «якобинства» на его первом этапе стал, несомненно, Филиппо Буонарроти (1761–1837), утопический социалист, будущий соратник Гракха Бабефа и историк «Заговора равных». В 1790 г., бежав из Тосканы, где его преследовала полиция за распространение революционных сочинений, Филиппо Буонарроти издавал на Корсике «Патриотическую газету». Потом, в 1793 г., он перебрался во Францию и стал там одним из убежденнейших последователей Робеспьера. В 1794 г. Буонарроти был послан комиссаром в Итальянскую армию и прилагал все усилия, чтобы превратить ее в орудие освобождения своей родины. «Я призываю французское правительство, — писал он, — поддержать всеми средствами революцию в Италии, где имеется множество предпосылок к свободе». Он утверждал, что, сбросив с себя цепи деспотизма, республиканская Италия сделается самой надежной союзницей революционной Франции. Кроме того, одним из важнейших последствий свержения итальянских самодержавных режимов стало бы, по мнению Буонарроти, «уничтожение папства, в силу которого все проявления фанатизма, царящие еще в Европе, потеряли бы руководящий центр, и католическая религия, лишенная честолюбия своих главных служителей, быстро свелась бы к простой христианской морали» («Вечный мир с королями»).

Особенно широкие размеры «якобинское» движение приобрело в 1796–1799 гг., когда победы французских армий над Австрией, а затем над войсками папы Пия VI и неаполитанского короля Фердинанда IV привели к образованию на территории Италии целого ряда формально независимых, «братских» по отношению к Франции республик. В это время во всех уголках Италии возникает множество массовых демократических изданий — брошюр, газет, листовок, — авторы которых высмеивали аристократов, издевались над духовенством, призывали к установлению социального и политического равенства. В это же самое время широкое распространение получает «якобинская» поэзия и рождается «якобинский» театр. В поэзии преобладал жанр оды. Оды произносились во время политических манифестаций, печатались в виде листовок и афиш, издавались отдельными сборниками («Демократические любови», 1797; «Сборник республиканских стихотворений самых знаменитых из ныне живущих авторов», 1799; «Демократический Парнас», 1801, и др.). Из крупных поэтов, писавших в революционный период, можно отметить Джованни Пиндемонте (1751–1812), посвятившего трагедии неаполитанской революции 1799 г. поэму «Неаполитанские тени», и Джованни Фантони (1755–1807), самого крупного и талантливого поэта — «якобинца». От утонченной сентиментальной лирики в манере поздней Аркадии он пришел к гражданской патетике од «К Италии», «К Верховному существу» и т. д. Подобно М. — Ж. Шенье, Фантони облекал новые идеи в классические строгие формы.

В революционное трехлетие 1796–1799 гг. на сценах итальянских театров шли главным образом трагедии свободы Альфьери («Виргиния», оба «Брута», «Заговор Пацци») и пьесы французских классицистов («Смерть Цезаря» Вольтера, «Карл IX» М. — Ж. Шенье). Однако наряду с ними ставились также и оригинальные современные пьесы. Особый успех у итальянского демократического зрителя имели драмы Джованни Пиндемонте «Аделина и Роберто», «Орсо Ипато», «Елена и Джерардо», «Цинцинат», трагедии Франческо Сальфи «Виргиния из Брешии» и «Вильгельм Телль», написанная неизвестным автором комедия «Революция», а также комедия Камилло Федеричи «Дочь кузнеца» и комедия Симеоне Антонио Сографи «Демократический брак, или Бич феодалов».

Несомненно, на литературе «якобинской» Италии сильно сказалось влияние революционной Франции, ее народных празднеств и ее демократической фразеологии. Однако сводить все только к этому влиянию было бы очень неправильно. Итальянское «якобинство» выросло на почве наиболее передовых идей итальянского Просвещения и формировалось в борьбе не только с итальянской реакцией, но и с французской Директорией, которая с самого начала была враждебна как демократическим (а иногда и коммунистическим) воззрениям наиболее радикальных «якобинцев» вроде Винченцо Руссо, Энрико Микеле, Л’Аурора, Марио Пагано и др., так и центральной идее итальянского «якобинства» — идее политического объединения Италии. Именно поэтому наиболее последовательным «якобинцам» вроде поэта Дж. Фантони даже в 1796–1799 гг. пришлось уйти в подполье и создать тайное «Общество лучей», поставившее своей целью изгнание французов из Италии.

В 1799 г. деятельность «якобинцев» трагически оборвалась. Она была прервана временным торжеством феодальной реакции, вернувшейся в обозе русско — австрийских армий. Затем началось господство Наполеона. Последующие писатели стояли уже на других позициях, но многие из них усвоили уроки «якобинцев». В самом начале XIX в., в 1801 г., был издан «Исторический очерк неаполитанской революции 1799 г.», написанный Винченцо Куоко. В нем были проанализированы причины трагедии неаполитанских «якобинцев», раздавленных крестьянскими отрядами кардинала Руффо и бандами лаццарони. Куоко писал: «Идеи неаполитанской революции могли бы стать народными, если бы исходили из самого народа… Но взгляды патриотов не совпадали со взглядами народа. У тех и других были разные идеи, разные обычаи и даже разный язык… Итак, культура немногих принесла мало пользы всему народу, а народ, в свою очередь, презирал культуру, которую он не понимал».

Романтики Рисорджименто восприняли национальную идею «якобинцев», но они искали новые пути к народу, пытаясь глубже понять его представления, его язык, его верования.

Глава 5. Немецкая литература

Тураев С. В.

Раннее Просвещение в Германии

«Священная Римская Империя германской нации» в XVIII в. медленно изживала тяжкие последствия Тридцатилетней войны: политическую раздробленность, экономическую отсталость, упадок культурных центров. В начале века во многих сферах жизни Германии царили еще средневековая косность, суеверия, церковные догмы. В новый век страна вступала на таком уровне общественного сознания, которое И. Кант позднее охарактеризовал как «несовершеннолетие по собственной вине, т. е. такое, причины которого заключаются не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого — то другого». В сфере просветительской мысли действовали немногие одиночки. И даже такая реформа, как перевод университетского преподавания с латинского на немецкий язык, стоила ученому Томазиусу (1655–1728) огромных усилий.

В отличие от Франции, Англии и ряда других стран Германия не имела единого общественного культурного центра. Отдельными очагами художественного развития долгое время оставались резиденции князей, курфюрстов, герцогов и некоторые «вольные города». Существенно при этом не только множество культурных центров, но и наличие региональных идейных и художественных традиций. Так, силезец Гюнтер связан со всем комплексом религиозно — философских течений, сложившихся в Силезии, где в свое время протекала деятельность Я. Беме.

В ходе просветительского движения эта региональность сохраняется, но выдвигаются новые центры. В первой половине века ими становятся Лейпциг, в известной мере Гамбург. Немаловажное значение приобретает и швейцарский город Цюрих. Однако усилия просветителей были направлены на создание единой национальной культуры и на утверждение языковой нормы.

В отличие от литературы Франции и ряда других стран немецкая литература XVIII в. по мере включения в просветительское движение порывает связь с традицией XVII в. Если в дворцовом и церковном зодчестве, в живописном оформлении резиденций еще продолжал господствовать стиль барокко (в XVIII в. были построены такие шедевры барокко, как Цвингер в Дрездене и Сан — Суси в Потсдаме), то в литературе традиция барокко была оборвана раньше и прежде, чем были найдены самобытные формы. Раннее Просвещение прежде всего обратилось не к национальной традиции XVII в., а к эстетике французского классицизма.

Наиболее устойчиво традиция барокко, имевшая при этом народные корни, держалась в австрийском театре, хотя и не вышла за его пределы. Деятельность Йозефа Антона Страницкого (1676–1726), актера и драматурга, носила весьма локальный характер. Для венского театра он создал ряд сценических компиляций, в которых программным комическим персонажем выступал Гансвурст. Существенно, однако, что эта барочная традиция оставалась живой и получила дальнейшее развитие в австрийском театре XIX в., в творчестве выдающихся драматургов Ф. Раймунда и И. Нестроя.

На землях немецкого языка просветительское движение в первой половине XVIII в. не выдвинуло ни одного крупного художника слова, однако бурный подъем в литературе последней трети века едва ли был бы возможен без неутомимой деятельности ранних просветителей.

В немецком Просвещении философская и эстетическая мысль предшествовала художественной практике. При этом преобладали идеалистические концепции. В Германии в отличие от Франции не сложилась философская школа материализма. Формирование черт материалистического мировоззрения у немецких писателей, начиная с Лессинга, будет протекать под влиянием не столько французских материалистов, сколько Спинозы.

На пороге немецкого Просвещения возвышается фигура Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716). Автор «Новых опытов о человеческом рассудке» (1694) и «Теодицеи» (1710), оказавших существенное влияние на развитие европейской философской мысли, ученый — энциклопедист, Лейбниц вместе с тем являл собой новый тип общественного деятеля. Не посягая на существующий феодально — абсолютистский строй, он прилагал энергичные усилия, чтобы внести дух разума и справедливости в современную политическую и общественную жизнь, участвовал в разработке ряда юридических и политических документов при ганноверском и прусском дворах, несколько раз встречался с Петром I, пытался, хотя и без особого успеха, воздействовать на весь ход европейских дел в целях создания политического равновесия и предотвращения конфликтов.

Лейбниц лелеял план создания академий во всех странах не только Европы, но и Азии, проявляя, в частности, большой интерес к Китаю. Основатель и первый президент Берлинской Академии наук (1700), он содействовал также созданию Петербургской Академии. По его мнению, академии должны быть не просто учеными обществами, а государственными научными центрами, помогающими разумно использовать богатства природы. «Наука существует для жизни», — утверждал Лейбниц, и эта мысль была особенно значима в эпоху, когда университетская наука была оторвана от практики, лекции читались по — латыни и по средневековой традиции богословские факультеты контролировали всю духовную жизнь страны.

Философия Лейбница была компромиссной попыткой примирить бога и науку. И эта попытка не была ни случайной, ни исключительной: противоречивое сочетание религиозной веры с идеей просветительского разума весьма устойчиво держалось в немецкой литературе XVIII в. Надо представить себе, как велико было невежество, как живучи суеверия и предрассудки (в середине XVIII в. в Вюрцбурге еще успели сжечь последнюю «ведьму»), чтобы оценить усилия ранних немецких просветителей даже в такой компромиссной форме.

Позднее Вольтер высмеял в «Кандиде» идею «предустановленной гармонии», выдвинутую Лейбницем в «Теодицее». Но в начале века идея — лучший из миров не загробный, а тот, в котором мы живем, — была, безусловно, просветительской. Лейбниц спорил с теми, кто утверждал, что «законы благости, справедливости и совершенства» якобы исходят из воли божьей. Он настаивал, что «они суть следствие его разума, который нисколько не зависит от его воли», отвергая тем самым всякий произвол как в природе, так и в обществе, обосновывая принципы детерминизма, столь значимые для всего последующего развития просветительской идеологии. Если с меркой разума подходить к богу, то и от человека надо требовать разумности в его суждениях и в поведении, и само государство должно развиваться не по капризу правителя.

Многообразные идеи Лейбница получили широкое распространение не только в Германии, но и далеко за ее пределами, главным образом благодаря популяризаторской деятельности философа X. Вольфа (1679–1754), книги которого много раз переиздавались и в России (в том числе Ломоносовым). Вольф упрощал, даже вульгаризировал отдельные положения Лейбница, но вместе с тем делал их доступными более широкому кругу читателей. Таким образом, если Лейбниц привлекает внимание как великий ученый и мыслитель, открывающий своей деятельностью новую эпоху, то по — своему не менее важны и труды его ученика, который активно пропагандировал просветительские идеи.

Существенным фактом культурной жизни становится создание просветительских журналов по типу английских изданий Стила и Аддисона. Таковы «Разумные прорицательницы» (Лейпциг, 1725–1726) и «Честный человек» (Лейпциг, 1727–1729) Готшеда; «Бремерские труды» (Гамбург, 1744–1750) и многие др. («Зритель» Стила и Аддисона был издан Готшедом в немецком переводе в 1739–1744 гг.).

Знаменательная примета эпохи: наряду с княжескими резиденциями (в которых действовал, например, Лейбниц) постепенно выдвигаются новые литературные центры — торговые и университетские города.

В Лейпциге развертывается деятельность самого влиятельного из ранних немецких просветителей — Иоганна Христофа Готшеда (1700–1766). Не выходя за пределы умеренной социально — философской позиции Лейбница, сохраняя сервилизм по отношению к сильным мира, Готшед при этом энергично пропагандировал просветительскую идею разума, ориентируясь на нового, третьесословного зрителя и читателя.

Теоретическая программа Готшеда была изложена им в объемистом труде «Опыт критической поэтики для немцев» (1730). Это педантично подробный свод правил, в котором автор строго регламентирует, ссылаясь на авторитет Аристотеля, Горация, Опица, Буало, все жанры. Перед литературой Готшед ставит дидактические цели. Художественный образ мыслится им не как отражение жизненного явления, а как воплощение определенной разумной идеи, морального принципа. В подчеркивании рационалистического начала сказывается просветительский характер нормативной эстетики Готшеда, выраженный, правда, весьма прямолинейно.

Исходя из принципов просветительского рационализма, Готшед замыслил широкую литературную реформу Он считал, что немцы прежде всего нуждаются в воспитании вкуса. И, как это было характерно для XVIII в., ареной такой реформы становится театр.

Германия еще не имела национального театра, к тому же не обладала она и великим драматургическим наследием, таким, например, как Англия или Италия эпохи Возрождения или Франция XVII в.; показательно, что даже пьесы выдающегося немецкого драматурга XVII в. Грифиуса не ставились. В репертуаре бродячих трупп преобладали так называемые «главные и государственные действа» с их надуманным нагромождением ужасов и развлекательной клоунадой традиционного шутовского персонажа Гансвурста. Это был сниженный и вульгаризированный вариант барокко. Готшед выступил против барокко во всех его проявлениях — против безвкусной пышности придворных спектаклей и внешней занимательности народного фарса, против «бесформенного представления самой необычайной путаницы», как он об этом писал в предисловии к своей драме «Умирающий Катон» (1732).

Желая упорядочить немецкую сцену, подчинить ее воспитательным целям, сделать ее источником распространения разумных идей, Готшед избрал в качестве образца театр французского классицизма. Позднее Лессинг сурово упрекал Готшеда за намерение офранцузить немецкий театр. Этот упрек не совсем справедлив, ибо национального репертуара почти не существовало, а чтобы успешно бороться против эпигонов барокко, надо было опереться на авторитеты. Эстетика классицизма воспринималась в те времена как хранительница заветов древних. Настойчиво рекомендуя «правильные» пьесы, Готшед ссылался не только на Буало, но и на Аристотеля и Горация. Известная актриса Каролина Нойбер (1697–1760) стремилась воплотить идеи Готшеда на сцене, хотя и не встретила единодушной поддержки у зрителей, которые отдавали предпочтение фарсовому юмору Гансвурста. Благодаря Каролине Нойбер все же удалось Готшеду продвинуть на немецкую сцену произведения Корнеля, Хольберга, Реньяра, Детуша, Мариво. Организовав перевод иноземных пьес, Готшед опубликовал в 1740–1745 гг. шесть репертуарных сборников.

Формирование немецкого национального театра было делом нелегким и потребовало усилий нескольких поколений. Готшед первым вступил на этот трудный путь и, несомненно, расчистил почву для Лессинга, хотя тот и отверг его исходные принципы. Сам Готшед написал три классицистические пьесы. Некоторый успех имела трагедия «Умирающий Катон» (1732), прославляющая римского республиканца.

Борьба против барокко на сцене сочеталась у Готшеда с борьбой за чистоту немецкого литературного языка. Стремление обосновать единство общенемецкой языковой нормы отвечало потребностям времени, но Готшед вносил и сюда свойственный ему педантизм. Существенно и другое: рядом с ним не было крупной художественной индивидуальности, писателя, который бы выдающимися произведениями мог воплотить эту литературную норму; в частности, среди немцев не было великого драматурга, чтобы продемонстрировать значимость тех классицистических норм, в спасительность которых верил Готшед.

В 40‑х годах XVIII в. развернулась ожесточенная полемика между Готшедом и швейцарскими филологами Иоганном Якобом Бодмером (1698–1783) и Иоганном Якобом Брейтингером (1701–1776). (Подробнее об их деятельности см. в гл. «Швейцарская литература».) Этот спор привлек к себе внимание всей литературной общественности стран немецкого языка.

Швейцарские оппоненты Готшеда отстаивали права чудесного в поэзии, узкому пониманию правдоподобия противопоставляли фантазию. Казалось бы, в этом обнаруживалась большая широта взглядов швейцарцев в сравнении с Готшедом. Однако само понимание чудесного было у них весьма расплывчатым. Поэт, по их мнению, вправе создавать новые понятия и представления, которые следует искать «не в существующем мире реальных вещей, но в некоем ином возможном мире». Швейцарцы при этом ссылались на «Потерянный рай» Мильтона. С точки зрения Готшеда, творение Мильтона никак не могло служить образцом; лейпцигскому критику представлялась неясной и спорной та поэтическая система, на основе которой была создана поэма.

Мировоззрение Готшеда было светским. Одна из его трагедий не случайно была посвящена осуждению религиозного фанатизма. Ученик Лейбница и Вольфа, он был последователен, отвергая все, что, по его мнению, противоречило разуму, в том числе и религиозную фантастику. Здесь он был близок Вольтеру, который также без должного почтения относился к Мильтону, полагая, что христианские мифы больше пригодны как объект сатиры. И Лессинг позднее резко возражал против христианских сюжетов в драматургии. Таким образом, рационалистическая прямолинейность Готшеда на этом этапе полнее отвечала просветительским задачам. И если в 40‑е годы слава его колеблется, то не потому, что действуют аргументы его швейцарских оппонентов, а потому, что перед немецкой литературой вставали новые задачи, которые не могли решить литераторы первого поколения просветителей. Чтобы вывести немецкую литературу на большую дорогу, нужен был новый уровень понимания требований времени, более активная и независимая позиция в борьбе против феодальной отсталости. Говоря словами Чернышевского, «Германии нужен был Лессинг».

Лирика первой половины века. Гюнтер. Брокес. Гагедорн

На общем неярком фоне немецкой литературы первых десятилетий века самую заметную роль наряду с Готшедом играют поэты. В творчестве Гюнтера, Брокеса, Гагедорна, как и в лирике немецко — швейцарского поэта Галлера, разными гранями отразилась переломная эпоха в развитии немецкого общества. Еще живы традиции XVII в., весом и значим авторитет Гофмансвальдау и Грифиуса, далеко не сразу преодолеваются мироощущение и художественные формы барокко. Но уже побеждает новый взгляд на мир, на природу и человека.

Но если Брокес, Гагедорн, Галлер — каждый в отдельности — раскрывают какую — то одну грань в этом процессе формирования поэзии Нового времени, то творчество Гюнтера как бы концентрирует в себе трагические коллизии переходной эпохи, отражает напряженные поэтические поиски в разных направлениях. И может быть, только ранняя смерть помешала ему полным голосом произнести новое слово.

Короткая жизнь Иоганна Кристиана Гюнтера (1695–1723) была очень трудной. Современники не восприняли всерьез его незаурядный поэтический талант. Для коронованных меценатов он был слишком самостоятелен и недостаточно сервилен; поклонники поэзии, воспитанные на художественных образцах XVII в., не понимали его новаторства. Представители утверждавшейся школы разума не прощали Гюнтеру его приверженности к барокко, его фантазии, вольности в языке и стихосложении. Он оказался на стыке двух времен, органически связанных между собой и одновременно противостоящих друг другу по тональности, по мировосприятию и самоощущению человека в его взаимоотношениях с миром. Поэтому Гюнтер разделил судьбу всех художников промежуточного периода: он протянул какие — то, подчас незаметные, но достаточно прочные нити от века уходящего к будущему, которого ему самому не дано было увидеть.

Художественные искания Гюнтера отражены и в жанровом многообразии его поэзии. Он словно пробует свои силы, обращаясь и к типичным жанрам XVII в., и к таким, в которых наиболее полно чувствуется его демократический характер, его тяготение к ясному, общепонятийному выражению мысли и чувства. Он пишет застольные песни, сатиры; большое место в его наследии занимают послания и оды; в его творчестве можно встретить мотивы галантной поэзии и анакреонтической лирики. А «Ода принцу Евгению» по случаю заключенного в 1718 г. мира (между Австрией, Венецией и Турцией) является образцом героической лирики. В отличие от традиционных панегириков Гюнтер придал оде эпическую масштабность, изобразив победу над Турцией как знаменательное событие национальной истории.

В гимназические годы Гюнтер написал драму «Ревность и раскаяние Теодозио» (1715) — произведение, в котором чувствуется рука поэта, а не драматурга. Уже в лирике студенческих лет (проведенных в Виттенберге, 1715—:1717 гг.) заметны поиски собственной, наиболее близкой молодому поэту темы и своего, особого выражения. В его студенческих песнях поражают контрасты тона и настроения: веселая удаль молодости, остро напряженное ощущение жизни, почти ренессансное восприятие плотских радостей. И все это переливается в мысль о скоротечности этих радостей, о неизбежном конце; возникает почти апокалиптический образ смерти. Наследуя традиции барочной лирики, обращаясь к кругу античных образов, наиболее популярных в XVII в., Гюнтер по — своему воспринимает и опыт духовной песни (П. Герхардт), прежде всего мотив погружения в глубины своего «я». Это проявляется у Гюнтера в подчеркнуто личностном характере его творчества. Вместе с тем экспрессивные образы его стихотворений — непосредственная реакция поэта на окружающую жизнь, в которой сталкивалось прекрасное и устрашающее, радость и тоска.

Пребывание в Лейпциге (1717–1718) расширило круг интересов молодого поэта. Он знакомится с трудами философа X. Вольфа, читает античных авторов, переводит Анакреонта и неолатинского поэта XVI в. И. Секунда, пишет сам анакреонтические стихи. Все это накладывает отпечаток на его творчество, но вместе с тем не лишает его самобытности.

Поэтично описание радостей жизни у Гюнтера. Он увлеченно передает игру и фантазию любви — «самого живого чувства» — и лукаво замечает в стихотворении «Свадебная шутка», что любовь для него вовсе не посторонняя тема: он хорошо знает ее нрав и смело может давать советы, как ее завоевать, советы, полные задора.

В декларациях любви у поэта, однако, не просто восторг наивно — мудрого Анакреонта: через обнаженное чувство раскрывается глубокий смысл существования человека, некий невидимый фундамент его жизни. Здесь сочетается осмысление мира в его иррациональной основе и размышления наделенного разумом человека над своим единством с природой, над теми благами, которыми он обладает. Гюнтер как бы начинает сложный мотив, который много позднее, в конце XVIII в., будет подхвачен первыми немецкими романтиками.

Раскованность, внутреннее раскрепощение человека, осознающего и ощущающего свой духовный мир, сквозит во многих стихотворениях поэта, отражается в их тематике, в художественных приемах. Человек у него — частица божественного мира, но частица одухотворенная, которая понимает свою связь с создателем, которая должна верить, надеяться — словом, жить, повторяя своей жизнью все многообразие мироздания в миниатюре. Очень показательно в этом отношении одно из ранних стихотворений Гюнтера, «Вечерняя песнь». Это разговор человека с богом, поражающий исключительной вольностью, но не вольностью безбожника. Перед нами свободная игра ума религиозного в самой основе, растворяющегося в том вечном, что его сотворило, но именно поэтому не знающего никаких преград. Это уже заявляет о себе человеческий разум, хотя и скованный еще старыми догмами.

Правда, барочные мотивы в лирике Гюнтера достаточно сильны и звучат не менее увлекательно, чем новые, еще до конца не определившиеся. Возникает греза усталого путника о покое, томительное стремление к пробуждению человека, как бы придавленного затянувшимся тяжким сном, мечта о прекрасном, которого не обрести в мире неправды и страданий, пока не придет добрая и всесильная смерть и не скажет: «Довольно». Но однажды она придет, и тогда все сбудется:

Час придет,

и алоэ зацветет,

И на пальмах плод созреет,

Горечь горя потускнеет,

И печаль моя пройдет,

И желанный час пробьет,

Наконец, мой час придет.

(«Ария утешения»)

В мечтах Гюнтера о свершении всего доброго есть и мечта об освобождении в самом конкретном, социальном смысле, правда облеченная в религиозную оболочку. «Наконец, поднимается спаситель, который свергает иго рабства». Демократические настроения поэта проявляются очень явственно. Он остро ощущает несправедливость общественного устройства, болезненно реагирует на контраст между богатством и бедностью, с горечью осознает собственное приниженное положение небогатого и незнатного среди тех, кто ценит только золото. Размышляя об изменчивости женского сердца, он опасается, что соперник может оказаться одетым в дорогой камзол, его удручает, что кошелек перевешивает все другие достоинства. Поэт постоянно помнит о своей нелегкой судьбе, и потому так тяжела была бы для него измена любимой: «Я унижен и беден и всеми оставлен, и так много врагов, которые ненавидят мою правду…». Но «своя правда», что — то сокровенное, для него дороже богатства; он никогда не продаст и не разменяет ее на звонкую монету. Гюнтер откровенно выражает презрение к тому, что в современном ему мире дает силу и власть: «Люблю лишь то, что мне желанно, и звоном кошелька меня не соблазнить». Поэт на своем опыте познал, как безысходна в его время участь талантливого человека. После неудачной попытки обосноваться при дворе саксонского курфюрста он с горечью признавался в послании к своей преданной возлюбленной Леоноре: «Мудрость не приносит хлеба, труд не радует, и гонит нас божий гнев…». Он до конца оставался свободным от презираемых им соблазнов роскоши, с мудрой стойкостью переносил неприятности. Однако они оказались сильнее его. В 1723 г., ослабленный лишениями, тяжело переживая проклятие отца, который отказался от сына — поэта, Гюнтер заболел и умер.

Стихотворения Леоноре разных лет (1715–1720) — трагедийная повесть о несостоявшемся счастье, от первого поэтического порыва до последнего, прощального поэтического послания, в котором он возвращает данное слово, ибо «утрачены силы, мужество, юность»; невзгоды сломили его, он устал от собственных жалоб и лишь молит бога о великом покое.

Но отношение к богу не было у Гюнтера однозначным. В стихотворениях 1720 г. звучат сомнение и ропот. «Что делать мне, с чего начать? В чем утешенье и спасенье?» — спрашивает поэт и не находит ответа. Он обращается к богу: «Ах, боже мой, боже мой, помилуй!» И тут же бросает ему вызов своим сомнением. «Что значит бог? Что значит „мой“? Что значит „помиловать“?» Гюнтер далек от атеизма, более того, он мыслит в категориях XVII в.: предустановленное богом не может быть постигнуто разумом. Но, даже принимая этот тезис, он как бы вызывает бога на спор, требует от него объяснения.

И в его последних стихах звучит умиротворение, согласие с богом и божественным миропорядком, но согласие «великодушно терпеливого» человека. Одно из поздних стихотворений так и называется — «Великодушное терпение». Это не просто смирение, не пассивное состояние, это путь человека к желанному идеалу, путь веры. Нужно верить, что бури и молнии принесут в мир очищение и ясность: «Потерпи! Ведь после бури воздух чище и ясней!»

Поэзия Гюнтера — комплекс разных идей, еще смутных и не очень устоявшихся, разных настроений — живого, искреннего, непосредственного жизнелюбия и примиренной созерцательности. Все это теснейшим образом сплетено в ярких, полнокровных метафорах, в неоднозначных образах, характерных для немецкой литературы рубежа двух эпох. И вместе с тем остро и экспрессивно реагируя на тогдашнюю немецкую действительность, он по праву может считаться наиболее национальным среди поэтов первой половины XVIII в. Утверждая новый взгляд на задачи поэзии, отстаивая право поэта на независимость от сильных мира, Гюнтер делал первый шаг по пути к просветительской концепции поэта — проповедника идей разума.

Поэтические образы последних лет, исполненные философских обобщений, тонкий анализ чувств, контрасты грусти и негодования, мотивы сожаления и неудовлетворенности — все это роднит Гюнтера с будущим немецким сентиментализмом, с молодыми героями «Бури и натиска», которые выступят в Германии спустя десятилетия. И в мыслях о грядущих «бурях и молниях», и в «покаянных размышлениях» (одноименном стихотворении) о том, как много он увидел на земле с самого рождения, чувствуется «мученик мятежный» — прямой прототип того, кого позднее увековечит Гете в своем страдающем герое, выходце из германского третьего сословия. Однако в отличие от него лирический герой Гюнтера осмысляет свои бедствия в категориях барокко.

В России лирика Гюнтера привлекла внимание молодого М. В. Ломоносова, оказав известное влияние на его раннее, отмеченное чертами барокко творчество.

Бертольд Генрих Брокес (1680–1747) также начинает свой творческий путь в традиции барокко, по своему стилю примыкая к поэзии Второй Силезской школы. Считая себя учеником Гофмансвальдау и Лоэнштейна, он гордится своим переводом поэмы Марино «Избиение младенцев в Вифлееме» (1715). Ту же традицию непосредственно продолжает текст оратории «Иисус, замученный за грехи мира» (1712). В этой оратории, как и в ранних стихах, проявляются характерные черты барокко: изложение напряженно — драматично, построено на контрастах, изобилует оксюморонами («горькая радость», «светлый мрак», «ужасающе прекрасный»). Образы эти вполне соответствуют содержанию сочинений Брокеса. Он писал о тяжелом положении своей родины после Тридцатилетней войны. Потому у него даже эпистолы в честь высокопоставленных покровителей содержат картины, полные жутких, выпукло очерченных подробностей. Так, новорожденному принцу Леопольду поэт преподносит послание (1716), в котором представлен символический образ женщины «с онемевшей шеей, со спутанными волосами, распухшими веками, за которыми в слезах тонул тоскливый взгляд». Подробно выписывает поэт, как из «полостей сердца» вырывается хриплый вздох, прерываемый рыданиями, — это Германия, раздробленная, истерзанная войной. Лишь в заключительных стихах высказывается надежда на то, что юному Леопольду удастся утешить страдающую Германию.

В зрелом творчестве Брокеса традиция барочной лирики переосмысляется и преодолевается в духе новых идей века, учение Лейбница о предустановленной гармонии нашло у Брокеса художественное воплощение в его главном поэтическом труде — серии сборников стихотворений под общим заглавием «Земное удовольствие в боге» (1721–1728). Заглавие раскрывало идейный замысел поэта: представить богатство и красоту окружающего мира, величие природы, более того — всей Вселенной и тем самым утвердить всемогущество и непревзойденное дарование творца этого мира. Как известно, в качестве одного из доказательств бытия божия в теологических спорах часто выдвигалось именно совершенство природы — якобы это совершенство предполагает искусного создателя.

Но объективно лирика Брокеса служила прославлению самой природы. Живописуя «лучший из миров» в духе Лейбница, Брокес во многом противостоит иррационализму христианской догмы. Великолепие окружающего мира, «земные удовольствия», которые доставляет жизнь, меньше всего уживаются у него с надеждами на загробное блаженство.

Эпиграфом к одной из поэм («Солнце») он ставит библейские слова: «Сладостен свет, и радостно глазам видеть солнце». Вся поэма — ликующий гимн светилу, источнику всей жизни на земле, всех красок природы. Многие страницы Брокеса блистают этими красками. Мы видим, как восходящее солнце радостно рассеивает «мрачнейшую черноту ночи», как вспыхивает заря, освещает росу, пурпурными и золотистыми лучами вторгается в серебристо — серую даль, а на сапфире неба возникают розы, золото, пламя…

В историю немецкой лирики Брокес входит как один из первых мастеров пейзажа. Но это не только описательная поэзия. Брокес — один из тех, кто стоит у истоков немецкой философской лирики. Школа барочной поэзии выработала у него умение зрительно представить мир. Но над картиной он всегда размышляет. Он не просто перечисляет приметы видимого мира, он их концентрирует, как бы нанизывает на главный стержень, и этим стержнем всегда является мысль, хотя современному читателю она может иногда показаться тривиальной.

Есть у него и очень наивные рассуждения о пользе овощей, животных, домашней птицы. Но это тоже в духе века — понятие разумности, в интерпретации X. Вольфа, часто означало практическую целесообразность, пользу в самом ее обыденном смысле. Подобные стихи Брокеса часто граничат с так называемой научной поэзией, весьма распространенной в XVIII в. Изображая в стихах движение светил по небу, поэт сообщает о том, что он знаком с учением Коперника: прославляя величие Творца, он не склонен спорить с астрономией.

Художественный опыт Брокеса скромен, но он был важен как ступень в развитии немецкой поэзии от XVII к XVIII в. Его творчество — это трансформация барокко под влиянием нового мировосприятия.

Произведения Фридриха Гагедорна (1708–1754) представляют иную грань и вместе с тем новый этап в развитии ранней немецкой лирики. Он решительнее, чем Брокес, порывает с традицией барокко. Поэтический язык точнее, строже: его не привлекают ни пышные метафоры, ни риторические восклицания. Ему ближе стиль классицистической поэзии, любимый поэт его — Опиц. Основным настроением и тематикой поэзия Гагедорна напоминает искусство рококо с одним, однако, существенным отличием. Как и Брокес, он связан не с придворными кругами, не с резиденцией, а с Гамбургом — бюргерским городом, старинным торговым центром с его особым укладом жизни, характерным для немецких вольных городов. Но в отличие от Брокеса он довольно равнодушен к религиозным идеям, хотя и переводит «Молитву» А. Попа. Гагедорн склоняется к деизму в его умеренном варианте (Шефтсбери).

Популярность Гагедорну принесли его анакреонтические стихи (сборники 1729, 1738, 1742 гг.). Оптимизм Лейбница, Вольфа, Шефтсбери преломляется у поэта своеобразно: «мудрость — это знание того, как быть счастливым». В сравнении с Брокесом резко меняются акценты: поэта интересует не столько внешний мир, Вселенная, природа, сколько сам человек и его маленький внутренний мир, круг близких ему по духу друзей. И поэт, чтобы раскрыть свой мир, не должен ни от кого зависеть. Гагедорн, как и Гюнтер, отвергает сервилизм, считая личную свободу главным условием духовного развития. «Настоящее счастье — не принадлежать ни к какому сословию», — восклицает он. Поэтому понятие свободы лишено у него политического смысла. Поэт хочет наслаждаться жизнью; вино и любовь — излюбленные темы его поэтических миниатюр. При этом гамбургское рококо Гагедорна отнюдь не противостоит бюргерской умеренности и добропорядочности. Переводчик Горация, Гагедорн оставался и сам поэтом «золотой середины». От дворянского рококо отделяла его и тема дружбы, товарищества: «без друзей нет жизни. Надо с кем — то делить свое сердце, свои заботы, свои шутки, свой смех и слезы». Иногда понятие дружбы у Гагедорна приобретало широкий общественный смысл. В стихотворении «Блаженство» он писал о солидарности всех людей, «граждан мира».

Так разные мотивы в поэзии Гагедорна отражали черты нового мироощущения, связанного с освобождением от средневековых церковных догм. По отдельным стихотворениям можно судить, что в рамках еще неподвижного феодального мира начинался процесс освобождения человеческой личности. Поэт почти не касался главных тем Нового времени. Прославление радости жизни в его творчестве односторонне и неглубоко. В то же время, отвергая всякую печаль и всякие страдания, закрывая глаза на трагическое, неразрешенное, несовершенное, он обеднял картину мира. Как это и характерно для поэтов рококо, он тяготел к миниатюре, замыкался в узком кругу довольно однообразных тем и мотивов.

Творчество двух гамбургских поэтов намечает лишь некоторые направления лирики XVIII в. Но каждый из них вносит свой скромный вклад в развитие поэтического языка, расширяя его возможности. Тем самым деятельность Брокеса и Гагедорна продолжает языковую реформу Готшеда.

Ранняя просветительская сатира

В отличие от эпохи Реформации (XVI в.) век Просвещения в Германии не привел к расцвету сатиры. Правда, уже на раннем этапе, в 30‑е годы, выдвинулся талантливый писатель — сатирик Лисков, вслед за ним Рабенер, а в середине века широкое признание получила басня Геллерта. Но ни в одном из произведений этих авторов невозможно было обнаружить что — нибудь похожее на разящие удары Ульриха фон Гуттена. В какой — то мере здесь сказывалось давление цензуры и тяжелые условия политического гнета.

Как говорил Рабенер, в Германии не посмеешь сказать сельскому учителю того, что в Англии можно заставить выслушать лорда — епископа. И все же главная причина в том, что в стране «бывших сословий и неродившихся классов» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 3, с. 183) бюргерство не осознавало еще своих классовых интересов, третье сословие не конституировалось. В немецком обществе отсутствовали активные силы, и какими бы острыми ни были социальные противоречия, они не осознавались в полной мере. Века гнета выработали привычку принимать сущее за должное, уродство за норму. Все эти факторы во многом определяли судьбы немецкой сатиры: масштабы ее отвечали характеру общественной жизни эпохи.

Христиан Людвиг Лисков (1701–1760) публикует (чаще всего анонимно) свои основные сатирические произведения в 30‑е годы. Предмет его насмешки — ложная ученость, крохоборство университетской науки, сервилизм, связанный с тупой приверженностью церковной догме. Такова его сатира «Брионтес Младший…» (1732), издевательское похвальное слово (в традиции похвальных слов XVI в.), адресованное реальному лицу — профессору из Галле Иоганну Филиппи. Лисков не рискует высмеивать деятелей более высокого ранга — когда он позднее, в 1749 г., задел саксонского вельможу графа Брюля, то незамедлительно попал в тюрьму. Но, высмеивая университетского ученого — юриста, он касается типических явлений своего времени — ведь не только Филиппи писал оды на выздоровление короля, и не он один всякую науку сводил к церковным авторитетам.

Вместе с тем этот пример точно очерчивает и границы сатиры Лискова. Она адресована узкому кругу немногочисленной тогда интеллигенции, не касается широких тем, которые могли волновать читателя из народа. Программное его выступление — «Превосходство и необходимость жалких писак, основательно доказываемые ***» (1734) — обращено непосредственно к писателю и ставит задачи сатиры в самой общей форме. По примеру «Писем темных людей» Лисков рассуждает о пользе жалких писак, «уберегающих общество от всего разумного»… Именно из этого сочинения явствует, что Лисков понимал смысл сатиры значительно шире в сравнении с тем, как это представлено в его творчестве. Биограф Лискова сообщает, что некоторые его сатиры были уничтожены после смерти писателя.

Готлиб Вильгельм Рабенер (1714–1771) пользовался более широкой известностью, чем Лисков. Позиция его была несравненно умереннее, да и вел он себя осторожнее. Но слово его было обращено к иному читателю. Более того, он видел смысл своей деятельности в том, чтобы способствовать воспитанию немцев. «Я пишу не для педантов, а для целого света», — говорил Рабенер.

Как и для других ранних просветителей, универсальным критерием для Рабенера является разум (в его словаре слово «разумный» одно из наиболее часто употребляемых), при этом разум, обязательно соединенный с моралью. Вместе с тем Рабенер понимал, что категория разума, так возвышенно представленная в философии его времени, совсем иначе осмысливается в повседневном быту немецкого бюргера, приобретает корыстно — эгоистический смысл, приравнивается к денежному расчету. В «Опыте немецкого словаря» Рабенера дан остроумный комментарий к слову «рассудок»: «Человек без рассудка — это не кто иной, как бедняк. Он может быть честным, ученым, остроумным — одним словом, искуснейшим и полезнейшим человеком в городе, но никто ему не поможет: он лишен рассудка, ибо у него нет денег».

Сатира для Рабенера неотделима от морали. По роду своей служебной деятельности (он был чиновником налогового ведомства в Саксонии) ему доводилось сталкиваться с людьми разных сословий и наблюдать многие темные стороны жизни. В сатирах своих он, однако, касается преимущественно быта. Более того, в работе «О злоупотреблении сатирой» (1751) он считает неуместной критику властей и религии (возможно, это была форма самозащиты). Он позволял себе критиковать не социальные явления, а человеческие слабости помещика или священника, нарушающих свой моральный долг. Главные объекты его сатиры — чванство, педантизм, жадность, сутяжничество, шарлатанство, порочные методы воспитания молодых людей, оторванность немецкой школы с ее греко — латинскими премудростями от реальных запросов жизни. Здесь он предваряет важную для XVIII в. тему, которую позднее развивали Ленц в «Домашнем учителе» и Фонвизин в «Недоросле».

Иногда Рабенер поднимал шум по пустячному поводу, но, как правильно замечает советский исследователь, «самое умеренное осмеяние самых ничтожных явлений приобретало значение протеста против застойных, провинциальных форм жизни» (М. Л. Тронская).

Как художник Рабенер связан с традицией очерка, получившего распространение на страницах нравоучительных журналов. Писатель при этом стремился к созданию характеров. Упреки критики в односторонности этих характеров, обычно представленных какой — то ведущей чертой, не всегда учитывают своеобразие сатирического жанра. Например, «Маленький роман между молодой вдовой священника и господином кандидатом богословия» («Сатирические письма», 1752), состоящий всего из нескольких писем, достаточно выпукло рисует каждого из участников этой переписки. Сюжет незамысловат: вдова замышляет женить на себе «кандидата» и, предполагая, что может отпугнуть его своим ребенком, спешит сделать в одном из писем успокоительную приписку: «От моего покойного мужа, упокой господи его душу, у меня единственный ребенок, и бедная крошка все время болеет, так что, пожалуй, долго не проживет».

Для понимания национального своеобразия и всей сложности и противоречивости развития немецкой идеологии середины XVIII в. много дает знакомство с деятельностью Христиана Фюрхтеготта Геллерта (1715–1769).

Талантливый баснописец, автор нескольких комедий и романа «Жизнь шведской графини фон Г. ** …» (1746–1748), он наиболее отчетливо и последовательно представляет в середине века идеологию немецкого бюргера в его исторической ограниченности и консервативной застойности.

Одну из своих лекций по морали, которые он читал в Лейпциге, Геллерт посвятил пагубным последствиям вольномыслия. С фанатической прямолинейностью ставит он знак равенства между свободомыслием, безбожием, эгоизмом и развратом. «Следуй природе, наслаждайся всем, что она тебе дает для наслаждения… мысли свободно и не обращая внимания на дураков…» — эти строки поэт сначала вкладывает в уста «вольнодумца» (в стихотворении под тем же названием), а потом сам цитирует их в лекции как некую программу свободомыслия своего времени. Для таких людей, по мнению Геллерта, нет ни добра, ни зла, их закон — себялюбие, им все позволено, и на всякий запрет они смотрят, как на глупость, трусость и суеверие. Поэтому Геллерт настойчиво предостерегает против «остроумия какого — нибудь Ла Меттри» или «софистики Бейля». Не предлагая никаких контраргументов против названных мыслителей, он настоятельно убеждает слушателей не поддаваться их влиянию. Геллерт объясняет, что их «нечистый дух» действует настолько тонко, что не сразу раскрывается вся его ужасная сущность. Поэтому не надо брать книги опасных авторов в руки, не следует внимать их насмешкам над религией; вообще лучше всего ни с какими деистами не иметь дела.

Понятие разума, программное для просветителей XVIII в., расшифровывалось Геллертом в аспекте подчеркнуто консервативном. Попутно ставились под сомнение характерное для просветителей обращение к природе, идеал естественности, обычно противопоставлявшийся испорченности и жестокой бесчеловечности светского общества. Геллерт преподносил это обращение к природе как потворство грубым инстинктам, как проявление аморального эгоизма. В автобиографии «Поэзия и правда» Гете иронически вспоминает о лекциях Геллерта и приводит резкие слова одного иностранца по его адресу: «Не мешайте ему воспитывать простофиль!»

И все же Геллерт — единственный немецкий писатель первой половины XVIII в., которого читают и в наше время: его «Басни и рассказы» (1746–1748) продолжают переиздаваться, вошли в школьные хрестоматии. Немецкие историки литературы называют его даже «народным писателем», имея в виду популярность его басен в широких читательских кругах.

Басенный жанр вызывал у немецких просветителей большой интерес. Брейтингер в «Критической поэтике» (1740) рассматривал басню как один из важнейших жанров литературы. Начиная с 1725 г. в разных городах страны появлялись сборники переводных и оригинальных басен; получили известность басни Лафонтена. Традицию Лафонтена развивал на немецкой почве Гагедорн. Его «Опыты стихотворных басен и рассказов» (1738) уже подготавливали ту форму басни, которую разрабатывал Геллерт. Но в отличие от Гагедорна Геллерт отказывается от переложения традиционных сюжетов, почти не пользуется образами животных, черпая материал из реальных обстоятельств окружающего социального быта. Басня Геллерта — маленькое повествование, часто это бытовой эпизод или исторический анекдот, но подробно рассказанный. Не всегда уловима грань между басней и рассказом в стихах. Повествование у Геллерта не ограничивалось изложением какой — либо моральной притчи, а нередко содержало большую сюжетную историю, что позволяло даже инсценировать рассказ и ставить его на сцене. Такова трагически — сентиментальная история «Инкле и Ярико». Англичанина Инкле, потерпевшего кораблекрушение у берегов Америки, спасает индианка Ярико, а он, взяв ее с собой в Европу, продает доро́гой работорговцу. Поэт негодует, называет англичанина варваром, который жестоко надругался над любовью и верностью преданной ему девушки.

Геллерт не касается политических проблем, сатира его нацелена на исправление нравов. Он осуждает вероломство, жадность, хвастовство, лесть, неблагодарность, но и ханженство, внешнее благочестие. Нравственный пафос нередко заводит баснописца дальше тех умеренных целей, которые он перед собой ставит. Как наблюдательный художник, он видит пустоту, ничтожество, паразитизм дворянства и моральное превосходство человека — труженика. Во многих баснях — рассказах Геллерт славит труд простого человека. В басне «Легковая лошадь» короткий диалог между рысаком и лошадью, которая тянет на пашне плуг, завершается обстоятельным рассуждением поэта о «знатных бездельниках», которые с презрением относятся к труженикам, хотя все их благополучие зиждется на труде презираемых ими людей.

При всей узости своей общественной позиции Геллерт участвовал в нравственном воспитании народа, продолжая линию, намеченную Готшедом, нравоучительными журналами, Лисковым.

Литература второй половины века

Немецкая литература первой половины XVIII в. была чем — то вроде пролога, подготовки к великим художественным свершениям последних десятилетий.

С Лессинга и Винкельмана, точнее, с 60‑х годов, когда были написаны их важнейшие теоретические работы, начинается великая эпоха немецкой литературы, создаются ценности мирового значения. Немецким мыслителям и писателям суждено было проложить в европейском Просвещении свой собственный путь, обусловленный национальными особенностями исторического развития страны, еще не имеющей политического единства. Единство складывалось в первую очередь именно в сфере философии и искусства.

Германия не обладала такими развитыми социальными отношениями, как Англия, и не могла ощущать ничего подобного тому революционному подъему, который нарастал во Франции. И казалось, перед писателями немецких земель стояли совсем другие задачи, чем перед Филдингом и Дидро. Вместе с тем развитие литературы на немецком языке было органически связано со всем комплексом идей европейского Просвещения. Выступив позднее, немецкие просветители в известной мере осуществляли синтез идей века, диалектически снимая отдельные противоречия, проявившиеся в литературе Просвещения, и открывая дорогу XIX столетию.

Так, историческое значение Гердера и «Бури и натиска» состояло не только в обобщении опыта европейского сентиментализма. Для своего времени новыми были и обращение к фольклору, и концепция истории у Гердера, и штюрмерский индивидуализм, и превращение мещанской драмы в трагедию большого политического накала. Новаторской была вся драматургия Шиллера, ведь почти каждая его драма была поиском новых путей, а эволюция от «Разбойников» к «Вильгельму Теллю» одновременно означала движение от проблематики и эстетики XVIII в. к поискам новых решений.

За неполные полвека немецкая литература прошла несколько этапов. Главные из них: 60‑е годы, «Буря и натиск», веймарский классицизм, начало романтизма. Между этими этапами существовала сложная взаимосвязь. Движение «Бури и натиска» несло в себе отрицание многих принципов Лессинга и Винкельмана, но веймарский классицизм восстанавливает преемственность с Винкельманом. Ряд этапов проходит не только литература в целом, но и отдельные писатели. Лессинг — автор «Минны фон Барнхельм» и «Натана Мудрого», Шиллер — «Разбойников» и «Валленштейна», Гете — штюрмер, восславивший Геца фон Берлихингена, и автор «Торквато Тассо» — все это и разные этапы, и разные грани в эволюции великих просветителей. И эта эволюция предстает не как случайная и исключительная: она вписывается в общую перспективу развития литературы. В рамках творчества Лессинга его «Натан Мудрый» может представиться как нечто необычное, не похожее на все то, что писал до этого драматург. Но в живом движении литературы «Натан Мудрый» оказывается необходимым звеном, ибо отражает общую тенденцию к преодолению бытовизма мещанской драмы, поиски обобщенных генерализирующих образов.

Характерна судьба классицизма в Германии. Ни один из великих немецких просветителей не следует рабски французским канонам XVII в. С классицизмом связан не только Винкельман, но и Лессинг, хотя он резко осуждал драматургию Вольтера. А концепция веймарского классицизма совершенно самобытна и выросла из потребностей эпохи и страны — она отвечает тем воспитательным просветительским целям, которым Гете оставался верен на протяжении всей жизни.

Последнее десятилетие века отмечено особенно энергичными эстетическими исканиями. В эти годы создаются самые значительные теоретические труды и драматургические шедевры Шиллера, решающие для философского замысла сцены «Фауста» Гете, как бы вобравшие в себя весь опыт века Просвещения. В 90‑е годы завершает свой путь немецкий якобинец Г. Форстер и складывается школа иенского романтизма. Напряженно развивается философская мысль Германии. Достаточно назвать имена Гердера, Канта и Фихте, чтобы представить всю широту диапазона немецкой философии, завершающей век Разума и открывающей путь романтическому субъективизму.

Лессинг

Критически оценив деятельность немецких писателей первой половины XVIII в., Чернышевский пришел к выводу, что для того, чтобы немецкая литература стала «сильнейшею двигательницей народной поэзии», Германии нужен был мыслитель и писатель иного масштаба — «разрешение этого вопроса совершенно зависело от того, будет ли между немецкими литераторами Лессинг, то есть будет ли гениальный человек, который верно поймет положение и потребности своего народа, постигнет всю важность, которую должна иметь литература для его жизни, твердо и решительно укажет литературе, что и как должна она делать… сделает литературу средоточием национальной жизни…». В этих словах сформулировано выдающееся значение Лессинга для становления и развития немецкой литературы Нового времени.

Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) — драматург, публицист и баснописец — наибольшее влияние на мировую литературу оказал своими теоретическими работами. Уже в «Письмах, касающихся новейшей литературы» (1759–1765) Лессинг начал борьбу против авторитета Готшеда, который, по его мнению, стремился лишь офранцузить немецкий театр. Лессинг считает, что более плодотворным для немцев был бы пример не французской придворной сцены, а английской драмы, и прежде всего Шекспира.

Во времена непререкаемого авторитета французского классицизма полемически звучали слова Лессинга: «Шекспир как трагический поэт значительно выше Корнеля», хотя он «почти не знал древних», «Шекспир ближе древним по своей сущности, а Корнель — механической структурой».

Лессинг озабочен судьбами национальной литературы, и задачи ее он мыслит как просветитель, остро ощущающий окружающее политическое убожество и социальную неустроенность. О насущных задачах немецкой литературы речь идет в трактаке «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (1766) — программном документе немецкой эстетики эпохи Просвещения.

Лессинг исследует здесь особенности самого подхода к отображению действительности в изобразительном искусстве и в литературе, устанавливает отличительные черты двух видов искусства: предмет живописи и скульптуры — тела́, предмет поэзии — движение. Он оспаривает известное положение Горация: «Да живописует поэзия». Лессинг ссылается на античную литературу. Гомер, например, избегал описаний. Он изображал действие: не щит, а его изготовление, не корабль, а его постройку. Даже красота Елены дана не в описании, а рассказано, какое впечатление она производит на окружающих. Живописец и скульптор, фиксируя только один момент, неизбежно стоят перед выбором: какой момент выбрать? Разве могут они изобразить, например, разгневанную Венеру? «Венера, волнуемая местью и яростью, представляется художнику чистым противоречием, ибо любви как любви не свойственны ни гнев, ни мщение». А для поэта здесь открываются неограниченные возможности. «Для поэта Венера есть также любовь, но вместе с тем и богиня любви, имеющая, кроме этого своего основного характера, и свои собственные индивидуальные черты, и, следовательно, способная поддаваться как отталкивающим, так и привлекательным страстям». Не может быть предметом изобразительного искусства, по мнению Лессинга, и безобразное. Скульптура и живопись стремятся к воплощению прекрасного. Поэзия не связана этим условием. Пример с Венерой — это аргумент против раскрытия образа героя одной, определяющей чертой. Лессинг борется за индивидуализацию образа, за богатство и многосторонность человеческих характеров. Его не удовлетворяет и одностороннее стремление к изображению прекрасного, идеального. Право поэзии на изображение безобразного — это прежде всего право критиковать безобразные стороны окружающей действительности.

В набросках продолжения «Лаокоона» Лессинг не переставал заниматься проблемой героя. Он не только варьирует, но и углубляет здесь мысль о разгневанной Венере. Лессинг обращается к примеру Мильтона, которого упрекали в том, что он сделал героем «Потерянного рая» Сатану и заслонил им образ Бога, менее выразительный и яркий в поэме. Лессинг объясняет смысл такого соотношения двух фигур в произведении: дело не в том, что Мильтон представил Сатану «слишком сильным и отважным». Но Богу Мильтона «не нужны те усилия, которые приходится прилагать для достижения своих намерений Сатане, и он остается безмятежным и спокойным перед лицом самых яростных действий и предприятий своего врага». Вот это спокойствие и оказывается непоэтичным. Вновь и вновь Лессинг подчеркивает активную, преобразующую роль литературы. По его словам, в поэзии «красота требует не покоя, а прямо противоположного состояния… действия же являются тем более совершенными, чем более проявляется в них разнообразных и противодействующих друг другу побуждений». Как бы продолжая эту мысль о «противодействующих побуждениях», в другом наброске Лессинг говорит об «идеале действий». Он требует от литературы динамического изображения жизни. Эстетический идеал, по его мнению, связан не просто с положительным, спокойно — торжествующим совершенством, а с борьбой, сопротивлением, напряжением сил, проявлением незаурядной воли и энергии. Ход размышлений Лессинга здесь отвечал основному направлению просветительской эстетики второй половины XVIII в. Именно поэтому «Лаокоон» оказал такое большое и плодотворное влияние на литературную мысль последующих десятилетий. Он произвел «потрясающее впечатление» на молодого Гете, о чем он писал в автобиографии «Поэзия и правда».

Идеи, высказанные Лессингом в «Лаокооне», активно содействовали утверждению принципов просветительского реализма в немецкой литературе XVIII в.

Понятен большой интерес Лессинга к проблемам драматургии, наиболее действенного вида искусства, с точки зрения просветителей. «Эстетика Просвещения есть по преимуществу эстетика театра… Вольтер, Дидро, Лессинг, Мерсье пишут свои эстетические трактаты в первую очередь о театре и для театра» (В. Р. Гриб).

Лессинг принял участие в работе созданного в 1767 г. Гамбургского национального театра. Это был первый постоянный театр в Германии, и Лессинг, ставший его литературным консультантом, публикует серию рецензий о спектаклях, составившую позднее книгу «Гамбургская драматургия» (1767–1768). Как и Дидро во Франции, он борется за театр жизненной правды, настойчиво пропагандирует жанр мещанской драмы, добиваясь демократизации немецкой сцены. Но в отличие от французского просветителя он более резко и решительно отвергает классицизм. Здесь особенно сказались два обстоятельства. Во — первых, в Германии классицистический театр был преимущественно подражательным, и борьба против французского влияния становилась первым условием формирования национального театра. Во — вторых, классицизм в Германии получил в эти годы распространение на придворной сцене и приобрел ярко выраженную аристократическую окраску, поэтому борьба против классицизма стала носить отчетливо антифеодальный характер. Лессинг не только полемизировал против известного положения поэтики Буало («изучайте двор»), но и полностью отвергал претензии немецких княжеских резиденций: «Двор вовсе не такое место, где поэт может изучить природу».

Дидро понимал прогрессивное значение трагедии Вольтера, и борьба за мещанскую драму была для него не столько отрицанием Вольтера, сколько дальнейшим развитием идей просветительского театра. Лессинг непримирим в своем отношении к классицизму. В его статьях выдвинута программная антитеза: «Вольтер — Шекспир». «Сама любовь диктовала Вольтеру его «Заиру», — говорит один учтивый критик довольно любезно. Он сказал бы вернее, галантность. Я знаю только одну трагедию, которую внушила любовь, — это «Ромео и Джульетта» Шекспира». Острота полемики против классицизма объясняет, почему в Германии раньше, чем в других странах, стал широко популяризироваться Шекспир.

Лессинг борется за демократизацию языка драмы. По его мнению, «изысканная напыщенность, чопорная речь несовместима с чувством. Она не служит истинным его выражением и не может его вызвать. Но чувство вполне мирится с самыми простыми, обыкновенными, даже пошлыми словами и выражениями».

Таким образом, содержание «Гамбургской драматургии» не сводится к полемике с классицизмом. Лессинг поднимает широкий круг вопросов, связанных с задачами развития немецкого театра. Как и все просветители, он настаивает на активной, воспитательной функции драматических произведений. Театр, по его словам, должен быть школой нравственности. «Когда гений создает характеры, он имеет целью: научить нас, что мы должны делать и чего не делать; ознакомить нас с особенной сущностью добра и зла, приличного и смешного, показать нам красоту первого… выяснить безобразие последнего».

Касаясь пьес с историческим сюжетом, Лессинг напоминает, что цель театра состоит совсем не в том, чтобы «хранить воспоминания о великих людях» — «на то есть история». Перед автором трагедии, по его словам, стоит цель философская, а не историческая: дело не в том, чтобы в театре узнавать, что сделал тот или иной человек, «но что сделает каждый человек с известным характером при известных данных условиях». Лессинг тем самым приходит к постановке проблемы типического характера, делая важный шаг вперед по сравнению с Дидро. Трудность для теоретика состояла в том, как сочетать типичность («насыщенность») образа с его «обыкновенностью», — диалектика всеобщего и единичного уже нащупывалась Лессингом, но не могла быть ясно сформулирована.

В своих теоретических посылках Лессинг постоянно опирается на Аристотеля. Ссылка на непререкаемый авторитет античности парадоксально сближает Лессинга с теоретиками классицизма, но совершенно очевидно, что Лессинг, апеллируя к древним, добивается совсем других целей. Те или иные положения Аристотеля интерпретируются так, чтобы утверждать новые художественные принципы — программу просветительского реализма, обосновывать право немецкого писателя на создание национальной литературы, отвечающей насущным интересам своего времени.

Этот путь Лессинг указывает не только как философ — эстетик, но и как художник, основоположник немецкой просветительской драмы. Первой значительной пьесой, если не считать юношеских опытов, была мещанская драма «Мисс Сара Сампсон» (1755), в известной мере еще подражательная. Сентиментальная третьесословная история представлена весьма прямолинейно — образы обрисованы односторонне (ангелоподобная Сара, ее соперница — злодейка Марвуд и т. д.). Но шаг был сделан важный: английский купец в качестве героя сменил готшедовского античного Катона. Дидро отметил эту заслугу неизвестного тогда автора знаменательными словами: «…германский гений уже обратился к природе».

Немецкий национальный сюжет был представлен в комедии «Минна фон Барнхельм, или Солдатское счастье» (1767). Действие происходит в год окончания Семилетней войны (1763), и коллизия, представленная в пьесе, по словам Гете, «выхвачена из подлинной жизни». В истории майора Телльхейма, уволенного королем в отставку без пенсии, раскрываются многие стороны общественной жизни и быта Германии тех лет. Телльхейм представлен как прямолинейный, мужественный, честный человек. Именно поэтому он стал жертвой интриг недоброжелателей.

В критике уже не раз отмечалось, что, изображая любовь саксонки Минны и пруссака Телльхейма (Пруссия и Саксония только что были противниками в войне), Лессинг опосредованно выражает мечту об единстве немцев. Новаторским был образ Минны. Энергичная, настойчивая, она с большим достоинством борется за свое счастье. И в развитии сюжета высвечивает просветительская идея: счастье не в титулах, не в знатности, не в богатстве — оно в личных достоинствах человека.

Высокие добродетели честного бюргера были, конечно, недостаточны для осуществления широкого демократического обновления Германии. В поздних своих драмах Лессинг поставил более серьезные и острые проблемы общественной жизни. Но заслуга драматурга в «Минне фон Барнхельм» была несомненной — он вывел на подмостках театра нового, третьесословного героя. «Назначение искусства — избавить нас в царстве прекрасного от абстрагирования», — писал Лессинг в «Гамбургской драматургии». Абстрактным был для Лессинга этический пафос классицизма. Категории морали должны получить конкретный смысл. В драме носителями ее становятся рядовые немцы, не только офицер Телльхейм, но и его слуга Юст, бескорыстный и справедливый, презирающий стяжателя — хозяина гостиницы.

Таким образом, «Минна фон Барнхельм» открыла путь реалистической драме на немецкую сцену. С ней преемственно связаны социально — бытовые пьесы Я. Ленца, Г. Л. Вагнера и других писателей «Бури и натиска». А под пером молодого Шиллера мещанская драма, осложненная большим социальным конфликтом, приобрела мировое значение.

Значение Лессинга — драматурга выступает особенно выпукло, если припомнить, что комедии Геллерта, в которых раньше Лессинга был представлен немецкий семейный быт, носили отчетливо охранительный характер. Лессингу предстояло поэтому не только утвердить новый жанр, но и дать пример боевой просветительской его разработки.

Лессинг при этом пошел особым путем. Он скоро ощутил, насколько узки рамки той мещанской драмы, образцы которой он пропагандировал в статьях о гамбургском театре. Новаторской для всей немецкой литературы стала трагедия «Эмилия Галотти» (1772). Она была острее, масштабнее, чем предшествовавшие ей драмы Лессинга. Образ правящего принца княжества Гуастала в «Эмилии Галотти» — первый смелый опыт в немецкой драматургии: феодально — княжеский деспотизм заклеймен в его типичной немецкой форме (несмотря на итальянские имена и названия).

Новым явилось и обращение к античной традиции. Лессинга заинтересовал эпизод из истории, рассказанный Ливием, о римской девушке Виргинии, убитой родным отцом после того, как децемвир Аппий объявил ее несвободной и тем самым поставил под угрозу ее честь. Но Лессинг не стал обрабатывать готовый сюжет из римской истории. По словам Ф. Меринга, «он проявил себя именно как современный поэт и революционер». Он создал образы из немецкой действительности, рассказал о судьбе немецкой Виргинии и вынужден был дать иную развязку: в рассказе Ливия убийство Виргинии вызвало народное восстание и свержение тирана Аппия; у немецкого драматурга — Одоардо Галотти, убив дочь, отдает себя на милость тирана.

Но важно другое: сам по себе принц не был ни жестоким, ни деспотичным. Легкомысленный, эгоистичный, ищущий одних удовольствий, он совершенно не интересовался судьбой подданных, предоставлял весь ход событий на усмотрение своих министров, творивших беззакония, таких, как Маринелли, организовавший убийство жениха Эмилии Галотти. Речь идет не просто о дурном правителе. Независимо от своих личных качеств принц воплощает в себе зло уже потому, что обладает неограниченной властью, перед которой подобострастно умолкают и законы, и мораль, — сама система абсолютизма порождает преступления, жертвы, бесчестие.

Написанная в годы начавшегося движения «Бури и натиска», «Эмилия Галотти» непосредственно предшествует драматургии Клингера и молодого Шиллера. Критики (начиная с Ф. Меринга) справедливо сопоставляют «Эмилию Галотти» и «Коварство и любовь» — драмы с наиболее ярко выраженной политической тенденцией.

Эта тенденция, определяющая характер конфликта, трансформирует самый жанр драмы у Лессинга. Хотя в «Эмилии Галотти» Лессинг в какой — то мере продолжал традицию своих первых драм, особенно в сценах, связанных с семьей Галотти, но в самых существенных моментах он опирался на опыт классицизма, казалось так бесповоротно им осужденного.

Тенденция к генерализации образов, характерная для классицистической эстетики, еще полнее проявляется в последней драме Лессинга, «Натан Мудрый» (1779). Здесь драматург полностью порывает с традицией мещанской драмы и в своих эстетических поисках приближается к великим веймарцам (за семь лет до итальянского путешествия Гете).

Создание «Натана Мудрого» падает на годы интенсивной полемики Лессинга с богословами. Публикация сочинений немецкого деиста Г. С. Реймаруса («Некоторые бумаги неизвестного, касающиеся божественного откровения», 1777), осуществленная Лессингом, вызвала резкие окрики со стороны церковников. Лессинг ответил памфлетом, направленным против гамбургского пастора Геце (1778). Однако дальнейшая полемика была запрещена, и Лессинг вынужден был обратиться к иносказанию: так появилась эта драма — притча.

Действие в «Натане Мудром» происходит в Иерусалиме в эпоху крестовых походов. Но это не историческая драма. Средневековый сюжет так же условен, как сюжеты «Баязета» Расина или «Заиры» Вольтера. Лессинг сталкивает на сценической площадке участников большого философско — теологического диспута. В этом споре трех религий — христианской, иудейской и мусульманской — каждая выдвигает свои непримиримые догмы. Конечно, Лессинга меньше всего волнует ситуация, сложившаяся в средневековом Иерусалиме, судьба султана или местного купца — еврея. Автор борется против религиозной нетерпимости и церковных распрей, против позорного наследия Средневековья — антисемитизма в своей стране. Он выдвигает космополитический идеал человека, поднявшегося над этими распрями. В тогдашних немецких условиях космополитизм был также формой отрицания провинциальной замкнутости, уродливой государственности карликовых немецких княжеств. Мудрость главного героя драмы, еврея Натана, лишь внешне соотнесена с отдаленной эпохой. Это философски обобщенный образ, рожденный идейными битвами XVIII в. В кульминационный момент драмы Натан раскрывает свое гуманистическое кредо, рассказывая легенду о трех кольцах, заимствованную из «Декамерона» Боккаччо: трое братьев, получив в наследство от отца по золотому кольцу, спорили о том, какое из них настоящее. А настоящее обладало тайной силой: владельцу его оно давало почет и уважение. Судья разрешил этот спор советом:

…пусть каждый и считает,

Что перстнем он владеет настоящим.

Быть может, ваш отец не захотел,

Чтоб воцарилась в роде тирания

От перстня одного.

(Перевод В. Лихачева)

Лессинг далек от атеизма, но он не только против тирании любой церкви: он призывает судить о каждом человеке по его делам и поступкам, а не по религиозной принадлежности. Именно человек — главное для него. И когда Натан узнает о спасении своей приемной дочери Рехи из огня и ее религиозная подруга Дайя хочет уверить Натана, что спасение это — чудо и спас ее ангел, Натан отвечает убежденно:

…Ах, Дайя!

Поверь ты мне, поверь, что человеку

Всегда милее человек, чем ангел.

(Перевод В. Лихачева)

В отличие от ранних прозаических драм Лессинга «Натан Мудрый» написан стихами. Лессинг не соблюдает трех единств, но драма близка классицизму и характером этического конфликта, и рационально обоснованной расстановкой действующих лиц, каждое из которых выступает носителем той или иной моральной идеи.

Путь Лессинга от мещанской драмы к философской трагедии классицистического типа особенно показателен: своим творчеством он подтверждал закономерность той эволюции, которую позднее проделали Гете и Шиллер. В развитии Лессинга — драматурга нашла отражение коллизия, характерная для всего европейского Просвещения: стремление к изображению рядового героя, реального быта приходило в столкновение с тенденцией к философскому осмыслению и политической оценке событий. Бытовая мещанская драма и классицистическая трагедия обозначали два крайних фланга просветительской драматургии XVIII в.

В мировоззрении Лессинга последних лет жизни происходили существенные сдвиги. В полемике с богословами и в трактате «Воспитание человеческого рода» (1780) ощутимо движение от деизма к материализму. Уже после смерти Лессинга, в 1785 г., Фридрих Генрих Якоби (1743–1819) опубликовал материалы о своем разговоре с Лессингом, во время которого выяснилось, что он считает себя приверженцем пантеизма Спинозы.

Винкельман

Выдающимся современником Лессинга был Иоганн Иоахим Винкельман (1717–1768) — искусствовед, знаток античности, выдвинувший теоретические принципы, на которые позднее опирался просветительский классицизм Гете и Шиллера.

Главный труд Винкельмана — «История искусства древности» (1764) — итог большого и вдохновенного труда, смелая попытка систематизировать на уровне тогдашних исторических и этнографических данных все известные материалы о памятниках древнего искусства. Парадоксально, что, хотя философы и поэты со времен ренессансного гуманизма не уставали ссылаться на авторитет античности, только в середине XVIII в. стал возможен первый серьезный опыт обстоятельного анализа произведений античного изобразительного искусства.

Как и Лессинг, но идя другим путем, Винкельман стремился сформулировать такие принципы, которые помогли бы немецкому искусству обрести высоту, достойную нации и эпохи.

Провинциальная замкнутость и общественный застой в немецких государствах накладывали свой отпечаток на всю художественную жизнь страны. Изобразительное искусство в гораздо большей степени, чем литература, зависело от заказчиков княжеских резиденций. Господствовал стиль барокко — он был призван придать большую пышность и видимость величия карликовому абсолютизму. Борьба Винкельмана против барокко в значительной мере была (как и у Лессинга его полемика с классицизмом) борьбой против несамостоятельности и подражательности многих произведений современного немецкого искусства. Идеал красоты, который провозглашал Винкельман, опираясь на образцы античной скульптуры, был полемически заострен против вкусов и художественной моды, распространенных в резиденциях немецких властителей.

Пафосу борьбы против эпигонского искусства отнюдь не противоречит тот факт, что Винкельман сам обосновывал право на подражание, говоря: «Единственный путь для нас сделаться великими и, если можно, даже неподражаемыми, — это подражать древним». Но подражание, к которому призывал Винкельман, было обусловлено такими масштабами в понимании красоты, что по существу стало аргументом в пользу создания нового большого искусства, какого не знала княжеская Германия.

«История искусства древности» содержит последовательный рассказ обо всех известных тогда и наиболее значительных памятниках античного искусства, об основных этапах его развития. Вместе с тем «главной и конечной целью» своего труда Винкельман считал «искусство в его сущности», т. е. рассматривал себя не только как историка, но и как теоретика.

Хотя подлинно историческое объяснение явлений искусства Винкельману еще недоступно, он пытается выделить те факторы, которые благоприятствовали или, наоборот, мешали расцвету художественной культуры. На современников не могла не произвести впечатления мысль, высказанная Винкельманом: «Свобода, царствовавшая в управлении и государственном устройстве страны, была одной из главных причин расцвета искусства в Греции».

С общественной точки зрения существенно было и другое: классицизм XVII в. обращался чаще всего к сюжетам из эпохи императорского Рима — Винкельман привлекал внимание к искусству республиканской Греции. Однако эстетический идеал «благородной простоты и спокойного величия», провозглашенный Винкельманом в ранней работе «Мысли о подражании греческим произведениям живописи и скульптуры» (1755), несет на себе отпечаток созерцательности. Именно эта тенденция в эстетике Винкельмана вызывала критику Лессинга. Спор шел об изображении страдания и боли в античном искусстве. Лессинга не мог удовлетворить стоический идеал Винкельмана, иначе говоря, «Лессинг защищает страсти, живую плоть, ибо страдания и боль заставляют человека восстать против своих мучителей, ответить ударом на удар» (В. Р. Гриб).

Эти различия между Лессингом и Винкельманом в марксистской критике не без основания обозначались как выражение двух тенденций в немецком Просвещении середины века: умеренной и плебейско — демократической. Но живой литературный процесс богат и сложен. В художественной практике последующих десятилетий по — разному преломлялись идеи обоих великих мыслителей.

И если плодотворны были требования демократического сюжета, изображения обыкновенного человека, выдвинутые Лессингом, то не менее значимы были и стремление к генерализации образа, поиски программного героя, воплощающего величие и красоту просветительских идей. Лессинг, возражавший в «Лаокооне» против создания «идеального морального характера», в своей последней драме сделал большой шаг в направлении, указанном Винкельманом.

Оба мыслителя пролагали новые пути в немецкой литературе. Идеи их не сразу нашли отклик — среди современников не было ни одного писателя, который присоединился бы к их усилиям и осуществил их программу. Признание и слава пришли к ним позднее.

Виланд. Клопшток

Христофор Мартин Виланд (1733–1813) был одним из самых плодовитых немецких писателей XVIII в. — его собрание сочинений насчитывает 54 тома. Не все из этого большого наследия выдержало испытание временем, многие поэмы и романы Виланда сохраняют лишь историческое значение. Но в его мировоззрении и творчестве были свои оригинальные аспекты — он, несомненно, принес новое ви́дение мира и новые тона в его изображении.

Античный мир, так масштабно представленный в теориях «Лаокоона» и «Истории искусства древности», заиграл совершенно другими красками в стихотворениях и поэмах Виланда. Признавая «благородную простоту и спокойное величие» древнегреческого художественного мира, Виланд стремился ярче и многокрасочнее представить радостное мироощущение древних, земной, плотский характер этих радостей.

В XVIII в. еще не сложилась философская антитеза Аполлон — Дионис, но можно сказать, что Виланду была ближе дионисийская грань античной жизни, конечно, без тени какой — либо мистики. Гедонистические мотивы поэзии Виланда связывают его с традицией французского рококо. Литературные сюжеты и образы, которые Виланд щедро черпал из многих иноземных источников, как бы пропускались через призму французской анакреонтики. Вместе с тем Виланда, как отмечает Б. И. Пуришев, «от французской «легкой поэзии» отделяет глубокая черта, подобно тому как глубокая черта отделяет его от поэзии немецкого романтизма. Виланд никогда не переставал быть просветителем».

В своих любовных, любовно — приключенческих и фантастических поэмах он обращался не только к античности («Музарион», 1763), но и к рыцарскому Средневековью («Новый Амадис», 1771), а также к сказочному миру, в котором причудливо сплавлены литературные реминисценции и фольклор разных народов. Такой фантастической поэмой — сказкой является и лучшее поэтическое произведение Виланда, «Оберон» (1780). Это поэма о любви французского рыцаря Гюона и багдадской принцессы Аманды.

Просветительский характер сказок и поэм Виланда прежде всего связан с их моральным пафосом. В бурном потоке бесчисленных приключений герои проявляют и благородство, и высокое представление о долге, и готовность противостоять опасностям, соблазнам и человеческим слабостям.

Просветительской по социальному смыслу является и сатира Виланда. Переводчик всех сочинений Лукиана, Виланд сам написал «Новые разговоры богов» (1793), которые содержат множество намеков на немецкие дела. Впервые здесь возникает антитеза языческого и христианского, которая позднее получит развитие в лирике Гете. В критическом осуждении христианского фанатизма Виланд сближается с позицией Лессинга, автора «Натана Мудрого».

Роман «История абдеритов» (1774) — наиболее значительное выступление Виланда — сатирика. Действие происходит в одном из небольших городков Древней Греции — родине Демокрита — Абдерах. В романе выступают реальные исторические лица, в частности Демокрит, Еврипид и др. Но Абдеры и громкие имена некоторых героев для Виланда — только декорация, позволяющая представить пороки и слабости современников.

Сатирическое мастерство Виланда с большим блеском раскрывается в эпизодах, связанных с судебной тяжбой по поводу тени осла. Тяжба возникла из — за того, что погонщик осла отказал нанявшему его врачу Струдиону отдохнуть в тени осла, потребовав за это дополнительную плату. Вокруг этого инцидента возникает шум: население города разбивается на две партии, в ходе споров обнажаются все стороны жизни абдеритян, обнаруживаются их глупость, ограниченность, мелкий эгоизм. Виланд остроумно и зло рисует немецкого обывателя, накладывающего удручающий отпечаток на все, к чему он прикасается, образ, который на многие десятилетия и даже века станет традиционным объектом сатиры. Самое слово «абдериты» стало в Германии нарицательным, как позднее Михель. Критики нередко сравнивают роман Виланда с «Дон Кихотом» Сервантеса, отмечая при этом, что Виланду, осмеявшему филистерство, не суждено было его убить. Это и понятно: мелкобуржуазная психология сохраняла в Германии прочную социальную базу.

Крупное значение имеет и роман Виланда «Агатон» (1767, послед. часть 1796). Снова перед нами античные имена и названия. Герой романа в ходе своих странствий приобретает трудный жизненный опыт. Города, которые меняет Агатон, представлены не просто в их географической и исторической данности. В каждом из них — Дельфах, Афинах, Смирне, Сиракузах — герой познает новую грань жизни и знакомится с новой жизненной философией. В Дельфах он увидел изнанку религиозного фанатизма и жреческого призвания. Виланд на этих страницах близок деизму и вольномыслию Вольтера. В Афинах Агатон становится политическим деятелем. Он честен, неподкупен, озабочен судьбой простого народа и вскоре терпит поражение в схватке с богатыми рабовладельцами, которым он мешал своей справедливостью. В Смирне герой стал личным чтецом философа Гиппия, который призывает его бездумно следовать своим порывам и склонностям, избегать и подавлять лишь чувство печали. Последовательный эпикуреизм представлен здесь как идеология эгоизма, расцветающая в среде богатых бездельников.

Агатон убежден, что человек призван что — то создавать, действовать, и он надеется быть полезным в Сиракузах. Он хочет превратить здешнего тирана в просвещенного правителя. Но эти усилия лишь приводят его в тюрьму — наглядное доказательство безуспешности надежд на просвещенный абсолютизм.

Последняя часть написана после долгого перерыва, уже после событий Французской революции, которой Виланд сдержанно сочувствовал, не принимая, как и большинство немецких идеологов, ее якобинской практики.

В финале романа Агатон говорит о высоком призвании человека. В соответствии с учением просветителей о естественной природе автор утверждает: «Основные душевные свойства неизменны. Прекрасная душа может заблуждаться, может быть ослеплена обманчивыми видениями, но она не может перестать быть прекрасной». Эти слова близки по гуманистическому смыслу знаменитой сентенции из «Пролога на небесах» к «Фаусту» Гете: «Знай, чистая душа в своем исканье смутном, // Сознаньем истины полна!» (Перевод Н. Холодковского).

Виланд оставил заметный след своей многообразной литературной деятельностью. Он был первым переводчиком в прозе и издателем Шекспира (1762) на немецком языке, большой общественный резонанс имел и его журнал «Немецкий Меркурий» (1773–1810), в нем принимали участие многие выдающиеся писатели конца XVIII в., в том числе Шиллер и Гете.

В известной мере было парадоксально, что пристрастие к сложным, запутанным сюжетам, нагромождение пестрых сказочных ситуаций, фантазий, уводящих далеко от немецкой повседневности, не помешали Виланду ясно выразить свою любовь к жизни, передать непосредственность и богатство живого человеческого чувства.

Для Германии, в которой тормозящую роль играли религиозные течения разной окраски, важна была подчеркнуто светская позиция Виланда. Его часто называют умеренным в критике церкви, но такое осторожное тактическое отстранение от религии в тогдашних условиях быстрее помогало завоевывать широкие круги читателей и прививать им вкус к жизни, проникнутой языческим вольномыслием.

Велика заслуга Виланда в возрождении романа, к которому немецкая литература не возвращалась на протяжении почти целого столетия. Роман «Агатон» представляет собой просветительский вариант жанра «воспитательного романа», получившего такое большое развитие в немецкой литературе от Гете до наших дней.

О популярности Виланда у современников можно судить по тому, что Н. М. Карамзин видел главную цель своей поездки в Веймар в том, чтобы встретиться именно с Виландом. Говоря о причинах влияния Виланда на немецких читателей, Гете в речи — некрологе (1813) отмечал: «Оно было следствием его энергичности и прямоты». Это было качество поэта — просветителя.

Фридрих Готлиб Клопшток (1724–1803) с ранних лет мечтал о создании эпического произведения и мучительно искал для него героя. Возникала мысль о германском императоре Генрихе I. Наконец поэт обратился к образу Христа. Так появился замысел религиозного эпоса «Мессиада» (1748, оконч. в 1773).

Обращение к традиции Мильтона было лишь внешним. Клопшток не ставил перед собой общественно — философских задач, сколько — нибудь сходных с теми, которые решал великий современник английской революции. Более того, религиозным был сам замысел поэта — воспеть подвиг Христа во имя спасения человечества. Самый факт обращения немецкого поэта к религиозному сюжету — свидетельство того влияния, которое оказывал на немецкую идеологию XVIII в. пиетизм. Характерно, что даже в бунтарских произведениях писателей «Бури и натиска» 70‑х годов критика церковной реакции уживается с религиозно — пиетистскими настроениями (например, в раннем творчестве Шиллера, подражавшего Клопштоку).

Поэма Клопштока сюжетно следовала за текстом Евангелия, хотя и не была простым его переложением. Поэт гораздо подробнее разработал эпизоды евангельской истории. Понтий Пилат, царь Ирод и другие ее участники не просто упоминаются, а обрисованы достаточно обстоятельно, в ряде эпизодов введены новые действующие лица. Особый интерес вызвал образ кающегося падшего ангела Абадонны. Но в этих подробностях не было ни динамики действия, ни эпической широты. Новыми в немецкой поэзии были черты чувствительности — они и привлекли в первую очередь тогдашнего читателя. Восемнадцатая песня поэмы содержит эпизод — видение Адама. Это видение — суд над дурными королями — одно из немногих мест, где поэт выступает с общественной критикой. Однако он не нашел живых красок для осуждения тирании: читателю трудно было решить, имеет ли в виду автор какого — нибудь современного немецкого курфюрста или речь идет действительно только о древнем Ироде.

Первая песня «Мессиады» сделала Клопштока знаменитым, вызвав при этом разную реакцию у современников (с энтузиазмом эпическую поэму приветствовал швейцарец Бодмер, но Готшед осудил ее с позиций своей рационалистической эстетики). Однако поэма не могла надолго привлечь внимание современников, ибо не отвечала ни на один из главных вопросов, поставленных историей перед немецкой нацией. И сам поэт завершал поэму медленно, скорее по долгу, возложенному на себя (в 1751 г. он поселился в Копенгагене, получив от датского короля пенсию для продолжения поэмы). Геббель позднее сравнивал «Мессиаду» с готическим собором, перед которым каждый почтительно останавливается, но не входит в него. И у современников, и у последующих поколений читателей живой отклик находила не «Мессиада», а лирика Клопштока. Его любимым жанром была ода, которую он понимал весьма свободно, ненормативно. Оды Клопштока посвящены природе, содержат размышления на моральные темы.

В XVIII в. в Германии постепенно складывается новый тип читателя, представителя третьего сословия. К этому читателю и Геллерт, и Виланд, и Клопшток находили путь быстрее, чем Лессинг и Винкельман. Лирика Клопштока привлекала читателя попытками рассказать о человеческих чувствах, увидеть мир глазами простого человека. В этом смысле Клопшток явился одним из предшественников немецкого сентиментализма. Чувствительность сочеталась с религиозным пиетизмом. Клопшток написал оду памяти английского поэта Эдварда Юнга, автора «Ночных дум» («Юнгу», 1752), а годом раньше — оду — элегию «Мертвая Кларисса», посвященную героине романа Ричардсона. Оба автора были идейно близки Клопштоку.

Религиозные представления Клопштока неизбежно сковывали поэта, мешали ему свободно и открыто представить мир человеческих чувств. Во многих стихотворениях преобладает умиление, благоговение. Образ лирического героя поэтому оказывался обедненным, ибо настойчивое подчеркивание воли и величия бога лишь принижало человеческую личность.

И все же был сделан важный шаг вперед и в сравнении с Брокесом, славившим бога в его творениях, и с Геллертом, внушавшим именно идею покорности и безропотного подчинения власти божьей. Дело не только в том, что у Клопштока бог снисходительнее и добрее к людям — картина жизни, представленная в его одах, шире, богаче. Поэт учит любить жизнь, видеть ее многоликую красоту.

Гегель считал, что в его время заслуги Клопштока были недостаточно оценены. Он писал о нем в «Эстетике»: «Это один из тех великих немцев, которые способствовали началу новой художественной эпохи в жизни своего народа».

В своих теоретических работах — «Мысли о природе поэзии» (1759), «О языке и поэтическом искусстве» (1779–1780) — Клопшток настаивал на своеобразии поэтического языка, его принципиальном отличии от языка прозы. Это было полемически направлено против поэтики классицизма в целом, но прежде всего против догматики Готшеда. Клопшток оспаривал тезис Готшеда об искусстве как подражании природе, подчеркивая роль поэта — творца и тем самым предвосхищая штюрмеровскую идею поэта — гения.

Отвергая нормативность классицистической эстетики, Клопшток расширил метрическую палитру немецкого стиха и стал новатором в области поэтического языка. Особенно широко Клопшток использовал античные размеры, он ввел вольный стих, во многом предваряя поэтические формы молодого Гете, а позднее — Гельдерлина. Клопшток обогатил поэтическую речь неологизмами, виртуозно используя возможности немецкого языка в создании новых словосочетаний и сочетаний глаголов с приставками и добиваясь таким путем большей выразительности.

Поэт еще не нашел подлинно эмоционального тона, чтобы изображать человеческие чувства, но он уже умел пробуждать их у читателей, волновать их картинами природы и человеческой деятельности. Так, Шарлотта и Вертер в известном романе молодого Гете вспоминают оду Клопштока «Праздник весны» (1759), в которой патетически изображена весенняя гроза. «Я увидел, что глаза ее подернулись слезами, — рассказывает этот эпизод Вертер, — она положила руку на мою и произнесла: «Клопшток!» Я сразу же вспомнил великолепную оду, пришедшую ей на ум, и погрузился в поток ощущений, которые она пробудила своим возгласом…» Этот эпизод свидетельствует и о популярности Клопштока, и о характере восприятия его поэзии читателем.

Такое эмоциональное восприятие мира у Клопштока привлекло к нему внимание писателей «Бури и натиска». В другой своей книге — автобиографии «Поэзия и правда» — Гете вспоминал, как в кружке молодых поэтов чествовали Клопштока и при этом выдирали листы из книги Виланда. Существенно и другое: Виланда с его иноземной тематикой и французской манерой противопоставляли Клопштоку, у которого была сильна тяга ко всему национальному, немецкому. Клопшток первым из немецких писателей обратился к древней германской истории и написал несколько пьес, которые он называл «бардитами» («Битва Германа», 1769, и др.). Он стремился воспитать чувство национальной гордости (Ода «Мое отечество», 1768; песня «Я — немецкая девушка», 1770). В раздробленной стране имело большой общественный смысл воспитание общегерманского (а не местного, вюртембергского или веймарского) патриотизма. Однако в этом возвышении немецкого духа таилась и опасность — национальная гордость позднее легко перерастала в идею превосходства германской нации.

Эта идея проступает, в частности, в стихотворении «Холм и роща» (1767), в котором изображены современный немецкий поэт, греческий певец и древнегерманский бард. «Прекрасной грации» греческой поэзии противопоставляется суровая природа и естественность, якобы жившие в творениях древних германцев. Немецкий поэт заявляет, что в священной роще, посвященной германскому богу Водану, он черпает больше благородных чувств, чем у холма, на котором восседает Зевс. Именно с этой рощей он связывает слово «Отечество» и называет имя своего героя — Германа Херуска, некогда победившего римлян.

Клопшток принадлежал к числу тех немецких поэтов, которые приветствовали Французскую революцию. Вместе с Шиллером он был удостоен звания гражданина Французской республики. А когда коалиция германских князей вступила в вооруженную борьбу с революционными войсками, поэт направил послание герцогу брауншвейгскому, в котором осуждал войну против французского народа.

Так в деятельности Клопштока раскрывались разные грани его мировоззрения. Поэтому и восприятие поэта современниками было различным — у немецких штюрмеров и швейцарца Бодмера, восхищавшегося «серафическим» поэтом. Близка Бодмеру позиция Михаила Дениса (1729–1800), тесно связанного с Австрией. Подражая Клопштоку, он пишет «бардические песнопения», продолжая поиски национального немецкого духа в седой древности. Денис осуществляет и перевод «Поэм Оссиана» Макферсона, при этом, желая придать ему эпическую масштабность, пользуется гекзаметром. Однако деятельность «австрийского Клопштока» не имела большого резонанса.

Два самых значительных поэта середины века — Клопшток и Виланд — во многих отношениях были антиподами, и ни один из них не определил генеральной линии развития немецкой поэзии, но разными сторонами своего творчества они подготовили ее будущий расцвет. Спор между греческим певцом и древнегерманским бардом решился иначе, чем было намечено Клопштоком. Великая немецкая литература последней трети XVIII в., опираясь на национальную традицию, отнюдь не противопоставляла ее культуре других народов. К тому же красочный мир экзотических образов, щедро развернутый Виландом, не мог заменить остро заинтересованного, глубокого и мудрого изображения немецкой жизни.

Гердер и движение «Бури и натиска»

Начало 70‑х годов — важный рубеж в развитии немецкой литературы Просвещения. В германских государствах, в том числе и самых крупных — Пруссии и Австрии, этот период не отмечен какими — либо значительными событиями. Однако всем предшествующим развитием общественной мысли в стране (и в особенности деятельностью Лессинга) молодое поколение литераторов 70‑х годов было подготовлено к тому, чтобы острее и энергичнее поставить наболевшие вопросы современности.

Для Германии первой половины XVIII в. было характерно распространение просветительства в его робких формах, когда понятие разума низводилось до плоской рассудочности. Показательно, что идеи немецкого философа начала XVIII в. Хр. Вольфа продолжали распространяться и во времена Лессинга. Более того, ученики и последователи Вольфа — Мозес Мендельсон (1729–1786) и Фридрих Николаи (1733–1811) — долгие годы сотрудничали с Лессингом, искренне убежденные в том, что они делают общее дело, борясь против невежества и суеверий, и весьма далекие от понимания всей глубины философских позиций Лессинга. А когда после смерти Лессинга стало известно, что в разговоре с Якоби он заявил о поддержке материалистических принципов Спинозы, Мендельсон пытался опровергнуть это свидетельство, не допуская такой философской дерзости со стороны человека, которого он считал своим единомышленником.

Однако становилась все более очевидной ограниченность просветительского рационализма, особенно в том его варианте, который был представлен Вольфом — Мендельсоном — Николаи. Но сама реакция против рационализма, начавшаяся еще в первой половине века и активно проявившаяся в 60‑х годах в Германии, первоначально носила религиозный характер и приняла форму пиетизма, своеобразной «религии сердца», получившей широкое распространение в немецком обществе и захватившей также литературу. Примером может служить Клопшток с его «Мессиадой», этой «сентиментальной Библией XVIII столетия», по выражению одного историка литературы.

Западное литературоведение на этом основании объединяет религиозные и литературные явления эпохи в общем понятии «философии чувства и веры». В этом направлении действительно развивалась деятельность ряда крупных немецких мыслителей. Так, колоритной фигурой среди немецких мыслителей конца 50‑х — 60‑х годов был Иоганн Георг Гаман (1730–1788), который с позиций религиозного откровения особенно непримиримо критиковал рационализм ранних просветителей. Однако черты мистики и религиозного пиетизма в его высказываниях сочетались с демократическими тенденциями, с диалектическими прозрениями в области эстетики. Многие существенные моменты в учении Гердера (отношение к народному творчеству, Шекспиру, Гомеру) были подсказаны Гаманом.

Вместе с тем было бы односторонне связывать литературное движение в Германии и перелом, происшедший в начале 70‑х годов, только с «философией чувства и веры», с победой иррационализма над рационализмом. Преувеличение этого аспекта в западной науке нередко имеет тенденциозный характер, так же как и стремление рассматривать движение «Бури и натиска» за пределами Просвещения.

Между тем «Буря и натиск» представляет собой одно из важнейших выражений просветительской идеологии на немецкой почве. «Просвещение не только не заканчивается с выступлением писателей «Бури и натиска», но и вступает в новую, динамическую стадию, на которой отнюдь не изменяются и тем более не отменяются основные цели просветителей» (Вернер Краус).

Если до сих пор немецкая литература Просвещения отставала от английской и французской, то движение «Бури и натиска» означает в развитии немецкой идеологии и литературы такой качественный скачок, которым в значительной мере преодолевается это отставание. Такой сдвиг стал возможным именно потому, что писатели «Бури и натиска» не просто отрицали эстетику предшествовавшего этапа немецкой литературы, но успешно осваивали завоевания, достигнутые передовой европейской мыслью и литературой к началу последней трети XVIII в.

Очевидна связь движения «Бури и натиска» с литературой европейского сентиментализма. Эта связь носит типологический характер — в разных странах протекают сходные процессы переосмысления ранних форм просветительского движения. Вместе с тем сентиментализм Англии и Франции, возникший раньше, а также некоторые явления предромантизма в английской литературе существенно воздействуют на немецкую идеологию и литературу.

Особенно большое влияние на литературу в 70–80‑х годах оказывал Ж. — Ж. Руссо. Из всего сложного комплекса идей великого французского просветителя наименьший отклик имело политическое учение — немецкое общественное мнение (если о нем вообще можно говорить) было недостаточно подготовлено к восприятию «Общественного договора» или трактата «О происхождении неравенства». Но зато мощное воздействие оказал Руссо — писатель, Руссо — автор «Новой Элоизы», Руссо — основоположник сентиментализма и певец природы. Значительно также влияние «Рассуждения о науках и искусствах», содержавшейся в нем критики цивилизации, оторванной от народа. Многие штюрмеры были глубоко захвачены идеей естественного человека, мечтой о патриархальном состоянии. Под знаком Руссо развивались почти все самые выдающиеся писатели «Бури и натиска» — Гердер, Гете, Шиллер, Гейнзе, Клингер.

Большое влияние на штюрмеров имели также английские и французские теоретики, выступавшие против нормативной эстетики, особенно Э. Юнг и С. Мерсье.

Вместе с тем, продолжая и развивая философскую проблематику и эстетику Просвещения, штюрмеры внесли свой оригинальный вклад в европейскую литературу, обнаружив самостоятельность мышления и художественного ви́дения мира.

У истоков движения «Бури и натиска» возвышается фигура Иоганна Готфрида Гердера (1744–1803).

Энциклопедическая широта просветительских интересов, многогранность связей со всем накопленным опытом идейной борьбы XVIII в. и вместе с тем национальная самобытность, новизна и оригинальность в постановке многих назревших вопросов определили его роль как духовного отца штюрмеров, наставника молодого Гете, одного из выдающихся в XVIII в. мыслителей, теоретика и историка культуры.

Первые выступления Гердера в конце 60‑х годов еще связаны с комплексом идей Лессинга. Но вскоре Гердер формулирует новые принципы — философские, историко — культурные, эстетические, лингвистические.

Программным документом движения «Бури и натиска» стал небольшой сборник «О немецком характере и искусстве» (1773), куда наряду со статьей Гете «О немецком зодчестве» были включены две работы Гердера: «Извлечения из переписки об Оссиане и о песнях древних народов» и «Шекспир». В центре внимания авторов — вопросы истории культуры, осмысление прошлого вообще и, как подчеркнуто в заглавии, национального своеобразия немецкой культуры.

Гердера интересуют генеральные проблемы философии культуры. Таким образом, уже самим профилем научных интересов он отличается от предшествовавших ему немецких философов и эстетиков. Преодолевая ограниченность метафизического подхода к явлениям культуры, Гердер стремится осмыслить каждое из них на конкретной почве, т. е. понять его национальный характер и определить особенности времени, эпохи, стадии развития. Этот историзм, даже при некоторой его наивности и нечеткости, был гениальным открытием Гердера.

Правда, на протяжении XVIII в. уже высказывались отдельные догадки, намечались подходы к историческому истолкованию явлений культуры. Так, Дж. Вико в книге «Основания новой науки об общей природе наций» (1725) обозначил главные этапы развития человечества от мифологических времен до XVIII в. Но идеи Вико не приобрели популярности в XVIII в. и привлекли внимание лишь немногих мыслителей, в том числе Монтескье, у которого также можно найти отдельные мысли об изменчивости мира в зависимости от обстоятельств времени, например, в книге «Причины величия и падения римлян». Наиболее ярко проявились элементы историзма в английской литературе 50–60‑х годов XVIII в., когда возник интерес к прошлому страны. Примером может служить новое отношение к средневековой культуре, в частности к готике, в которой ранние просветители видели лишь памятники варварства. Так, Р. Херд в «Письмах о рыцарском и романтическом» (1762) уже предвосхищает аргументацию Гердера и Гете, когда говорит: «Если судить о готической архитектуре по греческим законам, то в ней можно найти только искажения, но если изучать готику по ее собственным законам, то результат получится совершенно иной». На Херда ссылается Гердер в статье «О сходстве средневековой английской и немецкой поэзии». Концепция исторического развития у Гердера развивалась и углублялась. Если в 70‑е годы он был близок Руссо и критически оценивал просветительскую идею прогресса, то в 80‑е годы он много внимания уделяет именно разработке теории поступательного развития человечества.

Исторический подход Гердер обнаружил и при рассмотрении проблем языка. «Трактат о происхождении языка» (1772) содержит ряд глубоких мыслей о единстве процесса формирования человека и становления языка. По его словам, «создание языка является для человека столь же естественным, как и то, что он вообще является человеком». «Человек вошел в мир. Какой океан обрушился на него сразу своими бурными волнами!» — восклицает Гердер и утверждает, что именно в ходе познания этого мира, осмысляя свои ощущения и овладевая умением пользоваться этими ощущениями, человек создавал язык поэзии, который, по его мнению, предшествовал языку рассудка, языку прозы. Современный язык, считает Гердер, утратил непосредственность восприятия. Поэтому Гердер призывает современных поэтов, преодолевая рационализм, искать путь эмоционального обогащения языка.

С первых лет самостоятельной теоретической деятельности Гердер стремится к широте охвата явлений мировой культуры. Его не удовлетворяет ни одностороннее преклонение перед античностью, ни какой — либо приоритет христианского вероучения. Он часто прибегает к понятию бога, но далек от канонического его истолкования. Понятие бога сливается с понятием природы, причем особенно настойчиво подчеркивается всеобъемлемость, всеобщая терпимость, бесконечное богатство проявлений воли божьей, «…каждый характер, каждый особый склад мышления образует черты этого духа — целое можно было бы назвать тем исполинским божеством, которому Спиноза дал имя «Пан! Вселенная!» — пишет Гердер, сопоставляя драматургию Софокла и Шекспира (статья «Шекспир»).

Именно у Гердера (раньше чем у Гете) начинает складываться понятие мировой культуры, в том числе мировой литературы. Он стремится расширить привычные границы культурных взаимовлияний, преодолеть европоцентризм. В дневнике путешествия 1769 г. он говорит о двух потоках, формировавших европейскую цивилизацию: первый — с Востока, через Грецию, и второй — с Севера. И тут же восклицает: «И кто знает, не появится ли третий поток из Америки, а под конец еще один от мыса Доброй Надежды из стран, расположенных за ним!» Речь идет не только о многообразии культур, но и об их взаимодействии.

Опыт исторического подхода у Гердера тесно связан с другим его важным открытием — понятием народности. Вопрос о народности у Гердера разрабатывается в нескольких аспектах. Прежде всего эпохальным по значению было обращение к сокровищам устного народного творчества. Ранние просветители (в том числе и Лессинг) не смогли оценить значение фольклора, ибо не видели в нем отражения просветительского разума, считали произведения устного творчества слишком наивными и примитивными, не придавали им никакого воспитательного значения. Традиция Просвещения в этом вопросе была так устойчива, что Гердер не сразу решился опубликовать сборник народных песен, а после первой публикации подвергся резким нападкам немецкой просветительской критики, в частности Николаи.

Подбор образцов народных песен у Гердера богат и разнообразен. Он группирует в отдельные циклы песни с Дальнего Севера и песни южных народов — гренландские, лапландские, сицилийские, старофранцузские. Интересны образцы песен народов Прибалтики. Примечательны интерес и внимание, проявленные Гердером к фольклору славянских народов.

Но не только широк географический диапазон песен — Гердер демонстрирует многообразие их содержания, поэтическое свидетельство богатства народной культуры. Отдельные песни удостаивались похвалы и раньше (например, Лессингу понравились некоторые песни из Прибалтики). Но Гердер собирает не раритеты, а примеры различных видов народной культуры. Он противопоставляет современной книжной кабинетной литературе поэзию, возникшую на почве естественного мироощущения людей, близко стоящих к природе.

Отчетливо звучит руссоистский мотив осуждения современной цивилизации, извратившей естественные чувства людей: «…все стало фальшивым, ничтожным, искусственным… Поэзия, которая искони была самой стремительной и уверенной дочерью человеческой души, стала шататься, хромать и спотыкаться, стихи превратились в гимназические упражнения».

Таким образом, речь идет уже не только об устном народном творчестве. Вопрос ставится шире — о народных корнях поэзии в целом, о ее национальном характере, ибо настоящая поэзия выражает национальные чаяния. Народна эпическая поэзия Гомера, но народен и Шекспир. Поэтому, по мнению Гердера, бесплодны усилия тех, кто пытается оценивать Шекспира, исходя из правил и опыта древних. «Наш первый и последний вопрос будет: «Какова почва? Из чего она возникла? Что на ней посеяно? Что на ней может родиться?» И, говоря о Шекспире, он отвечает на эти вопросы: «История, традиция, нравы, религия, дух времени, народа, чувства, язык — как все это далеко от Греции!.. Перед Шекспиром, вокруг него были отечественные обычаи, деяния, склонности, исторические традиции».

Настойчивое утверждение национальных корней имело не только теоретическое значение. Гердер продолжал усилия Лессинга в борьбе за создание немецкой национальной литературы. Так, в статьях сборника «О немецком характере и искусстве» образцами объявлялись Шекспир и Оссиан. Но Гердер не призывал подражать англичанам, он советовал учиться у них, следовать, в частности, примеру Перси и срочно заняться собиранием и изучением народных песен: «Последние остатки живого народного образа мыслей все стремительнее катятся в бездну забвения! Свет так называемой культуры, подобно раковой опухоли, разъедает все вокруг себя!» В предисловии к сборнику народных песен (1779) Гердер напоминает об эпохе Реформации XVI в., когда «песнями сражались не хуже, чем Писанием, особенно если они затрагивали князей и общественные дела». Боевой обличительный смысл народных песен подчеркнут и в поэтическом посвящении Гердера к последнему изданию «Народных песен».

Отстаивая мысль о самобытности каждой национальной литературы, Гердер заранее отвергает любые попытки провозгласить исключительные права какой — либо нации. Он неизменно исходит из равенства наций, больших и малых.

Развивая идею самобытности культуры, Гердер поддерживает учение о гении, сыгравшее такую важную роль в идеологии и эстетике движения «Бури и натиска». В Германии приобрел большую популярность трактат Юнга об оригинальном творчестве, и штюрмеры охотно на него ссылались. На немецкой почве до Гердера, как уже было отмечено, о роли гения много говорил Гаман. Гердер выдвигает понятие гения преимущественно в полемике против нормативной эстетики: «Поэт, бог драмы! Часы на башне не отбивают тебе положенный срок, ты сам творишь границы времени и пространства, и если ты способен создать целый мир, который существует лишь во времени и пространстве, тогда ты найдешь в нем самом меру его времени и пространства; в тот мир ты должен ввести зачарованных зрителей, внушив им эту меру, или ты будешь тем, о чем я уже сказал выше, — то есть чем угодно, только не драматургом». Примером такого гения для Гердера является Шекспир.

Вместе с тем Шекспир для Гердера всеобъемлющ, как природа. «Он говорит языком всех возрастов и всех человеческих характеров». Мир шекспировских образов Гердер соотносит с понятием бога у Спинозы. «Это — Пан, Вселенная!», — восклицает он. И эта характеристика Шекспира в категориях спинозовского пантеизма свидетельствует о преклонении Гердера равно как перед английским драматургом, так и перед голландским мыслителем.

Гердер, как и Лессинг, резко ополчается против классицизма. Но, противопоставляя Шекспира французским классицистам, Гердер не просто утверждает его превосходство. Он исходит из своего учения о самобытности — национальной и исторической. Дело не в том, что французы неправильно понимали принципы античной драмы, а в том, что и создатели античной драмы, и Шекспир, и сами французские классицисты творили в разных условиях. Для Гердера ясно, что, если бы Аристотель видел драмы Шекспира, он создал бы особую теорию, отличную от той, которая была сформулирована на основе художественного опыта Софокла.

Сама античность рисовалась Гердеру иначе, чем его предшественникам. Разделяя глубокое восхищение огромными художественными ценностями, созданными древними греками, Гердер, однако, не склонен подчеркивать некую исключительность античной культуры, как Винкельман и Лессинг. Гомер и Софокл созданы временем. На современников произвела большое впечатление гердеровская характеристика гомеровского эпоса как отражения патриархальной стадии в развитии человечества. «Эпос принадлежит детству человечества», — пишет Гердер в своей работе о Гомере. В период «Бури и натиска» гердеровское восприятие Гомера сочеталось с руссоистской идиллией естественного состояния, и в таком сплаве эти две идеи запечатлены в романе Гете «Страдания юного Вертера». Гердер видит отражение патриархального мира не только у Гомера, но и в «Поэмах Оссиана» и в Библии. Библия для него не священная книга, а памятник литературы древних евреев.

Сам Гердер был пастором, и не только религиозная лексика, но и религиозные идеи проявляются во многих его работах. Это было характерно не только для Гердера, но и для многих, при этом весьма радикальных, поэтов «Бури и натиска» (например, Шубарта, молодого Шиллера). В этом сказалось давление немецких общественных условий, а также относительная слабость материалистического направления в немецкой идеологии. Гердер — в этом смысле характерная фигура в развитии немецкой философской мысли XVIII в.: в его мировоззрении борются материалистические (спинозистские) и идеалистические тенденции.

Движение «Бури и натиска» было весьма широким по масштабу. Одновременно и независимо друг от друга в разных концах Германии выступили поэты, драматурги и прозаики, выдвинув программу обновления немецкой литературы, сходную в основных пунктах.

Одним из центров движения был Страсбург. Здесь в 1770–1771 гг. встретились Гердер, Гете, Ленц, И. Г. Юнг — Штиллинг (1740–1817), Вагнер. К этой группе «рейнских гениев» причисляют также Ф. М. Клингера.

В Геттингене в 1772 г. сложилось объединение поэтов под названием «Союз Рощи». В состав его входили Иоганн Генрих Фосс, братья Фридрих Леопольд (1750–1819) и Кристиан (1748–1821) Штольберги, Людвиг Генрих Кристоф Гельти (1748–1776); близко связаны с «Союзом Рощи» были Матиас Клаудиус и Готфрид Аугуст Бюргер. Название союза восходит к оде Клопштока «Холм и роща». «Роща» как символ поэзии древних германских бардов противостоит холму — обиталищу античных муз. Если Гердер в Страсбурге теоретически обосновал высокое значение народной поэзии, то поэты геттингенского «Союза Рощи» рассматривают как свою творческую задачу создание самобытной национальной поэзии, опирающейся на традицию устного народного творчества.

Однако писатели «Бури и натиска» не образуют замкнутых групп и кружков. «Рейнских гениев» на какое — то время сплотило общение с Гете, но вскоре их пути разошлись. «Союз Рощи» распался через два года. Большинство штюрмеров в одиночку вели борьбу за существование и за свое право быть услышанным народом. За редкими исключениями все они испытали нужду, преследования, унижения, скитаясь по стране в поисках заработка. Почти к каждому из них могут быть отнесены слова Белинского, сказанные в 1843 г. о молодом Шиллере: «…не из книг почерпнул Шиллер свою ненависть к униженному человеческому достоинству в современном ему обществе: он сам еще дитятею и юношею перестрадал болезнями общества и перенес на себе тяжкое влияние его устарелых форм».

Штюрмеры выступали как новаторы — и по содержанию и по форме — во всех видах и родах литературы. Ведущим жанром в их творчестве была драма, а благодаря Гете и особенно Шиллеру штюрмеровская драматургия получила широкий общественный резонанс.

В драматургии Фридриха Максимилиана Клингера (1752–1831) наиболее выпукло и заостренно представлены характерные черты «Бури и натиска»: и бунтарский темперамент, и выбор волевого энергичного героя, и эмоциональная напряженность стиля.

Конфликт в драме «Близнецы» (1776) развертывается из — за первородства. Энергичный, исполненный неукротимой жажды действия Гвельфо оспаривает это право у своего брата Фердинандо. Хотя сам по себе конфликт был лишен социальной остроты, но внимание современников привлек главный герой, «бурный гений», прообраз многих других героев, бросающих вызов обстоятельствам, требующих оценивать их по способностям, а не по положению, которое они были вынуждены занимать в семье или в обществе. Тема враждующих братьев прозвучит еще в нескольких штюрмеровских драмах: в «Юлиусе Тарентском» (1776) Иоганна Антона Лейзевица (1752–1806), в «Разбойниках» Ф. Шиллера.

Острее выражена общественная позиция Клингера в драме «Буря и натиск» (1776), давшей название всему литературному движению. Герой ее, Вильд (что значит «неистовый, дикий» — он сам выбрал для себя это имя), отправляется в Северную Америку. Борясь за свое личное счастье, он становится участником освободительной войны. В такой форме Клингер отразил интерес, который проявляли в передовых кругах немецкого общества к событиям в Северной Америке, к первой революционной войне XVIII в.

Наиболее смелой по замыслу была драма «Стильпо и его дети» (1777), герой которой Ринальдо поднимает народ на восстание против княжеского деспотизма. К сожалению, революционная идея не получила достаточно убедительного образного воплощения. Драма напоминала диалогизированный трактат и не имела успеха на сцене. После двухлетних скитаний с бродячей театральной труппой Клингер в 1780 г. покинул Германию, поступив на службу в Петербурге. В последующие годы он написал несколько романов, сохраняя приверженность идеям молодости. Самый значительный среди них — «Фауст, его жизнь, деяния и низвержение в ад» (1791), изданный анонимно. Клингер весьма вольно использует сюжетную канву известной легенды. Фантастическое путешествие Фауста и Дьявола по странам феодальной Европы дает возможность автору развернуть целую панораму злодеяний, жестокости, вероломства, ханжества, предательства. Наряду с историческими личностями (французский король Людовик XI, папа Александр VI), Клингер сталкивает своего героя с немецкими князьями, министрами, судьями, монахами и монахинями. Много раз Фауст полагал, что он уже видел предел подлости и злодеяния, но происходит новая встреча, и оказывается, что предела нет — зло многолико и злодеи изобретательны, циничны, для них не существует никаких моральных барьеров. В романе звучат мрачные, близкие свифтовским размышления над порочностью самой человеческой природы.

Литературная судьба Клингера сложилась трудно. Находясь на русской службе, он вынужден был скрывать и свою литературную деятельность, и свою приверженность штюрмеровским идеям. Занимая высокие должности в системе военного и гражданского образования, он в первые годы царствования Александра I пользовался поддержкой либеральных министров, а с усилением реакции был отстранен от службы и в 1820 г. уволен в отставку.

В послевоенные годы позднее творчество Клингера стало предметом пристального внимания исследователей. В ряде работ (прежде всего О. Смолян) была отвергнута прежняя версия об измене идеалам молодости на царской службе. Его романы «История Джафара Бармекида» (1792–1794), «Путешествие накануне потопа» (1795) и другие, написанные в России и изданные анонимно, рассматриваются ныне в русле позднего этапа немецкого Просвещения.

Другой тип штюрмеровской драмы представлен в творчестве Якоба Михаеля Рейнгольда Ленца (1751–1792). Его пьесы воспроизводили реальные черты немецкого быта, примыкая к традиции мещанской драмы. Судьба гувернера, которого в дворянской офицерской семье третируют как слугу («Домашний учитель», 1774), история простой девушки, ставшей жертвой вероломства офицера («Солдаты», 1776) помогали зрителю наглядно представить духовное убожество и моральную нечистоплотность военного сословия, занимавшего в Германии привилегированное положение.

Ленцу принадлежит ряд теоретических и критических работ, в которых он обосновывает задачи немецкой драматургии. Большой интерес представляют его «Заметки о театре» (1774), в которых он выступает против принципа подражания в искусстве, отвергает правила классицизма, основанные на формально воспринятом понимании античного театра. Ленц критикует Аристотеля за недооценку характера в трагедии, и с этим связан гуманистический пафос статьи — требование изображать во весь рост человеческую личность. «Мы хотим видеть людей там, где древние видели только неотвратимую судьбу и ее тайные влияния. Или вы, господа, боитесь увидеть человека?» — так формулирует он задачу, стоящую перед немецкими писателями.

Ленц отстаивает важнейшие в эстетике «Бури и натиска» требования характерного искусства, создания конкретных образов в реальных обстоятельствах жизни. «Я ценю характерное, — пишет он, — будь это даже художник — карикатурист, в десять раз выше, чем идеальное, так как гораздо лучше изобразить фигуру с той точностью и правдивостью, как это может сделать гений, чем десять лет вымерять идеал красоты, существующий в конце концов только в мозгу художника, который его создал». Героям Корнеля и Вольтера, которых он называет «мыльными пузырями», «риторическими фигурами», Ленц противопоставляет героев Шекспира. Одновременно он восторженно отзывается о Руссо, который «обнажает тончайшие переживания своей души».

Лирический талант Ленца ярко проявился в его ранних стихотворениях, связанных с пребыванием в Страсбурге. Его любовные стихотворения вдохновлены Фредерикой Брион, которой посвящены и стихи молодого Гете. Об уровне его поэтического мастерства красноречиво свидетельствует тот факт, что исследователи с трудом отличают стихи Ленца от стихов Гете в тетради, сохранившейся в семье Фредерики. В лирике Ленца, однако, сильнее сказывается народно — песенная интонация.

Последние годы жизни Ленц провел в Москве. Сохранились фрагменты драмы «Борис Годунов», свидетельствовавшие об его интересе к русской истории.

Среди драматических произведений, написанных в традиции мещанской драмы, должна быть названа и драма «Детоубийца» (1776) Генриха Леопольда Вагнера (1747–1779), близкая по сюжету «Солдатам» Ленца. История соблазненной и покинутой девушки, убивающей из страха перед общественным позором своего незаконного ребенка, привлекала многих штюрмеров, понимавших, что само общество толкнуло молодую мать на преступление.

Геттингенский «Союз Рощи» объединял по преимуществу поэтов; их кумиром был Клопшток. Выразительным эпизодом из истории «Союза» явилось торжество по случаю дня рождения Клопштока (июль 1773), на котором его прославляли как немецкого национального борца, противопоставляя Виланду, которого геттингенцы отвергали, как поэта якобы чуждого немецкой культуре. Печатным органом «Союза Рощи» стал «Альманах муз», выходивший в Геттингене с 1770 г. Активное участие в его издании принимал Фосс, организационно возглавлявший «Союз».

Внук крепостного, Иоганн Генрих Фосс (1751–1826) хорошо понимал нужды и заботы крестьян, на протяжении всей жизни он выступал как убежденный демократ, «быть может, величайший после Лессинга гражданин среди немецких писателей» (Гейне).

Он разделял иллюзии относительно мирного разрешения социальных противоречий в деревне, однако существующие порядки критиковал остро и смело. Его излюбленным жанром была идиллия, особенно известна его поэма из трех идиллий — «Луиза» (1795). Под пером Фосса этот жанр часто утрачивал свой идиллический характер. Так, первая часть его «трилогии сельских идиллий» («Крепостные», 1776) повествует о вероломстве юнкера, обманувшего крестьянина Михеля. Возмущенный Михель грозит поджечь усадьбу помещика…

Фосс много переводил античных авторов: Аристофана, Вергилия, Горация, Проперция. Широкое признание он завоевал своими переводами «Одиссеи» (1781) и «Илиады» (1793), в которых проявился не только его выдающийся поэтический талант, но и глубина осмысления античности, гердеровский историзм.

Самым значительным в геттингенской группе и одним из выдающихся немецких поэтов этого периода был Готфрид Аугуст Бюргер (1747–1794). Известность в Германии, а вскоре и далеко за ее пределами получили его баллады 1773 г. «Ленора» и «Дикий охотник». Само обращение к жанру баллады связано с настойчивым стремлением Бюргера утвердить в поэзии традиции устного народного творчества.

В фантастическом сюжете баллады отражены острые социальные вопросы современности. Так, в «Диком охотнике» Бюргер обличает произвол и жестокость помещика, в балладе «Дочь священника из Таубенхайна» лирически взволнованно, хотя и несколько мелодраматично, рассказана история детоубийцы (эта тема у других штюрмеров вскоре получит драматургическое решение). В «Леноре» впечатляюще переданы и горе девушки, потерявшей на войне жениха, и ее гнев, который выливается в упреки богу, допустившему несправедливость.

Немецкая поэзия еще не знала таких прямых и открытых обличений, высказанных от имени угнетенного народа, как в стихотворении «Крестьянин своим светлейшим тиранам» (1776). Демократические убеждения Бюргер пронес через всю жизнь и последовательно поддерживал революцию во Франции на всех ее этапах.

Поэтическое наследие Бюргера многообразно. Искренностью чувств и легким юмором отмечены многие его стихотворения о любви. На них лежит отпечаток народной песенной традиции. Свои эстетические взгляды Бюргер полнее всего выразил в статье «О народной поэзии» (1776). Как и другие штюрмеры, он выступает против нормативной эстетики, против поэзии, основанной на «рассудке и остроумии». «Научись постигать народ как целое, сумей усвоить его фантазию, его способность чувствовать, — говорит Бергер, — и тогда песня твоя будет равно волновать и простую девушку за прялкой, и даму, сидящую перед туалетным столиком». Он сетует, что народная поэзия была до сих пор в пренебрежении, и высказывает желание, чтобы у немцев появился свой Перси, который бы сделал достоянием народа сокровища немецкой поэзии.

Выдающейся заслугой Бюргера явилось утверждение идеи народности литературы, понимаемой в широком плане как обоснование демократического содержания литературы и как обращение к традиции устного народного творчества.

Бюргеру принадлежит юмористический приключенческий роман «Удивительные путешествия по суше и морю, воинские походы и веселые приключения барона фон Мюнхаузена» (1786), написанные по мотивам одноименной книги немецкого писателя Рудольфа Эриха Распе (1737–1794). Книга Распе, опубликованная на английском языке, в свою очередь, возникла на основе анонимного немецкого сборника.

В одиночку, мужественно вел борьбу против феодальных порядков в стране Христиан Фридрих Даниель Шубарт (1739–1791). В 1774–1776 гг. он издавал сначала в Аугсбурге, а потом в Ульме газету «Немецкая хроника». Используя самые разные жанры — басни, притчи, анекдоты, бытовые зарисовки, диалоги, умело подбирая газетную информацию, Шубарт создал периодическое издание, которое, в отличие от традиционных для XVIII в. морально — нравоучительных еженедельников, имело ярко выраженную оппозиционную политическую тенденцию. На страницах «Немецкой хроники» можно было прочесть о жестокостях крепостного права, о жалком состоянии школьного образования, о невежестве, суевериях, о нравственном убожестве сильных мира сего. «Хотите узнать последние цены на пушечное мясо?» — спрашивала газета, обличая немецких правителей, продающих солдат за границу.

Своими обличениями Шубарт навлек на себя ненависть немецких правителей, в том числе герцога вюртембергского, который приказал хитростью заманить его на свою землю. В 1777 г. писатель был посажен в тюрьму, в которой провел 10 лет.

Многообразно поэтическое творчество Шубарта. В традиции народной песни написаны многие из его лирических стихотворений, героями которых выступают крестьянские парни и девушки. В песнях Шубарт продолжал развивать и обличительную тематику «Немецкой хроники» («Мыс Доброй Надежды», 1787). Оригинальной трансформацией жанра сентиментальной элегии была гневная обличительная «Гробница государей» (1781), после публикации которой ему продлили срок заключения. Автобиографическая книга «Жизнь и мнения Шубарта, записанные им самим в темнице» (1791–1793) отражает состояние усталости и религиозные настроения, которые усилились под гнетом многолетних страданий.

Период «Бури и натиска» был плодотворным, не только для развития немецкой поэзии и публицистики. Именно в эти годы складываются основные черты немецкого романа, в котором перекрещиваются черты сентиментализма и просветительского реализма.

Предшествующий опыт немецкой прозы XVIII в. весьма скромен. Роман Виланда был подчеркнуто условен — писатель облекал волновавшие его проблемы в античные или восточные одежды. Нравоучительный и сентиментальный роман Х. Ф. Геллерта «Шведская графиня фон Г.***» (два тома, 1746–1748), Иоганна Тимотеуса Гермеса (1738–1821) «Путешествие Софии из Мемеля в Саксонию» (пять томов, 1769–1773), Софи Лярош (1731–1807) «История девицы Штернгейм» (два тома, 1771) и др., а также целый поток сентиментально — юмористических романов, написанных в подражание Стерну, не могли оказать существенного влияния на формирование немецкой прозы. Уже у современников они вызывали насмешки и пародии.

Штюрмеры смело перевернули страницу в истории немецкой прозы: роман, который они создали, отмечен глубоким проникновением в жизнь, постановкой больших эпохальных проблем. Это относится не только к «Фаусту» Клингера и «Страданиям юного Вертера» Гете, но и к другим произведениям, авторы которых ставили перед собой более скромные задачи.

К значительным явлениям немецкой прозы, связанной с эпохой «Бури и натиска», следует отнести роман Карла Филиппа Морица (1756–1793) «Антон Рейзер» (4 тома, 1785–1790), «психологический роман», как обозначено на титульном листе. «Его можно также назвать биографией, потому что наблюдения большей частью почерпнуты из действительной жизни», — уточняет автор в предисловии. Перед нами история молодого человека, с большим трудом пробивающего себе дорогу в жизни. Новыми для читателя были картины быта ремесленников, показ общественных отношений, которые складываются между хозяином и работниками. Антон, герой романа, в 13 лет став подмастерьем в шляпной мастерской, познает эти отношения на собственном опыте. Морицу удалось показать тяжесть подневольного труда; но вместе с тем — в духе «Эмиля» Руссо — герой романа гордится своим трудом, именно труд помогает ему обрести собственное достоинство. В романе постоянно сталкиваются просветительская вера в воспитание личности и суровая правда реальных обстоятельств, которые воздействуют на каждый жизненный шаг героя. Морицу удается создать плебейский вариант немецкого «воспитательного романа», существенно отличающийся от «Вильгельма Мейстера» Гете. Гете сам это признавал, сравнивая, правда, не героев, а свою жизнь и жизнь Морица. «Он мне словно младший брат, того же полета, только судьбой обиженный и забытый, тогда как мне она благоприятствовала и помогала».

Роман был незаслуженно забыт, академическая немецкая критика чаще всего ограничивала его значение, рассматривая лишь как автобиографию Морица. Современная прогрессивная мысль восстанавливает место Морица в немецкой литературе XVIII в. и значение его романа, правдиво воссоздающего картину немецкой жизни той поры.

Истории молодого человека периода «бурных стремлений» посвящен и другой полузабытый роман тех лет — «Бумаги Эдуарда Альвиля» (1776) Фридриха Генриха Якоби (1743–1819). В этом романе в письмах почти нет действия, но впечатляюще переданы настроения и духовные интересы 70‑х годов — культ чувств и гениальности, презрение к трезвой рассудочности и руссоистское восприятие природы. В главном герое, «бурном гении» Эдуарде Альвиле, современники угадывали реальный прототип — молодого Гете, другом которого был Якоби.

Современники отдавали должное Якоби как мастеру эмоциональной прозы. Стиль писем в «Альвиле» прекрасно характеризует каждого из участников переписки: сложен ход мысли у Эдуарда, что проявляется в построении фразы и композиции письма; не менее взволнованно, но проще, интимнее пишет Люция. Фр. Шлегель называл прозу Ф. Якоби «не только прекрасной, но и гениальной — живой, остроумной, смелой и вместе с тем четкой, как у Лессинга».

Иоганн Якоб Вильгельм Гейнзе (1746–1803) в романе «Ардингелло и блаженные острова. Итальянская повесть шестнадцатого столетия» (1787) причудливо сочетает авантюрное повествование с трактатом о живописи. В истории главного героя просматриваются черты воспитательного романа, а финальные главы книги — «блаженные острова» — социальная утопия. Иногда прямо говорят о неудаче автора, перегрузившего книгу разнохарактерным материалом и не сумевшего придать ей необходимого единства. Но в этой сумбурности композиции и повествовательной манеры Гейнзе по — своему преломляется дух эпохи «Бури и натиска».

В облике главного героя сливаются черты «бурного гения» и человека Ренессанса. Он умен, энергичен, полон юношеского обаяния. Он художник и незаурядный знаток искусства, но еще выше ценит радость жизни, наслаждение и, овеянный беспокойным духом своего времени, готов на подвиг, очертя голову бросается в битву с корсарами. В другой раз он, хладнокровно рассчитывая каждый свой шаг, подготовил и осуществил убийство ненавистного врага, сразив его ударом кинжала во время свадебного фейерверка… Его монолог накануне этой рискованной операции звучит так, как он звучал бы в устах героев Клингера или Карла Моора: «Что мне жизнь, которая страждет от рабства и терпит несправедливость, позорную жестокую несправедливость… о, если бы побольше было таких, как я, — наше поколение скоро ослабило бы ту тиранию, что тяготеет над нами».

Гейнзе мог бы избрать эпиграфом к своему роману те же слова, что и Шиллер, — «На тиранов!». Но, в отличие от Шиллера, лейтмотивом действий героя становится освобождение от всех сковывающих человека норм официальной морали и проповедь наслаждения.

Социальный смысл романа Гейнзе особенно отчетливо раскрывается в финале: герои покидают Италию, чтобы обрести свободу и счастье на «блаженных островах». Роман, прокламировавший свободу индивида, неожиданно завершается гимном в честь коллектива свободных людей. Ардингелло и его друзья не просто укрываются от невзгод неустроенного мира, чтобы возделывать свой сад, подобно вольтеровскому Кандиду, — они создают республику и в перспективе замышляют освобождение всей Греции от турецкого ига.

В финале романа мы встречаемся с новым — социально — утопическим — аспектом восприятия античности. Молодые люди, создающие на греческих островах Парос и Накос свободную республику, внимательно и критически оценивают заветы мыслителей древности. Они изучают «Республику» Ликурга и «Политику» Аристотеля, но при этом отвергают деление Платоном граждан на классы, при котором один класс занимает почетные должности, а другой — занимается земледелием. Они устанавливают общность владения, не соглашаясь в этом вопросе и с Аристотелем: «проницательный исследователь всех известных в его время республик, казалось нам, недостаточно свободен здесь от предрассудков своего воспитания».

Граждане «блаженных островов» сменяют христианскую религию на языческий культ природы. При некоторой наивности и противоречивости нарисованного идеала (например, «республиканцы» совершают пиратские вооруженные набеги и считают, что воинские подвиги предохранят их от вялости и бездействия) роман занимает важное место в истории не только литературы, но и немецкой утопической мысли.

Экспрессивностью стиля проза Гейнзе близка драматургии Клингера и молодого Шиллера. Авторское отношение к изображаемому эмоционально подчеркнуто, высокой патетикой пронизаны и речи героев: «Я — в царстве небесном! — восклицает герой. — Как пара смелых орлов, носимся мы по воздушным просторам!»

Гейнзе выступает большим мастером в описании памятников искусства. Автору, несомненно, удается приобщить читателя к художественным сокровищам Италии, и у каждого, кто закрывает последнюю страницу «Ардингелло», остается ощущение, что он побывал в ее прославленных галереях.

Во второй половине XVIII в. для многих немецких писателей (от Лессинга до Вакенродера) характерно обращение к изобразительному искусству для постановки волновавших их эстетических вопросов. И в романе «Ардингелло» (как и в его ранних «Письмах из Дюссельдорфской галереи», 1776–1777) Гейнзе формулирует свои программные положения. Большой интерес представляет полемика Гейнзе с Винкельманом. Страстный поборник искусства Рубенса и итальянской живописи эпохи Возрождения, Гейнзе прежде всего оспаривает мысль о нормативности античного искусства. Рафаэль, по его словам, велик не тем, что учился у греков, а тем, что он по — своему осваивал природу. Гейнзе также отвергает тезис Винкельмана о «спокойном величии» античного искусства, его сравнение с морем в состоянии покоя. «Для моря, напротив, естественнее всего движение, и уж, конечно, оно красивее в бурю, чем в штиль», — читаем мы в «Ардингелло». Одним из первых среди немецких теоретиков Гейнзе отмечает пагубное влияние церкви, державшей в зависимости художников Возрождения. И Гейнзе делает отсюда вывод в духе штюрмеровской эстетики: «Гений живет в стихии свободы, и кто хочет оказывать ему поддержку, должен прежде всего предоставить ему свободу. Всякое принуждение теснит и гнетет природу, и она не может тогда проявиться во всей своей красоте».

Молодой Гете

С движением «Бури и натиска» связан один из самых ярких этапов в творчестве великого поэта и мыслителя — Иоганна Вольфганга Гете (1749–1832). Именно ему, стоявшему во главе «рейнских гениев», дано было создать выдающиеся художественные произведения, завоевавшие мировое признание. Творческие усилия молодого Гете и — несколькими годами позднее — молодого Шиллера придали особый вес эстетическим открытиям «Бури и натиска» и сделали их известными далеко за пределами Германии.

На ранних лирических и драматургических опытах Гете (Лейпциг, 1765–1768) лежит отпечаток влияния анакреонтики («Крик», «Брачная ночь», драма «Капризы влюбленного», 1768) — в эти годы поэт еще находится в поисках самостоятельного пути. Когда историки литературы говорят о молодом Гете, то они имеют в виду пятилетний период, начавшийся в Страсбурге (апрель 1770) и закончившийся переездом в Веймар по приглашению саксенвеймарского герцога (ноябрь 1775). Это годы феноменально быстрого раскрытия дарования поэта.

Уже в Страсбурге (где он прожил до августа 1771 г.) он поражает своих сверстников смелостью замыслов, богатством дарования, самостоятельностью творческих решений. «Красивый 25-летний юноша, с головы до пят воплощение гения, силы, мощи, сердце полное чувства, дух полный огня, с орлиными крыльями», — писал о нем Гейнзе в 1774 г. В Страсбурге Гете встречается с Гердером, увлеченно воспринимает многие из его новаторских идей — историзм, концепцию национальной культуры, интерес к Шекспиру. В ряде статей начала 70‑х годов он развивает идеи, близкие гердеровским. Критически оценивая современную ему немецкую литературу, Гете видит главную ее слабость в том, что ей недостает национального содержания. Как и другие штюрмеры, он порицает нормативную эстетику и принцип подражания. В одной из программных статей — «О немецком зодчестве» (1773) — Гете прославляет немецкую готику, видя в ней одну из плодотворных национальных традиций, и с уважением называет имена немецких мастеров эпохи Возрождения. Речь «Ко дню Шекспира» (1771) — наиболее полное выражение культа великого английского драматурга, утверждавшегося в период «Бури и натиска». Гете поражается мастерству создания Шекспиром характеров: «Да, Шекспир соревновался с Прометеем! По его примеру, черта за чертой, создавал он своих людей, но в колоссальных масштабах… и затем оживил их дыханием своего гения». По словам Гете, именно характеры, созданные Шекспиром, остаются камнем преткновения для сторонников классицизма. Величие этих характеров Гете видит в их глубокой жизненности: «…природа, природа! Что может быть больше природой, чем люди Шекспира». Глубокий интерес к Шекспиру Гете сохранил на протяжении всей своей жизни, о чем свидетельствуют романы «Театральное призвание Вильгельма Мейстера» и «Годы учения Вильгельма Мейстера», а также статья «Шекспир и несть ему конца» (1813–1816). Обращаясь к Шекспиру, Гете отнюдь не призывал во всем следовать примеру английского драматурга. Поэт ставил конкретные задачи перед немецкой литературой своего времени, решение которых было уже подготовлено выдающимися просветителями XVIII в., и прежде всего Лессингом. Высоко оценивая драму Лессинга «Минна фон Барнхельм», Гете видит особое достоинство в ее близости к жизни.

Заслуживают внимания и те признания, которые делает Гете позднее в своей автобиографии относительно воздействия на него в юные годы французского Просвещения. Штюрмеры не принимали материализма французских энциклопедистов. Гете говорил, что «Система природы» Гольбаха разочаровала его, ибо, по его мнению, в этой «скучной атеистической полутьме» исчезли и земля и небо. Он порицает в этой философии «метафизику», этим термином поэт обозначает умозрительность, схематизм представлений, и противопоставляет ей «живое знанье», как это полнее всего выражено в истории стремлений и борьбы Фауста. Однако скептическое отношение к французскому материализму не отражается на его высокой оценке Дидро, имя которого он называет в одном ряду с Руссо: «Они направляли нас, заставляли нас держаться ближе к природе». Таким образом, немецкий поэт отмечает у Дидро и Руссо не столько то, что их разделяет, сколько то, что объединяет — их роль в борьбе за сближение искусства с жизнью.

Диапазон эстетических исканий молодого Гете необычайно широк. Преодолевая влияние анакреонтики, он обращается к разным традициям, как немецким, так и иноземным. Внимание поэта привлекает национальная самобытность Ганса Сакса. Гете даже пользуется его излюбленным стихом, так называемым книттельферсом.

В жанре оды он продолжает Клопштока, но еще в большей степени стремится усвоить тон и поэтическую манеру Пиндара, своеобразно сочетая мифологические образы и возвышенную лексику со штюрмеровской эмоциональностью и руссоистским восприятием природы («Песнь странника в бурю»).

Обогащенный разными литературными традициями, Гете — поэт обретает свою собственную неповторимую интонацию. Покоряющей была задушевность и простота его любовной и пейзажной лирики, его застольных песен. Впервые в немецкой поэзии были найдены безыскусные и в то же время емкие и точные слова, чтобы передать национальный колорит природы, взволнованно рассказать о человеческой жизни, отразить мысли и настроения охотника, путника на дороге.

Лирика молодого Гете покоряет ренессансным полнокровием, светлым, жизнерадостным мироощущением.

Как  эту  радость

В  груди  вместить! —

Смотреть! и  слушать!

Дышать! и  жить!

(«Майская песня».

Перевод Л. Глобы)

Драматические опыты Гете — штюрмера предстают прежде всего как памятники его настойчивых, беспокойных исканий. «Одержимым» называл его друг Ф. Якоби. Гете переходит от одного замысла к другому, пробует перо в разных драматических жанрах, ищет героев во всех эпохах, легендарных и исторических (Прометей, Цезарь, Магомет, Бомарше), пишет масленичные действа в духе Г. Сакса, пародии, шутки, сатиры в драматической форме.

Активно не приемля окружающего убожества, Гете ищет настоящего героя, с характером и волей к действию. В монологе из неоконченной драмы (1773) его Прометей непокорен, бесстрашен, исполнен достоинства. Но Гете передает не только пафос сопротивления и борьбы, но и величие созидательных усилий. Его Прометей — творец, созидатель, мастер: «Здесь сижу я, людей ваяю, по своему подобию, род равный мне: чтобы страдать и плакать, наслаждаться и радоваться — и Зевсом пренебрегать, как я!».

В поисках героя поэт приходит к легенде о чернокнижнике XVI в. Фаусте. Ранний вариант «Фауста» (1773–1775), так называемый «Прафауст», многообразно отразил атмосферу «Бури и натиска», в которой он создавался. Штюрмеровским пафосом проникнут первый монолог Фауста — непримиримо — страстное отрицание им мертвой схоластической науки. Дерзкая попытка Фауста заявить о себе как о равном Духу земли и трагическое ощущение беспомощности перед титанической мощью непостижимой Природы — это одна из тех коллизий, которые волновали «бурных гениев». В этом эпизоде концентрированно передан трагический аспект штюрмеровского бунта, так, как он выражен у Клингера и у молодого Шиллера.

Конфликт между Фаустом и Мефистофелем не стал еще основным в драме, не было «Пролога на небесах», не было сцены договора, определяющих философский смысл окончательного варианта первой части. На первом плане оказалась история Маргариты. Но популярная у штюрмеров тема получила в «Прафаусте» совершенно иную трактовку. Героини Ленца, Вагнера, Бюргера — соблазненные и обманутые девушки, жертвы вероломства. Образ Маргариты связан с философией чувства, с культом природы у Руссо. Для Фауста она воплощение природы, как для Вертера — Шарлотта.

Новаторской не только в немецкой, но и в европейских литературах была историческая драма «Гец фон Берлихинген» (две редакции: 1771 и 1773 гг.). Широкая панорама событий, связанных с эпохой Реформации и Крестьянской войны, множество действующих лиц, колоритно представляющих все сословия того времени, главный герой, в жизни которого перекрещиваются судьбы других и в драматической истории которого, как в фокусе, концентрируются противоборствующие силы эпохи, — все это впервые предстало на немецкой сцене. Гете творчески осмыслял опыт шекспировских хроник и трагедий.

Новыми были и сюжет, и тема, и герои. Смелым было и само обращение к бурной эпохе XVI в., и выбор героя — мелкопоместного рыцаря Геца фон Берлихингена, поднявшего бунт против усиления княжеской власти. Изображение двора князя — епископа бамбергского не уступало по силе обличения самой острой политической драме 70‑х годов — «Эмилии Галотти» Лессинга. Некоторая нарочитая исключительность образа Адельгейды, демонической женщины, приближенной князя, не мешает автору раскрыть типичные черты не только придворных нравов, но и княжеской политики. Беззастенчивостью, коварством и жестокостью Адельгейда превосходит придворного Маринелли у Лессинга.

Лишь в немногих драмах «Бури и натиска» был представлен активной силой народ. Гете вывел на сцену восставших крестьян. В их грозном облике не все вызывало симпатии поэта. Стихия народного гнева пугает его. Но в драме нет абстрактного осуждения насилия. Его программный герой — честный, благородный Гец — действует мечом, и Гете поэтизирует эту вооруженную борьбу против несправедливости.

Гец борется против князей во имя восстановления неких патриархальных отношений между императором и рыцарями. Но таково было историческое заблуждение многих честных людей того времени, и Гете правдиво передает этот запутанный клубок тогдашних политических конфликтов, многими чертами предвосхищая художественные открытия романтиков, новаторство В. Скотта. Гете вместе с тем вносит в драму о XVI в. идеи и мотивы своего времени. Герой ее сродни «бурным гениям» 70‑х годов. И трагедия его — трагедия одиночки, судьба сходна с судьбой героев Клингера или молодого Шиллера. Поэтизируя в Геце простоту и патриархальность, в сцене смерти героя даже вкладывая в его уста мысль о слиянии с природой, Гете парадоксально соединял руссоистско — гердеровские идеи и бытовые реалии XVI в. При этом в финале он как бы сдвигает времена. Гец произносит речь, обращенную в будущее: «Я оставляю тебя в развращенном мире, — говорит он жене, — приходит время обмана, ему дана полная свобода. Негодяи будут править хитростью, и честный попадется в их сети». Читателю предлагалось подумать, не относятся ли эти слова и к его времени.

Мировую славу приносит Гете роман в письмах «Страдания юного Вертера» (1774). Герой его — молодой человек из третьего сословия, который задыхается в обществе, где царят невежество и предрассудки. Он ищет успокоения и радости в общении с природой, погружается в патриархальный мир эпических поэм Гомера, находит непрочное прибежище в своей любовной мечте о Шарлотте, простой скромной девушке, которая также воплощает для него наивность и безыскусственность самой природы.

В романе из реального немецкого быта Гете отказывался от героя — бунтаря. И все же в Вертере живет мятежный дух «бурных гениев». Это яркая индивидуальность, и, подобно другим литературным героям эпохи, он ищет выхода из мучающих его сомнений и неудовлетворенности в утверждении своей личности, своего свободного «Я».

Форма романа в письмах дала возможность глубоко раскрыть мир чувств героя, показать сложный процесс восприятия и осмысления впечатлений от немецкой действительности. Это роман сентиментальный, психологический и одновременно социальный, в котором точно найдены детали общественного быта и на ряде эпизодов раскрыты общественные противоречия. В начале второй книги романа все чаще начинают звучать ноты негодования. Героя возмущает «общество мелких людишек, кишащих вокруг». Речь идет о чиновниках, среди которых он оказался, поступив на службу в канцелярию посланника: «Какая борьба мелких честолюбий; все только и смотрят, только и следят, как бы обскакать друг друга хоть на шаг». Вертер в полной мере испытал на себе высокомерие местных аристократов, униженный, он вынужден был подать в отставку. Столкновение с официальным обществом обострило у него чувство одиночества. В финале романа упоминается «Эмилия Галотти» Лессинга — многозначительная деталь, подчеркивающая социальный смысл трагедии героя.

Идеи «Бури и натиска» находят в романе не только ярчайшее воплощение, но и переосмысление и критическую оценку. В первой части романа Вертер весь в плену руссоистских иллюзий — он искренне и убежденно противопоставляет жестокости и бесчувственности окружающего мира идеал естественной природы. Но реальный опыт разрушает эти иллюзии. Во второй части томик Гомера в руках у Вертера сменяется песнями — плачами Оссиана. Гармония разрушена, и поставлен под сомнение весь штюрмеровский индивидуализм: благородная личность — носитель высоких идеалов — оказывается бессильной в своем одиночестве.

В этом плане Вертер явился ранним предшественником образов молодого человека в европейской литературе XIX в.: с ним преемственно связаны так называемые «лишние люди» в произведениях многих романтиков и критических реалистов.

Роман «Страдания юного Вертера» — первое произведение немецкой литературы Нового времени, получившее международный резонанс. Однако его влияние не было однозначным — роман неодинаково воспринимался в разных странах и в различных общественных кругах. Основной конфликт романа часто истолковывался как романтический, т. е. в контексте литературы начала XIX в. Такая трактовка характерна, например, для Ш. Нодье во Франции.

Эмоциональным настроением, полнотой выражения чувства к «Вертеру» близко примыкает сентиментальная драма «Стелла» (1775) — одна из самых динамичных в драматургии Гете. Примерно спустя пять лет на немецкой сцене утвердилась сентиментальная мещанская драма, сочетавшая слезливость с плоским морализаторством (А. В. Иффланд, А. Коцебу). И характером конфликта, и стилем «Стелла» принадлежит к совершенно иному типу. В ней дана апология чувства в высоком — руссоистском и штюрмеровском — смысле слова. Герой драмы Фернандо показан в момент, когда он неожиданно встречает двух женщин — Стеллу и Цецилию, которых он в разное время оставил. И ту и другую он по — своему любит и жалеет, а каждая из них, любя его, готова пожертвовать своим счастьем, считая, что ее соперница имеет на него больше прав. В финале все трое бросаются друг другу в объятия под возглас Цецилии: «Мы — твои!»

Это был достаточно смелый вызов официальной морали, и в таком виде пьеса не увидела сцены. В 1806 г. Гете поставил «Стеллу» с другим финалом: самоубийством Фернандо и Стеллы.

Новым шагом в создании образа современного человека был роман «Театральное призвание Вильгельма Мейстера» (1777–1785), работа над которым была начата спустя полтора года после переезда в Веймар. Вильгельм Мейстер — новый для Гете тип героя. Это не бунтующий Прометей, но и не пассивный мечтатель Вертер. Вильгельм по — юношески энергичен, деятелен, он стремится принести пользу обществу, действуя в той сфере, которая реально возможна в тогдашних условиях, — как реформатор театра.

Прототипом одной из героинь романа (мадам Ретти) стала известная театральная деятельница Германии Каролина Нойбер. Но в образе Вильгельма автор стремился представить реформатора более крупного масштаба. Гете мечтает о немецком Шекспире (на это намекает самое имя героя — Вильгельм), драматурге и театральном деятеле, призванном положить начало национальному театру, программа которого была начертана в «Гамбургской драматургии» Лессинга.

Роман «Театральное призвание Вильгельма Мейстера» хронологически выходит за рамки периода «Бури и натиска», в основном завершившегося с переездом Гете в Веймар в 1775 г. Но идейно — тематически он продолжает ту линию в творчестве молодого Гете, которая связана с поисками правдивого изображения социального быта Германии и нашла выражение в его доштюрмеровской пьесе «Совиновники» (1768), в сентиментальной драме «Стелла» и ярче всего в романе о Вертере. В целом эта линия не стала центральной в творческом развитии Гете, а позднее, с позиций веймарского классицизма, была целиком отвергнута. Роман «Театральное призвание Вильгельма Мейстера» не только не был завершен, но и не был при жизни автора опубликован (рукопись обнаружена в 1910 г.). В конце 90‑х годов Гете вернулся к образу Вильгельма, чтобы создать другой роман.

На долгом, 65-летнем, творческом пути Гете годы «Бури и натиска» были короткими. Но «феномен молодого Гете», как его называют историки литературы, составил целую эпоху в немецкой и мировой литературе. Гете смело проложил новые пути в лирике, создав поэтические шедевры, прочно запечатлевшиеся в народной памяти. Драма «Гец фон Берлихинген» предвосхищала исторические жанры эпохи романтизма. Не случайно В. Скотт начинал свой творческий путь с перевода этой драмы на английский язык. О значении романа «Страдания юного Вертера» Т. Манн писал: «Казалось, будто читатели всех стран втайне, неосознанно только и ждали, чтобы появилась книжка какого — то еще безвестного молодого немецкого бюргера и произвела переворот, открыв выход скрытым чаяниям целого мира». «Прафауст» еще не был известен, но уже обозначил контуры будущего великого творения Гете.

Решалась задача, поставленная Лессингом перед немецкой литературой: в раздробленной стране, сохранявшей в своем укладе остатки Средневековья, творческие свершения молодого Гете знаменовали единство национальной культуры. Опираясь на художественный опыт других стран, прежде всего Франции и Англии, Гете продолжал, развивал и поднимал на новую ступень идеи европейского Просвещения.

Молодой Шиллер

Фридрих Шиллер (1759–1805) подхватил знамя штюрмеров в начале 80‑х годов, уже после того как распался боевой круг тех, кто еще недавно рвался в бой, одушевленный «ненавистью к тиранам». Гете жил в Веймаре и посвящал почти все свое время административной деятельности. Покинули Германию и уехали в Россию Клингер (1780) и Ленц (1781). Шубарт сидел в тюрьме. Вагнера уже не было в живых. Три драмы молодого Шиллера («Разбойники», 1781; «Заговор Фиеско в Генуе», 1782; «Коварство и любовь», 1783) не только подводили итог немецкой драматургии 70‑х годов, но и знаменовали собой новый шаг в развитии идейно — образной системы «Бури и натиска».

Общественный опыт молодого Шиллера был и горьким, и суровым. В этом смысле ему ближе всего был Шубарт. Поэтому в его драмах, как и в «Немецкой хронике» Шубарта, был острее выражен социальный и политический смысл бунтарства «Бури и натиска». Герой «Разбойников» Карл Моор разражается проклятиями против «чернильного века», века «ехидн и крокодилов», он хочет «жить как солнце и как солнце умереть», он берет за образец героев Плутарха, и в этой абстрактной патетике он близок, например, герою «Близнецов» Клингера. Но вместе с тем Шиллер (как Ленц и Вагнер) развертывает действие в конкретных социальных условиях современности, называет конкретных носителей социального зла — помещика, министра, священника. Шиллер решительно отверг предложение режиссера Дальберга перенести действие в Средние века.

Социальные характеристики еще острее прочерчены в мещанской трагедии «Коварство и любовь». Президент фон Вальтер, гофмаршал фон Кальб, леди Мильфорд и правящий герцог (он не показан на сцене, но его присутствие постоянно ощущается) — ярко обрисованные социальные типы, а не абстрактное воплощение зла. Им противостоят люди третьего сословия — Миллеры, отец и дочь, носители новой морали, герои, утверждающие свое человеческое достоинство. И как это характерно для многих произведений XVIII в., молодой Шиллер делает главного героя Фердинанда рупором просветительских идей: за свое личное счастье Фердинанд борется, прибегая к аргументам, почерпнутым из Руссо.

Влияние Руссо на раннего Шиллера очень велико и вместе с тем несколько односторонне. В «Разбойниках» звучит мотив неприятия современной цивилизации, ощутимы сомнения в прогрессе. В стихотворении «Руссо» (1782) сделана попытка осмыслить место великого мыслителя в современной борьбе идей. Для Шиллера он «гигант, которого не способны понять жалкие карлики, лишенные искры Прометея». И тут же подчеркнуто, что Руссо — настоящий христианин, но именно христиане довели его до гибели. Шиллер разделяет религиозную концепцию Руссо, направленную против официальной церкви. И в свете этих убеждений Шиллера становится понятным, почему среди многих пороков злодея Франца Моора в «Разбойниках» названо и его безбожие. Религиозные мотивы звучат и в знаменитой оде «К радости» (1785). Сочетая боевой политический пафос с идеалистическими и даже религиозными взглядами, Шиллер разделяет противоречивость мировоззрения, свойственного многим штюрмерам. И здесь намечается первая грань, отделяющая его от Гете, который, опираясь на Спинозу, неизменно тяготел к материализму.

Несомненно также, что Гете шире, универсальнее охватывал в своем творчестве наболевшие вопросы времени, видел жизнь богаче, многообразнее. Отношение обоих великих поэтов к Руссо очень показательно. Шиллер острее воспринял отдельные идеи Руссо и рельефно их выразил в словах своих героев. Руссо для Гете — сложный феномен, воспринятый им в тесной связи со всем идейным брожением эпохи. Но, главное, Гете учился у Руссо как художника, осваивал и углублял черты диалектики в изображении человеческого характера. Руссо и Гердер помогали Гете в преодолении метафизического рационализма раннего Просвещения.

Молодой Шиллер преподносит свои идеи в их обнаженной прямолинейности. В развитии сюжета он исходил из идеи, а не из жизненного факта. Поэтому человеческий характер у Шиллера чаще всего условен. «Он выдумает его, совершенно не зная мира и общества, опираясь только на скудный, но горький опыт своей юности» (А. Зегерс).

Как известно, Гете резко отвергал «Разбойников» Шиллера. И это объясняется не только тем, что Гете к этому времени отказался от боевых идей «Бури и натиска» (Гете еще напишет «Эгмонта»), но и неприятием самого метода молодого Шиллера и его идеализма.

Вместе с тем обнаженность тенденции составляет не только слабость, но и силу писателя. Именно пафос утверждения, страстность, с которой герои Шиллера отстаивают права человека, завоевали ему почетное место на сценах передовых театров мира.

Политический конфликт стоит в центре драмы «Заговор Фиеско в Генуе». Это первая пьеса Шиллера, написанная на исторический сюжет, и впервые драматург создает образ мужественного борца за свободу — республиканца Веррину, отступая от той тенденции стихийного бунтарства, которая воплощена в «Разбойниках». Более того, претензии отдельной личности здесь ставятся под сомнение: главный герой Фиеско представлен как честолюбец, который республиканский заговор превращает в ступеньку для завоевания единоличной власти.

Три редакции драмы отличаются только финальными сценами. И в этих поисках решения драматургического конфликта отразились раздумья поэта над политическими проблемами современности. В найденной в 1943 г. так называемой «дрезденской редакции» Веррина убивает Фиеско и выносит свой поступок на суд генуэзцев. Такой финал требовал острого активного отношения немецкого зрителя к происходящим на сцене событиям. Он заставлял задуматься уже не над генуэзскими делами XVI в., а над перспективами возможных перемен в условиях германских деспотических режимов.

Для просветителя-Шиллера театр был ареной борьбы за сознание современников, способствовал формированию общественного мнения в стране в соответствии с одним из главных теоретических тезисов, сформулированных им в статье «Театр, рассматриваемый как нравственное учреждение» (1784): «Что так скрепляло воедино Элладу? Что так неудержимо привлекало народ к ее театру? Не что иное, как патриотическое содержание пьес, греческий дух, громадный, всеохватывающий интерес к государству и к лучшему человечеству».

Годы 1783–1787 — время работы над «Дон Карлосом». Это был переломный период в развитии мировоззрения и творческого метода Шиллера, когда он критически оценивает свой краткий штюрмерский опыт.

В ходе работы над «Дон Карлосом» складывается новый взгляд на задачи писателя и цели театра, меняется самый аспект изображения действительности. Шиллер обращается к Испании конца XVI в. не для того, чтобы воспроизвести страницу истории. Испания Филиппа II предстает перед ним как некий символ всего феодального мира, позволяющий более полно и обобщенно изобразить зло века, чем это возможно на примере захолустной немецкой резиденции. Поиски обобщенного художественного образа приводят к изменению стиля: грубоватую прозу (в «Разбойниках» пересыпанную диалектизмами) сменяет классический стих. Именно в «Дон Карлосе» впервые раскрылся поэтический талант Шиллера.

Другим стал и герой Шиллера: на смену бунтарю — штюрмеру приходит мечтатель — гуманист, который называет себя «гражданином мира», «гражданином грядущих поколений». Карл Моор собственными руками задушил попа, скорбевшего об упадке инквизиции. Маркиз Поза в «Дон Карлосе» бросается на колени перед Филиппом II, умоляя его даровать свободу совести. Но оба — и Карл, и Поза — терпят поражение. «Век не созрел», — горестно констатирует Поза.

Всем ходом событий автор убеждает, что гуманная проповедь Позы бессильна не потому только, что ее не хочет принять Филипп, но прежде всего потому, что за Филиппом стоят грозные силы феодально — католической реакции.

Ложная мудрость мрачной эпохи передана в грозном облике девяностолетнего старца — Великого инквизитора. Именем Бога он обрекает на смерть Карлоса и строго выговаривает Филиппу свое неодобрение:

На что он был вам нужен?

Что мог открыть вам этот человек?

Иль неизвестен вам язык хвастливый

Глупцов, что бредят улучшеньем мира?

(Перевод В. Левика)

А. Зегерс справедливо подметила: «Шиллеровский Великий инквизитор — это всесильный, злой и слепой дух, не верящий ни в бога, ни в человечество и верящий только в собственную власть».

Сцена с инквизитором подводила итог размышлениям драматурга о природе власти, о сложном взаимодействии разных сил, составляющих общество, о том, что субъективная воля правителя — просвещенного или жестокого — неотвратимо подчинена господствующей политической структуре. По глубине исторического анализа эта сцена превосходит многие политические трактаты XVIII в. — не случайно она привлекла внимание Ф. М. Достоевского.

Примечательна в «Дон Карлосе» и тема национально — освободительной войны — Поза призывает Карлоса выступить в защиту Нидерландов, борющихся против испанского гнета. Для Шиллера это не просто новая тема: поэт впервые начинает задумываться над ролью и местом в истории массовых народных движений. Вскоре после окончания «Дон Карлоса» в деятельности драматурга наступает длительная, 10-летняя пауза. Эти годы он посвящает изучению истории и философии, с 1789 г. читает лекции по всеобщей истории в Иенском университете.

Движение «Бури и натиска» — одна из ярких страниц в европейской литературе XVIII в.

Во Франции в середине века «Энциклопедия» объединяла могучую когорту мыслителей и писателей. Но это было сотрудничество на широкой идеологической основе, своего рода единый фронт просветителей, часто даже весьма далеких друг от друга; в центре их интересов стояли не эстетические вопросы, а общественные и философские; общей целью был подрыв идеологических основ старого режима.

Антифеодальная просветительская программа объединяла и писателей «Бури и натиска». Но эту программу они осмысляли неотрывно от тех художественных задач, которые они ставили перед собой как поэты, драматурги и прозаики. На решения этих проблем была нацелена и теоретическая мысль Гердера и штюрмеров.

Глубоко самобытное и оригинальное как неповторимый комплекс общественных и эстетических идей, выросшее из потребностей национального развития литературы, движение «Бури и натиска» вместе с тем неотделимо от исканий в других европейских литературах.

Оно вливается в общий поток сентиментального направления и в этом смысле ближе всего французскому руссоизму, т. е. всему многообразию литературных явлений, которые сложились в эпоху Руссо и в значительной мере под его влиянием. С руссоизмом связаны не только культ природы и идея естественного человека, но и разработка эстетики ведущего жанра — драмы; штюрмеры здесь опирались на Мерсье.

Многое связывает штюрмеров и с английской литературой. И здесь оказались наиболее значимы не Стерн и не собственно сентиментализм, а отдельные грани предромантического движения. Интерес к фольклору сближает Гердера с Перси, статья молодого Гете о Страсбургском соборе и изучение истории Геца фон Берлихингена отражают новую тенденцию в литературе XVIII в. — обращение к прошлому, к национальной культуре. И в этом смысле изменение отношения к готике в Англии и Германии так же характерно, как и споры о Данте в Италии.

В сложном контексте сентиментального романа о Вертере возникают образы Макферсонова Оссиана. Здесь важны два аспекта: преодоление внеисторически одностороннего негативного отношения к эпохе Средневековья, характерного для большинства просветителей, и решительный разрыв с представлением об античности как единственном образце.

Всюду сентиментализм отмечен крупными завоеваниями в изображении внутреннего мира человека. Но движение «Бури и натиска» отличается особенным богатством поэтического творчества. Любовная лирика Ленца, политические стихотворения Шубарта, баллады Бюргера, «Антология» Шиллера и, наконец, бурная, эмоциональная, многоликая лирика молодого Гете — такого стремительного взлета поэзии не знала ни одна из западноевропейских литератур XVIII в.

Если утверждение чувства и культ природы характеризуют «Бурю и натиск» как один из вариантов европейского сентиментализма, то культ гения, бунтарский индивидуализм придают этому движению неповторимое своеобразие.

Однако многие нити, связывающие творчество писателей «Бури и натиска» с Перси и Макферсоном, не дают оснований рассматривать немецких писателей 70‑х годов в русле предромантизма. Определяющим следует признать боевой антифеодальный, просветительский пафос их творчества.

Если для английской литературы не только предромантизм, но и самый сентиментализм представляет поздний этап литературы XVIII в., начало кризиса Просвещения, то движение «Бури и натиска» образует одну из вершин немецкого Просвещения.

Веймарский классицизм. Французская революция и немецкая литература конца века

Переворот, вызванный в немецкой литературе «бурными гениями», был необычайно глубоким и весьма плодотворным. Но их философская, социальная и эстетическая концепции не могли утвердиться надолго. Для этого было несколько причин.

Во — первых, не имел реальной перспективы бунт «гения — одиночки». Показательно, что первая драма Шиллера заканчивалась капитуляцией героя. Борьба одиночки не могла перерасти в массовую борьбу, ибо в стране не было для этого условий.

Во — вторых, если сентиментализм «Бури и натиска» был своеобразной реакцией на рационализм раннего этапа Просвещения, то культ чувства также быстро обнаруживал свою односторонность и толкал на поиски некоего синтеза разума и чувства.

И наконец, третье: тенденция к изображению обыденного и будничного, прозаизация, снижение героя, сближение с мещанской драмой (у Ленца, Вагнера и даже у Шиллера) в какой — то мере означали отказ от большой проблематики Просвещения, шаг назад по сравнению, например, с теми задачами, которые ставили Лессинг и Винкельман да и сами штюрмеры (Гердер, Гете и Ленц), когда они, например, указывали на великий пример Шекспира.

Кризис эстетики «Бури и натиска» и поиски новых путей художественного освоения мира — лишь частный случай общего процесса в эстетике Просвещения. В XVIII в. в европейских литературах не прекращалась борьба между двумя тенденциями: демократизацией тематики, сближением с жизнью в ее будничном, тривиальном аспекте, с одной стороны, и стремлением к генерализации образов, к наиболее обобщенному воплощению важнейших идей и программных принципов Просвещения — с другой.

Во второй половине 80‑х годов в немецкой литературе складывается новая концепция, получившая название веймарского классицизма и нашедшая выражение в творчестве двух крупнейших писателей — Гете и Шиллера, а также в теоретических и критических работах Вильгельма Гумбольдта и в живописи Тишбейна и Карстенса.

В эстетической программе веймарского Гете были сплавлены элементы разных учений. Позднее, уже после смерти Шиллера, Гете назвал имя своего учителя — Винкельмана. Образы греческой скульптуры, живо представленные в книге Винкельмана, прекрасного стилиста, будили воображение немцев XVIII в. и покоряли прежде всего новым масштабом героя. И, меряя этой высокой мерой окружающую современность, вдумчивый читатель еще острее ощущал в ней узость и духовную пустоту. Эта масштабность винкельмановского представления о человеке и была противопоставлена эмпиризму мещанских драм «Бури и натиска» в середине 80‑х годов XVIII в.

Воздавая хвалу Винкельману, Гете произносит главное слово: «Высший продукт постоянно совершенствующейся природы — это прекрасный человек». Многие ученики Винкельмана, особенно живописцы и скульпторы, рабски следовали его заветам, в частности знаменитому положению о подражании грекам как о единственном средстве стать неподражаемыми. Гете был преемником гуманизма Винкельмана — самой важной стороны его учения. Его восприятие античности было творческим, активным; еще острее и многограннее, чем Винкельман, он соотносил высокий нравственный пафос героев древности с делами и заботами своего времени.

Важнейшее в эстетических исканиях двух великих веймарцев — стремление к генерализации художественного образа, отказ не только от бытовизма штюрмеровского периода, но и от изображения всего того, что представляется поэту преходящим, частным. Особенно резко выражена эта тенденция у Шиллера. Кроме того, в проспекте журнала «Оры» (1794) и в оповещении об его издании автором даже рекомендовано уклоняться от обсуждения политических вопросов. Еще раньше, в стихотворении «Художники» (1789), Шиллер объявил искусство высшим проявлением человеческой культуры, а эстетическое воспитание — главной задачей в борьбе за совершенствование человека (Письмо Г. Кернеру 9 февраля 1789). В рецензии на стихотворения Бюргера (1791) Шиллер критикует его как продолжателя эстетических принципов «Бури и натиска» за приземленность его образов, за близость его творчества пониманию простого народа. Более того, он осуждает в поэзии Бюргера мотивы социальной критики, напоминая, что поэт не должен спускаться «с высот идеальной всеобщности до несовершенной индивидуальности». Сходные позиции Шиллер обнаруживал и в критике Гете: «Строй его представления, — писал он Г. Кернеру 1 ноября 1790 г., — по — моему, слишком чувственный и слишком эмпиричный».

Гете со своей стороны порицал крайности в идеалистической эстетике Шиллера, не принимал многих его абстрактных спекуляций и побуждал к художественному творчеству, связанному с реальной действительностью. Оба великих поэта взаимно обогащали друг друга. Шиллеру во многом обязан Гете завершением первой части «Фауста», углублением философского замысла трагедии в сравнении со штюрмеровским вариантом. С другой стороны, Шиллер, вначале мечтавший написать «Сцену на Олимпе», создал произведения, в которых отражены исторические конфликты современности.

Журналы Шиллера «Оры» (1795–1797) и Гете «Пропилеи» (1798–1800), обращенные к литературной элите, с трудом находили подписчиков и быстро прекращали свое существование. Нелегко было Гете формировать репертуар веймарского театра, которым он руководил.

У рядового зрителя огромный успех имела мещанская драма, возобладавшая на немецкой сцене еще к началу 80‑х годов. А. В. Иффланд (1759–1814) и А. Коцебу (1761–1819), сочетая сентиментальность и морализацию, создавали видимость постановки важных жизненных проблем; чаще всего они обращались к изображению нравственных конфликтов, которые происходили в реальных обстоятельствах немецкого провинциального быта. Громкую славу принесла Коцебу трагедия «Ненависть к людям и раскаяние» (1789) — трогательная история жены, изменившей мужу, но осознавшей свою нравственную вину и глубоко раскаявшейся. По словам одного немецкого историка литературы, это была «спекуляция на нравственной бесхарактерности и слезливости общества путем восхваления кающейся прелюбодейки».

Характерно, что драмы Дидро «Отец семейства» и «Побочный сын», не удержавшиеся на французской сцене, имели довольно значительный успех в Германии. Более того, начало популярности этого жанра в Германии положил О. Г. Гемминген пьесой «Немецкий отец семейства», написанной «под Дидро». Геммингену принадлежит и теоретическое обоснование жанра мещанской драмы «Маннгеймская драматургия» (1779–1780), книга, название которой уже указывает на полемику с Лессингом.

В те же годы на книжном рынке появляется множество сентиментальных романов, авторы которых внешне подражают то Ричардсону, то Стерну, но нередко и пародируют жанр, ставший столь популярным.

И мещанская драма, и сентиментальный роман красноречиво характеризовали уровень немецкого «общественного мнения» и эстетического вкуса зрителя и читателя.

«…Французская революция точно молния ударила в этот хаос, называемый Германией», — писал Ф. Энгельс (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 2, с. 562). Революция не вызвала большого политического движения в Германии. Для этого не было реальных условий: хотя загнивание феодального строя трехсот немецких государств становилось все более очевидным, в стране не сложились еще активные силы, способные подняться на борьбу. Однако в немецкой философской и художественной мысли события во Франции получили огромный резонанс. Начало этих событий вызвало много приветственных откликов. С той или иной степенью проникновения в суть событий на революцию откликнулись Клопшток, Гердер, Фосс, Бюргер. Революцию приветствовали будущие романтики — Ф. Гельдерлин, Фр. Шлегель, Л. Тик, будущие философы — Гегель и Шеллинг. Клопшток, Шиллер, а также Иоахим Кампе (1746–1818), издававший с 1790 г. демократический «Брауншвейгский журнал», получили по декрету Национального собрания от 26 августа 1792 г. права французского гражданства. Революция признала их заслуги, ибо, как говорилось в декрете: «…люди, которые сочинениями своими и своим мужеством служили делу свободы и подготавливали освобождение народов, не могут во Франции считаться иностранцами».

В немецкой публицистике 80–90‑х годов выделяется небольшая группа литераторов, активно пропагандировавшая опыт революционной Франции. Это так называемые немецкие якобинцы. Среди них были такие публицисты, как Вильгельм Людвиг Векрлин (1739–1792), Георг Фридрих Ребман (1768–1842). Их журналы, памфлеты, очерки пользовались широкой популярностью, несмотря на все цензурные запреты. О журнале Векрлина — «Серое чудовище», издававшемся еще в канун революции (1784–1787), упоминает Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву». Ребман продолжал журнальные начинания Векрлина. Одно из его периодических изданий называлось «Новое серое чудовище» (1795, 1798). Смелая обличительная публицистика Векрлина и Ребмана повлекла за собой преследования властей. А. Векрлин и умер в тюрьме.

Самым выдающимся среди немецких якобинцев был Иоганн Георг Форстер (1754–1794). Путешественник, участвовавший вместе со своим отцом Иоганном Рейнгольдом Форстером в экспедиции Д. Кука (1772–1775), ученый — естествоиспытатель, публицист, он выступал по широкому кругу вопросов, волновавших его современников. В 1780–1785 г. он издавал совместно с известным ученым — физиком и писателем — сатириком Г. К. Лихтенбергом «Геттингенский журнал науки и литературы». В годы Французской революции Форстер не только безоговорочно встал на ее сторону, но и сделался ее активным участником. Когда французские войска в 1792 г. заняли город Майнц и в старинном немецком городе была установлена революционная власть, Форстер возглавил созданный здесь якобинский клуб, а в марте 1793 г. его избрали вице — президентом Рейнско — Немецкого конвента.

Тем самым Форстер занял совершенно особое место в европейском Просвещении. Пропагандист идей разума и прогресса стал политическим деятелем, практически боровшимся за права человека. По словам известного историка литературы Г. Гервинуса, он совершил «нелегкий шаг от идеи к деянию, от теоретической формулировки к ее воплощению, от знания к действительности». Понятно, что это не было простым осуществлением идей Просвещения, а связано с отказом от многих иллюзий XVIII в. Величие Форстера и проявилось в том, что в ходе революции он приходил к более глубокому осмыслению действительности в сравнении с просветителями. Для Гете и Шиллера революция представлялась преждевременной, потому что, как писал Шиллер, «благоприятный миг встречает невосприимчивое поколение». Отсюда вывод, что надо пока воспитывать, совершенствовать человека, чтобы подготовить его к принятию свободы. Форстер подходит иначе: нужно сначала завоевать свободу и тем самым создать общественные условия для совершенствования человеческой личности.

Таким образом, революционный опыт помогает Форстеру во многом преодолеть идеализм просветителей в объяснении общественных явлений. Новым в мировоззрении Форстера было также его стремление постигать жизнь в ее целостности. Он не был ни строгим рационалистом, как Лессинг, ни сентименталистом типа штюрмеров. «Никогда не занимается он силой воображения, чувством или разумом в отдельности; его интересует человек в целом», — писал о Форстере Фр. Шлегель.

В стремлении преодолеть метафизические черты просветительского мировоззрения, в стихийных поисках многостороннего охвата явлений жизни Форстер предвосхищает универсализм романтиков. А уровнем политического сознания и глубиной постижения французских идей Форстер опережал многих самых проницательных и мудрых мастеров немецкой литературы тех лет.

Ведь, кроме названных выше «якобинцев», лишь немногие из немецких писателей (среди них Фосс и Гердер) не изменили своего отношения к революции в годы якобинской диктатуры.

Клопшток, который в оде «Они, а не мы» (1790) сокрушался, что не немцы, а французы подняли знамя свободы, и в 1792 г. открыто протестовал против немецко — австрийской интервенции, в 1793 г. написал оду «Мое заблуждение». Шиллер осудил казнь Людовика XVI. Гете, который в драме «Мятежные» (1793) допустил нападки на революцию, спустя треть века (4 января 1824 г.) сказал Эккерману: «Это правда, я не мог быть другом Французской революции, так как ее ужасы совершались слишком близко и возмущали меня ежедневно и ежечасно, тогда как ее благодетельных последствий в то время еще нельзя было разглядеть… Но столь же мало я был другом произвола господствующих. Я был также вполне убежден, что во всякой великой революции виновен не народ, а правительство». В том же разговоре с Эккерманом Гете признавал, что его особенно выводили из равновесия попытки, как он считал, искусственно вызвать в Германии волнения, «которые во Франции были следствием великой необходимости».

Хотя эта «необходимость» была осознана не сразу и далеко не всеми немецкими мыслителями и писателями, революция неотвратимо оказывала свое влияние на их мировоззрение и творчество. Отблеск революционных идей падает на главный труд Гете — трагедию «Фауст», первая часть которой завершается в первые послереволюционные годы.

Не мог пройти мимо очистительного воздействия великих идей революции и Шиллер. Он размышляет над всем происшедшим в философских работах 90‑х годов. Отказавшись от изображения героев — одиночек, он стремится осмыслить опыт народных движений и завершает свой творческий путь драмой «Вильгельм Телль», изображающей народное восстание. Именно в связи с этой драмой Томас Манн убедительно говорил, что, хотя Шиллер отрекся от революции, она «дала жизнь идее единства свободы и нации» и «осталась родиной его пафоса». Т. Манн обращает внимание и на другой факт: у Шиллера борьба за национальную свободу показана на примере Нидерландов, Франции, Швейцарии, но не Германии. Обращаясь к немцам, он чаще всего говорит о необходимости духовного обновления. В этом — одна из особенностей развития немецкой идеологии, которая как бы брала на себя широкие общественные функции, претендовала на то, чтобы политическое развитие подменить духовным. Шиллер прямо говорил о замене политики эстетикой. При всей односторонности подобный взгляд глубоко коренился в условиях немецкого общественного развития, поэтому, рассматривая воздействие Французской революции на немецкую культуру, надо постоянно учитывать особое место немецкой философии, которая на своем абстрактном языке отражала великие перевороты эпохи.

События и требования эпохи получали не столько прямое, открытое отражение, сколько опосредованное, сублимированное: так, перевод французских идей на немецкий язык нередко делал их неузнаваемыми, ибо они были абстрагированы от политической и экономической почвы, их породившей. К. Маркс и Ф. Энгельс писали об этике Канта, что он «отделил это теоретическое выражение от выраженных в нем интересов, превратил материально мотивированные определения воли французской буржуазии в чистые самоопределения “свободной воли„, воли в себе и для себя» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 3, с. 184).

Воздействие Канта на немецкую литературу было значительным. Однако речь идет не о влиянии всей системы его философских идей, а об отдельных гранях, которые были восприняты как особо плодотворные в сложном процессе развития немецкой культуры.

Из всех немецких философов конца XVIII — начала XIX в. Гете (в 1827 г.) выделил именно Канта как самого влиятельного. Гете отметил, что сам он шел сходным путем в своей работе «Метаморфоза растений» (1790). Общее он видел в различении субъекта и объекта и в понимании того, что каждое создание природы существует само по себе, а не во имя какой — то заранее определенной цели («не для того растет пробковое дерево, чтобы мы могли закупоривать бутылки»). Идея эта не нова. Но Кант своей мыслью как бы завершал историю европейского просветительского рационализма. Кант утверждал границы человеческого разума, но вместе с тем помогал развеять предубеждения, мешавшие познанию мира. Гейне сравнивает Канта с Коперником: «Прежде разум, подобно солнцу, вращался вокруг мира явлений и старался освещать их; но Кант останавливает разум, солнце, и мир явлений вращается вокруг разума и освещается им по мере вхождения в сферу этого солнца».

Большое влияние на современников оказала этика Канта. Категорический императив Канта («Пусть каждый поступает по отношению к другим так, как он хотел бы, чтобы поступали с ним») стал трюизмом и, независимо от воли Канта, легко сочетался с религиозными заповедями.

Слава выдающегося пропагандиста этики и эстетики Канта принадлежит Шиллеру. Ему, в отличие от Гете, была ближе идеалистическая сторона философии Канта. При этом идеи Канта воспринимались им в борьбе и творческих исканиях. Поздние драмы Шиллера, в частности, стали ареной такого спора, когда реалистическое чутье художника и знатока истории вступало в конфликт с метафизическими положениями кантовской этики. Еще более острой была борьба в области эстетики: Шиллер — просветитель утверждал высокое призвание художника — преобразователя, в то время как от Канта шла мысль о незаинтересованном искусстве, о приоритете формы над содержанием.

В немецком литературоведении конец века обозначается как «эпоха классики». Однако при всей значительности вклада великих веймарцев — Гете и Шиллера — этим понятием не покрывается все многообразие немецкой литературы последних десятилетий XVIII в. Панорама ее была достаточно широкой.

В 90‑е годы завершал свою деятельность сатирик Георг Кристоф Лихтенберг (1742–1799), автор остроумных афоризмов, опубликованных посмертно, в 1800–1806 гг. Его последнее сочинение, «Подробные объяснения к гравюрам Хогарта» (1794–1799), существенно дополняло и корректировало современную эстетику. Лихтенберг сдержанно относился к веймарскому классицизму, ибо считал, что литература должна острее отражать реальную действительность немецкого общества, так же, как Хогарт зло и ядовито рисовал английские нравы. Афоризм Лихтенберга: «Мы пишем для человека — современника, а не для древних греков», — был заострен против крайностей культа античности. Хогарт утверждал, что в искусстве главенствует «кривая линия». В эстетике Лихтенберга «кривая линия» была также полемически противопоставлена гармонической строгости и «прямолинейности» классицизма.

Картина эстетической борьбы 90‑х годов будет неполной, если не учитывать, что в 1793 г. вышел первый роман Жан — Поля Рихтера (1763–1825) «Жизнь довольного школьного учителишки Марии Вуца из Ауэнталя», положивший начало серии книг, юмористически живописавших быт маленьких людей немецкого захолустья. Это был еще один вариант немецкого сентиментализма, резко отличный от сентиментализма «Бури и натиска». Свои романы Жан — Поль называл идиллиями. Как справедливо замечает советский исследователь его творчества, «этот жанр принципиально исключает всякую борьбу» (М. Л. Тронская). Если штюрмеры были преимущественно связаны с руссоистской критикой варварских порядков, не соответствующих идеалу естественного человека, то творчество Жан — Поля развивается в русле немецкого стернианства. При этом гениальная диалектика Стерна в изображении чувства остается недоступной его немецким преемникам.

Жан — Поль — переходная фигура. Чуждый веймарским гениям своим стернианством, он, однако, связан с эпохой Просвещения. Но герои европейского сентиментализма — живые люди, наделенные большим чувством. «Герои его романов, — писал Белинский, — или, лучше сказать, его выспренных фантазий, все люди восторженные, которые живут в одних высоких, поэтических мгновениях жизни». Изображая своих идеальных героев и с горькой иронией показывая разлад между ними и окружающей жизнью, Жан — Поль гораздо ближе стоит к романтикам, хотя и не принадлежит ни к одной из романтических школ, сформировавшихся в Германии.

Революция завершала эпоху Просвещения и открывала новую перспективу — в XIX век. И хотя в Германии оставались нерушимыми старые, феодальные отношения и просветительские лозунги сохраняли свою силу и остроту, немецкая философская и эстетическая мысль 90‑х годов XVIII в. отразила — сложно и многообразно — не только конец старой эпохи, но и начало новой.

Уже якобинец Форстер, как отмечено выше, выходил за пределы просветительского мировоззрения. Не случайно его приветствовал вождь романтиков Фр. Шлегель. Формировался романтизм, теория и художественная практика которого были наиболее ярким и всеобъемлющим ответом на перемены в мире, вызванные Французской революцией.

Французская революция не только осуществляла чаяния просветителей, но вскоре обнаружила свои противоречия как революция буржуазная. Свобода человеческой личности, провозглашенная революционерами 1789–1794 гг., имела и свою оборотную сторону — буржуазный индивидуализм. Только в свете этого противоречия может быть понята такая книга, как «Наукоучение» Фихте (1794), открывавшая дорогу субъективному идеализму и в теории познания, и в эстетике.

Субъективизм романтиков, как и Фихте, был порожден эпохой и ее противоречиями. Фр. Шлегель и другие так называемые иенские романтики обрушились против «атомизма» современного общества, т. е. его распадения на отдельные индивиды. Этот «атомизм» Фр. Шлегель предлагал преодолеть художественными средствами. Художнику должна была, по его мысли, помочь романтическая ирония, она призвана была возвысить его над буржуазной прозой до некоей универсальности. В этом и состояло неразрешимое противоречие: немецкие романтики бунтовали против «атомизма», но сами возвышали «атом», индивидуума, творческое «я» художника. Но в таком глубоко противоречивом раскрытии своей темы и своего мироощущения романтики обнаруживали разные позиции и тем самым давали начало разным тенденциям внутри романтизма.

Одинокая личность противостояла окружающему миру и в творчестве Ф. Гельдерлина (1770–1843; годы творчества — 1792–1805). Однако, в отличие от многих своих современников, Гельдерлин до конца сохранил приверженность революционным французским идеям. Отвергая старый, феодальный уклад жизни и презирая новое, буржуазное общество, он рисовал романтический идеал как воплощение гармонии природы и человека, образец которой виделся ему в античном обществе. В своем восприятии древнегреческой мифологии он был близок тому культу античности, который утвердился во Франции в 1789–1794 гг. (О творчестве ранних немецких романтиков, начавших свою деятельность в последние годы XVIII в., см. в VI т. наст. изд.)

Воздействие идей Французской революции на немецкую литературу было длительным и весьма неравномерным. Оно охватывает большой период, так как осуществление политических и социальных идей буржуазно — демократической революции в Германии трагически затянулось.

Гете в Веймаре

Первое десятилетие (1775–1785), проведенное Гете в Веймаре, не принесло ему новых художественных побед. Юность «Бури и натиска» была позади. Тайный советник фон Гете добросовестно занимался делами маленького герцогства. Тем временем слава его — общегерманская и европейская — неудержимо росла. И это была слава автора «Вертера» и «Геца фон Берлихингена», шедевров штюрмерства. Десятилетие, однако, отнюдь не было бесплодным. Административные обязанности отнимали много времени, но и обогащали жизненный опыт поэта. Начались занятия естественными науками. Интенсивно шли поиски нового содержания и новых форм его воплощения.

Бегство Гете из Веймара в Италию в 1786 г. означало не только попытку вырваться из придворной обстановки. Это был своего рода взрыв после длительного накопления энергии. Огромный взлет сил и новые замечательные произведения — начатые или завершенные в Италии или сразу по возвращении — были подготовлены всем ходом философского и эстетического развития Гете до этой поездки.

«Ифигения в Тавриде» (1787) — единственное крупное произведение Гете, написанное на сюжет античного мифа. Скупо отобран состав участников действия: Ифигения и Тоас, царь Тавриды. По ходу действия появляются Пилад ц Орест, гонимый Эриниями, жаждущий очищения, освобождения от тяжелой вины. В ходе несложного развития конфликта сталкиваются жестокий обычай и новая гуманная мораль. Царь Тавриды настаивает на выполнении старинного установления: казнить прибывающих на полуостров иноземцев. Ифигения убеждает Тоаса в неразумности и негуманности этого обычая. В финале царь не только позволяет уехать Оресту — он отпускает и победившую его жрицу…

В одном из своих итальянских писем (10 января 1787 г.) Гете определяет эту трагедию многозначительно: «дитя печали». В другом письме он называет себя столь же одиноким, как его героиня… И все же разрешает конфликт оптимистически. Торжественно — взволнованные ямбы, которые произносит Ифигения, призваны убедить не только ее антагониста — царя Тавриды. Они обращены к современникам и потомкам. Это призыв к той «чистой человечности», в победу которой страстно верил великий немецкий поэт.

«Ифигения в Тавриде» — самое яркое воплощение веймарского варианта просветительского гуманизма. Великий поэт не отвлекается от почвы современной ему Германии. Но именно здесь полнее и резче всего раскрывается противоречивость веймарского гуманизма Гете. Двойствен по своему значению был самый его замысел воплотить в живом образе винкельмановское «спокойное величие». Гуманизм «Ифигении» порождал иллюзии, оставляя благородного героя абсолютно беззащитным перед силами зла. И потребуются многие десятилетия суровых испытаний, прежде чем будет понято и осмыслено, что подлинная трагедия — именно в этой беззащитности героини, а значит, и в бессилии абстрактного гуманизма. Мыслители и общественные деятели XX в. будут потом мучительно думать над тем, как стало возможным «низвержение с высот «чистой человечности» к чудовищной практике Освенцима и Майданека» (О. Гротеволь).

Гете велик в создании поэтического образа благородной гречанки, кристально честной и по — своему мужественной. Но подлинное величие его универсального гения было в том, что он не остановился на этой ступени. Поэт, сравнивавший себя с древним Сизифом, всю жизнь толкавшим камень в гору, хорошо понимал, что для общественного прогресса недостаточно одного разъяснения, что есть варварство и что есть цивилизация.

В том же году и там же — в Риме — Гете закончил «Эгмонта», драму, которую начал еще в годы «Бури и натиска», но от которой не отказался и во время путешествия в Италию. Это другая грань его творчества. По форме «Эгмонт» ближе к «Гецу», а не к «Ифигении». Написанная прозой, драма исторически живописна; поток сменяющихся сцен знакомит нас с большим числом действующих лиц, представляющих, как и в «Геце», самые разные слои общества того времени. В народных сценах правдиво представлено расслоение этого общества, антагонизм богатых и бедных и в двух образах, Фансена и Клерхен, запечатлено передовое сознание эпохи, людей, готовых на борьбу за права народа. Гуманизм Фансена и Клерхен отнюдь не абстрактен. И в финале звучат речи, напоминающие патетику «Бури и натиска», — Клерхен призывает народ к восстанию, чтобы освободить приговоренного к смерти Эгмонта. Высокой патетикой отмечена и последняя сцена — монолог Эгмонта перед казнью: «Радостно отдайте вы жизнь за то, что вам всего дороже, — за вольность, за свободу!»

В «Эгмонте» варварство и реакция воплощены грозно и убедительно в образе герцога Альбы. В борьбе за власть в Нидерландах он свиреп и беспощаден. Историческая репутация герцога Альбы ни для кого не была секретом, и, вводя эту зловещую фигуру в свою драму, Гете — хотел он этого или нет — вносил существенный корректив в концепцию «Ифигении». Умиротворяющий призыв Ифигении: «Не надо! Не беритесь за мечи!» — оказывался полностью несостоятельным, гуманистические заклинания становились бессмысленными, когда на сцене появлялся Альба. Ведь и Эгмонт погибает из — за своей беспечности и полного доверия к врагу.

Вместе с тем завершенная в переломную для Гете эпоху драма несет в себе противоречивый комплекс идей. Идеализированный образ гуманиста Эгмонта и патетический финал, в котором звучит тема народного возмездия, органически слабо связаны. Это противоречие удалось преодолеть Бетховену в музыке к «Эгмонту», в которой полнее раскрыт революционный пафос драмы.

Так на протяжении одного года были завершены две драмы, столь непохожие одна на другую. В художественной практике Гете воспоминания о греческих трагиках перекрещивались с традицией Шекспира.

Драма в стихах «Торквато Тассо» (1790) классической формой близка «Ифигении в Тавриде»: в ней ограниченный круг действующих лиц, проста композиция, в основном соблюдены единства места, действия и времени. Но, как и «Ифигения в Тавриде», она нарушает классическую иерархию жанров, ибо не отвечает требованиям, предъявляемым к трагедии: здесь нет неразрешимых конфликтов, ведущих к гибели героев. Трагическое дано исключительно в восприятии героя, который много размышляет над своей судьбой, говорит о муках человека, не понятого окружающими. В этом смысле «Тассо» — новая вариация на тему о страданиях юного Вертера. Но одновременно это и анти-Вертер. Роль антагониста Тассо — «государственного секретаря» Антонио — представлена достаточно весомо. Уравновешенный, умудренный опытом, Антонио олицетворяет не только житейскую, но и государственную мудрость, смиряя и умиротворяя мнительного и несдержанного в своих чувствах поэта. Действие происходит в XVI столетии, отмеченном в Италии острыми противоречиями, ощутимо сказавшимися и на судьбе, и на творчестве Тассо. Но Гете по существу абстрагируется от исторической обстановки, замыкает героя в придворном кругу.

Лирическая напряженность монологов Тассо выдает присутствие авторского «я». В разговоре с Эккерманом (3 мая 1827) Гете вспоминал, как его самого «отчаяние погнало в Италию» и он обратился к истории Тассо, чтобы «освободиться от болезненных и тяжелых веймарских впечатлений». Гете размышляет над проблемой отношения художника и общества, уже нашедшей отражение во многих его произведениях разных жанров. Сочувственно передавая переживания Тассо, Гете, однако, не только не осуждает, но и явно идеализирует его высокопоставленных покровителей, опека которых тяготит поэта. Конфликт поэта с правящей элитой завершается компромиссно:

Осталось лишь одно:

Нам слез ручьи природа даровала,

И скорби крик, когда уже терпеть

Не может человек. А мне в придачу

Она дала мелодиями песен

Оплакивать всю горя глубину:

И если человек в страданьях нем,

Мне бог дает поведать, как я стражду.

(Перевод С. Соловьева)

Тематически и эмоционально с Италией более непосредственно связан поэтический цикл Гете «Римские элегии» (1788; изд. 1795). Несколько холодноватому, весьма строгому в своей классической уравновешенности миру Ифигении и очень узкому, замкнутому кругу в драме о Тассо противостоит мир, красочный и чувственный:

Радостно чувствую я: я вдохновлен классической почвой.

Прежний и нынешний мир громче со мной говорят.

(Перевод Н. Вольпина)

Торжественный гекзаметр в сочетании с пентаметром, образы античных мифов, пейзажи Рима — древнего, нового, Рима художественного и Рима народного — и образ возлюбленной поэта, смело вписанный в эту большую полифоническую и многокрасочную картину, — все это открывает еще одну грань и в освоении античности, и в отражении современной Гете действительности.

Это один из парадоксов веймарского классицизма Гете. В знаменитом штюрмерском романе о Вертере не было такого откровенного изображения чувственной любви. Самый жанр элегии у Гете имеет особые черты. У него мало общего с элегиями европейского сентиментализма XVIII в. Образцом для Гете служили элегии Тибулла и Проперция — римских поэтов I в. н. э. Изображение любви, ощущение радости жизни было связано с языческим восприятием мира. Здесь также связующим звеном был Винкельман, который помог увидеть в древних «проявление несокрушимо здорового естества».

Так определяется неразрывность творческого развития Гете — и в период веймарского классицизма он остается верен материалистическому мировосприятию, которое он обнаружил на раннем этапе. Итальянские впечатления, преклонение перед древними не заслоняют для него Спинозы. Более того, и в итальянской действительности, и в памятниках искусства его привлекает полнокровие жизни.

В литературе Просвещения постоянно проявляли себя противоборствующие тенденции: поиски идеального образа (что очевидно и в винкельмановском классицизме) и стремление к обнаженной правде. «Римские элегии» — опыт поэтического синтеза.

Мрамора тайна раскрылась: закон постигаю в сравненьях,

Глаз, осязая, глядит; чувствует, глядя, рука…

(Перевод Н. Вольпина)

Творчество Гете 90‑х годов многогранно. Завершаются старые сюжеты, возникают новые; начавшаяся в 1794 г. дружба с Шиллером еще больше стимулирует творческую активность Гете. Они обсуждают широкий круг вопросов, обмениваются мнениями о произведениях друг друга, размышляют над судьбами современного искусства. Их переписка (опубл. 1828) — один из самых значительных документов эстетической мысли конца XVIII — начала XIX в. На 90‑е годы также падают интенсивные научные поиски Гете в области естествознания. Любопытно, что первая беседа двух поэтов была связана с ботаническими экспериментами Гете. Когда Гете нарисовал схему растения и сказал, что он пришел к понятию «прарастения» опытным путем, Шиллер воскликнул: «Это не опыт, а идея!» Сразу произошло размежевание: Шиллер в истолковании явлений шел от идеи, Гете стремился осмыслить наблюдаемые факты как ученый — материалист. Но участники спора оценили плодотворность такого столкновения мнений, и, хотя каждый из них шел своим путем, их духовное развитие обогащалось взаимным влиянием.

В 1794–1796 гг. Гете работает над новым вариантом романа о Вильгельме Мейстере — «Годы учения Вильгельма Мейстера». Некоторые главы прежнего варианта были сохранены, но подчинены другому замыслу. Позднее этот жанр стали называть «воспитательным романом», точнее, романом воспитания личности.

Театральные увлечения Вильгельма, его пребывание в труппе странствующих актеров предстают в новом романе лишь как этап в жизни героя. В конце романа он приходит к убеждению, что смысл жизни — в полезной практической деятельности. Это очень близко к финалу вольтеровского «Кандида»: «Каждый должен возделывать свой сад». И так же, как в «Кандиде», эта просветительская идея обнаруживала в тогдашних общественных условиях свою недостаточность. Ведь призыв Вильгельма к предприимчивости и труду объективно означал примирение с политической и социальной отсталостью страны — словно не было только что отгремевшей Французской революции. Опыт ее еще не дошел до сознания великого поэта.

Композиция романа отражает его творческую историю. Главы о театре, актерах и актерской игре выделяются в романе настолько, что вызвали критику со стороны Шиллера («Временами получается впечатление, что вы пишете для актера, тогда как цель ваша — писать об актере»).

Однако была своя логика и в том, что Гете писал «для актера». Он был выдающимся театральным деятелем своего времени, разработал свою систему сценического действия — сочетания правдивости и красоты — и осуществил ее на сцене руководимого им Веймарского театра (1791 по 1817 г.).

В романе «Годы учения Вильгельма Мейстера», например, большой интерес представляют размышления Гете в связи с постановкой «Гамлета» Шекспира. Сформулированная здесь концепция трагического стала важным этапом в науке о Шекспире и оказала влияние на последующую театральную критику.

В последних главах романа много таинственного, загадочного, предвосхищающего романтические темы и образы; этот романтический элемент вступает в известное противоречие с общим просветительским замыслом романа. Отсутствие единства в замысле романа и замедленность в развитии действия сказались на последующей судьбе этой книги, не получившей такой популярности, как роман Гете о Вертере. Наиболее ярки и полнокровны сцены из жизни и быта актеров, образы Филины и Миньоны.

Существенно важно, что в ходе переработки «Театрального призвания» Гете снимал многие конкретные детали и индивидуальный язык персонажей подчинял общей языковой норме. Он стремился также устранить элементы штюрмеровского субъективизма, придать повествованию объективно — эпический характер в духе классицистической эстетики, что само по себе ставило перед автором неразрешимую задачу, ибо если исходить из догмы классицизма, то «всякая форма романа непоэтична», как об этом писал Шиллер в связи с «Мейстером». И не случайно в последние годы литературная критика все больше начинает отдавать предпочтение первому варианту романа, незавершенному, но более цельному по замыслу и исполнению.

В 1798 г. Гете опубликовал эпическую поэму «Герман и Доротея». Впервые тема Французской революции составила содержание значительного художественного замысла поэта. Избранный для поэмы сюжет позволял особенно выпукло передать контраст между застойной тишиной немецкой провинции и грохотом событий на западе: о революции мы узнаем по рассказам беженцев из Рейнской области.

Поэма написана гекзаметром. В ритме древнего эпоса, неторопливо, с любовью и вдохновением Гете рисует картины мирного быта, патриархальный уклад в семье Германа. Но это не просто картины — поэт утверждает красоту этого уклада, нравственное достоинство своих героев — мужественной, отзывчивой, трудолюбивой, аккуратной Доротеи и сына зажиточного земледельца Германа, который сумел оценить эти прекрасные качества девушки и преодолел предубеждения отца против нищей и бездомной невесты.

История беженки Доротеи и рассказ одного из героев (судьи) о событиях революции вторгаются в эту идиллию как нечто чужеродное. Участникам идиллии хотелось бы оградить свой мирный покой от разрушающих сил, развязанных где — то там, на Западе. И все же в рассказе о революции звучат патетические строки — теперь гекзаметру доверены слова, передающие значительность исторического момента:

Кто ж отрицать посмеет, что сердце его всколыхнулось,

Грудь задышала вольней и быстрей кровь заструилась

В час, как впервые сверкнуло лучами новое солнце,

В час, как услышали мы о великих правах человека,

О вдохновенной свободе, о равенстве, также похвальном…

(Перевод Д. Бродского и В. Бугаевского)

В поэтическом творчестве конца XVIII в. выделяются баллады: «Коринфская невеста», «Бог и баядера», «Ученик чародея», «Паж и мельничиха». Они созданы в один год (1797) с прославленными балладами Шиллера, в дружеском состязании с ним.

Наиболее ярко идеи веймарского Гете выражены в балладе «Коринфская невеста». Поэт ведет нас в глубину веков, в греческий город Коринф, в эпоху, когда античная культура сменялась христианской. Обе религии предстают в разящем контрасте; поэту дорого и близко светлое жизнерадостное мировоззрение древних греков. Гете по — новому продолжает тему «Римских элегий», прославляя любовь как горячую земную страсть. Жизнь радостна под знаком Цереры, Вакха и Амура; она тягостна и мрачна, когда чтят распятого Спасителя…

Лирика зрелого Гете насыщена большой мыслью, но не выливается при этом в холодную аллегорию, как в некоторых стихотворениях Шиллера. Достигнутые поэтом в ранний период эмоциональная напряженность, свежесть и непосредственность восприятия не утрачены. Более того, осуществлен синтез взволнованности штюрмерства и винкельмановской гармонии.

Только муз благоволенье

Прочной ласкою дарит:

В сердце — трепет наполненья,

В духе — форму сохранит.

(«Прочное в сменах».

Перевод Н. Вильмонта)

Гете также отдельными чертами предвосхищает романтическое мировоззрение и романтическую поэзию (однако иначе, чем Шиллер).

Но гораздо большее значение имеют не отдельные мотивы и образы, а настойчивое стремление Гете преодолеть односторонность любого подхода к действительности, прорваться через тесные пределы метафизического миропонимания, признание относительности истины и стихийный порыв к диалектическому охвату явлений — все это предвосхищает художественные открытия XIX в.

В уже названном стихотворении («Прочное в сменах», 1801) Гете на пороге нового века не случайно вспоминает знаменитую формулу Гераклита:

Пусть рука быстрей срывает

На ветвях созревший плод!

Этот соком набухает,

И уже свалился тот.

Мир, омытый в шумной стуже,

Обновится — не узнать;

И — увы! — в одну и ту же

Реку дважды не вступать.

(Перевод Н. Вильмонта)

Трагедия «Фауст» — самое выдающееся свершение Гете, итог его большого и сложного пути. Вернувшись в Италии к первому, штюрмерскому варианту, Гете доработал ряд сцен и в 1790 г. опубликовал так называемый «Фрагмент». Около 1800 г. первая часть была в основном завершена (опубл. 1808). В 1797–1800 гг. были созданы важнейшие сцены, определяющие идейную концепцию трагедии («Пролог на небесах», сцена договора, сцена «За городскими воротами» и др). В завершении первой части весьма существенно было воздействие Шиллера: он неустанно в эти годы напоминал Гете, как важно довести до конца поэтический труд, связанный с большой философской темой. Вторую часть Гете создал спустя четверть века — она закончена в 1831 г. и опубликована посмертно.

В трагедии «Фауст» как бы скрещиваются и получают художественное воплощение многие важнейшие направления просветительской мысли XVIII в.

В европейской философии от Локка до Канта идея разума была одной из самых плодотворных. Это был главный критерий в оценке и осуждении феодального миропорядка у Вольтера, Дидро, Лессинга. Нетрудно убедиться, что носителями разумного начала были и Робинзон у Дефо, и Гулливер у Свифта, и Натан у Лессинга. Гете не ограничивается метафизическим воплощением разума — он изображает своего героя в сложном процессе познания истины.

История Фауста начинается с того, что он восстает против старой, схоластической науки. Он отвергает мертвое знание — для него это «хлам и тлен». В решительности и бескомпромиссности такого отрицания ощущается дух революционной эпохи.

Проблема познания в «Фаусте» неотделима от мысли о судьбе человека. Именно о достоинстве и призвании человека идет спор в «Прологе на небесах». В речи Мефистофеля человек принижен, низведен до уровня мелкой твари.

Ни дать ни взять кузнечик долгоногий,

Который по траве то скачет, то взлетит…

(Перевод Н. Холодковского)

За этими словами стоит целая эпоха христианского смирения и покорности и связанная с нею концепция, обезоруживающая человека перед лицом природы, а главное — перед всеми силами, которые противодействуют его росту и движению вперед. И примечательно, что жребий кабинетного, оторванного от жизни ученого Гете также считает приниженным. «Я равен червю, который копошится в пыли», — в отчаянии восклицает Фауст, когда убеждается в своем бессилии сравняться с Духом Земли.

Не я ли замкнут в комнате моей,

Где сотни полок вдоль но стенам виснут?

И хламом, тысячами мелочей

В мир, молью съеденный, не я ли втиснут?

Здесь обрету ль, что нужно мне?

Из тысячи ль томов узнать мне надо,

Что люди всюду плачут в тишине,

А двум ли, трем ли жизнь была усладой?..

(Перевод В. Брюсова)

Казалось бы, социальные вопросы не стоят в центре трагедии. Как выясняется, Фауст глубоко озабочен людскими страданиями. И судьбы страждущих, и мысль о помощи им — один из критериев в оценке схоластической науки и в поисках путей к подлинному познанию мира. В сцене «За городскими воротами» живописная картина весеннего народного праздника также нужна поэту не только для того, чтобы передать колорит эпохи, — Гете смело вписывает сюда образ Фауста, вводит его в круг крестьян. И когда возле Фауста собирается народ и старый крестьянин благодарит ученого за помощь во время эпидемии, утверждается важный критерий подлинной науки: она призвана служить людям. Фауст взволнован: он ведь знает, что эти почести не заслужены им — наука была бессильна против страшной болезни. Именно в этой сцене острее всего раскрывается антитеза между Фаустом и Вагнером. Вагнер не понимает ни волнений Фауста, ни его стремлений, ни его думы об ответственности перед народом:

Нет, что мне крылья и зачем быть птицей!

Ах, то ли дело поглощать

За томом том, страницу за страницей!

(Перевод Н. Холодковского)

По адресу одного политического деятеля В. И. Ленин сказал, сравнивая его с Вагнером: «…педанты не умеют думать, они умеют запоминать, могут затвердить…» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 40, с. 137). В идеологии самого Просвещения было немало метафизики, догматической защиты отдельных положений. Тем значительнее замысел Гете осудить проявления догматизма в любой форме.

В «Прологе на небесах» Господь (не имеющий, конечно, ничего общего с каноническим христианским богом), отвергая человеконенавистнические наветы Мефистофеля, все же «прикрепляет» Мефистофеля к Фаусту:

Слаб человек: покорствуя уделу,

Он рад искать покоя, — потому

Дам беспокойного я спутника ему:

Как бес, дразня его, пусть возбуждает к делу!

(Перевод Н. Холодковского)

Мефистофель — антагонист Фауста, но такой, без которого движение Фауста вперед было бы невозможно. Истина рождается в процессе диалектического развития, в борьбе двух противоборствующих начал — это было открытие Гете, но открытие не умозрительное, а претворенное в художественные образы. При этом Гете считал, что его собственное «я» вложено не только в Фауста, но и в Мефистофеля.

Значимость образа Мефистофеля ощутимо подчеркнута на протяжении обеих частей трагедии. Фантастическая фигура духа отрицания выписана так колоритно и по — своему индивидуально самобытно, что стала одной из коронных ролей в репертуаре многих выдающихся актеров.

Горячей убежденности Фауста, его безграничной вере в человека противостоит сомнение и неверие Мефистофеля. Но в этом скепсисе есть свое рациональное зерно. Можно вспомнить героя романа Дидро «Племянник Рамо» — его цинизм был формой обнажения правды, разрушения иллюзии (существенно отметить, что этот роман Дидро впервые стал известен благодаря переводу Гете). В уста Мефистофеля поэт вкладывает глубоко критические суждения. Такова, например, сцена Мефистофеля с учеником, в которой зло, беспощадно разоблачается университетская схоластика. Именно здесь Мефистофель произносит знаменитые слова:

Суха, мой друг, теория везде,

А древо жизни пышно зеленеет.

(Перевод Н. Холодковского)

Разрушительная критика всякого знания, оторванного от жизни, вплотную подводит Гете в «Фаусте» к необходимости действовать, бороться, создавать реальные ценности.

Вывод Гете — «В деянии начало бытия» — также отражал дух революционного переворота во Франции, хотя сам поэт не связывал свое понимание человеческого деяния с социально — политической практикой эпохи. А. М. Горький отмечал преемственную связь между этой фаустовской формулой и 11‑м тезисом Маркса о Фейербахе: идея изменения мира вытекает из всего содержания «Фауста».

Сложный философский конфликт в первой части трагедии Гете удалось развернуть динамично, при этом в реально представленной обстановке небольшого немецкого города. С большим искусством чередуются сцены бытовые и сцены — диспуты, шумный многоголосый праздник и краткий монолог Маргариты в светлице.

История Маргариты в «Прафаусте» занимала главное место и первоначально связана была с тематикой «Бури и натиска», отражая настроения протеста против мещанской морали. Но в окончательном тексте первой части она подчинена философскому замыслу — встреча с героиней становится трагическим эпизодом в истории исканий Фауста. Сама Маргарита представляется Фаусту воплощением природы, патриархальной естественности и простоты. Образ Маргариты обрисован реалистически полнокровно. Ее короткая жизнь проходит перед зрителем в стремительно — нарастающем ритме сцен. Последняя из них — в тюрьме — одна из вершин трагедийного искусства Гете и одна из самых сильных в мировой драматургии. Гете — поэт блистательно помогает Гете — драматургу. Стих в «Фаусте» афористичен, отличается особой концентрированностью мысли. И вместе с тем он не риторичен (как некоторые философские стихотворения Шиллера). Многие стихотворные драмы, в том числе «Ифигения в Тавриде», писались одним размером. В «Фаусте» непрерывно меняются поэтические ритмы, лексика и синтаксис, придавая каждой сцене свой неповторимый художественный облик. Полифоничностью ритмического рисунка особенно выделяется сцена «За городскими воротами».

Первая часть «Фауста» целиком принадлежит XVIII в. Завершением ее как бы замыкается большой, тридцатилетний период творчества, когда были созданы почти все основные произведения Гете — от «Геца», «Прометея» и «Вертера» до «Ифигении», «Коринфской невесты» и «Годов учения Вильгельма Мейстера».

В XVIII в. Гете возглавляет литературное движение эпохи, он ведущая фигура «Бури и натиска» и веймарского классицизма. Отдельными гранями выходя за пределы просветительского мировоззрения (прежде всего в диалектических прозрениях «Фауста»), Гете в целом наиболее полно и многогранно концентрирует в своем творчестве замечательные завоевания философской мысли и художественного творчества XVIII в.

Творческий путь Гете продолжается на протяжении более трех десятилетий в XIX в. (он умирает 23 марта 1832 г.). В эти годы будет написана II часть «Фауста», опубликованы автобиографические книги, важнейшая из них — «Поэзия и правда. Из моей жизни». Сохраняя преемственность просветительских традиций, Гете вступает в сложные отношения с господствующим направлением эпохи — романтизмом. Гете спорит с ним, отвергает его и вместе с тем испытывает постоянное воздействие на себя художественных открытий новой эпохи, как об этом свидетельствует «Западно — восточный диван», одна из вершин лирики позднего Гете. (Специальная глава позднему Гете будет посвящена в VI томе нашего издания.)

Шиллер в 1788–1800 гг

В год возвращения Гете из Италии (1788) Шиллер создает всего несколько стихотворений, но среди них одно из программных — «Боги Греции». Антитеза, так патетически поданная в ранней драме Шиллера, — между «чернильным веком» и миром плутарховских героев, наделенных «прометеевым огнем», — теперь приобрела новый смысл и получила новый акцент. Трагедии придан вселенский масштаб: речь идет не о Вюртемберге, не о германских княжествах, а о самой природе, которая «рабски подчинена закону тяжести» и лишена души, «обезбожена». Стихи Шиллера — элегия по утраченной гармонии античного мира, когда, по словам поэта, «боги были человечнее, и люди божественнее» (строки из первого, журнального варианта стихотворения). При всей абстрактности восславления античности стихотворение вызвало осуждение в консервативных кругах. В частности, с его резкой критикой выступил бывший штюрмер Фр. Штольберг. И не кто иной, как Георг Форстер, немецкий якобинец, поддержал в этой полемике «язычество» Шиллера.

В том же году начинается серьезная работа Шиллера по изучению античной литературы. «Древние доставляют мне теперь истинное наслаждение», — писал он в августе 1788 г. Преодоление эстетики «Бури и натиска» и формирование нового взгляда на искусство протекают в момент увлечения поэта историей. В эти годы выходят в свет монументальные труды Шиллера: «История отпадения соединенных Нидерландов от испанского владычества» (1788) и «Тридцатилетняя война» (1792). Шиллер усваивает просветительскую идею прогресса. Обращаясь к разным эпохам прошлого, он стремится уловить основные ступени поступательного развития человечества, именно человечества, а не отдельных наций. Этот масштаб Шиллер считал наиболее соответствующим потребностям своего времени, в то время как нация для него — ранняя, несовершенная стадия, которую надлежало быстрее преодолеть.

Историческое развитие мыслится им как медленное, эволюционное. Как и большинство идеологов XVIII в., он ищет движущую силу прогресса не в социально — экономических факторах, а в распространении идей и в особенности в деятельности отдельных личностей. Отсюда возникают в его сочинениях образы таких идеализированных героев, как шведский король Густав — Адольф в «Тридцатилетней войне». При этом выдающиеся личности выступают чаще всего как «граждане мира», как носители той или иной общечеловеческой идеи, а не национального призвания. В этих поисках руководящей идеи Шиллер, в сущности, весьма далек от историзма.

В своих взглядах на развитие права и государства Шиллер ближе всего стоит к Монтескье и Вольтеру. Вчерашний штюрмер, Шиллер — историк мало считается с более смелыми идеями Руссо, (хотя многие из этих идей оставили сильный отпечаток на его ранних драмах). Не усваивает Шиллер и крупнейшего завоевания Гердера — его историзма, до которого не поднимались ранние французские просветители. В отличие от Гете, Шиллер вообще слабо связан с комплексом воззрений Гердера. В плане теоретическом это очень существенно для оценки двух разных путей, которыми шли Шиллер и Гете. Гете, который был мудрым единомышленником Гердера, не отбросил его ранних заветов и в зрелые годы.

Теоретический спор между Гете и Шиллером в конечном счете соотносится с борьбой материализма и идеализма в немецкой идеологии. Оба поэта вполне отдавали себе отчет в том, что их гносеологически разделяло. Шиллер писал Г. Кернеру (1 ноября 1790), что он не приемлет философии Гете, «она слишком много черпает из чувственного мира там, где я черпаю из души».

Крупным вкладом в немецкую эстетику явились работы Шиллера «О грации и достоинстве» (1793), «Письма об эстетическом воспитании человека» (1795) и «О наивной и сентиментальной поэзии» (1795–1796). Писатель опирается здесь на ряд положений как этики, так и эстетики Канта, но при этом раздвигает рамки исследования, стремясь ответить на коренной, как ему представляется, вопрос — о судьбе человеческой личности.

Шиллер не может принять категоричности морального закона Канта. Разум не должен беспощадно подавлять чувство. Это была бы новая форма рабства. Идеал Шиллера — гармония чувствительности и разума, долга и склонности.

Опыт Французской революции порождает большие сомнения у Шиллера. По его словам, здание современного (т. е. феодального) государства колеблется, и «кажется, явилась физическая возможность возвести закон на трон, уважать, наконец, человека как самоцель и сделать истинную свободу основой политического союза. Тщетная надежда! Недостает моральной возможности, и благоприятный миг встречает невосприимчивое поколение».

Трагедия современного человека, в отличие от античного, состоит в его отъединенности от коллектива. В этом сказалось пагубное воздействие разделения труда: «Вечно прикованный к отдельному малому обломку целого, человек сам становится обломком». Тем самым Шиллер уже критикует последствия буржуазного развития. Но, высказав эту гениальную догадку, он продолжает ход рассуждений по законам идеалистической логики. История человека им рассматривается имманентно, и понятно, что Шиллер остается в этом замкнутом кругу и тогда, когда предлагает свой знаменитый выход: для решения политической проблемы «нужно пойти по пути эстетики, ибо путь к свободе ведет только через красоту». Задача эстетического воспитания провозглашается как главная, чтобы способствовать гармоническому развитию человеческой личности. По существу, эта задача приходит в столкновение с идеями Канта о незаинтересованном искусстве, о приоритете формы над содержанием, идеями, которые противоречивым образом сочувственно излагаются в том же сочинении.

Важна, однако, общая тенденция — освобождение от догматизма Канта, сближение с Гете, проблески историзма и диалектики.

Черты историзма в известной мере проявляются в статье «О наивной и сентиментальной поэзии», где говорится не только о двух принципах искусства, но и о двух его этапах. Шиллер приходит к пониманию, что античная гармония недостижима и что новое время породило новый тип поэта, для которого очевидно разящее несовпадение идеала и жизни. В стихотворении «Идеал и жизнь» (1795) Шиллер дает опасный совет:

Всем пожертвуй, что тебя связало,

Если крылья силятся в полет,

Возлети в державу идеала,

Сбросив жизни душной гнет!

(Перевод В. Левика)

Но в статье Шиллера о современном («сентиментальном») поэте говорится несколько иначе: «Возникает вопрос, что больше его привлекает — действительность или идеал, хочет ли он представить действительность, как предмет отрицания, или идеал, как предмет утверждения». Отсюда вытекают два рода восприятия: сатирическое и элегическое (элегия как выражение печали по недостижимому идеалу).

В целом подход Шиллера в этой статье не исторический, а типологический, однако, вводя в эстетику понятие о трагической коллизии между идеалом и действительностью, он тем самым подготавливал романтическую эстетику.

После десятилетия, посвященного истории и эстетике (1787–1796), Шиллер возвращается к драматургии. Обращаясь к сюжетам из прошлого, он ищет новые формы их драматургического выражения. В этом плане каждая его драма — эстетический поиск.

Масштабностью действия, мастерством воспроизведения как исторического фона, так и мощных характеров в трилогии о Валленштейне (1797–1799) Шиллер близок историческим хроникам Шекспира. В «Прологе» к «Валленштейну» поэт утверждал, что только «великий предмет» заслуживает художественного изображения. Это был один из главных выводов в эстетической программе веймарского Шиллера — стремление к художественным обобщениям большого диапазона, возвышение над будничной провинциальностью. Исторические сюжеты позволяли поставить в центре драмы важный, значительный конфликт и представить незаурядных героев. Вместе с тем Шиллер не стремится к воспроизведению истории как таковой, он свободно обращается с материалом; его интересует не столько общественно — историческая, сколько морально — психологическая сущность изображаемого конфликта. Отдельным историческим прозрениям постоянно противодействует влияние этики Канта. Коллизия чувства и долга нередко заслоняет историческое содержание.

Трилогия о Валленштейне открывается одноактным «Лагерем Валленштейна», живописной исторической фреской, передающей психологию рядовых участников Тридцатилетней войны. Вторая часть («Пикколомини») изображает другой круг — генералитет, Валленштейна и его окружение, придворных императора; здесь завязывается узел интриги, которая и приведет к гибели главного героя. Образ Валленштейна многогранно раскрывается в последней части — «Смерть Валленштейна». Военачальник — жертва предательства Октавио Пикколомини и других своих вчерашних соратников. Но он не только жертва, он несет в себе трагическую вину. Понятие вины здесь усложнено. Вина и в том, что большие усилия приложены Валленштейном во имя мелкой цели — честолюбия. Вместе с тем — это измена императору, нарушение долга, как его понимали в XVIII в. И одновременно это долг вообще, вне истории, в кантианском смысле.

Если Валленштейн приподнят над кликой корыстных и бесчестных царедворцев и военачальников, то над всеми вознесен Макс Пикколомини — благородный юноша, воплощающий просветительский идеал Шиллера. Он мечтает о мире, о братстве людей, о созидательном труде, о покорении природы. Образ его трудно связать с изображаемой эпохой. Как и маркиз Поза в «Дон Карлосе», Макс — рупор идей автора. И гибель героя говорит о трагической неосуществимости его высоких стремлений (не только в Тридцатилетнюю войну, но и во времена Шиллера).

И вот судьба, с жестокостью своей,

Берет его и в пышном жизни цвете

Его бросает под ноги коней.

Таков удел прекрасного на свете!

(Перевод К. Павловой)

Мастерством психологического анализа отмечена «Мария Стюарт» (1800) — одна из вершин поздней драматургии Шиллера. Автора интересует совсем не тот всемирно — исторический смысл, который проявляется в реальном конфликте между католичкой Марией, опиравшейся на самые темные силы феодального мира, и Елизаветой, которая олицетворяла буржуазный прогресс Англии. Драматург исходит из конкретной ситуации: Мария — в тюрьме, она пленница Елизаветы, и английская королева, пользуясь своей властью, убивает неугодную ей и опасную для нее соперницу. В одном из своих трактатов Шиллер писал, что трагедия не должна быть историческим произведением. «В этом случае ей пришлось бы строго держаться исторической истины… Но цель трагедии — поэтическая: она представляет действие для того, чтобы взволновать и волнением доставить наслаждение». Более того, по мнению Шиллера, нередко «при грубейшем нарушении исторической истины поэтическая истина тем более может выиграть».

Шиллер «волнует и волнением доставляет наслаждение», изображая Марию в последние дни перед казнью. Тщетные попытки приверженцев Марии спасти ее и жестокая неумолимость Елизаветы воспринимаются не в контексте реальной истории (историю зритель может и не знать), а в конкретной сюжетной ситуации и вызывают ненависть ко всяческим формам насилия над человеческой личностью. В этом смысл морального торжества Марии над Елизаветой в одной из самых блестящих сцен трагедии — встрече двух королев.

Идейное содержание трагедии многозначно. Шиллер не снимает вины с Марии (даже в тюрьме она вдохновляет своих сторонников на политические интриги), но вместе с тем ее антагонистка Елизавета представлена и самодержавно — деспотичной, и лицемерной. При этом в осуждении Елизаветы проявляется новая важная грань мировосприятия Шиллера — критическое отношение к буржуазному развитию Англии, предвосхищение романтической критики эгоизма и стяжательства.

Женские образы в ранних драмах Шиллера были отмечены некоторой искусственностью, односторонностью характеристики и даже психологической немотивированностью. В «Марии Стюарт» Шиллер мастерски передает все многообразие душевных движений, сложную гамму чувств, как это особенно ярко проявляется в сцене встречи двух королев. Елизавета и завидует молодой и красивой Марии, своей державной родственнице, и наслаждается ее унижением, и, может быть, готова проявить царственную снисходительность, если почувствует ее покорность. Мария только что ощутила радость свободы, оказавшись в солнечный день на лужайке перед тюрьмой. Но ненависть к Елизавете оказалась сильнее жажды свободы. Она высказывает все, что наболело у нее на душе, она торжествует, хотя это торжество стоит ей жизни.

О многообразии художественных поисков Шиллера — драматурга свидетельствуют две следующие, столь непохожие одна на другую драмы: «Орлеанская дева» (1801) и «Мессинская невеста» (1803), уже принадлежащие XIX столетию.

Последнее десятилетие жизни Шиллера (1795–1805) принесло ему также славу великого поэта. Ранние стихи Шиллера были малооригинальны, многое в них напоминало Клопштока, тон их был нередко наивно — сентиментальным. В философских стихотворениях 1785, 1788, 1789 и 1795 гг. Шиллер проявляет себя мастером стиха, но ему не удается преодолеть известной рассудочности. Мысль поэта формулируется остро и ярко, но не воплощается в живые художественные образы: философ подавляет поэта. Годы 1790–1794 были вообще поэтически бесплодными (сохранилось лишь несколько альбомных стихотворений). Перелом происходит в 1795 г. Расширяется тематический диапазон, виртуознее, многообразнее становится стих, богаче — выразительные средства поэтического языка. В 1797–1798 гг. Шиллер создает свои замечательные баллады — «Кубок», «Перчатка», «Ивиковы журавли», «Порука» и др., и Гете не устает восхищаться поэтическими удачами своего друга.

Многие годы Шиллера волновала тема искусства и мысль о роли художника. Жанр баллады позволяет драматически, в зримых образах раскрыть не только историю убийства поэта Ивика и возмездия за него, но и моральную силу великого искусства: потрясение, вызванное трагическим спектаклем, вырывает признание у преступника («Ивиковы журавли»). Искусство поэта и драматурга счастливо соединяются в балладах Шиллера, отличающихся динамичностью сюжета, богатством красок, живописующих героя и его окружение. Гете, например, удивлялся, как убедительно ярко изображено Шиллером море в балладе «Кубок» (хотя сам поэт моря никогда не видел).

Нельзя не отметить, что выдающийся пропагандист Шиллера в России В. А. Жуковский сумел великолепно воспроизвести в переводе поэтическую силу и эмоциональную напряженность немецкой баллады.

Однако высокие поэтические достоинства баллад Шиллера не исключают объективного суждения об их идейной направленности. Приходится признать, что в них нет той масштабности, к которой стремится Шиллер в своих драмах. Почти каждая баллада содержит какую — то нравственную максиму, хотя и имеющую общечеловеческое значение, но нередко сниженную до общежитейского смысла, к тому же связанного с религиозной фразеологией.

Многограннее и масштабнее Шиллер предстает в балладах на античные темы — «Элевзинский праздник» (1798), «Геро и Леандр» (1801) и особенно «Торжество победителей» (1803). Мудро и проницательно подходит Шиллер к исторической ситуации, связанной с окончанием троянской войны. В «Торжестве победителей» он размышляет над жизнью греков и троянцев, говорит о трагическом жребии не только побежденных, но и многих победителей. Войну он оценивает не по ее стратегическим результатам, а по тому, как она отражается на судьбе человека.

Наступал новый, XIX век. Шиллер напряженно размышлял, вглядываясь в будущее. Оно одновременно и тревожило, и внушало надежды. В поздней лирике поэта часто звучат трагические мотивы разлада между жизнью и мечтой, роднящие его с романтиками:

Ах! В безвестном океане

Очутился  мой  челнок;

Даль  по — прежнему  в  тумане,

Брег  невидим  и  далек

(«Путник», 1803.

Перевод В. А. Жуковского)

Глубокими тревогами и сомнениями насыщено стихотворение «Начало нового века» (1801).

И вместе с тем Шиллер сохраняет верность гуманистическим идеалам Просвещения, он убежденно призывает верить в высокое предназначение человека. Тогда же в честь нового века он набрасывает мужественные строки, где говорит об исторической судьбе своего народа («Немецкое величие»). Он вновь повторяет, что честь Германии — не в князьях, не в Империи, народ сам составит славу своей страны.

Нет  на свете выше славы:

Меч подняв — не меч  кровавый! —

Правды молнией разить.

Разуму снискать свободу —

Значит  каждому народу

И  Грядущему служить!

(Перевод Н. Славятинского)

Последние пять лет жизни и творчества Шиллера связаны уже с XIX в. В его поздних драмах поставлены новые темы и проблемы, выдвинутые послереволюционной эпохой (об этом см. в VI т. нашего издания).

Творчество Шиллера имело огромный резонанс в России. При этом оказывал воздействие именно идейный накал его драм, пафос свободы и нравственный максимализм его положительных героев — Карла Моора, Фердинанда, маркиза Позы, Жанны д’Арк. По словам Чернышевского, немецкий поэт и драматург стал «участником в умственном развитии нашем», а Достоевский, будучи сам большим почитателем Шиллера, писал, что он у нас «в душу русскую всосался».

Глава 6. Швейцарская литература

Тураев С. В.

Швейцария и в XVIII столетии сохраняет сложившийся консервативно — патриархальный уклад жизни. Республиканская форма правления лишь прикрывала деспотизм буржуазного патрициата — власти не допускали и малейшей критики в свой адрес и тем более мысли о каких — либо реформах. Даже Н. М. Карамзин, не склонный к острой социальной критике, после посещения Берна писал: «Некоторые фамилии присвоили себе всю власть в республике; из них составляется большой совет и сенат… из них выбираются судьи; все прочие жители не имеют участия в управлении». Автономия кантонов способствовала их разобщенности. Всюду сказывалась замкнутость в местных интересах, проявлялось стремление законсервировать средневековые цеховые порядки. Церковь — равно и католическая, и протестантская — оказывала давление на всю духовную жизнь страны, препятствовала распространению любых новых идей, в том числе в рамках самого религиозного учения.

Одной из ранних форм свободомыслия в Швейцарии стал пиетизм. Критикуя официальную догму церкви, пиетизм утверждал религию по велению сердца, насаждая культ «прекрасной души». Противостоя рационализму просветителей, пиетизм играл в целом консервативную роль. Однако и такая форма религиозного свободомыслия встретила на первых порах решительное сопротивление церковных властей.

Швейцарская литература в XVIII в. развивается преимущественно как немецкоязычная; франкоязычная часть страны не выдвинула в то время ни одного заметного литературного имени. Творчество Жан — Жака Руссо, уроженца Женевы, — составная часть литературного процесса Франции, а не Швейцарии.

Для раннего этапа литературы XVIII в. характерна деятельность Беата Людвига фон Муральта (1665–1749) из немецкоязычной части Швейцарии, но писавшего по — французски. Его «Письма об англичанах и французах» (1725) — это путевые записки человека, который все виденное оценивает с позиций швейцарского идеала патриархальности и простоты нравов. Муральт не стремится разобраться в сути социальных отношений, которые он наблюдает в Англии и во Франции; его критические суждения носят исключительно морально — психологический характер. Позднее Муральт становится активным приверженцем пиетизма («Фанатичные письма», 1739).

Просветительские идеи медленно пробивают себе путь на швейцарских землях. При этом давление консервативного уклада, сложившихся традиций так велико, что даже самые выдающиеся умы, как А. Галлер, не в силах преодолеть предрассудков окружающей среды и гнетущего влияния господствующих догм — религиозных, социальных и политических.

Центр швейцарского Просвещения постепенно складывается в Цюрихе. Здесь развивается деятельность Иоганна Якоба Бодмера (1698–1783) и Иоганна Якоба Брейтингера (1701–1776), значение которой вышло за пределы Швейцарии.

В 1721–1723 гг. Бодмер совместно с Брейтингером издавал журнал «Беседы живописцев», созданный по образцу нравоучительных изданий Стила и Аддисона.

Принципиальное значение приобрела публикация Бодмером перевода «Потерянного рая» Мильтона (1732). Обращение к Мильтону имело полемический смысл в противовес эстетическим принципам классицизма, в догматической форме насаждавшимся Готшедом. Теоретически Бодмер обосновал свою позицию в «Критическом рассуждении о чудесном в поэзии и о связи чудесного с правдоподобным» (1740). В том же году Брейтингер опубликовал свою «Критическую поэтику». Бодмер и Брейтингер в полемике против рационалистической эстетики Готшеда подчеркивали важность эмоционального момента и поэтической фантазии. Отказ от стесняющей поэта жесткой нормативности давал, по их мнению, возможность полнее выразить волнующие современников мысли и чувства.

Несмотря на непоследовательность и противоречивость позиции Бодмера и Брейтингера, защита ими фантазии и чувства имела важное значение в процессе преодоления односторонне рационалистического подхода к художественному творчеству.

Полемика, развернувшаяся в 40‑х годах между Готшедом и швейцарцами, не только внесла оживление в литературную жизнь двух стран, но и существенно способствовала углублению эстетической мысли (подробнее об этом см. в гл. «Немецкая литература»). Собственное поэтическое творчество Брейтингера («Поэма о Ное», 1749) интереса не представляет.

В первой половине XVIII в. Швейцария выдвинула только одного поэта европейского масштаба — Альбрехта Галлера (1708–1777). Выдающийся ученый — естествоиспытатель, профессор Геттингенского университета и член многих академий, Галлер придерживался умеренных взглядов и на протяжении всей жизни стремился сочетать просветительские воззрения с религиозными убеждениями. В просветительской философии начала века ему ближе всего были идеи Лейбница, Вольфа и Шефтсбери.

Критическое отношение к современной социальной жизни проявлялось у него преимущественно в годы молодости: именно тогда были опубликованы его поэма «Альпы» (1729) и сборник «Опыт швейцарских стихотворений» (1732).

Поэма «Альпы» стоит в ряду других произведений распространенного в XVIII в. жанра описательной поэзии (Брокес, Томсон, позднее Трембецкий, Донелайтис). Изображение горного ландшафта, детальное описание альпийской флоры (очень точное под пером ученого — ботаника) искусно сочетаются с картинами жизни швейцарских крестьян. Поэта умиляет простота и безыскусственность их образа жизни, его восхищает даже невежество сельских жителей, которое, по его словам, уберегает их от пороков, «зла и коварства», царящих в больших городах:

Блаженны вы! Для вас, по дивной воле бога,

Закрыта к гибели опасная дорога.

(Перевод Ф. Миллера)

Идеализация патриархального уклада часто встречается в произведениях XVIII в., противоречиво выражая идеи эпохи. У Галлера проповедь незапятнанной добродетели, прославление достоинства простого труженика неотделимы от религиозного мироощущения. Как и Брокес, Галлер воспевает величие мира, видя в нем проявление мудрости творца.

Поэма Галлера рассудочна. Природа предстает у него в описании, а не в переживании. Он тяготеет к классицистической эстетике, главным образом в ее английском варианте: с большим интересом Галлер относился к Александру Попу. Поэзия классицизма помогает Галлеру преодолеть влияние барочного стиля, которое заметно в первых его поэтических опытах. Вместе с тем художественный образ Галлера конкретен, точен: он живописует не горы вообще, а родные ему швейцарские Альпы. Современников привлекло и очаровало именно это новое, непосредственное изображение, искусная передача реальных примет природы. Более того, перед нами ученый — ботаник, автор трехтомной «Истории швейцарской флоры». К поэтическому тексту он нередко дает сноски, в которых комментирует явления природы с позиций естествоиспытателя. И эта новизна особенно остро воспринималась во Франции, где «Альпы» имели большой успех у читателей, воспитанных на поэзии классицизма.

Это был первый шаг на пути к будущему сентиментальному восприятию природы. Недаром Галлера считают предшественником Руссо. И все же швейцарский поэт остается в сфере рационалистического мироощущения. Лессинг воспользовался примером из поэмы «Альпы» для критического осуждения самого принципа описательной поэзии XVIII в. Рассудочность как основную черту поэзии Галлера отмечал позднее и Шиллер. В качестве примера он приводил стихотворение Галлера на смерть жены: «Он хочет представить нам не чувства свои, а мысли по поводу этого события».

В сатирических стихотворениях Галлера, включенных в сборник 1732 г., идеализированное патриархальное прошлое выступает как антитеза современной Швейцарии. Его критика направлена против своекорыстия, жадности, эгоизма, честолюбия, т. е. пороков буржуазно — патрицианской Швейцарии («Испорченные нравы», 1731). Одновременно он обличал пустоту, тщеславие, моральную распущенность и духовную деградацию придворного общества, имея в виду прежде всего французский двор («Светский человек», 1733).

Сатиры Галлера несут в себе нравственный и общественный идеал — своим современникам поэт противопоставляет или героев древности, или деятелей национальной истории, участников освободительной борьбы.

По мере расширения просветительского движения в Европе и углубления критики феодального общества Галлер все больше склонялся к примирению с существующими порядками и все чаще выступал против французских «вольнодумцев», особенно Вольтера и Руссо. Он защищает религию от нападок Вольтера и пытается опровергнуть идею демократии, выдвинутую в «Общественном договоре». Руссо — для него самый опасный противник. В романе «Фабий и Катон» (1774) автор вкладывает идеи Руссо в уста софиста Карнеадеса, против которого выступает рассудительный Катон. По слонам Катона, демократия противоречит рассудку, ибо природа не создала людей равными.

В 1753 г. в расцвете сил Галлер оставил высокий академический пост в Геттингене и вернулся в Берн, заняв должность маленького чиновника в городской ратуше. Это было выражением его приверженности бернскому укладу жизни, проявлением кантонального патриотизма, вступавшего в противоречие с его собственными, хотя и умеренными просветительскими идеями. Почетный член 12 академий и научных обществ Европы, ученый энциклопедического склада, книги которого по медицине и ботанике были переведены на многие языки, Галлер не смог преодолеть давления консервативной швейцарской среды.

В середине XVIII в. болотная тишина швейцарских кантонов была нарушена крупным политическим событием. В 1749 г. в Берне Самуэль Генци организовал заговор с целью ликвидации диктатуры местной олигархии. Он требовал отмены крепостных повинностей, облегчения налогового бремени, демократизации судопроизводства. Генци опирался лишь на небольшую группу смелых людей. Массовых движений в Швейцарии XVIII в. не было — сказывалась разобщенность угнетенных, парализующая роль церковной проповеди, провинциализм местной буржуазии. Заговор был раскрыт, Генци казнен, а власти пытались представить заговорщиков как людей корыстных, якобы замышлявших поджоги и убийства. Но мужественное выступление Генци нашло широкий отклик далеко за пределами Швейцарии. В 1753 г. Лессинг напечатал драматический отрывок «Самуэль Генци», вызвавший бурную реакцию в Берне. А в журнале «Геттингенские ученые записки», выходившем под редакцией А. Галлера, была опубликована весьма резкая рецензия. Это был еще один из парадоксов в судьбе Галлера, ибо, как установлено, на формирование политических взглядов Генци оказали влияние именно сатирические стихи Галлера, в которых поэт, порицая современные нравы, ссылался, как на образец для подражания, на героев прошлого, мужественно отстаивавших свои убеждения и шедших во имя их на любые жертвы.

В середине XVIII в. выросло значение Цюриха как крупного литературного центра. В 1744–1763 гг. здесь издавался журнал «Доверительные известия о новых книгах и других ученых вещах». В 1760 г. на торжествах по случаю 300-летия Базельского университета было создано «Гельветическое общество в Шинцнахе», а в 1761 г. в Цюрихе по инициативе Бодмера — «Гельветическое общество у скорняков». Просветительская пропаганда в этих обществах и журналах носила мирный характер, ставила целью воспитание добропорядочных граждан. В середине века активно продолжали свою деятельность Бодмер и Брейтингер. Бодмер восторженно приветствовал первые песни «Мессиады» — он увидел в Клопштоке наследника Мильтона. В 1750 г. состоялась встреча Бодмера с Клопштоком, приехавшим в Цюрих. Бодмер сначала говорил об этой встрече как о «величайшем событии в своей жизни», а потом был разочарован, не обнаружив в авторе «Мессиады» признаков того пиетизма и благочестия, которые он связывал со своим представлением о религиозном поэте.

Крупной заслугой Бодмера было обращение к сокровищам средневековой немецкой поэзии, находившейся до того в пренебрежении, а частично и неизвестной. На основе так называемой Большой гейдельбергской рукописи, хранившейся в Париже, Бодмер опубликовал (1747–1759) собрание песен миннезингеров. Ему же принадлежит публикация (1757) фрагмента из «Песни о Нибелунгах» — «Месть Кримхильды и Плач». Позднее, на склоне лет, он подготовил сборник «Старинные английские баллады» (1780).

С Цюрихом связана деятельность Иоганна Каспара Лафатера (1741–1801). В 1762 г. он смело выступил в печати против ландфогта и тем снискал себе поздне́е уважение в среде немецких писателей «Бури и натиска», которые видели в нем своего соратника. Гете вспоминал в автобиографии «Поэзия и правда» в связи с этим фактом биографии Лафатера: «Эстетическое чувство, объединившись с юношеской отвагой, рванулось вперед, и если совсем еще недавно молодые люди учились, чтобы добиться должностей, то теперь они стали своего рода надзирателями над должностными лицами». Но широкая популярность Лафатера связана с его занятиями по физиогномике. Он утверждал, что внешний облик человека — это зеркало его души и по лицу можно безошибочно определить характер. «Фрагменты по физиогномике в целях наилучшего познания человека и распространения человеколюбия» (4 тома, 1775–1778) заинтересовали Гете, который даже принял участие в этом издании. В среде штюрмеров поиски примет неповторимости внешности каждого человека воспринимались как проявление интереса к человеческой индивидуальности. Снисходительно — доброжелательное отношение со стороны Гете и Гердера вскоре сменилось критическими оценками по поводу физиогномических опытов. А у немецкого сатирика Г. К. Лихтенберга идеи Лафатера вызвали резкое осуждение (1778). Н. М. Карамзин встречался с Лафатером в Цюрихе в 1789 г. В «Письмах русского путешественника» он изображает его почтительно, но иногда с доброжелательной иронией.

Наряду с религиозно — дидактическими сочинениями, переложениями библейских и евангельских сюжетов, Лафатер был известен стихами и песнями на швейцарские исторические и современные темы. Среди исторических песен — героическая песня о Вильгельме Телле.

Учеником Бодмера и Брейтингера по Цюрихскому университету был выдающийся швейцарский педагог Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827). Под влиянием Бодмера он в молодые годы заинтересовался Руссо, книга которого «Эмиль, или О воспитании» сыграла в жизни Песталоцци решающую роль, определив его интересы и призвание. Под влиянием Руссо была написана его ранняя книга афоризмов «Пожелания» (1766).

Педагогическая система Песталоцци тесно связана с кругом социально — этических проблем эпохи Просвещения. Она отвечала стремлению утвердить права человеческой личности в обществе. «Обстоятельства делают человека, но я также скоро увидел: человек делает обстоятельства. Он имеет в себе силу направлять их по своей воле», — писал Песталоцци в работе «Мои исследования путей природы в развитии человеческого рода» (1794–1797).

Многогранная деятельность Песталоцци оставила свой след и в литературе. Некоторые его педагогические сочинения написаны в форме диалогов, бесед, в свободной разговорной манере.

Песталоцци принадлежит и дидактический роман «Лингард и Гертруда» (1781–1787), которому он придавал особое значение, полагая, что в беллетризованной форме он сможет лучше донести свои педагогические идеи до широкого круга читателей.

Роман написан в наивно — безыскусной манере. Главные персонажи даны прямолинейно — дидактически (преступный староста Гуммель; благородный помещик Арнер; трудолюбивая, отзывчивая Гертруда и т. д.). По сути своей это просветительская утопия, которая могла возникнуть именно на швейцарской почве. Песталоцци не ограничивался проблемами воспитания и образования детей, он говорил и о социальных проблемах. Изобразив в романе деревню Бонналь, поместье и мануфактурное производство, Песталоцци представил в миниатюре тогдашнюю швейцарскую провинцию.

Самый популярный швейцарский писатель второй половины XVIII в., умноживший славу Цюриха, — Саломон Геснер (1730–1788). Он выступал в разных жанрах, но шумное признание приобрел у современников своими «Идиллиями» (5 томов, 1772).

В известной мере неожиданно, что эпоха острых идейных конфликтов отмечена расцветом самого бесконфликтного жанра — идиллии. На эту парадоксальность указывал К. Маркс: «…Во времена сильного, страстного отрицания и отречения, как, например, в XVIII веке, появляются честные и благомыслящие мужи, хорошо воспитанные и добропорядочные сатиры, вроде Геснера, которые исторической испорченности противопоставляют идиллиюнеподвижного состояния» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 4, с. 297).

Мир идиллии условен. Герои ее — идеализированные пастухи и пастушки — ничего общего не имеют с реальными персонажами ни настоящего, ни прошлого. Галлер рисовал свой идеал патриархального состояния, возвышая реальных обитателей альпийских деревень, исходя из их действительных достоинств — трудолюбия, умеренности, честности. Геснер полностью абстрагируется от реалий быта, как это было в пасторальной лирике рококо. И все же это новая идиллия, рожденная веком Просвещения. Обращаясь к читателю (1762), Геснер своеобразно обосновывает свое право не изображать современного крестьянства: его невозможно идеализировать, ибо, по мнению поэта, «притеснение и нищета сделали его и безнравственным, и хитрым, и подлым».

Этический и эстетический идеал конструируется в совершенно выдуманном мире пасторали именно потому, что поэт убежден в бесплодности поисков его в реальной действительности.

Хотя обращение к Феокриту традиционно для всех авторов идиллий, но существенно, что Геснер ссылается на античного поэта, минуя французские образцы. Ему ближе Брокес, Гагедорн, он сочувственно пересказывает идеи Бодмера о роли воображения в искусстве.

Идиллии Геснера написаны ритмической прозой. Ф. Шиллер замечает в связи с этим: «Он в нерешительности колеблется между прозой и поэзией, как если б боялся, что условность стихотворной речи слишком отдалит его от подлинной природы, а отказ от этой условности лишит его поэзию полета». Некоторые идиллии написаны в форме диалога, но они не перерастают в драму, ибо не содержат острого конфликта. Поэт Геснер известен, кроме того, как художник — график и художник по фарфору. И герои его идиллий подобны раскрашенным фарфоровым статуэткам. Характеры их однородны, чувства однообразны. Поэт фиксирует состояние, а не действие.

Для современного читателя самое поразительное — огромный успех цюрихского писателя у современников. Его переводили на все европейские языки: в России, во Франции, в Италии были изданы полные собрания сочинений. Наивные и слащавые сцены, в которых амуры воздвигают паруса из роз и жасминов, а героини произносят приторные нежности, доставляли радость новому, сентиментальному читателю. Но Геснера ценили и такие взыскательные современники, как Дидро. Тонкий анализ «прекрасной, возвышенной фикции», созданной Геснером, дан в статье Ф. Шиллера «О наивной и сентиментальной поэзии». «Пастух Геснера… — пишет он, — не может нас восхитить истинностью своего изображения, как природа, ибо для этого он слишком идеальное существо; так же мало может он нас удовлетворить как идеал, бесконечностью мысли, ибо для этого он слишком уж незначительное создание». Но Шиллер признает, что он может нравиться именно тем, что «стремится соединить в себе наивное с сентиментальным, и, следовательно, в определенной мере ответить сразу обоим противоположным требованиям, которые предъявлены поэзии».

В стороне от всяких литературных споров современности стоял Ульрих Брекер (1735–1798). Он не претендовал на славу писателя. И неожиданно для себя приобрел известность, когда один из доброжелателей опубликовал рукопись его автобиографической книги «История жизни и достоверных приключений бедного малого из Токенбурга» (1788–1789). Бесхитростный рассказ о собственной судьбе раскрывал существенные черты социального уклада и образа жизни в патриархальном захолустье тогдашней Швейцарии. В литературе всего европейского Просвещения немного книг, в которых была бы так запечатлена изнурительная борьба человека с нищетой, голодом, борьба за элементарное человеческое существование. В книгу включено письмо, написанное И. К. Лафатеру — крик отчаяния, призыв о помощи, просьба об «отеческом совете», как избежать гибели. Письмо не было отправлено, ибо автору было ясно, что и этот «лучший друг человека» ничем, конечно, помочь не может.

Но биография героя — не только история борьбы за существование. Это одновременно и повествование об усилиях вырваться из тесных, сковывающих рамок провинциального образа жизни, преодолеть узость суждений, рабской религиозной психологии. Некоторое время Брекер провел в наемных прусских войсках. Годы солдатчины обернулись для него нелегким опытом, сделали более проницательным и непримиримым к средневековым формам гнета на своей родине. И потому герой книги не просто жалуется, он размышляет над всем виденным, жизненные невзгоды — свои и окружающих людей — дают ему основание критически оценить «благость божью». Брекер переживает серьезную эволюцию в своих религиозных взглядах, усваивая многие аргументы просветителей. Пассивно — пиетистские мироощущения сменяются призывом к активному действию в жизни, причем если сначала речь идет о личной борьбе за счастье, то в годы Великой французской революции Брекер приходит к пониманию и признанию общественной активности, действий народа.

Примечательна в наследии Брекера книга «Нечто о драме Вильяма Шекспира» (1780). Себя он называет на титульном листе «бедным необразованным гражданином мира, которому посчастливилось прочесть» Шекспира. Само обращение к Шекспиру примечательно в годы, когда в Германии усилиями Гердера и Гете было привлечено внимание к наследию великого английского драматурга. Брекер ценит Шекспира за его правдивость, и решительная защита реализма была весьма плодотворной в тогдашней Швейцарии. Однако само понимание реализма наивно и узко и сочетается с попытками оценивать драмы Шекспира с позиций моралиста.

Опыт личного участия в качестве наемника в Семилетней войне позволяет ему остро ощутить несправедливость той борьбы, которую вели в 1792 г. войска прусско — австрийской коалиции против революционной Франции. «Достойно удивления, — пишет Брекер, — что сотни тысяч довольно скудно оплачиваемых наемников позволяют своим деспотам так слепо себя вести, кровь и самую жизнь ставить на карту, чтобы сражаться против свободы и человеческих прав, и это солдаты, чьи родители и родственники сами стонут под игом рабства». Брекеру представляется более логичным, если бы наемники повернули штыки против деспотов и тиранов.

В этом сказалось социальное чутье человека, много выстрадавшего в жизни; вместе с тем общественный опыт швейцарского мелкого собственника был недостаточен, чтобы исторически осмыслить опыт революции. Дело не в том, что он, как и многие просветители других стран, не принял якобинской диктатуры, но он и самую революцию понимал как акт проявления самозащиты народа, а не как переворот во имя установления нового общественного порядка. «Морально — религиозная критика, — отмечает известный литературовед ГДР Г. — Г. Тальгейм, — классовых битв в революционной Франции объективно была реакционной, но субъективно она выражала незрелость мировоззрения и политическую беспомощность».

Немецкоязычная литература Швейцарии XVIII в. отражает многие общие тенденции, характерные для литературы германских государств. Некоторые швейцарские писатели принимают участие в общегерманском литературном процессе (Бодмер, Брейтингер, Лафатер). Но практически ни одному швейцарскому писателю не удалось превозмочь давления консервативных традиций, преодолеть многовековую инерцию патриархального уклада. Более того, слава Геснера как раз свидетельствует о том, что поэтизированная и идеализированная патриархальность, будучи поднята до искусства, могла даже обрести мировую славу, хотя и кратковременную.

Глава 7. Литературы скандинавских стран и Финляндии

Особенности литературного процесса

Мелетинский Е. М., Григорьева Л. Г.

Судьбы скандинавских народов по — разному складывались в XVIII в. Дания и Швеция играли весьма заметную роль на европейской политической арене. Между ними, как и в XVII в., продолжалось противоборство. В Северной войне между Швецией и Россией Дания была на стороне России. Дании удалось вытеснить Швецию с южного побережья Северного моря и с острова Борнгольм. Международный престиж Швеции был особенно поколеблен после поражения в войне с Россией.

Вместе с тем Дания и Швеция выступали в роли метрополии: Норвегия и Исландия входили в состав Датского королевства, Финляндия принадлежала шведской короне. При этом социальная структура и социальные отношения складывались в разных Скандинавских странах неодинаково. Например, крепостное право в Дании и Швеции было отменено только в последние десятилетия XVIII в., в то время как Норвегия вообще не знала крепостной зависимости.

Кризис феодального строя, в разной форме проявлявшийся в Скандинавских странах, создавал почву для формирования и распространения просветительских идей. В зависимых странах этот процесс имел свою специфику, отражая стремление к децентрализации, культурной автономии, а в перспективе и к самоопределению.

Неравномерно было размещение культурных центров. В Дании таким центром стал Копенгагенский университет. В Швеции существовало два университета — в Лунде и Упсале (последний основан еще в XV в.), в Финляндии — в Турку. В 1739 г. была открыта Шведская академия наук, ее первым президентом стал Линней, ученый с мировым именем. В 1786 г. создана другая Шведская академия, специально по гуманитарным наукам и искусству. В 1722 г. открылся театр в Копенгагене, в 1737 г. — Шведская королевская сцена в Стокгольме, и хотя оба театра временами прекращали свою деятельность, роль их трудно переоценить. Именно в театром в Копенгагене связана слава одного из блестящих мастеров европейской комедиографии классицизма, сатирика и моралиста, идеолога раннего Просвещения Людвига Хольберга (1684–1754).

В Дании начиналась деятельность и первых норвежских просветителей. Хотя различные норвежские общества создавались и в некоторых городах Норвегии, наиболее представительным и влиятельным явилось Норвежское общество, основанное в 1772 г. в Копенгагене. Во главе его стоял известный драматург Ю. Х. Вессель, туда входили также видные норвежские поэты. Деятельность их была умеренной, ибо участники общества не ставили перед собой политических целей. Более радикальными, особенно к концу века, были народные движения в Норвегии, направленные главным образом против произвола датских чиновников. Огромный резонанс имело дело норвежского крестьянина Лофтуса (1786–1787), который был осужден датским судом за подачу датскому кронпринцу жалобы от имени крестьян (ибо по данному делу жаловаться не полагалось) и умер в тюрьме. Дело Лофтуса в немалой степени способствовало формированию национального сознания норвежцев.

В Финляндии, входившей в XVIII в. в состав Швеции, развивается течение «феннофильства», ставившее своей задачей пропаганду национальной культуры и финского языка в противоположность официальному — шведскому. Предпринимаются первые попытки создания истории финского народа (Д. Юслениус), появляются первые стихотворения на родном языке (Г. Гундерус).

Исландия к началу XVIII в. была полностью подчинена Дании. Немногочисленные ученые — исландцы получали образование в Копенгагене и, возвратясь на родину, становились преимущественно духовными лицами. Однако и здесь культурная жизнь понемногу развивается в «светском» направлении: изучением природы занимается естествоиспытатель и поэт Эггерт Оулафсон (1726–1768). Его дневник (изданный в 1772 г. на датском языке) был знаменательным для своего времени произведением — он как бы открывал Исландию для скандинавов. Восхищаясь древнескандинавским прошлым, Оулафсон возлагал большие надежды на крестьянство, как на основную силу нации. На исландском языке в XVIII в. писали многие самобытные авторы (Гуннар Паульсон, Йоун Стейнгримсон, Йоун Торлаукссон, Сигурд Пьетурсон и др.).

Культурный процесс в Дании и Швеции развивался в одном направлении — от преобладания церковной идеологии к Просвещению. Хотя к началу XVIII в. в этих странах имелась довольно значительная литература на национальных языках, представленная в основном религиозной (частично светской) поэзией, а также историческими, философскими и естественнонаучными сочинениями, все же ей не хватало как прочных связей с литературами других европейских стран, так и внимания к подлинным народным традициям и своей национальной культуре. Задачу преодоления традиций барокко, господствовавшего в литературе XVII в., размежевания светской и духовной литературы, утверждения не только новых жанров, но и новых взглядов на деятельность писателя как на служение обществу решали Людвиг Хольберг в Дании и Олаф Далин в Швеции.

Хольберг и Далин, а также их окружение — поэты — классицисты выдержали нелегкую борьбу за литературные права родного языка: к началу века в науке господствовала латынь, а на сцене — французский и немецкий. Писателям первой половины XVIII в. предстояло заново создать на национальных языках почти все основные жанры художественной литературы: в поэзии — оду, сатирическую поэму; в драматургии — комедию и трагедию; в прозе — роман, повесть, эпистолярный жанр, путевые заметки. В эти десятилетия возникает и получает развитие периодическая печать, играющая, по мнению скандинавских исследователей, немаловажную роль в становлении шведского и датского языков.

Большую роль в формировании новых скандинавских литератур сыграли созданные по образцу английского «Зрителя» журналы «Датский зритель» и «Шведский Аргус» Далина, которые затрагивали актуальные вопросы общественной жизни и политики, знакомили с событиями культурной жизни европейских стран.

Значительно оживляются филологические исследования в области языка, собираются и критически издаются средневековые тексты (Х. Грам и Я. Лангебек в Дании), создается датское «Общество отечественной истории и языка» (1745).

Первые успехи делает также и национальная историография: появляются первые исторические труды (Хольберга на датском и Далина на шведском), доступные широкому читателю, написанные с новых, рационалистических позиций.

Философская мысль получила наибольшее развитие в Швеции. С одной стороны, здесь оставалась живой и развивалась традиция рационализма, получившего признание еще в XVII в. (в Стокгольме провел последний год своей жизни Декарт). С другой, крупнейшей фигурой шведской философии в XVIII в. являлся Э. Сведенборг, мистические взгляды которого полемически противостояли мировоззрению просветителей.

Внутрискандинавские литературные связи в первой половине века были ограничены несколькими наиболее известными именами: творчество Хольберга, норвежца по происхождению и датчанина по языку и по литературной традиции, имело общескандинавское значение, его «Размышления о морали» и «Письма» способствовали развитию этих жанров в Швеции. Важным фактором шведской литературы стала его переписка с поэтессой фру Нурденфлюкт. Произведения Хольберга знали и ценили Бельман, Валленберг и Чельгрен. В свою очередь, в Дании знали Далина как журналиста и как поэта.

В середине XVIII в. в датской и шведской литературах заметно расширяются контакты с европейским Просвещением. Европейские писатели также начинают проявлять интерес к романтическому содержанию скандинавского эпоса и мифа. С переездом Клопштока в Копенгаген значительно оживляются датско — немецкие культурные связи.

В 50‑е годы развивается описательная поэзия, изображающая ландшафты родной страны в разные времена года (Крейц и Гилленборг в Швеции, Туллин в Дании), образцами для которой послужили английские поэты Ал. Поп и Дж. Томсон, отчасти «Альпы» швейцарца Альбрехта Галлера. К этой же теме обращаются и поэты 70‑х годов.

«Свобода печати» (правда, весьма относительная), провозглашенная в Дании и Швеции в 70‑е годы, благоприятно сказалась на развитии литератур этих стран. В Исландии монополия церкви в издательском деле также была несколько ограничена.

Однако самое значительное завоевание трех последних десятилетий — это пробуждение национального самосознания. Оно нашло свое выражение в движении «готицизма», в основе которого лежало увлечение древней скандинавской культурой. Древнеисландскую литературу еще в XVII в. именовали «готской», а ее наследие считали общим для всех германоязычных стран. Гипотеза о происхождении скандинавов от древних готов, в свое время выдвигавшаяся учеными, теперь решительно отвергнута исторической наукой, но в литературе этот термин остался как обозначение стремления деятелей культуры опереться на некое общегерманское наследие.

Сборник саг «Подвиги северных богатырей», изданный в 1737 г. Э. Ю. Бьёрнером (1696–1750), пользовался исключительной популярностью еще во времена юности шведского романтика Тегнера. Однако ориентированная на французский классицизм официальная академическая литературная критика тормозила освоение наследия «варварских времен». В преодолении этой традиции велика роль Эвальда.

Хотя литературная жизнь по — прежнему концентрируется вокруг столиц Копенгагена и Стокгольма, однако намечаются предпосылки для образования новых культурных центров — в Норвегии и Финляндии. Многие талантливые писатели, жившие и работавшие в Копенгагене, были норвежцами по происхождению. Своей деятельностью они подготовили отделение норвежской литературы от датской в следующем столетии.

Интерес к национальным традициям, изучение истории своей страны, финского эпоса и языка пробуждается также и в зависимой от Швеции Финляндии. В университете Або (Турку) Х. Г. Портан (1739–1804) изучает финноязычную народную поэзию и фольклор, организует просветительское общество «Аврора» (1770), издает первые журналы сначала на шведском, а затем на финском языке. Так исподволь проступают контуры будущей двуязычной культуры, сформировавшейся после отделения Финляндии от Швеции.

Задача создания национального театра по — прежнему оставалась актуальной в Швеции, где большим успехом пользовались опера и музыкальные спектакли, в то время как трагедия и комедия почти не развивались. В 1746 г. Фредерик V разрешает вновь открыть «Датский театр», на сцене которого наряду с комедиями Хольберга ставились пародии на классицистические трагедии. Попытку создания эпической драмы с национальным содержанием предпринимает Эвальд.

Поэзия предромантизма немецкой и английской ориентации, ярким представителем которой был Эвальд, противостояла в Дании классицизму. В Швеции идеи Просвещения и классицистическая эстетика, которые разрабатывал прежде всего Чельгрен, господствовали в литературе последних десятилетий XVIII в. Предромантизм 80–90‑х годов представлен творчеством Турильда и Лиднера, а ранний период романтизма — лирикой Франсена.

Влияние Французской революции привнесло в скандинавские литературы новый для них политический элемент. Тематика стихотворений Турильда впервые выходит за национальные рамки, возникает новый жанр политических стихов и памфлетов. Политические выступления писателей вызывают недовольство властей — Турильд высылается из Швеции, а П. А. Хейберг — из Дании.

К концу столетия периодическая печать уже становится признанной силой в обществе, появляется литературная и театральная критика. Оживляются и литературные контакты между Скандинавскими странами, предпринимаются переводы современных поэтов. В Дании литературное движение скандинавизма имеет даже свой орган — «Нордиа». И. К. Хёст организует «Скандинавское литературное общество», деятельность которого, однако, была еще очень ограничена. Идея северного единства обретает силу позднее, в период романтизма.

Датская литература

Храповицкая Г. Н.

Литература Дании в первой половине века находится под сильным влиянием классицизма, но со специфичным тяготением к ученой и религиозной проблематике. В начале периода собственно просветительские тенденции воплощаются в характерные для XVII в. формы псалмов, но усиливающаяся светская ориентация в литературе приводит к появлению разного рода сатирических произведений — от сатир прозаических и стихотворных до сатирических комедий и пародийных романов. Стремление сбросить оковы с человеческой личности проявляется — особенно во второй половине века — в развивающемся свободомыслии, которое не может ужиться с пиетизмом, превратившимся в Дании в форму подчинения личности абсолютистскому государству. Предреволюционные и революционные события во Франции, с которой у Дании были тесные культурные связи на протяжении ряда веков, будоражат мысль датчан, порождая свободолюбивые выступления. В литературе это приводит к отходу от традиций классицизма, апелляции к человеческому чувству — развитию сентименталистских тенденций, к желанию передать потребность человека в свободе — к появлению политической лирики и драматургии, обрабатывающей материалы национального героического прошлого. В литературе Дании конца века отчетливо проступают те же тенденции, что и у немецких штюрмеров. Одним из истоков нового направления становится поэзия Клопштока, жившего в Копенгагене с 1751 по 1770 г. и оказавшего огромное воздействие на литературу страны. Вместе с тем на развитие литературы и — шире — культуры Дании оказывают влияние «Памела» Ричардсона и особенно «Робинзон Крузо» Дефо и «Путешествия Гулливера» Свифта. Перевод «Дон Кихота» Сервантеса, осуществленный в 1776–1777 гг. Шарлоттой Доротеей Биль, стал событием культурной жизни страны, как и знакомство с трудами Руссо, Гете, Шиллера, Стерна и Макферсона. Особое место занимают переводы Шекспира. К концу века в Дании возникли предпосылки романтизма.

Главной фигурой датского и норвежского Просвещения является Л. Хольберг: он воплощает в себе основные его особенности — стремление исправить общество путем критики отдельных проявлений безнравственности, безрассудства и неразумия, противопоставив этим недостаткам патриархальный идеал существования честного городского ремесленника — труженика. Роль его столь велика, что вся литература Дании и Норвегии на этом этапе может быть представлена или как предшествующая Хольбергу, или одновременно с ним развивающаяся, или наследующая его традиции.

Кристиан Фальстер (1690–1752) наиболее значителен из современников Хольберга. Образованный филолог (ему принадлежит написанный на латыни сборник статей «Приятная филология»), Фальстер был убежден, что древние литературы способны воспитать человека в духе мудрости и нравственности. Фальстер переводил сатиры Ювенала и «Элегии» Овидия. Его сатиры на современность часто совпадают по темам с комедиями Хольберга: «Скверное заграничное путешествие» (1721) напоминает «Жана де Франса». В «Скверном браке» (1722) главной героиней становится пустая светская дама, которая считает себя утонченной, ибо все время проводит перед зеркалами, у чайного столика, а в полночь отправляется делать визиты; «Безответственная рекомендация» (1722) представляет лесть и лицемерие как единственный путь к карьере. Весь мир порой кажется Фальстеру домом умалишенных, где каждый наделен либо причудой, либо явным пороком (сатира «Мир как дом сумасшедших», 1730). Противоположная тенденция проявляется в творчестве Ханса Адольфа Брурсона (1694–1764) — выходца из семьи бедного священника. Псалмы, религиозные стихи Брурсона типичны для пиетистской лирики XVIII в. Его стихи отличаются истинным чувством, но при этом пронизаны мистическими настроениями, в них продолжены традиции псалмов Кинго («Некоторые праздничные псалмы», 1732 г.).

Типичным для поэзии XVIII в. является создание стихов «на случай» — по поводу свадьбы, погребения, свидания с друзьями и т. п. Одним из наиболее значительных создателей этого жанра был Амброзиус Стуб (1705–1758). Он родился в семье портного в Фюне, окончить университет не сумел: жизнь копенгагенской богемы затянула его. Стихи Стуба впервые были опубликованы только в 1771 г. Темы их различны: это и анакреонтическая лирика, отличающаяся живым юмором и жизнерадостностью, и религиозные стихи. Поэт тонко чувствовал природу, умел соотносить ее жизнь с движением человеческой души. В стихотворении «Докучная зима идет своим путем» он изображает пробуждение леса, птиц, зверей, которые водят хороводы с музыкой и танцами, как и уставшие от зимы люди. Стихи Стуба отличает музыкальность, короткие фразы с обилием глаголов придают образам динамичность.

Самыми крупными датскими поэтами были И. Эвальд и Е. Баггесен. Иоханнес Эвальд (1743–1781) родился в семье священника — пиетиста в Копенгагене, учился в латинской школе в Шлезвиге, где его живое воображение и поэтический темперамент вступали в разительное противоречие со всей системой педантичного воспитания. В 13 лет, прочитав «Робинзона Крузо», он решил бежать на необитаемый остров, чтобы повторить подвиги увлекшего его героя. Будущий поэт побывал, однако, только в Центральной Европе. Пребывание в Австрии, в Праге, в Гамбурге и Дрездене научило его видеть мир вокруг. Но привлекали его не города. Он писал: «Я видел горы и простирающиеся поля и в густых лесах одиноко стоящие монастыри; я созерцал огромную и волнующую сцену, воспоминания о которой насыщают и возвышают мою душу, не опьяняя ее; я научился чувствовать удивительное, великое и доставляющее наслаждение в природе». Созерцание природы помогало ему забывать страдания и утраты. Жизнь его — первого профессионального поэта Дании — была очень тяжела. В первом опубликованном аллегорическом рассказе — «Замок счастья» (1764) — он утверждает, что счастье возможно лишь на горных вершинах. Созерцательность сменяется у Эвальда стремлением передавать сильные чувства. Его «Соната Скорби» (1766) — стихи на смерть Фредерика V, исполненные в сопровождении музыки Скалабрини, потрясали слушателей глубиной страдания, своим гражданским содержанием. Не менее сильное волнение вызывала «Оратория страстной недели». Под влиянием Клопштока, с которым он познакомился в 1769 г., Эвальд обратился к национально — исторической и библейской тематике. Сначала в лирической драме «Адамиада», а позднее в пятиактной трагедии «Адам и Ева» (1769) он стремился передать крушение первых иллюзий человечества. Основное внимание автор уделяет изображению растущей в душе Евы неудовлетворенности, которая ведет ее от спокойных грез к страстному желанию познать неизведанное. Стремление написать трагедию, полную активного действия, основанную на столкновении сильных характеров и на противоборстве благородства и честолюбия, возникает у Эвальда в период его знакомства с трагедиями Шекспира. Сюжет трагедии «Рольф Краге» (1770) Эвальд берет из сказаний Сакса (Саксона) Грамматика. В трагедии изображена борьба за власть, которая кончается гибелью благородного и доверчивого Рольфа; терпит поражение и его противник, использовавший хитрость, предательство и вероломство, побеждает благородный Отер, который становится королем Дании и Норвегии. Это произведение перегружено рассуждениями персонажей: их монологи патетичны, а порой сентиментальны. Автор пытается отстоять идею единства Дании и Норвегии. Эта первая датская трагедия, созданная на материале национальной истории, выгодно отличалась от «Адама и Евы», но на сцене все же не была поставлена.

В 1773 г. Эвальд пишет трагедию в стихах «Смерть Бальдера», снова на один из сюжетов Сакса Грамматика. В основе произведения, построенного на борьбе долга и страсти, — любовь к земной женщине полубога Бальдера, натуры бурной, страдающей и рефлектирующей, воплощающей в себе черты современников поэта. Это первая датская трагедия, написанная пятистопным ямбом. Произведение музыкально и лирично. Лирические и трагические мотивы в интимной человеческой жизни были ближе всего Эвальду.

Одна из вершин творчества Эвальда — драматическая поэма в трех частях «Рыбаки» (1778). Герои ее — простые люди, жизнь их и страдания передаются без стилизации под пастораль, контрасты радости и отчаяния, напряженное развитие сюжета позволяют видеть в нем предшественника романтизма. Эвальд задумал написать трагедию «Гамлет»; его герой должен был стать мужественным, активным борцом.

Стихи Эвальда постепенно освобождаются от риторики, напыщенных образов, свойственных его предшественникам, и проникаются подлинным лиризмом, обретают непосредственность в передаче чувства. Этот новый этап начинается со стихотворения «Когда я был болен» (1771). Эвальд пробовал писать и романы. В отдельных фрагментах сохранился его сатирический роман «История г. Пантакака» (1771), написанный под влиянием «Кандида» Вольтера. «Жизнь и мнения Иоханнеса Эвальда» — лучшее прозаическое произведение Эвальда, это его автобиография, парадоксально сочетающая идеи Руссо и художественную манеру Стерна. Произведение было опубликовано посмертно.

Енс (Иммануэль) Баггесен (1764–1826) родился в Корсёре в семье чиновника. Это был человек, сотканный из противоречий. В нем соединялся тонкий лирик с сатириком; с позиций классицизма он критиковал молодого романтика Эленшлегера, но и сам тяготел к романтизму; более всего он любил родную Данию, но постоянно путешествовал; изящество его стихов привлекало к нему представителей правящих кругов, а он сам высказывал вольнолюбивые идеи, приветствовал разрушение Бастилии.

Во время путешествий по Европе Баггесен познакомился с Фоссом, Виландом, Шиллером, Гердером, Якоби, особенно увлекался философией Канта и даже сменил свое имя Енс на Иммануэль. Его первой публикацией были «Комические рассказы» (1785), работа над которыми продолжалась до 1814 г. В сборнике «Происхождение поэзии» Баггесен дает ироническое переложение скандинавских мифов. «Хроника Каллунбурга» (1786) — самое сильное сатирическое произведение Баггесена, где он резко выступает против датских феодалов. Название города заставляет вспомнить Л. Хольберга, который выдавал мнимого автора «Педера Порса» за уроженца Каллунбурга. Первый блестящий перевод (1789) с латинского на датский «Нильса Клима» Хольберга принадлежит Баггесену. О своих бесконечных странствиях он повествует в «Лабиринте, или Путешествии по Германии, Швейцарии и Франции» (1792–1793). Следуя манере Стерна, Баггесен отражает бунтарские настроения конца XVIII в., зреющие во Франции.

Одна из важнейших проблем времени для Баггесена — развитие искусства. В «Лабиринте» в главе о Маннгейме он выступает с критикой классицизма, утверждая, что красота не в симметрии, рационализме и следовании правилам, а в передаче движения, особое место поэт отводит чувству, противопоставляя его разуму. Однако и новое искусство Баггесен не принимает: в стихотворных письмах из Италии он высказывает сомнение в значительности произведений Гете, Тика и Эленшлегера. То же неприятие современной романтической поэзии звучит в стихотворном послании «Нуреддин к Аладдину» (1806) и в сатирическом стихотворении «Привидение и он сам, или Баггесен против Баггесена» (1807). У Гете и романтиков он не видит тесной связи с современностью, которая отличала его собственные произведения и произведения его учителей — Хольберга и Весселя. В стихах 90‑х годов отражается политический радикализм поэта: смерть Мирабо он оплакивает как утрату в борьбе за свободу. В «Оде Наполеону» звучит упрек завоевателю и узурпатору, который посеял хаос, в идеях Руссо и Канта поэт видит утверждение свободы личности. Немалый интерес представляет интимная лирика Баггесена — сентименталиста, где он выступает как большой мастер формы, умеющий передавать движение живого чувства. Лирическое начало в его стихах свободно от риторики и рационализма.

Близки к Баггесену, но более радикальны по своим политическим убеждениям П. А. Хейберг и М. К. Бруун. Оба они выражали стремление датчан к политическим свободам, особенно обострившееся под влиянием Французской революции. Петер Андреас Хейберг (1758–1841) в стихах «Наш клуб», «Мое политическое направление» и других выражал сочувствие французским республиканцам. В сатирических произведениях — романе «Судьба ассигнации в один талер» (1787–1793), где деньги представлены основной силой и символом веры, словаре «Исследование языка», пьесах «Виртуоз № 1» и «Виртуоз № 2» (1792) и др. — Хейберг резко нападал на социальные порядки и на королевскую власть. В 1800 г. он был изгнан из Дании и был вынужден поселиться во Франции.

Мальте Конрад Бруун (1775–1826) был еще более активным борцом против королевской власти. В 1796 г. он издал сатирический «Катехизис аристократии», а в 1797 — стихотворение «Нильс Эббесен. Тираноубийца», где сравнивал национального героя прошлого с Брутом. За эти произведения его отдали под суд, но он сумел бежать в Швецию. Вторая половина его жизни прошла во Франции.

Возникновение национального театра в XVIII в. привело к созданию национального драматического репертуара. Драмы, как было сказано выше, писал и самый лирический поэт века — Эвальд, к ним прибегал Хейберг; как драматург выступал профессор эстетики и издатель К. Рабек — век Просвещения обратил внимание на особую силу воздействия произведений, предназначенных для сцены. Драматургия Дании развивалась в основном по четырем направлениям. Самым значительным было сатирическое, представленное комедиями Хольберга, Хейберга, Биль и Эвальда («Грубые клакеры», «Арлекин — патриот») и др. Воспитание зрителя должно было осуществляться — в духе классицизма и просветительского реализма — с помощью однозначно трактуемых идей, образов, ситуаций, большую выразительность которым придавало комически — сатирическое заострение явлений. Именно на этот тип драматических произведений опиралось новое реалистическое искусство XIX в. Второй тип — это трагедии, прежде всего Эвальда, связанные с классицизмом выбором персонажей, особенностями конфликтов, патетикой и соблюдением трех единств, однако разрушающие его каноны введением большого числа лирических монологов и обращением к национальной мифологии, к библейской тематике. Третий тип — лирическая комедия, иногда сопровождающаяся музыкой, песнями и танцами. Здесь был особенно известен Томас Торуп (1749–1821), автор идиллий «Праздник жатвы» и «Свадьба Петера». Первой в этом жанре выступила Анна Катарина фон Пассов (1731–1758), создавшая пьесу «Марианна, или Свободный выбор» (1757), напоминающую по типу отражения действительности «Памелу» Ричардсона. Этот жанр, развлекательный, связанный с сентиментализмом, был мнимо народным; воспроизводя на сцене — стилизованно — народные песни и обряды, он надолго закрепился в датской драматургии и в XIX в., оказав влияние на развитие псевдоромантической драмы. Неестественность и отдаленность от жизни трагедии и лирической комедии послужили основой для пародии Весселя «Любовь без чулок». Четвертый тип драматических произведений — историческая трагедия — только начал складываться. Эвальд — автор «Рольфа Краге» — стоит у ее истоков. К этому же типу принадлежит пьеса Оле Иоханна Самсёэ (1759–1796) «Дювеке» (1796), рисующая героический характер женщины, жертвующей любовью во имя спасения своего народа. На материале национальной истории — борьбы за свободу Дании — построена трагедия Кристиана Левина Сандера (1756–1819) «Нильс Эббесен» (1797). Историческая патриотическая трагедия открывала дорогу романтической исторической драме Эленшлегера.

Эпические прозаические жанры представлены в XVIII в. слабее. Их авторы более зависимы от английских и французских образцов. Это в основном сатирические романы, такие, как произведения Хольберга и незавершенный роман Эвальда «История г. Пантакака», или романы воспитания, из них наиболее значителен «Меноза» (1742–1743) Эрика Понтоппидиана. Роман должен был воспитывать читателя в духе христианской морали.

Норвежская литература

Храповицкая Г. Н.

Норвежская художественная литература XVIII в. отделяется от литературы научной и церковной. Осознание автономности художественной литературы стало возможным благодаря творчеству П. К. Стенерсона и К. Б. Туллина, а также Л. Хольберга, который оказал глубокое влияние на норвежскую и датскую литературу XVIII в. Идеи Просвещения в Норвегии, как и во всей Европе, включавшие в себя задачу духовного развития народа, постепенно насыщали искусство большим общественным содержанием: все меньшее значение имели стихотворения «на случай», столь частые в XVII в., ода вместо панегирика содержала в себе нравственный идеал, который поэт хотел представить своему слушателю. Драма в творчестве Л. Хольберга и его последователей, обретая первостепенное значение в системе жанров XVIII в., постепенно отходила от подражания иноземным образцам и либо давала положительные примеры, находя их в своей национальной истории, либо выступала с резкой критикой конкретных недостатков современников.

Национальный норвежский роман еще не мог возникнуть вследствие того, что сама Норвегия как самостоятельное государство в XVIII в. существовала лишь в сознании самих норвежцев. Для эпических обобщений еще не пришло время. Эпическое искусство было представлено предроманными формами: автобиографическими записками, письмами, дневниками, некоторые из них были опубликованы, как, например, мемуары генерал — майора Хенрика Бьелькса Коса (1686–1773) или дневники служившего во время войны матросом Нильса Труснера, названные им «Матрос Турденщёльда» (1710–1714). Интересными человеческими документами стали письма участника войны Петера Турденшёльда (1691–1720), раскрывшие душу гениального юноши, мужественного, наделенного к тому же чувством юмора, исполненного чувства собственного достоинства; письма Сигдаля Нильса Грюса (1672–1747), друга Л. Хольберга, написанные по — французски, безупречные в стилистическом отношении и полные тонкого юмора; письма Беньямина Дасса (1706–1775) к выдающемуся историку Дании Сюму пользовались особым успехом в кругу просвещенных людей Копенгагена; Карл Дейхман (1705–1780) рассуждал в своих письмах об истории и о своих современниках. В эпистолярной и мемуарной литературе вырабатывался прозаический стиль, накапливался опыт описания событий современности и обрисовки человеческого характера.

В начале XVIII в. продолжали существовать жанры, характерные для предшествующего века, — этнографически — географические описания и религиозные стихи. Первый жанр представлен в работах Ханса Поульсена Эгеде (1686–1758), совершившего поездку в Гренландию и создавшего о ней книгу «Новое освещение старой Гренландии, или описание ее природы» (1741), где изображалось «идеальное» состояние эскимосов, у которых нет имущественных различий и нравственных пороков горожан, им «не хватает» лишь христианства. Эта книга близка по своему настроению «Рогу Севера» П. Дасса. Биргита Кристина Хюитфелл (1682–1761) стихи религиозного содержания стилизовала под народные песни. Повель Юэль (1675–1723) героем своих стихов делал простого «дикого человека», который счастлив на лоне природы, ибо не знает развращающего влияния города. В старый жанр бытоописательной или религиозной поэзии проникали новые, популярные в XVIII в. руссоистские представления о «естественном человеке», не испорченном цивилизацией.

В XVIII в. писатели Норвегии начинают обращаться к более реалистическому изображению внутреннего мира человека. Развивается также умение видеть и воплощать в художественных образах конкретные реалии, своеобразную норвежскую природу. Эти особенности литературы усиливались растущим чувством национального самосознания.

Наиболее значительными поэтами середины века — до начала деятельности Норвежского общества — были П. К. Стенерсон и К. Б. Туллин. Петер Кристофор Стенерсон (1723–1776), родившийся в Гюдбраннсдале, был последователем Бодмера и Брейтингера, большим поклонником Клопштока. Под непосредственным влиянием последнего Стенерсон создал «Оду жениху и невесте» (1754), новаторское произведение в датской и норвежской поэзии, ибо в ней, вопреки имевшейся в этом жанре традиции, поэт обратил внимание не на формальную и деловую сторону брачной церемонии, а воспел союз любящих сердец. Его «Ода юнкерскому источнику в Эриксхольме» (1762) впервые в норвежском искусстве в жанре оды передавала картины родного края. В творчестве Стенерсона преобладает классицистическая направленность.

Кристиан Браунман Туллин (1728–1765) — выходец из разбогатевшей крестьянской семьи — обладал блестящим даром импровизации в поэзии и в прозе. Его стихи считались самыми музыкальными в Дании и в Норвегии XVIII в. Свое представление о сущности поэзии он выразил в следующих строках: «Поэзия есть нечто, что должно тревожить разум и повергать его в удивление и размышление»; «Преимущество [ее] состоит в передаче глубоких, но ясных мыслей, воплощенных живыми, изящными и изысканными словами. Это душа поэзии… и обнаруживается она в живом воображении — чем легче ее образы, тем более живой становится поэзия». Туллин не был поклонником Клопштока, его привлекали более камерные темы. Однако классицистическая рационалистичность все же заметна в его стихах. Его Аркадия возникает под значительным влиянием прозы Фонтенеля и живописи Буше. Самое значительное произведение Туллина — «Майский день» (1758). Жених и невеста изображены в нем как пастух и пастушка, но местом действия являются родные автору горы и фьорды, именно они будят его фантазию. Поэт радуется освобождению от уз, налагаемых городом. Стихотворение было широко известно и в Дании, а в Германии вызвало восхищение Лессинга. Представление о глубине размышлений поэта дают два получивших премии стихотворных произведения, созданных на конкурсные темы Общества прекрасных и полезных наук. В «Возникновении мореходства и его последствиях» (1760) поэт доказывает — в духе Руссо, — что цивилизация как следствие мореходства привела к появлению роскоши, алчности, нездоровых страстей, к отходу от природы, в целом — к деградации личности; второе сочинение — «Непревзойденность творения с точки зрения порядка и взаимосвязи творческих сил вселенной» (1763) — это вдохновенное, свободное раздумье о смысле и красоте мироздания, бесконечность которого заставляет в изумлении остановиться мысль и смолкнуть чувство; и вместе с тем человеческое сознание стремится проникнуть в тайны величия Вселенной. Идея бога — творца необходима поэту XVIII в., ищущему ответ на вопросы об истоках мира и взаимосвязи явлений в нем, о месте в мироздании человека. В литературе Норвегии это произведение Туллина предшествует поэме поэта — романтика XIX в. X. Вергеланна «Творение, Человек, Мессия». Туллин одним из первых в Норвегии стал профессиональным поэтом, хотя и не оставлял государственной службы.

Значительнейшим этапом в развитии норвежской литературы последней трети века становится деятельность членов «Норвежского общества». В основе этого объединения лежит вера в величие и самобытность Норвегии и норвежцев. Основную роль в нем играли поэты и драматурги, хотя в него входили также журналисты и философы. Часть из них придерживалась канонов классицизма, как Н. К. Бредаль, К. Фастинг, Ю. Н. Брюн, Ю. Рейн, другие — Ю. Х. Вессель, Ю. Вибе, Э. Струм — стремились разрушить его обветшавшие к XVIII в. нормы. П. Х. Фриманн выступал как поклонник гетевского Вертера, как поэт — сентименталист; философ Нильс Трешов (1751–1793) стал пропагандистом идей Канта. Брюн был ортодоксален по убеждениям, а Вессель, Вибе и Фастинг отличались вольномыслием. Люди, собиравшиеся в Копенгагене, в зале кафе мадам Юэль, страстно отстаивали свои убеждения, сочиняли злые эпиграммы на своих противников, их экспромты заносились в журнал собраний, а их гимном стала песня на слова Брюна «Для Норвегии, страны воинов…». В ней были слова, грозный смысл которых едва ли понимал ее автор: «Когда мы впервые почувствовали бег крови, мы сладко возмечтали о свободе; мы проснемся однажды и разорвем оковы, кандалы, сбросим насилие». Вергеланн называл ее «норвежской Марсельезой». Свои стихи они печатали в сборниках под названием «Поэтические собрания» (первый вышел в 1775 г.). Напряженная борьба мнений приводила к бурным разрывам: должен был выйти из «Общества» Фриманн, который оказался не в состоянии противостоять Весселю и его друзьям. В «Норвежском обществе» рождалась новая литература Норвегии, не ставшей еще самостоятельным государством, но формировавшей свою идеологию, свою культуру и литературу. При всей разнородности литераторов, объединяемых «Обществом», в основе их эволюции лежало движение от классицизма к просветительскому реализму и сентиментализму, что проявлялось в развивающемся интересе к народной жизни настоящего и прошлого, воспринимаемого как героическое или идиллическое; в нарастающем внимании к интимным переживаниям личности; в усиливающемся интересе к родной природе и, наконец, в сознательном и систематическом пародировании классицистических тем, героев и форм.

Ведущая роль в «Обществе» принадлежала драматургам, среди них наиболее значительны Бредаль, Брюн и Вессель, Фастинг.

Нильс Крог Бредаль (1733–1778) начал как переводчик Корнеля, пробовал, но неудачно писать романы — робинзонады в героикомическом и сатирическом стиле. Ему был близок сатирический — хольберговский — взгляд на мир. Его собственным основным жанром стала музыкальная комедия. Ранняя пьеса «Грам и Сигне, или Шедевр любви и доблести» (1756), пастушеская идиллия, в которой соединялось героическое с комическим, была первым в Норвегии и Дании произведением, написанным на материале норвежского прошлого: сюжет был взят у Сакса Грамматика, но собственно исторические факты мало занимали автора. Более значительна в художественном отношении его классицистическая трагикомедия с музыкой «Престолонаследие в Сидоне» (1770). В духе классицистических традиций создана трагедия К. Фастинга (1746–1791) «Гермиона» (1772). Однако в ней намечается и отход от канона: ее главная тема — любовь, автор стремится создать более сложные характеры.

Юхан Нурдаль Брюн (1745–1816) родился в семье разбогатевшего фермера, который хотел дать сыну образование, но мальчика более влекли родные горы и сказания. Знакомство с Шёнингом в тронхеймской кафедральной школе определило его судьбу, пробудив интерес к национальной истории. После окончания университета и сдачи экзамена по теологии он встретился с Гуннерусом, который заразил его страстным норвежским патриотизмом и идеей развития науки. Наиболее значительны в творчестве Брюна трагедии «Царина» и «Эйнар Тамбещельвер» — обе 1772 г. Первая, отличающаяся напряженным развитием действия и психологизмом, с успехом шла в Королевском театре Копенгагена. В ней впервые в скандинавской драме герой поставлен между двумя противоположными женскими характерами: трогательной, мягкой и сентиментальной Ретеа и страстной, талантливой Цариной. В XIX в. такую систему образов будет использовать Ибсен, чтобы полнее выявить характер центрального персонажа. Брюн еще не реализует всех открывающихся возможностей: его трагедия полна риторики и ложного пафоса. Наиболее значительна вторая трагедия — «Эйнар Тамбещельвер». Это первая серьезная драма на национальный норвежский сюжет. В Эйнаре автор воплотил героический, благородный характер норвежца — патриота, который в далеком прошлом выступал против короля Харальда Жестокого, погрязшего в страстях, придворных интригах и утратившего поэтому право представлять норвежский народ. Особенно удался Брюну близкий сагам прошлого характер Берглиот, жены Эйнара. Королевский театр Копенгагена отказался ставить эту пронорвежскую трагедию. Политическая борьба, разгоревшаяся вокруг нее, испугала Брюна, и он выступил со статьей «О верности норвежцев королю и о любви к отечеству» (1773), в которой доказывал, что любовь к Норвегии не может препятствовать служению датскому королю. В 80–90‑е годы Брюн создал ряд малозначительных комедий, написанных в духе Хольберга. Консервативность убеждений Брюна, отразившаяся в комедиях, ощутима и в поэзии — в «Евангелических песнях» (1786) и в «Маленьких стихотворениях» (1791).

Одним из интереснейших и нешаблонно мыслящих норвежцев был Юхан Херман Вессель (1742–1785) — четвертый сын в многодетной семье священника из Вестби. Тяжелое детство, бедная студенческая юность, болезнь, которая обострилась с 1770 г., отсутствие постоянного заработка — таковы приметы его биографии. Он, как и Эвальд в Дании, был первым профессиональным писателем. Вессель постоянно нуждался и умер, обремененный долгами. Но, несмотря на все превратности судьбы, Вессель никогда не терял чувства юмора, яркой способности видеть каждую привычную вещь в новом свете. Он прекрасно знал литературу, владел французским, английским, испанским и итальянским языками. Свою литературную карьеру он начинал как переводчик музыкальных комедий для Королевского театра в Копенгагене. Увлечение Хольбергом неизбежно должно было привести Весселя к созданию пародии на современную трагедию, догматически следовавшую за французскими классицистами. Так появилась знаменитая «Любовь без чулок» (1772), направленная против «Царины», «Гермионы», «Престолонаследия в Сидоне». Все здесь развивается по классицистическим канонам, но использование пародийного принципа вскрывает неприемлемость устаревших форм для отражения в искусстве Нового времени. Главные герои — это любящие друг друга жених и невеста, у жениха есть несчастный соперник, у невесты и у соперника есть наперсники — все как в трагедии классицистов, но герой — бродячий портной, его соперник — сапожник, невеста и наперсники из того же рабочего сословия, вечно голодные и почти нищие. Имя жениха — Юхан фон Эренпрейс — настраивало на комический лад, ибо странствующий подмастерье не мог иметь частицу «фон». Основной комический эффект создается несоответствием причин и следствий, содержания и формы. Главной героине, Грете, приснилось, что она должна непременно сегодня выйти замуж, иначе не выйдет никогда. Спешно возвращается жених, принимается решение о том, какое платье надевать жениху и невесте, и тут выясняется, что у жениха нет чулок, а на их покупку нет денег. Чулки есть в сундучке соперника, их можно украсть, но в душе героя возникает борьба любви и чести, выливающаяся в пространные и напыщенные монологи. Наконец, побеждает любовь — чулки украдены, но кража открывается: несчастный жених и невеста, не снеся позора, кончают самоубийством, из сочувствия к ним убивает себя наперсница, а затем, не перенеся гибели героев, кончают с собой и все остальные. На сцене гора трупов, и все — из — за украденных чулок. В «трагедии» исполняются арии на музыку Скалабрини, служившего при датском дворе, довольно талантливого и популярного в те годы итальянского композитора, которого после пародии Весселя стали воспринимать лишь иронически. Пародия Весселя имела огромный успех в Королевском театре Дании, позднее ее ставил Национальный театр и Кристианийский театр в свободном норвежском государстве. Ее переводили на шведский, немецкий и французский. «Любовь без чулок» ознаменовала падение интереса к классицизму и классицистической трагедии. Вессель известен также как автор изящных по форме и остроумных по содержанию стихотворных «Комических рассказов» (1784–1785), в них он чаще всего обрабатывает сюжеты Боккаччо и Лафонтена — любовные истории, рассказы о человеческой глупости и пустоте.

Юхан Вибе (1748–1782) — друг Весселя и первый секретарь Норвежского общества, был блестящим импровизатором, его стихи полны юмора и неподдельной веселости. Анакреонтические мотивы соединяются в них с религиозным вольнодумством. Сам бог в его стихах не чужд любви и пьянства, а человеку, по мнению Вибе, стоит проститься с радостями жизни только тогда, когда ему приходится сесть в ладью Харона. Писал он и комедии, но они менее удачны, чем стихи.

Особое место в «Норвежском обществе» занимал Петер Харбо Фриманн (1752–1839): сын священника, он изучал в Копенгагене юриспруденцию и стал дипломатом — входил в состав посольства в Стокгольме и Петербурге. В юности находился под очень сильным влиянием гетевского Вертера, не принимал иронического настроя окружения Весселя. В поэзии продолжал традиции Туллина и Стенерсона. В стихотворении «Хорнель, гора на севере Норвегии» (1775) он писал о горных вершинах, где слышится голос бога. Там в холодных просторах, где обитают орлы, муза Фриманна стремится ввысь к Хорнелю, который стоит «наполовину в море, наполовину в облаках». Стремление к уединению, возвращение к детскому непосредственному восприятию мира отличают поэзию Фриманна, стремящегося раскрыть в большей степени, чем его предшественники и современники, душу человека, поэта, тоскующего в городе.

Примечательно, что ряд поэтов «Норвежского общества» — Эдвард Струм (1749–1794), Томас Русинг де Стуккфлет (1743–1808), Либер Саген (1777–1850) писали стихи на норвежских диалектах и считали, что они обладают достаточными средствами для передачи сложных эмоций. Они разрушали представление о том, что норвержский язык можно использовать только для создания комического эффекта в произведениях, написанных на литературном датском языке. Тем самым они подготовляли реформы языка XIX в. Членами «Норвежского общества» были прославившиеся как издатели журналов К. Х. Прам, Ф. Шмидт и К. Фастинг.

Роль «Норвежского общества» к концу века несколько ослабевает, умирают его более активные и талантливые члены — Вессель, Вибе, Фастинг, иные перестают активно сотрудничать, как П. Х. Фриманн, Ю. Н. Брюн. «Норвежское общество» содействовало развитию чувства национального достоинства норвежцев, их гражданской активности, вело искусство от классицистической обобщенности и абстрактности к пониманию значительности реальной жизни, к умению видеть красоту мира и своей страны, передавать ее в поэзии.

Хольберг

Храповицкая Г. Н.

Людвиг Хольберг (1684–1754) родился в Бергене в семье старшего лейтенанта датской армии, выходца из норвежских крестьян. Он учился в Бергене в немецкой школе, а потом перешел в латинскую; в 1704 г. сдал экзамен по теологии и философии в Копенгагенском университете и получил право преподавать или быть священником.

В историю мировой литературы Хольберг вошел как величайший датско — норвежский комедиограф. Однако основным увлечением и делом своей жизни он считал историю и этику.

Первой работой Хольберга было «Введение в историю известнейших европейских государств» (1711). Книга была необычной, ибо не только содержала изложение фактов, но и знакомила с политической ситуацией Европы начала XVIII в. В частности, Хольберг писал о возрастающем авторитете «Московии», которая во главе с Петром Великим превращается в соперника не только Швеции, но и Дании с Норвегией. Эта книга, а также работа «Об естественном и народном праве» (1715) создали научный авторитет Хольбергу, и он стал в 1714 г. профессором Копенгагенского университета, но без жалования, в 1718 г. получил место профессора метафизики, в 1730 г. занял должность профессора истории и географии.

Литературная известность пришла к нему с публикацией под псевдонимом Ханс Миккельсен героикомической книги «Педер Порс», являющейся в духе «Дон Кихота» Сервантеса пародией на «Одиссею» Гомера и «Энеиду» Вергилия. Предметом пародирования стало современное Хольбергу схоластическое восприятие античности и господство ортодоксии, консерватизма и тирании, порождавших рабскую психологию. Сатирический эффект достигался тем, что «героический» персонаж Педер Порс, купец из города Каллунбурга, попавший во время бури на остров Анхольт, уподоблялся героям античности и Дон Кихоту, но изъяснялся языком улицы, а его слуга Педер Риис, напоминающий Санчо Пансо, ораторствовал, как герои древности. Автор ввел в книгу пародийный «ученый» комментарий на латинском и греческом языках от лица вымышленной фигуры Юста Юстенсена. Цель свою Хольберг видел в том, чтобы, развенчав устоявшиеся взгляды, заставить современников посмотреть на себя со стороны, «познать самих себя». «Педер Порс» вызвал возмущение не только ученых — схоластов, но и части дворянства Дании, которое увидело в книге покушение на основы государства. Только вмешательство короля, которому книга показалась забавной и безвредной, спасло «Педера Порса» от костра, а ее автора от штрафа. Реакция на книгу показала, насколько актуальны были затронутые в ней проблемы.

23 сентября 1722 г. открылся Датский театр в Копенгагене. Здесь раньше выступали только немецкие и французские труппы, язык которых был чужим для датчан. Первой пьесой нового театра был переведенный на датский «Скупой» Мольера. Через три дня — 26 сентября 1722 г. — шел «Жестянщик — политикан» Хольберга, первая его пьеса, сразу и надолго вошедшая в репертуар. Главные герои комедии вскоре стали типами нарицательными, а само заглавие превратилось в идиоматическое выражение. Осенью 1722 г. были созданы такие шедевры, как «Жан де Франс», «Йеппе с горы», а также «Нерешительная» и «Местер Герт Вестфалец». Весной 1723 г. Хольберг написал еще 10 комедий, среди которых были наиболее известными «Комната роженицы», «Одиннадцатое июня», «Эразмус Монтанус, или Расмус Берг», «Дон Ранудо де Колибрадос», «Улисс из Итаки», а также «Якоб фон Тибуе», «Обремененный делами», «Без начала и конца», «Волшебство, или Ложная тревога» и пародия на классицистическую трагедию «Мелампе». До закрытия театра в 1728 г. Хольберг написал еще около десяти комедий («Сочельник», «Маскарад», «Веселое кораблекрушение», «Поездка к источнику», «Арабский порошок», «Хенрик и Пернилла», «Невидимка» и др.).

Большая часть написанных в 1722 г. — это комедии характеров и положений, основной тип комедий Хольберга; в 1723 г. он создает преимущественно комедии интриги. Второй этап создания комедий начинается с 1747 г., когда вновь открывается театр в Копенгагене, однако к этому времени падает сила сатирического таланта драматурга. Он создает пьесы «Плутос, или Процесс между Бедностью и Богатством», «Путешествие Сганареля в Страну Философии», «Республика» и др., из них лучшая — «Философ без воображения».

Л. Хольберг — типичный представитель датского Просвещения: он тесно связан с классицизмом, но в его комедиях ощутимы реалистические тенденции. Как классицист и просветитель, Хольберг строго придерживается принципа значительности нравственного и гражданского содержания искусства. Именно этим объясняется рационалистичность его комедий, насыщенность их серьезной нравственной проблематикой. Приверженность к классицизму проявляется и в строгом соблюдении трех единств и пародировании отступлений от них (в «Улиссе из Итаки»), а также в обобщенности характеров героев Хольберга, представляющих чаще всего не индивидуальность, а тип человека, концентрирующий в себе черты определенной социальной, нравственной, интеллектуальной или эмоциональной группы. Дон Ранудо и его супруга — это аристократическое высокомерие («Дон Ранудо де Колибрадос»), Жан де Франс — французомания; Эразмус Монтанус — ложная ученость; Пер — пономарь — невежество; Корфиц из «Комнаты роженицы» — недоверчивый супруг; X. фон Бремен («Жестянщик — политикан») — мнимый политик, а Студенсруп из «Одиннадцатого июня» — ростовщик. О том же принципе обобщенности свидетельствует использование одних и тех же имен для персонажей с одинаковыми социальными функциями: крестьянин — Йеппе, крестьянка — Нилле, старый человек — Иеронимус, старая женщина — Магделона, слуга — Хенрик, служанка — Пернилла, мальчик — слуга — Арв, резонер — Леонард. Обыгрывание и использование классических сюжетов также присуще комедии Хольберга. Так, «Жан де Франс» может быть воспринят как вариация на тему «Смешных жеманниц» Мольера; в «Хенрике и Пернилле» Леандр сравнивает себя с Амфитрионом, даже сюжет «Йеппе с горы» — самой совершенной комедии Хольберга — заимствован из анекдота о злой жене.

Хольберга иногда называют «датским Мольером», преувеличивая воздействие французского комедиографа. Сходство объясняется частично тем, что оба драматурга иногда обращались к общим источникам — к Плавту и Теренцию. Но Хольберг самостоятелен даже там, где он близок к Мольеру. Следуя некоторым законам построения классицистической мольеровской комедии, Хольберг изменяет тональность своих комедий по сравнению с мольеровскими: большинство из них ближе к сатире, как «Жан де Франс» или «Дон Ранудо де Колибрадос»; в них порой ощутимы трагические ноты, как в «Йеппе с горы» или «Эразмусе Монтанусе»; женские персонажи в них обычно маловыразительны, а любовная тема почти отсутствует. На композицию комедий Хольберга оказал влияние принцип хорошо известного ему Локка: драматург как бы ставит эксперимент — в среду с устоявшимися взглядами вводит человека извне. Так, к необразованным родителям и соседям приезжают считающие себя учеными Жан де Франс и Эразмус Монтанус; к городским мошенникам попадает мошенник из провинции («Одиннадцатое июня»); крестьянина Йеппе переносят в замок барона; жестянщик оказывается среди политиканов; поведение семейства де Колибрадос получает немедленное отражение в репликах слуг и т. д. Несоответствие героя среде выявляет сущность как самой среды, так и появившегося в ней чужака благодаря реакциям двух столкнувшихся сторон, позиции которых обычно равно неприемлемы для автора.

Реалистичность комедий Хольберга создается их непосредственной органической связью с национальной почвой. Датский романтик А. Эленшлегер справедливо писал, что, если бы погиб Копенгаген, о нем можно было бы составить представление по комедиям Хольберга. Но по ним можно восстановить и некоторые немаловажные черты норвежской жизни: Эразмус Монтанус — сын крестьянина, обучавшийся в Копенгагене; почти половина норвежцев XVIII в., получивших образование в Дании, были выходцами из крестьян. Как социальный тип Йеппе более похож на норвежца. Но чаще всего суть конфликта связана с обстоятельствами, которые имеют датскую основу. Например, обычай 11 июня заключать в Копенгагене торговые сделки и получать долги обыгрывается в комедии «Одиннадцатое июня», где автор изображает мошенничество как своеобразный «принцип» ведения всех коммерческих дел: обманывают слуги, хозяин трактира Якоб, несостоятельный должник — бездельник Скильденборг, богатый купец Студенструп и его отец — ростовщик. В «Комнате роженицы» обычай копенгагенцев приходить с визитами к роженице дает возможность комедиографу провести перед глазами зрителей самых разнообразных представительниц третьего сословия: жен кровельщика, книгопечатника, учителя, шляпника, торговца скобяными товарами, городских сплетниц, считающих себя знатными дамами. Каждая из посетительниц представляет собой законченный тип, наделенный чертами определенного сословия.

Даже заимствованный сюжет под пером Хольберга приобретает неповторимые датские черты. В «Жестянщике — политикане» события происходят в Германии, но жестянщик и его друзья — мастеровые, забросившие свои дела и проводящие все дни в кабачке в спорах о политике, — это датские завсегдатаи трактиров, которые берутся решать важнейшие политические и государственные дела, не понимая их, умея лишь кричать до хрипоты. В этой комедии Хольберг как бы предугадал появление целой массы подобных обществ в Норвегии конца XVIII — начала XIX в., когда громкий голос оратора и страстный его темперамент заменял подлинное знание дела. К опыту Хольберга, вероятно, обращался Г. Ибсен, когда писал свой «Союз молодежи».

Самым поразительным использованием заимствованного сюжета стал «Йеппе с горы». Анекдот, почерпнутый из книги немецкого иезуита Бидермана, превратился под пером Хольберга в страстную социальную сатиру, соединяющуюся с трагическим по своей глубине и силе проникновением в характер простого крестьянина — ничтожного человека, по мнению всех окружающих. Бытовые сцены — Йеппе с женой, Йеппе у Якоба — сапожника — раскрывают убожество интересов и жизни крестьянина. Однако сцены в доме барона, куда ради увеселения господ перенесен пьяный Йеппе, раскрывают в простом человеке трезвый ум, способность здраво судить о делах управляющего, который обманывает и крестьян и господ. Здесь сами господа начинают понимать, что им не поздоровится от разоблачений Йеппе, и прекращают далеко зашедшую шутку. Йеппе — самый совершенный из реалистических характеров Хольберга. Именно это придает трагические ноты тем сценам, где вершится «суд» над Йеппе, где он прощается со своей семьей и скотом. В последних сценах, когда завсегдатаи трактира Якоба — сапожника смеются над Йеппе, Хольберг поднимается до социального протеста. Не случайно его комедия дожила до настоящего времени, а образ Йеппе стал мерилом реалистичности и связи с национальной почвой в творчестве норвежских писателей XIX и XX вв. Немаловажную роль в реалистической обрисовке персонажей играет индивидуализация языка. Хольберг не только умело соединял датские и латинские слова для обрисовки невежественного человека, выдающего себя за образованного, заставлял ученого педанта употреблять латынь в обыденных ситуациях, но и создал традицию использовать норвежский диалект, однако, будучи сыном XVIII в., он видел в нем возможности комического эффекта. Особую экспрессивную роль играл у Хольберга французский язык, а иногда и немецкий. Нелепость французомании наиболее сильно отражена в «Жане де Франсе», который был переведен на ряд иностранных языков: о русских Жанах де Франсах писал Фонвизин, хорошо знавший произведения Хольберга и переводивший его басни.

Нравственным и социальным уродствам Хольберг противопоставлял трудолюбие, ум, истинную образованность, честность, человечность и разумную терпимость. Носителями этих качеств становятся крестьяне или ремесленники старшего поколения, иногда слуги, хотя их собственное невежество или нелепую подозрительность Хольберг также не щадит. Наиболее полно нравственный и социальный идеал Хольберга воплощается в Якобе, брате Эразмуса Монтануса, который не принимает поверхностной учености и высокомерия, отстаивая честность, крестьянскую сметку, здравый ум и трудолюбие.

Закрытие театра в 1730 г. на время приостановило писательскую деятельность Хольберга, и он вернулся к научной. В 1729 г. появилось «Описание Дании и Норвегии», где исследователь изображает с большой любовью родную Норвегию. В 1732–1735 гг. вышло основное научное сочинение Хольберга «История Датского государства». Книга способствовала развитию национальной гордости датчан. Это было одно из значительнейших исторических сочинений в Европе в XVIII в.

В 1737 г. выходит «Описание Бергена» — города, где Хольберг родился; в 1738 г. он издает «Всеобщую историю церкви», где выступает против многовекового засилья католицизма.

К нравственной проблематике он обращается в книге «Мысли о морали» (1744) и в близком к ней по идейному содержанию романе «Подземное путешествие Нильса Клима» (1741). Произведение, написанное на латинском языке, вскоре было переведено на девять европейских языков, в том числе и на русский. Своим романом Хольберг стремится научить читателя серьезнее смотреть на жизнь, воспитывать в себе жизненную мудрость. Роман рассказывает о том, как Нильс Клим, заинтересовавшись пещерой под Бергеном, совершенно неожиданно попал в подземное царство и там посетил разные страны, в том числе страну Поту (анаграмма — Утопии), где правят по разумным и гуманным законам, а изменяют их только тогда, когда это одобрено большинством народа. Бессмысленное прожектерство карается здесь смертной казнью. Сторонник равноправия женщин, Хольберг рисует разумное государство, управляемое женщинами; но в государстве, где нет болезней и страданий, люди духовно неразвиты — они холодны, лишены жизнерадостности и детской непосредственности. Острие сатиры Хольберга снова направлено против бездельников и корыстолюбцев — последних Нильс Клим видит в церкви, где они вместо молитв читают таблицу умножения, — против глупости и бездумия (в одной из стран живут безголовые люди). Идеальным государством Хольберг считает просвещенную монархию, республику он не приемлет. Книга вышла анонимно, ибо Хольберг помнил жестокие нападки на свой первый роман, «Педер Порс». В «Нильсе Климе» Хольберг во многом следует уже сложившейся в Англии традиции фантастического романа — путешествия. Особенно близок ему был роман Свифта. Однако по силе художественного воздействия, по широте и глубине проблем произведение Хольберга уступает своему английскому образцу.

Хольберг прожил очень напряженную трудовую жизнь, работая по 12–14 часов в сутки. Он стоит у истоков современной датской и норвежской литературы. Умер Хольберг в 1754 г., завещав все свое имущество на содержание Академии в городе Сорё, где впоследствии работали известнейшие ученые Дании и Норвегии — Е. С. Снеедорф, Е. Крафт и Г. Шёнинг.

Шведская литература

Мелетинский Е. М.

После смерти Карла XII «эпоха великодержавия» в Швеции сменяется «эпохой свобод» (1718–1722), как принято обозначать в истории и литературоведении период господства дворянской олигархии и борьбы англофильской либеральной партии («колпаки») с воинствующими дворянско — монархическими кругами («шляпы»). Однако это определение скорее условно, оно не означало на деле ни либерализации, ни демократизации общественной жизни: как и прежде, сохранялись привилегии аристократии, развитие экономики сдерживалось многочисленными запретами, церковь по — прежнему господствовала в сфере образования.

Из — за невозможности обсуждать открыто в печати насущные проблемы своего времени большой популярностью пользовалась аллегорическая манера письма, нарочито затемненные намеки. Такое положение сохранялось до введения в 1766 г. свободы печати и до государственного переворота 1772 г. — начала густавианской эпохи просвещенного абсолютизма.

XVIII век в Швеции, как и в других странах Европы, отмечен деятельностью видных мыслителей. Так, выдающейся фигурой в шведской культуре XVIII в. был великий биолог — классификатор Карл Линней (1707–1778). Свои научные труды он писал по — латыни, в то время как описания его поездок по Швеции и прибрежным островам (1745–1751), а также многочисленные письма, речи и статьи создавались на родном языке.

Путевые заметки Линнея представляли для современников немалый литературный интерес не только благодаря тонким, детальным наблюдениям природы, умению раскрыть ее явления во взаимосвязях, но и верно схваченным зарисовкам народной жизни. В строгую систему классификации растений вторгается лирический элемент, а в изображении быта и нравов крестьян проскальзывает юмор и добродушная ирония, в чем чувствуется влияние Хольберга. Повествовательный стиль Линнея отличается точностью и обстоятельностью изложения, для него «важно все или почти все». Для полноты характеристики Линней вводит диалектальные слова данной местности. Повествовательный элемент неотделим у него от дидактического, а естественнонаучный подход тесно связан с философским: Линней любит природу, восхищается ею, но не противопоставляет ее обществу, как руссоисты. Шведская проза Линнея стала образцом для последующих произведений жанра путевых заметок, ее традиции подхватывают и развивают А. Стриндберг в XIX в. и Пер Лагерквист в XX в.

Другой шведский ученый — философ Эмануэль Сведенборг (1688–1772) по характеру своего мировоззрения находился как бы на стыке двух эпох: в сознании ученого, известного своими работами в области металлургии, практической астрономии, геологии, математики, было живо наследие прошлого XVII в.: рюдбекианская фантазия, мистика и платонизм. Он начинает как механистический материалист, утверждая, что не только мир, но и душа состоит из материальных частиц, делает попытки построить универсальную систему мироздания и распространить ее на человека.

Пережив религиозный кризис в 40‑е годы, он создает трактат «De culti et amori Dei» (1745), представляющий собой свободную переработку библейских тем, где в переосмыслении мифа о сотворении мира ощущается влияние античной традиции.

Религиозные взгляды Сведенборга проникнуты строгим морализмом: он считает реальную жизнь подготовкой к существованию в мире духов, куда человек попадает после смерти.

В его «новой религии», порожденной критическим отношением к официальному христианству, мистицизм уживается с элементами рационалистического взгляда на природу человека: признавая божественное начало как мира духов, так и земного, он утверждает, что человек не может быть спасен никем, кроме себя самого. Философ не признает ни вечно существующего зла, ни унаследованной от прародителей врожденной греховности людей — каждый человек наделен свободой воли совершать добрые и злые поступки.

Сведенборг изображает государство духов подробно и детально как некую реальность и одновременно как глубоко внутреннее душевное состояние.

И. Кант в работе «Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики» (1766) подверг остроумной и едкой критике учение Сведенборга о духах. Доказав, что в основе его лежит «мнимый опыт», не согласующийся с законами восприятия и отрицающий самостоятельное бытие материи, Кант критикует сведенборгианский морализм, как не находящий себе опоры в реальной действительности. «Царство теней — рай для фантастов», — замечает Кант. Подчеркивая «чудовищную, колоссальную фантазию» Сведенборга, он сравнивает его с экзальтированным поэтом. Игра воображения Сведенборга проявляется во всем блеске в картинах существования духов в аду. Она лишь отчасти сродни дантовской — своеобразие сведенборгианского ада в том, что попавшие туда продолжают вести такую же неправедную жизнь, как и на земле, они не жалуются и не стонут, а наслаждаются своими мучениями.

Все труды Сведенборга были написаны на латинском языке и переводились на шведский. Сам он считал себя ученым, а не поэтом; вместе с тем созданные его богатым воображением картины мира духов красочны и поэтичны, а его виде́ния исполнены драматической экспрессии.

Учение Сведенборга, объявившего себя пророком небесной церкви «Нового Иерусалима» — последней мировой религии, получило широкое распространение. В густавианскую эпоху в Швеции организуется сведенборгианская церковь. Сведенборг оказал влияние на Блейка и Кольриджа в Англии, Шеллинга и Новалиса в Германии, Алмквиста и Стриндберга в Швеции.

Классицизм в Швеции, так же как и в датско — норвежской литературе, утверждается лишь в начале XVIII в. и в непосредственной связи с идеологией раннего Просвещения, в котором преобладала ориентация на французскую, отчасти английскую традицию. Французское влияние шло не только по линии классицизма и рококо: во второй половине века в Швеции был очень популярен Руссо. Радикально — просветительские тенденции были связаны не с классицизмом, который довольно скоро приобрел академический, придворный характер, а с сентиментализмом и предромантизмом.

Главным представителем раннего Просвещения был Олаф Далин (1708–1763), ученик философа — картезианца Андерса Риделиуса. По сравнению со своим учителем он принадлежал к новому специфически — просветительскому интеллектуальному типу — не кабинетного ученого или религиозного проповедника, а образованного, мыслящего, деятельного писателя и журналиста. Следуя английским, отчасти голландским образцам, Далин начал издавать первый литературный еженедельник «Шведский Аргус» (1732–1734). В качестве комического фона он выбрал стокгольмские кофейни, в которых собирались праздношатающиеся и «модная» молодежь. Впоследствии некоторые сцены из «Аргуса» были развернуты в комедии. Умением передавать бытовые детали и живой диалог, сатирическим изображением различных нравов, увлечений и предрассудков Далин напоминает Хольберга. Комедия «Завистливый», написанная для открывшейся в 1737 г. Королевской шведской сцены, представляет собой явное подражание датскому комедиографу. Далин высмеивает педантов и галломанов, клерикалов и ревнителей старины (готицистов), идеализировавших скандинавскую древность, хотя позднее он некоторое время сам разделял их взгляды.

Подражая по форме «Андромахе» Расина, Далин пишет александрийским стихом трагедию «Брюнхильда» (1737) на сюжет германского эпоса. Смелую попытку создания национального эпоса предпринимает он в поэме «Шведская свобода» (1742).

В исторических трудах Далина языческие предки современных скандинавов имели большое сходство с добродетельными дикарями Руссо. Изучая «Эдду» Снорри, Далин смог по — своему раскрыть содержание древнескандинавской мифологии. Он истолковывал ее с позиции философа — просветителя, воспринявшего идеи «географического детерминизма» Монтескье, который в труде «О духе законов» писал об особом «скандинавском духе свободы» у древних народов Северной Европы. Далин считал, что у них существовали два вида религии: вульгарная народная религия и «учение королей и философов, которое как у нас, так и у греков и римлян следует отделять от поэзии». Позднее, в XIX в., шведские романтики заимствовали взгляды Далина и создали «религию асов», которая получила свое поэтическое выражение у Тегнера в последней главе «Саги о Фритьофе».

Свою эстетическую программу Далин сформулировал в сочинении «Краткие замечания по поводу шведского поэтического искусства нашего времени», напечатанном в 1755 г., но относящемся к 30‑м годам. В нем он высказал взгляды, близкие Буало. Далин полагал, что скифы, предки шведов, унаследовали искусство поэзии от древних греков. Однако он не восхищался «нецивилизованным прошлым» и считал Средние века «варварским» временем господства монахов, эпохой невежества. Призывая осознать высокое назначение поэта просвещенной эпохи, он писал о необходимости сохранения высоких идеалов правдивости искусства, чистоты и красоты стиля.

Традиции свифтовской прозы Далин продолжает в «Саге о лошади» (1740), где история Швеции представлена в виде рассказа о судьбе лошади, переходящей от одних хозяев к другим. Эта аллегорическая история страны написана простым языком, в ней много народных преданий и традиционных символов. «Сага о лошади», так же как и созданная по официальному заказу «История шведского государства» (1747–1762), утверждала новый, рационалистический взгляд на историю. В ней автор уже во многом отходит от своих прежних взглядов на происхождение скандинавов.

Далин пользовался известностью также как поэт, сочинявший стихотворения в манере народных песен, нравоучительные басни и «стихи на случай». Его лирические стихи и пасторали, прославляющие радость бытия, были школой мастерства для молодого Бельмана.

В 50‑е годы происходят заметные сдвиги в культурной жизни Швеции: усиливается стремление противопоставить строгой регламентации классицизма более свободные формы, в том числе стиля рококо. В литературу проникает руссоистская проблематика, восторженное поклонение природе, начинает преобладать поэзия чувства.

В Швеции, так же как и в Дании, в середине века стали создаваться литературные объединения. По почину Далина в 1753 г. была основана королевой Ульрикой «Академия словесности». Возникали и более узкие поэтические общества, из которых наибольшее значение имел организованный также в 1753 г. «Орден строителей мысли».

В него входили три видных поэта: хозяйка литературного салона и своего рода «лидер» кружка Х. Ш. Нурденфлюкт и двое ее молодых друзей — граф Г. Ф. Крейц из Финляндии и шведский аристократ Г. Ф. Гилленборг. «Строители мысли» ценили Вольтера и Монтескье и в еще гораздо большей мере Руссо. Однако восприятие Руссо шло у них не столько по линии общественного радикализма, сколько в плане идиллического культа природы и поисков идеала естественного человека.

В сборнике элегических стихотворений «Тоскующая горлинка» (1743), написанных на смерть мужа Хедвиг Шарлоттой Нурденфлюкт (1718–1763), появляются новые для шведской лирики меланхолические настроения. Скорбь, тоска, горечь утраты изображаются ею в изящных, благозвучных стихах. Свежее восприятие природы отразилось в ее цикле стихов о временах года, а ее патриотические настроения — в эпическом стихотворении «Спасенная Швеция».

Густав Филипп Крейц (1731–1785) сформировался как тип либертэна, у которого руссоистский культ естественного чувства сводится в значительной мере к изящной эротике. Одно из первых его произведений — ода «Летняя песнь» — примыкает к традиции идиллического описания времен года. Главное произведение Крейца — «Атис и Камилла» (1781), поэма в пяти песнях, написанная александрийским стихом, в которой, несмотря на стилизацию и пасторальную маскарадность, с большой эмоциональной силой переданы чувства юных героев.

В известной мере противоположностью Крейца был Густав Фредерик Гилленборг (1731–1808), стоик и моралист. Его патриотическая «Зимняя песня» полемически направлена против «Летней песни» Крейца. Гилленборг воспевает людей Севера, их нравственную стойкость, восходящую якобы к древним готам. Своеобразно соединяя руссоизм с учением Сенеки, поэт занимает позицию стоического пессимиста, презирающего мир и противопоставляющего ему простоту и нравственную доблесть (стихотворения «Презирающий мир», «Радость людей», «Нищета людей» и др.). Стремясь создать национальный эпос, Гилленборг пишет поэму «Переход через Бельт», повествующую о походе Карла X в Зеланд через льды Ютландии. Написанная в классическом духе, поэма успеха не имела.

В начале 60‑х годов происходит смена литературных поколений — умирают Далин и фру Нурденфлюкт; Крейц, став дипломатом, покидает Швецию и прекращает литературную деятельность; завершался и период расцвета Гилленборга. Объявленная в 1766 г. свобода печати стимулирует развитие периодической прессы, оживление журналистики. К этому времени относятся немногие прозаические произведения — «Приключения Адальрика и Гьетильды» Я. Х. Мерка (1714–1763) и написанный в форме путевых заметок роман Я. Валленберга (1746–1778) «Мой сын на галерах» (изд. 1781), бурлескное, свободное по композиции произведение в духе Стерна.

Расцвет шведской лирики начинается с Карла Микаэля Бельмана (1740–1795), самого выдающегося и оригинального шведского поэта второй половины XVIII в. Вокруг его имени очень рано сложилась легенда, изображающая его жизнерадостным гулякой и легкомысленным импровизатором, сочинявшим свои песни в трактире под аккомпанемент гитары, чтобы позабавить толпу друзей. Этот образ, однако, дает весьма неточное представление о Бельмане как о поэте. У него, безусловно, был импровизационный дар, который ярко проявился в многочисленных поздравительных стихах и застольных песнях.

Бельман дебютировал подражаниями Далину и пробовал свои силы, правда не очень удачно, в различных жанрах классицистической поэзии — в оде, пасторали и др. В его стихах не было интеллектуальной проблемности, созвучной эпохе Просвещения. В середине 60‑х годов он пишет стихи — песни, которые были собраны и изданы под названием «Послания Фредмана» (изд. 1790) и «Застольные песни Фредмана» (изд. 1791). Стихи эти всегда пелись на определенные мелодии, подобранные самим поэтом и модифицированные для более органического слияния с текстом. Состав песен своеобразен. В них, например, включены пародии на библейские сюжеты, а также на церемонии и словесные формулы шведских церковно — рыцарских орденов. Будучи знакомым с французской анакреонтической поэзией, Бельман обращается к мотивам из античной мифологии, оригинально преломляя их в бытовых зарисовках. При этом пародийность и апофеоз народного веселия неразделимы. Бельман рисует картинки из жизни стокгольмских низов, изображает жалких, но веселых представителей городского дна — пьяниц, преступников, проституток и т. п. Он создал целый лиро — эпический цикл, группирующийся вокруг определенных персонажей, — Фредмана, Уллы Винлад, Мольберга, Мовица и др. Все это реальные лица, хотя, разумеется, созданные поэтом образы не во всем следуют своим прототипам и сильно идеализированы. Упоминание «настоящих» имен, названий стокгольмских улиц, точные бытовые детали, такие, как уличные шумы и крики, придают правдоподобность сценам, изображавшим ночную жизнь в старых узких переулках, игру в карты и танцы в переполненных кабачках и т. п. Вся эта пестрая, живая, красочная толпа находится в непрерывном движении, хмельном оживлении, в состоянии экстатического возбуждения.

Бельман довольно далеко отходит от «вакхических» стихотворений французского рококо с их условным, далеким от реальности миром. Вместе с тем его песни — это совсем не натуралистические «физиологические очерки» в стихах. При всем правдоподобии деталей материал для них отбирается и радикально преобразуется, используются разнообразные художественные средства — от пародии и гротеска до незлобивого юмора. В «Застольных песнях Фредмана» городские закоулки преображаются в арену праздничного карнавала, а жалкие, деклассированные завсегдатаи трактиров и публичных домов предстают перед нами и достойными жалости слабыми людьми, и одновременно носителями философии наслаждения, остающимися гедонистами даже в свой смертный час. Таков Фредман, проплывающий в ладье Харона по шумящим волнам под темнеющими небесами. Тема смерти занимает существенное место в этих песнях, как и сама смерть — в веселом карнавале. Поэт не только меланхолически подчеркивает быстротечность наслаждения, всеобщую «хрупкость», но смерть составляет зловещий фон, на котором особенно отчетливо вырисовывается все текучее, мгновенное, исчезающее. Своим «карнавальным» колоритом и напевностью стиха, использованием живой, разговорной речи песни Бельмана приближаются к народной поэзии. Вместе с тем художественные средства, посредством которых фиксируется мгновение, как бы предвосхищают импрессионистскую лирику, соединяя правдоподобие деталей с изображением напряженного движения. Показывая природу постоянно изменчивой, в ярких красках, поэт совершенно отходит от статичности и созерцательности своих предшественников. Оригинальность художественного мира Бельмана, бросающаяся в глаза неканоничность его эстетики, что особенно ценили шведские романтики, дает основание говорить об особом месте Бельмана в шведской литературе XVIII в. Объективно его творчество лежит в русле начавшегося движения от классицизма к романтизму.

Последние три десятилетия XVIII в. как в истории страны, так и в ее литературе принято называть «густавианским» периодом по имени шведского короля Густава III, правившего с 1771 г. Большое значение для развития шведской культуры имело учреждение им в 1786 г. Шведской академии, главной задачей которой было поощрение поэзии, филологии и истории. Король и его академики поддерживали французские традиции, классицизм, умеренные формы Просвещения в сочетании со шведским национализмом. В густавианском классицизме преобладали эпигонские черты, особенно у самого Густава III, писавшего по французским канонам драмы на сюжеты из национальной истории. Эти драмы поэт Чельгрен излагал стихами, потом на них писалась музыка, и они ставились как оперы («Густав Ваза», 1786).

Практически густавинизм как идеология характеризует писателей разного толка: К. Г. Леопольда, Ю. Г. Уксеншерну, А. М. Ленгрен, к которым примкнули в конце жизни Крейц и Гилленборг. Самым выдающимся из густавианцев был Юхан Хенрик Чельгрен (1751–1795). Увлеченный просветительскими идеями и эстетикой классицизма, он начал с поэтических деклараций стоицизма, элегантных эротических панегириков Вакху и Амуру, сатирических стихов («Мои шутки», «Наши заблуждения»). В числе объектов общественной критики поэта — и фанатизм официальной лютеранской церкви, в чем сказалось его вольтерьянство. Особенно непримирим Чельгрен к мистицизму сведенборгианского толка. Как сторонник просветительского рационализма и классицизма, он нападал на предромантическую поэзию Турильда, называя ее «эпилептической», долго не хотел признавать даже Бельмана, хотя впоследствии стал ревностным поклонником его таланта.

В стихотворении «Кантата» Чельгрен приветствует Французскую революцию 1789 г. Эту тему он продолжает в начале 90‑х годов в сатирах «Защитники дураков» и «Враги света», направленных против мракобесов, страшащихся света истины, который несет с собой огонь революции. В эти годы в его лирике все заметнее сказывается влияние предромантических настроений Турильда и сентиментализма Лиднера: в одном из своих лучших произведений, стихотворении «Новое творение, или Мир воображения» (1790), он восторженно воспевает любовь, одухотворяющую природу и открывающую ее красоту восприятию поэта.

Чельгрен вошел в шведскую литературу как первый ее значительный критик и публицист. Начиная с 1778 г. он печатает в газете «Стокгольмская почта» свои статьи, направленные против всего косного, отживающего в общественной жизни и литературе. В 90‑е годы он положил начало также и театральной критике.

Как эпигон классицизма выступал Карл Густаф Леопольд (1756–1819), следовавший принципам героического стоицизма и патриотизма Гилленборга. Довольно широкую известность принесли Леопольду его оды — философские, исполненные классической ясности, и торжественные, официальные, написанные на случай (например, «Ода на день рождения кронпринца», 1778).

Другой известный поэт густавианского периода, Юхан Габриэль Уксеншерна (1750–1817), уже первым стихотворением «Ночь» (1769) вносит в шведскую описательную поэзию новые черты: по сравнению со своими учителями Гилленборгом и Крейцем он более конкретен в наблюдениях, в его стихах преобладают настроение и душевные переживания поэта. В 70‑е годы Уксеншерна создает целый ряд философских од и, став придворным поэтом, пишет прологи и пьесы «на случай», эпиграммы. В 1785 г. он заканчивает поэму «Часы дня», в которой изображает ландшафт в разное время суток. Поэзия Уксеншерны развивается в русле классицизма, его идеал прекрасного заключается в вечном, но неизменном в своей сущности круговороте жизни.

Анна Мария Ленгрен (1754–1817), хозяйка литературного салона, долгое время печатала свои произведения в «Стокгольмской почте» анонимно. Она писала небольшие сатиры, эпиграммы, идиллические стихотворения, темы которых большей частью были взяты из повседневной жизни. Ее демократизм, а также наблюдательность и остроумие, обилие правдоподобных бытовых деталей и метких характеристик напоминают Бельмана, хотя поэтесса описывает совершенно иную социальную среду, преимущественно буржуазную.

Уже в первом ее произведении, «Советы за чаем», сатирически изображается пустая жизнь буржуазной дамы, с ее бесконечными сплетнями и пересудами. Во множестве шутливых эпиграмм и фривольных сатирических миниатюр варьируются темы супружеских измен. В 90‑х годах в ее творчестве усиливается нравоучительный элемент, а изображение быта приобретает все более идиллический характер.

В борьбе с густавианским классицизмом в конце XVIII в. развился шведский предромантизм, представленный в творчестве Турильда и Лиднера.

Культ природы определяет содержание поэтического творчества Томаса Турильда (1759–1808), а идеализация свободолюбивых древних скандинавов сочетается с революционными мыслями о преобразовании общества. За политическую брошюру «Честность», развивавшую идеи Французской революции, Турильд на четыре года был изгнан из Швеции. Посетив Англию и Германию, он ознакомился с новой литературой романтизма и, вернувшись на родину, стал выступать с требованием ломки классицистических канонов. Представленное им на конкурс стихотворение «Страсти», написанное «неровным» гекзаметром, академики осудили за отклонение от метрических правил. Они требовали точных рифм, александрийского стиха и т. п. В возникшей горячей полемике Турильд проявил недюжинный талант критика. Его статьи, изданные под названием «Критика на критику вместе с наброском законодательства в области гения» (1771), разоблачали дилетантизм и академический формализм, филистерство густавианцев. Турильд рассматривал поэзию не как подражание образцам, а как мощное выражение внутреннего «я» поэта. В своей концепции личности и роли поэта он во многом следовал за Юнгом, а присущий ему энтузиазм, прославление героического деяния, описание космических катаклизмов, несущих миру обновление, сближают Турильда с немецкими штюрмерами.

Резко отличен от Турильда по своему складу и темпераменту подвижный, чувствительный, чуждый теоретическому пафосу Бенгт Лиднер (1757–1793), начавший с оды в стиле Попа и трагедии «Эрик XIV», написанной по правилам классицизма. Однако даже в этих произведениях проявляется его особый интерес к эстетике ужасов. Основные его произведения — поэмы, лирическая драма и оратории — типичны для предромантической литературы, в которой одновременно проявляются черты сентиментализма. Лиднер пламенно сострадает всем несчастным, плачет над ними, видит в них братьев, даже если они душевнобольные или преступники. Но главное место занимает у него на редкость выразительное описание несчастий, катастроф, мучительных ощущений и тягостных впечатлений. Трагически — драматическое событие составляет исходный пункт большинства его произведений: кораблекрушение (поэма «Год 1783»), мессинское землетрясение (поэма «Смерть графини Спастора»), убийство (лирическая драма «Медея»), акты необузданного насилия (оратория «Разрушение Иерусалима»). Все они содержат причудливые, пугающие, волнующие, таинственные образы, порой эротического характера. В «Страшном Суде», используя язык Библии, Данте и Мильтона, традиции религиозной лирики, поэт сочетает тревожные ночные картины с высокой патетикой.

В области метрики Лиднер не порывает с александрийским стихом, но приспосабливает его к передаче неклассических, негармонических интонаций, иногда за счет перебоя спокойного александрийского стиха ямбическим, трохеическим, анапестическим четырехударником. Турильд, Лиднер, а за ними и Франсен открывают дорогу шведской романтической школе.

Франс Микаэль Франсен (1772–1847) опубликовал свои первые стихи в год смерти Лиднера и изгнания Турильда. Творчество Франсена, во многом связанное с Финляндией (поэт родился в городе Оулу и переехал в Швецию в 1811 г.), получало разносторонние импульсы, развиваясь не только на шведско — финской, но и на общеевропейской литературной почве. Вместе с тем Франсен, будучи поклонником Канта, проявлял некоторую сдержанность по отношению к романтическому движению в Европе, и прежде всего в Германии.

В шведской лирике Франсен памятен прежде всего как певец Сельмы — юной возлюбленной, чей прекрасный образ вырастает у него в символ красоты земной жизни («Сельма»). Ей же посвящено и наиболее значительное стихотворение молодого поэта «Лик человеческий» (1793), эпиграфом к которому автор взял слова Мильтона: «Человеческий лик божественно прекрасен». В поэтической идее этого стихотворения проявляется глубокая связь Франсена с гуманистической традицией, его вера в силу разума и величие творческого духа, который он видит также и в природе. «Вещи — это не только материя, но и скрытая в них душа», — утверждает поэт.

Для Франсена «золотой век» не только в прошлом, но и в будущем. Он провидит возможность «Нового Эдема» на земле — в этом основная мысль его одноименного стихотворения 1795 г. Осмысляя бытие исторически, поэт утверждает, что нравственное сознание, путь к которому лежит через ошибки, поражения и страдания, дает современным людям огромное преимущество перед библейскими перволюдьми Адамом и Евой. Человек начинает сознательно творить добро и находить в этом глубочайшее счастье. «Новый Эдем» прозвучал мощным гимном созидательной воле человека, радостно деятельному восприятию. Недаром исследователи отмечали его близость оде «К радости» Шиллера и «Новому творению» Чельгрена.

В 1795–1796 гг. Франсен совершил продолжительную поездку по европейским странам. В Париже были еще свежи следы событий великой революции, которую он встретил восторженно. И хотя период якобинской диктатуры несколько охладил энтузиазм молодого поэта, симпатии его остались на стороне третьего сословия. Франсен сочувствовал тем тенденциям европейской культурной жизни, которые вели к демократизации искусства, к сближению литературы с жизнью. Он отдавал предпочтение мещанской драме Дидро и комедии Бомарше, опираясь на традицию Шекспира, отвергал догмы классицизма: «В театре я хочу видеть характер человека, его поведение в обыденной жизни, а не рассчитанные жесты и ходульную походку», — писал он.

Симптоматичным для предромантических настроений в шведской литературе 90‑х годов было новое отношение Франсена к природе. В поэзии его привлекают описания ночного пейзажа с таинственными тропами, прудами, скалами, водопадами, элегические и сентиментально — созерцательные.

Значительное влияние на него в это время оказывают меланхолические поэмы Э. Юнга. Но, впитывая в себя европейские литературные веяния, Франсен преломлял их в своем сознании применительно к собственной родине. Одним из первых в шведской поэзии Франсен обращается к фольклору, создавая стихотворения в духе народной поэзии (баллада «Старый солдат»), для чего нередко использует записи финских народных песен («Ты скачи, олень»).

Однако Франсену не суждено было свершить у себя на родине «романтический переворот», хотя он и предпринимает такую попытку в представленной в 1796 г. на конкурс Академии «Песне памяти графа Густава Филиппа Крейца». Вместо традиционной хвалебной оды Франсен дает в ней своеобразную историю шведской поэзии, считая основной заслугой Крейца объединение «южной и северной традиции», под которыми он подразумевает классическое и национальное. Правда, здесь он скорее принимал желаемое за действительное, приписывал Крейцу то, что хотел совершить сам. Оригинальный ритм, нарушающий классическую размеренность стиха, описания прекрасной в своем величии природы Севера, противопоставленной пышности Юга, попытка поставить древнескандинавскую мифологию рядом с античной — все эти новшества Франсена не нашли одобрения. Академик Леопольд подверг «Песню» доброжелательной, но тем не менее строгой критике за то, что она не соответствовала классическим образцам и, ориентируясь на «древних шотландцев и другие грубые народы», вызывает ассоциации «с некоторыми немецкими скальдами». Франсен переделал «Песню» согласно идеалам густавианского времени, устранил «варварское», каким академизм считал все национальное, получил премию и стал признанным поэтом. В дальнейшем он создает совершенные по форме, воспевающие тихие радости бюргерского существования идиллии, пишет дифирамбы и псалмы.

Финская литература

Карху Э. Г.

На рубеже XVII–XVIII вв. в Финляндии, входившей в состав Швеции, возникает культурное течение, известное под названием феннофильства. Оно было порождено угнетенным положением финского народа, его языка и культуры. Господствующими в Финляндии были языки шведский и латынь, на финском же печатались преимущественно религиозные книги для церковных нужд.

Феннофильская идеология, как ранняя форма пробуждения национального самосознания, противопоставляла себя идеологии шведского великодержавия. Девизом авторов — феннофилов была «любовь к финскому», стремление прославить и возвысить финский народ, сделать его известным культурному миру. Предпринимались первые попытки создать грамматики финского языка и словари, описать прошлое и настоящее страны. Исторические знания ранних феннофилов были еще ограниченными, в их сочинениях истина соседствовала с фантазией, общий тон был подчеркнуто апологетический. В книге «Старый и новый Турку» (1700) Д. Юслениус (1676–1752), доказывая древность финнов, выводил их прошлое из библейской мифологии. Автор считал, что в прошлом у финнов была развитая литература, памятники которой не дошли, однако, до потомков. Наряду с вымыслом и преувеличениями в книге были следы реальных наблюдений. Например, говоря о необычайной любви финнов к поэзии, Юслениус первым упомянул об аллитерированном восьмисложном стихе, подразумевая фольклорный четырехстопный хорей (так называемый размер «Калевалы»).

Феннофильские идеи получили преломление в поэтических опытах этого периода. В финноязычной поэзии можно отметить несколько характерных тенденций: попытки создать стихотворные хроники о прошлом и настоящем страны; в поэзию входит тема крестьянского труда и быта (например, стихотворение Г. Тудеруса «Одна прекрасная финская песнь в честь и во славу крестьян», 1703); письменная поэзия в какой — то мере сближается с фольклорной (наиболее характерный пример — опубликованная в 1690 г. мессиада М. Саламниуса «Радостная песнь Иисусу», в которой библейский сюжет разработан по законам фольклорной поэтики).

Содержание феннофильства существенно изменяется во второй половине XVIII в., когда в Финляндии получают распространение просветительские идеи. Общим с предшественниками остается интерес к национальной истории и культуре, однако интерес этот обогащается научно — критическим мышлением, антифеодальным по своей социальной направленности. Граничащая с мифотворчеством апология всего финского сменяется строгим исследованием, осознанием отсталости страны, стремлением содействовать ее прогрессу. Национальные настроения принимают форму политического сепаратизма («Аньяльский заговор» финских офицеров во время русско — шведской войны 1788–1790 гг.).

Видным просветителем был Х. Г. Портан (1739–1804), один из основателей культурно — просветительского общества «Аврора» (в 1770 г.) и первой финляндской газеты (в 1771 г. на шведском языке). Портана называют «отцом финской историографии», причем в исторических исследованиях он считал необходимым использовать также язык и народную поэзию. Взгляды Портана на историю народа и его культуры означали решительный отказ от теологических представлений. Для развития литературы большое значение имела его работа «О финской поэзии», выходившая отдельными выпусками в 1766–1778 гг. Портан дал обзор устной и письменной финноязычной поэзии, охарактеризовал особенности живого бытования народных песен, проанализировал их метрику. Финнам, по его словам, надлежало уразуметь, какими огромными фольклорными богатствами они обладают. «Не только то постыдным считаю, что природный финн нашей поэзии не знает, но и то, что он не восхищается ею». Использование литературой фольклорных традиций, как считал Портан, убережет ее от поверхностного подражательства иноземным образцам. Вместе с тем, заботясь о развитии и стабилизации норм литературного языка, Портан предостерегал от злоупотребления фольклорными диалектизмами. В целом же, писал он, в поэзии многое зависит от индивидуального таланта, вкуса, чувства меры. Знание правил и формальное версификаторство еще не создают поэзии — она нуждается в содержании, без которого она «похожа на коляску, разукрашенную лишь снаружи, но внутри пустую». Портан интересовался также русским фольклором. Он был знаком с предисловием к французскому переводу поэмы М. М. Хераскова «Чесменский бой», в котором содержались сведения о русских былинах.

С Финляндией связано раннее творчество крупного шведского поэта Ф. М. Франсена (1772–1847). Он воспитывался в доме Портана, учился в университете г. Турку, а по окончании курса вел там научную и преподавательскую работу. Он привлек внимание не только шведских, но и финских читателей картинами финской природы, которые он рисовал в духе предромантических настроений, характерных для его творчества. Ему даже казалось, что финская природа «самая романтическая». Во время своей поездки по странам Европы Франсен писал из Гамбурга, что он нигде не нашел «такой дикой романтической красоты, как в Финляндии». Однако в его восприятии природы отсутствует тот национально — патриотический аспект, который отличал творчество собственно финских поэтов.

В 1776 г. А. Лицелиус предпринял попытку издавать газету на финском языке, предназначенную непосредственно для крестьянства, но она просуществовала только год. Из поэтов, писавших на финском языке, выделяется X. Акрениус (1730–1798), автор сборника басен и ряда стихотворений, первый финский переводчик «Марсельезы». Сборник финских загадок и исследование «Финская мифология» издал К. Ганандер (1741–1790), известный также своими стихотворными эпитафиями. В стихотворном послании Портану, в котором Ганандер выразил веру в будущее финского языка, он с гордостью писал, что, хотя этот язык принято считать грубым и невыразительным, в нем найдется вдоволь прекрасных и точных слов, чтобы описать и звездное небо, и земные дела людей. Свидетельством этих возможностей финского языка были в какой — то мере поэтические опыты самого Ганандера. Однако литературному финскому языку предстоял еще немалый путь развития, прежде чем эти возможности реализовались в полной мере.

XVIII век стал важным рубежом в развитии Скандинавских стран, вышедших из изоляции в области политики и экономики, философии и литературы. Как датский, так и шведский классицизм не был явлением, выросшим на почве национальной культуры. Заимствованный из Франции, он был, за исключением творчества Хольберга и Далина, по большей части подражательным, однако несовершенство формы и стиля компенсировалось новизной национальной проблематики, представленной в трагедиях, комедиях, эпических поэмах и одах.

Писатели 70‑х годов, стоящие у истоков литературы Нового времени, во многом отошли от эстетики классицизма. Не видя в тогдашней буржуазной действительности героического начала, они противопоставляли выспренности заимствованных жанров комедию с героями — простолюдинами и анакреонтическую лирику. Первые попытки создать национальную эпопею, опираясь на классицистические образцы, не были удачными.

Если заслуга скандинавского классицизма состоит в обращении к родному языку, в нормализации и дальнейшей его разработке, то поэты предромантического периода шире привлекали материал из своих национальных культур. Продолжая демократические традиции Хольберга и Бельмана, они подготавливают новый этап датской и шведской литературы и становление норвежской и финской литературы в следующем столетии, в эпоху романтизма, отмеченную появлением крупных индивидуальностей общеевропейского и мирового значения.

Глава 8. Нидерландская литература

Ошис В. В.

Классицизм. Поот. Лангендейк

Уже во второй половине XVII в. в нидерландской художественной культуре наметились тенденции, уводившие ее в сторону от путей самостоятельного развития. Изменились общественные настроения и вкусы верхушки общества. После глубоких по мысли полотен Рембрандта распространяется декоративная живопись; после яркого своеобразия и масштабности Вондела литература теряет перспективу и оригинальность, а с ними — завоеванное ею в XVII в. место в ряду западноевропейских литератур. Этот процесс совпадает с началом заката Голландии как мировой торговой и колониальной державы. Голландские буржуа стали забывать демократизм своих предков. Теперь их больше прельщали манеры французских вельмож. В годы англо — нидерландской унии (1689–1702) и правления Вильгельма III (1672–1702), когда олигархия делала ставку на сильную власть, в Нидерландах становятся популярными односторонне понятые идеи французского классицизма. Следование его нормативной эстетике, смыкающееся с эпигонским подражанием ученым поэтам — гуманистам XVII в., характерно для литературного явления последней трети XVII — первой половины XVIII в., которое принято называть нидерландским классицизмом.

Главными центрами его были многочисленные поэтические общества (в 1680–1718 гг. их появилось более 30). Члены этих обществ ставили поэтику выше поэзии, отказывались от народных традиций, объявляя таких писателей, как Бредеро, грубыми «натуралистами». В то же время их несомненной заслугой стали переводы шедевров классицистической драматургии (Корнель, Расин, Мольер, Кребийон, Кино и др.). «Возвышенной простоте» — к чему вслед за Буало призывал выдающийся филолог Ламберт тен Кате, следовал в своем творчестве Сибранд Фейтама (1694–1758), оставивший, помимо ряда названных переводов, трагедию «Фабриций» (1720) и другие, а также свои переложения «Телемака» Фенелона (1730) — роман был стилизован под героическую поэму — и «Генриады» Вольтера (1753), вызвавшие оживленную полемику.

Виллем ван Сваненбюрх (1678–1728), напротив, утверждал, что поэзия жива не правилами, а вдохновением, даже одержимостью. На практике же он доводил барочную «вонделовскую» смелость фантазии до грани абсурда (сборник «Парнас», 1724, и др.).

Барочные традиции воспринял также Хюберт Корнелис Поот (1689–1733). Выходец из крестьян, близкий к коллегиантам и пиетистам, он был широко образованным человеком. Поот активно занимался издательской деятельностью, подготавливал издания стихов поэтов — современников, переработал «Всемирный театр природы и нравов» — итальянское энциклопедическое «зерцало» естественнонаучных, этических и эстетических знаний и понятий. Ему принадлежат исследования творчества Вондела и Хофта.

Как Лангендейк в драматургии, Поот опосредовал живую связь между «золотым» веком и веком Просвещения в поэзии. Первым сборником «Разные стихи» (1716) Поот платит дань уважения великим «язычникам» Овидию и Горацию и наследникам их в нидерландской поэзии — Хофту, Вонделу, которых он чтит как своих учителей. Впоследствии в «Стихах» (1722) и «Стихах, части второй» (1728) любовная тема все больше вытесняется религиозной, полнокровие радости — меланхолической созерцательностью, хотя в жанровом отношении его поэзия становится богаче (лирика, эпиталамы, эпитафии), форма ее — отточенней. Правда, нередко мастерство Поота считают холодным: «Блеск он любил больше, чем свет» (П. Валкенхоф). Уместно добавить — в особенности блеск луны: Поот был первым поэтом лунной ночи, «романтического» ландшафта; мало напоминающего леса и пашни его деревни. Стихи Поота воспринимаются как предвосхищение сентименталистского чувства природы, взволнованного и, что еще важнее, личного. Субъективизм и самоуглубленность делают Поота одним из предтеч Фейта и других сентименталистов.

С народным искусством связано творчество лучшего нидерландского драматурга XVIII в. — Питера Лангендейка (1683–1756). Сын каменщика, Лангендейк в юности был членом «камеры риторов», писал буколические стихи, трагедии строго по классическим правилам. Об истинном призвании и национальной самобытности автора свидетельствовали первые его комедии — «Дон Кихот на свадьбе у Камачо» (ок. 1700 г.) по Сервантесу и «Хвастун» (1712), в которых Лангендейк продолжил традиции народного клухта (фарса), освободив его от излишней грубости и примитивизма, но сохранив «аттическую соль». Буколическая сцена из романа Сервантеса преображается в веселую деревенскую пирушку, которую венчает поединок «рыцаря печального образа» против целой оравы вооруженных половниками поваров и кухарок. Однако новый конфуз со славным идальго ничуть не мешает автору глубоко симпатизировать и ему, и донкихотству. Более того, правдолюба Лангендейка иногда тоже сравнивают с Дон Кихотом.

В предисловии к следующей комедии, «Взаимный свадебный обман» (1714), драматург обрушивается на рифмоплетов, топящих нидерландскую комедию в море «исторических» пьес, и заявляет о намерении возродить ее для исправления общественных нравов. Сама пьеса, обыгрывая типичную ситуацию (Шарлотта, девушка из бедной, но «хорошей» семьи, предполагает поправить свои дела выгодным браком; о том же мечтает ее жених, разорившийся дворянин Лодевейк), ценна своей гуманистической идеей — любовь побеждает эгоистические расчеты. Но герои здесь еще по — прежнему — типы одной страсти. В комедии есть то «смешение приятного с полезным» и нравоучительным, которое Буало находил у Мольера — автора «Школы жен».

Лангендейк, как и большинство комедиографов XVIII в., не избежал влияния Мольера (сходные приемы типизации, тематические и образные аналогии), но был далек от нетворческого подражания. К традиции национальной комедии нравов, пальму первенства в создании которой он отдавал Хофту и Бредеро, примыкает одна из лучших его пьес — «Математики, или Беглянка» (1715). Хотя герою ее Филипейну далеко до мольеровского Скапена, все же его грубоватая обходительность, остроумие, ловкость, находчивость, бескорыстная помощь влюбленному юноше Элхарту, чувство независимости составляют в целом яркий и симпатичный образ слуги, в котором Лангендейк, как и Мольер, хотел запечатлеть привлекавшие его черты человека из народа. Выразительны сатирические фигуры ученых — математиков. Запоминается сцена их диспута о вращении Земли — остроумная издевка здравомыслящего человека из третьего сословия над схоластами, подсказанная реальными обстоятельствами научно — философской полемики того времени. В классицистских формах воспроизводились правдивые, реалистические сцены, полные сочного юмора, напоминающего нидерландских жанристов XVII в.

Комедия — фарс того же года «Крелис Лауэн, или Александр Великий на поэтическом пиршестве», поднимающая мольеровскую тему (разбогатевший крестьянин мечтает о дворянском титуле), ближе комедии положений, как и две пьесы 1720 г. — «Кенкампуа, или Аферисты» и «Арлекин — акционер», поводом к которым послужили истории многочисленных акционерных обществ (по примеру нашумевшей авантюры Дж. Лоу), раскинувших свои сети в Нидерландах (Кенкампуа — улица банкиров в Париже, где Лоу открыл свою «Компанию Луизианы»).

После ряда малоудачных попыток («Ксантиппа, или Укрощенная злая жена философа Сократа», 1720, и др.) Лангендейк смог создать подлинную комедию нравов. Это последняя, незавершенная пьеса «Зерцало отечественного купечества», противопоставляющая добродетельных негоциантов их мотоватым сыновьям. Морализаторский дух меняет прежнюю мольеровскую традицию, приближает эту комедию к мещанской драме. Как и в «Ксантиппе», здесь зло высмеяны поэтические общества с их галломанией.

Смерть Лангендейка прервала развитие национальной комедии. Народный фарс (клухт) был вытеснен со сцены австрийским зингшпилем и пантомимой во французском вкусе. Голландская Талия стеснялась своих деревянных башмаков.

Становление и развитие Просвещения

Нидерландское Просвещение по общему тону и социальному смыслу своей идеологии ближе всего стояло к английскому Просвещению, хотя, разумеется, и несопоставимо с ним по масштабам. Как и в Англии, Просвещение развивалось здесь после буржуазной революции (к тому же революция была далеко в прошлом). В нидерландской литературе доминирует философия «здравого смысла», критика общественных отношений носит весьма умеренный характер. И все же просветители немало содействовали освобождению общества от духовных пережитков феодализма, помогали утверждению новой общественной морали, отвечавшей задачам буржуазно — промышленного развития. И здесь Англия была примером и образцом.

Первой и самой выдающейся фигурой среди нидерландских просветителей в первой половине века был Юстус ван Эффен (1684–1735). Сын небогатого офицера, он был гувернером, затем — на государственной службе; в 1727 г. получил степень доктора права. По примеру «Зрителя» Дж. Аддисона и Р. Стила Ю. ван Эффен основал несколько журналов; самым значительным из них был «Голландский зритель» (1731–1735), породивший многочисленные подражания. В них Эффен с позиции «неизменных принципов разума» критиковал увлечение французской модой, говорил о противоречиях между общим воспитанием и культурой для немногих, общенародным литературным языком и пуризмом ученой верхушки, оценивал состояние современной поэзии в свете традиций камер риторов и т. д. Отстаивая интересы третьего сословия, писатель — моралист с иронической улыбкой осуждал его пороки. Острый взгляд наблюдателя часто преображает у Эффена форму обычного эссе в очерк типических характеров, поданных с известной заостренностью, дабы они «служили зеркалом для других». Эти очерки, порой перерастающие в новеллы («Бюргерские амуры Кобуса и Агниты», «Тейсбюрский бык» и др.), — ранний образец просветительского реализма в нидерландской литературе. Предвосхищая таким образом социальный реалистический роман в Нидерландах, Эффен немало места уделял пропаганде творчества английских просветителей (Свифт, Дефо). Эстетические идеи Эффена, связанные с полемикой против классицизма, отмеченные демократическими симпатиями, были унаследованы теоретиками искусства и литературы второй половины века, в особенности утрехтской школой предромантизма (X. ван Алфен, Я. Беллами и др.).

Во второй половине XVIII в. нидерландское Просвещение переживает самую деятельную пору. Выходят десятки журналов на голландском и французском языках, посвященных вопросам политики и экономики, философии и теологии, литературы и искусства, дидактики и воспитания: «Филантроп», «Философ», «Педагог», «Рапсод», «Театр», «Отечественные литературные опыты» и др. Со времен «Голландского зрителя» не только расширились проблематика и контингент пишущих — журналы стали существенным фактором демократизации духовной жизни страны. Другим фактором обновления жизни были общества — образовательные, культурно — просветительные, концертно — театральные, возникавшие в больших и малых городах: «Голландское общество науки» в Гарлеме (1752), «Общество нидерландской литературы» в Лейдене (1766), «Felix Meritis» в Амстердаме (1777) и др.

Третьим важным фактором было издательское дело. Нидерланды в XVIII в. сохраняют свою роль идеологического посредника, продолжая оставаться политическим убежищем и европейским центром книгопечатания. Здесь впервые публикуются почти все сочинения Гольбаха и Руссо, многократно переиздаются Монтескье, Вольтер, Дидро, выходят в переводе Гоббс, Локк, Пейн… Но, как замечает современный исследователь В. Гобберс, «эмансипации умов в этой кальвинистской стране было оказано, пожалуй, значительно более резкое сопротивление, чем политическому обновлению»: нидерландские пасторы успешно инспирировали запреты на издание Руссо и Гольбаха, вели «сократическую войну» против «Велизария» Мармонтеля и т. д. В век разума влияние церкви не упало, а приняло более развитые формы (две теологии: традиционная — «откровения» — и «естественная», полудеистского толка; фидеизм в естественных науках и т. п.). Слова «спинозизм» и «атеизм» произносились вместе и были самыми одиозными.

Главными противниками консерватизма церкви и застрельщиками всех просветительских начинаний были деятели из среды так называемых «патриотов». Движение этой партии средней (промышленной) и мелкой буржуазии развернулось в 70‑е годы в условиях общего обострения политической борьбы и массовых антиоранжистских настроений, в конечном счете выражавших потребность страны в промышленно — капиталистическом развитии. «Патриоты» требовали контроля над управлением, активных действий против основного конкурента — Англии, поддержали Американскую революцию 1775–1783 гг., а после 1789 г. — Французскую. Но в целом Нидерланды, пережившие свой «героический» период буржуазной революционности двумя веками раньше, лишь повторяли в ослабленном виде великие движения эпохи. В январе 1795 г. французская революционная армия, в составе которой был и сформированный из политэмигрантов, преимущественно «патриотов», Батавский корпус, свергла одряхлевший режим статхаудера и «регентов». Нидерланды стали вассальной Батавской республикой, а с 1806 г. — фактически французской провинцией, королевством во главе с Людовиком Бонапартом, братом Наполеона.

Политическая ситуация, давнишние культурные связи, «второе бегство» (после отмены Нантского эдикта за 1685–1750 гг. в Нидерланды переселились 75 тыс. гугенотов, большей частью из интеллигенции и духовного сословия) объясняют преобладающий авторитет французского языка и литературы в это время. Показателен успех трагедий Вольтера: до 1764 г. было переведено лишь пять из них, затем до конца века — все остальные. Французская классицистская трагедия господствует на нидерландской сцене еще в начале следующего столетия. Подражали Вольтеру братья Харен — Виллем ван Харен, автор героической эпической поэмы «Деяния Фризо» (1741) о легендарном основателе Фрисландии, и Онно Звир ван Харен («Вильгельм I», 1773, героическая поэма «Гёзы», 1772). Они, как и другие поэты и драматурги, воскрешают в своих трагедиях славные страницы национальной истории, патетически повествуют о свободе. В трагедии «Агон, султан Бантамский» (1769) о восстании яванцев против голландского ига О. З. ван Харен впервые в нидерландской литературе поднял антиколониальную тему, осудил бесчинства Ост — Индской компании в Индонезии.

«Агон» был с успехом поставлен первой постоянной профессиональной труппой Гааги. Ее основатель, актер и режиссер Мартен Корвер (1727–1794), горячо выступал за демократизацию театрального искусства. Вопреки классицистским традициям Корвер стремился утвердить в сценической практике свободу актерского поведения и мизансценировки, местный колорит и историческую достоверность в оформлении спектакля; внедрял принципы мещанской драмы и популяризировал ее лучшие образцы. Реформа Корвера заложила основы национального реалистического театра (опередившего в этом отношении литературу), который в конце XVIII — начале XIX столетия пережил новый расцвет и выдвинул блестящую плеяду актеров и режиссеров (И. Зисенис — Ваттир, И. Дейм, А. Снук и др.). «Театральные заметки» (1786) М. Корвера — один из немногих и наиболее интересных образцов мемуарного жанра в нидерландской литературе.

Против излишнего увлечения чарами «фернейского патриарха», за самобытное национальное лицо литературы борется Йоханнес Кинкер (1764–1845; пародии «Убийственная трагедия Оросман Малый», 1787, «Габриэла Фаиль, урожденная Вержи», 1798, и др.). Решительный бой классицизму был дан в эстетике (X. ван Алфен, Р. Фейт, Я. Беллами, Й. Кинкер, Р. ван Гунс и др.).

Буржуазно — просветительскими по духу и классицистскими по форме (кроме соблюдения трех единств) были трагедии Рейнвиса Фейта (1753–1824): «Тирса, или Победа веры» (1784) — о праматери библейского рода Маккавеев, «Леди Джейн Грей» (1791) — на известный сюжет из английской истории, «Инес де Кастро» (1793) — по мотивам «Лузиад» Камоэнса. Однако известность Фейт приобрел как автор «чувствительных» эпистолярных романов («Юлия», 1783, русский перевод 1803 г.; «Фердинанд и Констанция», 1785, и др.) и ряда стихотворений в духе «кладбищенской» лирики (поэма «Могила», 1792, и др.), совершив «благонамеренную, но тем не менее судорожную попытку придать… голландский облик» (В. Гобберс) предромантизму и сентиментализму, которые в Нидерландах нередко тесно переплетались.

Сентиментализм на землю польдеров был занесен главным образом из Франции с произведениями Руссо, Мерсье и др., хотя в Нидерландах неплохо знали также Ричардсона, Стерна, Гете, особенно же Геллерта. Например, приблизительно в 1800 г. на сто человек, читающих Геллерта, приходилось десять читателей Гете и два — Канта. Это, разумеется, не случайность, а закономерный результат «избирательного сродства» голландского и немецкого бюргера. Основной сентиментальный жанр — мещанская драма («Дружба» М. ван дер Виндена, 1760; «Фанни, или Счастливое раскаяние» К. ван Хогевена, 1780, и др.), навеянная «слезной комедией» Лашоссе и Детуша, — так и не избавился от сословной замкнутости, узкого бытовизма и морального утилитаризма, которые преодолевали в своем творчестве Дидро и Лессинг. Нидерланды по существу не знали и революционного классицизма (редкий пример — «Муций Корд, или Освобождение Рима» Р. Фейта, 1795). Приземленно — бытовая тенденция возобладала над абстрактно — идеализирующей, чему косвенно способствовала и господствующая философия «здравого смысла». В то же время «грубого» Шекспира воспринимали только в переделках Дюсиса. Одним из первых стал переводить Шекспира и Шиллера Й. Кинкер.

Сентиментализм и предромантизм. Хемстерхейс

Нидерландский сентиментализм и предромантизм, наряду с религиозно — медитативными, в духе Клопштока и Юнга, стихами Р. Фейта, ознаменованы тремя сборниками благонравного «Опыта кратких виршей для детворы» (1778–1782) Хиеронима ван Алфена (1746–1803), патетическими «Песнями об отечестве» (1783) Якоба Беллами (1757–1786). Его же анакреонтические мотивы («Песни моей юности», 1782) были подхвачены Й. Кинкером («Моя маленькая певунья», 1785; «Первенцы», 1788). Естественная эмоциональность и благородный пыл этих стихов, прежде всего у нидерландского штюрмера Беллами, полемически противостоят фейтовской деланной экзальтации и внешним атрибутам сентиментального изображения.

Такая же полемика идет на теоретическом уровне, где — как это типично для нидерландского предромантизма — требование верности «хорошему вкусу», «чувству меры» сочетается с горячими призывами к творческой свободе, высокому назначению поэта и т. д. («Поэтические наблюдения» Алфена, 1782, и др.).

Предромантики, почти все из «патриотов», ратовали за национальную самобытность литературы, но сами испытали прямое воздействие немецкого Просвещения (вообще немецкое культурное влияние до 70‑х годов шло в Нидерланды через Францию, затем — непосредственно; необходимость в переводах отпала лишь к началу XIX в.). Требования новой, романтической эпохи в литературе они нередко подводили под старые, классицистские понятия, и по форме и по существу оставаясь на перепутье времен.

На скрещении просветительских и предромантических идей сложилась оригинальная эстетическая концепция Франса Хемстерхейса (1721–1790), получившая общеевропейский резонанс. Сын известного филолога Тиберия Хемстерхейса, он получил блестящее классическое образование, дополнив его изучением современной философии. Существенной предпосылкой и составной частью его системы воззрений стала «философия чувства», возникшая как реакция на рационализм — его «одностороннюю и преувеличенную рассудочность, неспособность удовлетворить запросы чувства, непонимание диалектики» (В. Ф. Асмус). Учение Хемстерхейса об универсальном «моральном органе» общественного индивида прямо связано с развитием «чувства личности», показательным для растущего нравственного самосознания третьего сословия, для всей просветительской идеологии. В этом контексте понятен живой интерес Дидро, Лессинга, Канта к Хемстерхейсу. Его лично знали и высоко ставили Гете, Гердер, Форстер, Мендельсон, В. Гумбольдт, Гаман, Якоби.

«Поэтическая философия» Хемстерхейса (как называли ее современники), принципиально лишенная строгой системности — как у Сократа и Платона, которых он считал своими наставниками, — во всех ее составляющих разделах (онтология и гносеология, этика и эстетика) объединяется одной, гуманистической идеей полноты человеческой жизни в ее связях с миром. «Греческая натура под северным небом» (А. Шлегель), Хемстерхейс пытался возвести утопический идеальный мир целостного совместного человеческого бытия посреди реального мира меркантильности и утилитаризма, в условиях внутреннего и внешнего отчуждения личности, предвосхищая своей концепцией романтическую концепцию двоемирия. Он резко отвергает Буало, Расина, Корнеля, Мольера (противопоставляя им Гомера, Феокрита, Платона), отвергает каноны симметрии и нормативность — словом, все то, что, по его мнению, могло как — то сковывать «врожденную» творческую способность души. Искусство, по Хемстерхейсу, есть ступень восхождения человека к высшему благу и совершенству, долг человека и художника — очищать душу от шлаков, возвышать ее к «божественному», «моральному органу» (т. е. к бесконечной власти духовного над природой). В этом аспекте мысль Хемстерхейса предвосхищает «Наукоучение» Фихте, вместе с которым он «заложил философское основание романтизма» (П. Клукхон). Предвосхищает Хемстерхейс и романтическое отношение к искусству как к иррациональному источнику истины, и высокую миссию поэзии, и концепцию романтического героя, «энтузиаста», прототипом которого был его нравственный самосозидающий индивидуум. Неудивительно, что в письмах и высказываниях А. и Ф. Шлегелей, Новалиса, Тика, Гельдерлина, Шлейермахера, Жан — Поля высказано глубокое уважение и восхищение Хемстерхейсом, а также признание его бесспорного влияния и приоритета во многих вопросах романтической эстетики.

Идущие от просветительской идеологии активность мысли и чувства, оптимизм действия больше не находят себе приложения вовне, обращая свою энергию внутрь личности. Хемстерхейс уже не просветитель, но еще не совсем романтик. В противоречивом скрещении двух тенденций состоит его значение, своеобразие и привлекательность. Его фигура поднялась на путях того широкого взаимодействия идей, которое стимулировалось потребностью осмысления грандиозных перемен в духовном мире Европы накануне и в период Французской революции. Не случайно и то, что Хемстерхейс писал свои сочинения по — французски. Вместе с тем «Письмо о страстях» (1766–1770), «Письмо о скульптуре» (1765), «Письмо о человеке и его отношениях» (1772), «Симон, или О способностях души» (1779), «Алексис, или О золотом веке» (1780) — все «Письма» и диалоги этого «батавского Платона» (Г. Форстер) можно без колебаний отнести и по духу и по форме к лучшим образцам нидерландской прозы эпохи Просвещения, как принадлежат нидерландской прозе эпохи Возрождения латинские сочинения Эразма.

Просветительская проза на нидерландском языке не получила большого развития. Помимо упомянутых романов Фейта, написанных под преобладающим воздействием Руссо и раннего Гете, а также литературно — теоретических опытов, стилистически нередко примыкавших к собственно художественной литературе, она еще представлена несколькими образцами жанра социальной утопии («Рапсодии, или Жизнь Альтамонта» Виллема Перпонше, 1775) и, самое важное, социального реалистического романа — «Сара Бюргерхарт» Элизабет Вольф — Беккер и Агаты Декен (1782). В этом произведении органически усвоенный опыт англичан (Филдинг, Смоллет, Ричардсон, Стерн), соединясь с дидактической и жизнеописательной традицией Ю. ван Эффена, породил живую, почти свободную от привычных литературных условностей

национально — характерную картину третьесословной морали, психологии, быта. Последующие романы тех же авторов («Виллем Левенд», 1784–1785, и др.), их стихотворные сочинения страдают излишней назидательностью, благочестием, сентиментальностью.

На скрещении беллетристики и публицистики располагаются многочисленные сочинения в духе «робинзонады», романа — путешествия, авторы которых пропагандируют передовые философские идеи, высказывают прогрессивные политические мысли, т. е. по сути дела вуалируют художественной фикцией диатрибу и памфлет. О литературной ценности можно говорить, пожалуй, лишь в отношении единственного невымышленного образца жанра путешествия — «Заметок, учиненных в странствиях по Турции, Анатолии, Крыму и России в годы 1784–1789» (1795) судового врача Питера ван Вунсела. К эффеновской позиции «непредвзятого разума» здесь добавляется реализм утраченных иллюзий и острая критичность восприятия, которые позволяют Вунселу не только метко и наблюдательно характеризовать увиденное, но и нелицеприятно отзываться о политической борьбе в собственной стране (в том числе и о «патриотах»), в особенности же о невежестве и обскурантизме, насаждаемых, по его мнению, религией и церковью. Типичный просветитель, Вунсел смог занять место в ряду основоположников современной нидерландской прозы.

В конце XVIII и на рубеже XVIII–XIX вв. происходит также становление творчества В. Билдердейка, А. Старинга, Х. Толленса и ряда других писателей, которое следует рассматривать уже в контексте литературы романтизма, хотя в начале XIX в. не нашло полнокровного воплощения.

Глава 9. Испанская литература

Тертерян И. А.

Состояние испанского литературного процесса

Век Просвещения застал Испанию в глубоком упадке. К экономической и социальной отсталости, выявившейся еще в XVII в., прибавилось разорение страны во время так называемой «войны за испанское наследство» (1700–1713). Воцарение новой, Бурбонской, династии мало что изменило как в экономической, так и в духовной жизни нации. Испания по — прежнему была оплотом Контрреформации, «молотом еретиков, светочем Тридентского собора». Семнадцать инквизиционных трибуналов заседали в разных провинциях страны. Только за время царствования Филиппа V (1701–1745), внука просвещеннейшего короля Людовика XIV, было проведено 780 аутодафе. Различным наказаниям и публичному позору подверглись несколько тысяч человек. К 1730 г. направление деятельности святой инквизиции заметно изменилось: меньше стало процессов «жидовствующих», но больше — по обвинению в «философизме».

Просвещение в Испании находилось в самом жалком состоянии. Математика и естественные науки в их современном виде не допускались в университеты. Дозволялось лишь изучение того, что было известно Аристотелю. Было строжайше запрещено знакомить студентов с теорией Коперника, поскольку она противоречит Библии. Новая философия, начиная с Бэкона, как будто не существовала вовсе. Главным предметом изучения, определявшим и методы и содержание образования, была теологическая схоластика.

И социальные (крайне слабое и медленное развитие буржуазии), и идеологические (светский и церковный деспотизм) причины объясняют тот исторический факт, что испанская культура, недавно пережившая свой Золотой век, в XVIII столетии перешла на положение второстепенной европейской культуры. Первая половина века в особенности являет собой печальную картину: очень немногие писательские индивидуальности выделяются на фоне эпигонства, ученически — несамостоятельной имитации классиков Золотого века, да и то ни одну из них нельзя сопоставить с титанами предшествующих эпох. Выдающийся испанский реалист Бенито Перес Гальдос, в целом весьма низко ставивший культуру XVIII в., указывал в то же время на ее двойственность, неоднородность: «XVIII век представляется нам то как период маразма и слабости, вызывающий только жалость и презрение, то как эпоха скрытой работы втайне вызревающей силы, достойная восхищения и благодарности». «Скрытая работа», пусть и не приведшая к высоким художественным достижениям, была необходимым этапом духовного развития нации и способствовала формированию новой традиции испанской мысли, традиции, на которую опиралась прогрессивная интеллигенция Испании на рубеже XIX–XX вв.

После окончания войны за испанское наследство культурная жизнь страны начала понемногу восстанавливаться и обновляться. Филипп V был воспитан при французском дворе, где щеголяли покровительством литературе и искусствам. Одной из первых культурных акций нового короля было создание Национальной библиотеки (правда, в указе было оговорено, что возглавлять ее должен во все будущие времена королевский духовник, что сразу определило характер этого учреждения). В 1714 г. была создана Королевская испанская академия, принявшаяся за составление словаря. Этот «Словарь, утвержденный авторитетами» (шесть томов, 1726–1739) значительно превосходит по лексикографической культуре существовавшие в то время словари других европейских языков. Академия проделала также большую работу по упорядочению орфографии и подготовке грамматики, по изданию классиков. Впоследствии были созданы также академия истории, академия изобразительных искусств и несколько академий в больших городах: Барселоне, Севилье, Валенсии. Вокруг них собирались историки, эрудиты, издатели. Среди них выделяется энциклопедическими знаниями и научным подходом к литературе Грегорио Майанс — и–Сискар (1699–1781), к которому Вольтер обращался за сведениями по истории испанской литературы.

Майанс осуществил несколько ценных изданий классиков, снабдив их предисловиями и комментариями, написал первую биографию Сервантеса (для лондонского издания «Дон Кихота» в 1737 г.), «Происхождение испанского языка» (1737), «Риторику» (1757, 1787), для которой перевел на испанский язык ряд отрывков из античных авторов. Он первым отказался видеть в «Дон Кихоте» рыцарский роман и высказал идею, что книга Сервантеса — это эпос в прозе. Его вообще интересовала проблема романа, и он сделал попытку классифицировать известные ему прозаические жанры.

Для текущей литературы большое значение имели неофициальные академии и литературные салоны. Среди них самой знаменитой была Академия Хорошего вкуса (1749), которую посещали все видные литераторы того времени. Уже в первой половине века начала образовываться литературная среда, появились профессиональные критики, издавался в 1737–1738 гг. «Дневник литераторов». Чуть не каждое новое произведение встречалось критическими памфлетами, сатирами, эпиграммами, за которыми следовали ответные «защиты» и «апологии». Литературная полемика становилась все более напряженной, чтобы во второй половине века превратиться в настоящую битву умов.

В первой половине века два лагеря, на которые разделилось впоследствии испанское образованное общество, только начали складываться. В силу социальных и идеологических причин, о которых было уже сказано, в Испании не могла развернуться столь же глубокая, смелая, затрагивающая самые основы критика старого режима, какая была характерна для французского Просвещения. Неудовлетворенность отсталостью и архаичностью испанского общества, стремление к переменам и реформам могли оформиться лишь в виде культурной, и особенно литературной, критики. Передовым испанцам казалось тогда, что распространение образованности, хорошего вкуса, высоких моральных правил посредством новой, соответствующей этим задачам литературы цивилизует умы и нравы, уничтожит средневековые предрассудки и приблизит Испанию к европейским государствам, наслаждающимся, по их мнению, небывалым общественным прогрессом.

Французское общество и французская литература казались идеальной моделью испанским сторонникам культурной реформы. Им противостояли защитники традиционных литературных форм. Было бы, однако, неверно и прямолинейно на этом основании отождествить сторонников национальной художественной традиции с лагерем феодальной и католической реакции. Отношения между реформаторами («офранцуженными», как их станут впоследствии называть) и традиционалистами были сложнее. Тут надо иметь в виду два обстоятельства. Во — первых, Филипп V, первый король Бурбонской династии, взойдя на испанский престол, открыто демонстрировал презрение к испанцам и всему испанскому. В моде были французский язык, французский покрой платья, французские обычаи. Неудивительно, что это вызвало повальное «офранцуживание» в самых пошлых формах, на имеющих ничего общего с устремлениями передовых мыслителей того времени. Различие между этими двумя совершенно неоднозначными тяготениями к французской культуре не всегда достаточно осознавалось. Поэтому сатирические выпады против «офранцуженных» и, как следствие этого, защиту истинно испанских, традиционных форм быта и художественного творчества можно встретить и у писателей, критически относившихся к общественному строю. Для них рабское подражание иностранному свидетельствовало как раз о вырождении и паразитизме правящего класса. Второе обстоятельство, уже эстетического порядка, состояло в том, что в Испании продолжала существовать замечательная фольклорная культура. Литературная традиция была с ней неразрывно связана. Народ прекрасно чувствовал и осознавал эту связь, недаром, например, пьесы драматургов Золотого века стойко сохраняли популярность среди зрителей в течение всего XVIII столетия. Писатели, обращавшиеся к народной жизни, естественным образом искали опору в традиции, накопившей богатый опыт изображения своеобразных форм народного быта. Самые ясные умы среди реформаторов второй половины века понимали это и искали способы сочетать новаторство, ориентированное на европейские образцы, и национальную традицию. Но в то время требования литературной реформы еще не вышли за пределы теоретической сферы. Художественное творчество еще всецело подчинялось эстетическим принципам предыдущего века, принципа барокко.

Во время войны за испанское наследство циркулировали многочисленные сатирические песни, романсы, куплеты, диалоги. Особенно известны были желчные сатиры падре Бутрона, направленные против французской партии. Как сатирическая, так и лирическая поэзия первых десятилетий века оставалась в русле поэзии XVII в. с ее двумя, часто скрещивающимися течениями: культеранизмом и консептизмом. Эпигонское повторение поэтических формул и фигур, когда — то открытых Гонгорой, Кальдероном и другими великими поэтами прошлого века, было заклеймено впоследствии ревнителями литературной реформы как проявление «дурного вкуса». Испанский театр в это время был заполнен бездарными подражаниями комедиям плаща и шпаги или кальдероновским ауто.

Позднее барокко. Торрес Вильярроэль. Хосе Франсиско де Исла

Искусство барокко все же выдвинуло в середине XVIII в. видного писателя, по произведениям которого мы можем представить себе материальный и духовный облик той эпохи. Диего де Торрес Вильярроэль (1693–1770) был одним из самых ярких, оригинальных и знаменитых людей своего времени. Правда, славой своей он обязан не столько художественным произведениям, сколько астрологическим предсказаниям, регулярно публиковавшимся им под именем «Великий оракул из Саламанки». В его биографии причудливо переплелись две жизни, прожитые как бы двумя разными людьми: искателем приключений и ученым, влюбленным в математику и астрономию. Конечно, знания Торреса были ограничены узкими рамками испанской науки того времени, поэтому его многочисленные научно — популярные сочинения — по медицине, астрономии, философии — не представляют большой ценности (не говоря уже об астрологии). Он, впрочем, это понимал — тема научной отсталости, невежества, обскурантизма, окружавших в Испании человека с умом и жаждой знания, проходит через все его произведения.

Центральное место в художественном творчестве Торреса Вильярроэля занимают его автобиография «Жизнь, происхождение, рождение, воспитание, обучение и приключения Диего де Торреса Вильярроэля» (первые четыре фрагмента вышли в 1743 г., еще два — в 1752 и 1758 гг.) и несколько повестей, собранных в сборник «Поучительные сновидения» (1752). Два предисловия к жизнеописанию Торреса передают двойственность его замысла. Первое из них стилизовано под предисловия к плутовским романам. Автор обращается к читателю с буффонной развязностью и грубостью: «А если тебе покажется, что я тебя обманываю, зайди ко мне, и я тебя так отделаю, что родная мать не узнает». Второе предисловие резко противоречит первому по тону — говорит уже не «автор», а Торрес сдержанным, спокойно философским тоном. Так и во всех частях автобиографии писатель то преображает свою жизнь в литературное произведение — плутовской роман, то возвращается к себе, реальному мемуаристу, явно не вмещающемуся в рамки жанра. Самое ценное в «Жизни» — искренность и естественность, позволяющие за литературной стилизацией уловить реальные черточки психологии людей того времени. Если в плутовском романе литературный материал оформлялся как жизнеописание реального человека, то Торрес сделал новую попытку сомкнуть роман и житейскую реальность, преобразовать эту реальность в художественную. Попытка удалась не вполне, книге не хватает единства и цельности художественной концепции, но все же «Жизнь Торреса Вильярроэля» обладает высокими историко — познавательными и художественными достоинствами.

В «Поучительных сновидениях» наиболее интересна повесть «Посещения и видения дона Франсиско де Кеведо». Торрес был страстным почитателем Кеведо, он открыто подражал ему в сатирах и стихах, многократно взывал к нему в разных произведениях. В этой повести он вместе с призраком Кеведо совершает прогулки по Мадриду, демонстрируя покойному сатирику всеобщее моральное падение его потомков. По своему характеру моральная критика в «Сновидениях» не отличается существенно от сатирических обличений у Кеведо: социальные беды объясняются слабостями людей, забывших добродетель и всецело предавшихся пороку. Но пороки представлены в фигурах новых, рожденных бытом этого века, ранее не существовавших (поэтому автор объясняет Кеведо происхождение и образ жизни этих новых социальных типов). Некоторые характеристики отличаются удивительной меткостью и резкостью: например, совершенно новый тип аббатов, обычно младших сыновей дворян: постригающихся, чтобы избавиться от семейной бедности и урвать что — либо от доходов церкви, несклонных и неспособных к церковной службе и живущих светским угодничеством. Вереница таких типов и целых учреждений проходит в маленькой повести. Автор и его потусторонний спутник посещают театр, бал, богадельню, церковный коллеж, книжную лавку, встречаются с писателями, учеными, врачами, ремесленниками, чиновниками, шпионами, ростовщиками, актерами и т. д. Этот парад социальных типов продолжается и в другой повести, «Переправа через Ахерон». Там показан суд Плутона над лекарями, знахарями, доносчиками, судейскими, распутницами и пр.

Повествовательная манера Торреса обладает очевидными признаками барочного стиля (обилие грамматических многочленов и стилистических фигур, неистощимое богатство лексики, включая просторечия, редкие слова, вычурность), вместе с тем для него характерна материальная наглядность словесного образа. Всякое понятие раскрывается в нанизываемых, громоздящихся друг на друга перифразах, метафорах, неожиданных определениях. Вот как объясняет рассказчик призраку, что такое распивочная: «…буфет, где опрокидывают рассудки, лавки, где выставляют на посмешище разум, мастерские, где фабрикуют горячку и лихорадку, подмостки, где разыгрывают колики и обмороки, место для внезапных смертей и, наконец, всеобщая ярмарка, где под видом бодрящего тепла продают удобные рецепты опьянения, болезни и смерти». Изобразительность его бесконечна, о чем бы ни шла речь: о шпионе («хвост альгуасила, крючок министра, бульдог споров, ужас ушей, стервятник проступков и проклятый ловец чужих жизней») или об ужине («каждый желудок был уже гнездовьем птиц, провинцией жаркого, кладовой филе и т. д.»).

Через барокко Торрес сохраняет и живую связь со средневековой литературой. В конце «Посещений и видений» Кеведо вновь проваливается в могилу, и поднявшийся при этом вихрь черепов и скелетов очень напоминает средневековые «пляски смерти», да и вообще финальная нота — смерть кладет конец всем человеческим безумиям — бесспорно, рождена средневековым миросозерцанием. Мотив смерти, загробного мира, очень часто встречающийся у Торреса («Переправа через Ахерон», «Письма на тот свет» в том же сборнике «Поучительные сновидения»), восходит к средневековой литературе, так же как и вся образная символика смерти (ужимки чертей в «Переправе через Ахерон» и др.).

С «Поучительными сновидениями» связана и большая часть поэзии Торреса. Язвительные советы, в которых он подражает Кеведо, отличаются такой же точностью деталей в обличении современных зол и пороков (сонеты «Самые знаменитые разбойники — не те, что на дорогах» или «Наука придворных в нашем веке»). Кроме того, Торрес сочинил множество стихотворений в форме народных песен (сегидилий), главным образом на тему бренности земной суеты и всеуравнивающей власти смерти.

К этому же традиционному направлению испанской литературы принадлежал падре Хосе Франсиско де Исла (1703–1781), автор нескольких сатир и популярного в то время романа «История знаменитого проповедника брата Херундио из Кампасаса» (1758), вызвавшего бурю протестов среди церковников. Написанный в форме плутовского романа, «Брат Херундио» — сатира, направленная против монастырских и церковных нравов. В книге выведено множество типов священников и монахов, проповедников, жуиров или ханжей, либо одурманивающих слушателей латинской тарабарщиной, витиеватыми культеранистскими построениями, либо зарабатывающих светскую популярность дешевыми театральными эффектами и грубой лестью. Воспроизводя в пародийном или шаржированном виде уроки грамматики, риторики и философии, выслушанные юным Херундио, автор высмеивает образование в монастырских школах и коллежах да и всю теологическую науку. Основным сатирическим приемом падре Ислы остается бурлескное снижение или переосмысление. Так, Херундио, пройдя курс философских наук, «всю жизнь не мог понять, что под словом «материя» подразумевается что — либо иное, кроме куриного бульона, потому что он много раз слышал от своей матери, когда в доме кто — нибудь болел: «Я ему дам чего — нибудь материального». С этой уверенностью он и приходит на экзамен, где ему задают построить силлогизм с выводом — «материя непосредственно действенна». Разумеется, Херундио поражает экзаменаторов серией силлогизмов на тему непосредственной действенности куриного бульона.

Юмор падре Ислы вырастает из богатой фольклорной традиции, идущей от средневековых школяров и клириков, от средневековой пародийной литературы. И падре Исла, и Торрес Вильярроэль используют для критического обзора современной жизни традиционные художественные формы как более народные. Характерно, что в произведениях обоих писателей не раз колко высмеивается увлечение всем французским или вообще европейским. Торрес Вильярроэль в особенности отрицательно относился к совершавшимся при его жизни попыткам реформировать испанскую литературу, исходя из французских образцов.

Классицистическая «Поэтика» Лусана

Первой серьезной и значительной попыткой такого рода была «Поэтика» (1737) Игнасио де Лусана (1702–1754), задачей которой было «подчинить испанскую поэзию правилам, которым следуют поэты образованных наций». Лусан провел много лет в Европе, главным образом в Италии (где учился у Вико), и скомпоновал свою «Поэтику» на базе литературных теорий Муратори и Буало. Лусан исходит из тезиса о природной склонности человека к добру и отвращении к злу. Однако, так как общество погрузило человека во тьму невежества, он «ощупью ищет добро и сталкивается со злом, не умея различить их в темноте, которая его окружает». Для того и нужны науки и искусства, чтобы научить человека различать добро и зло, Искусство, поэзия в особенности, полезно, ибо, «выйдя из тьмы, человек не может сразу вынести ослепительный свет науки». Поэзия, смешивая истинное и кажущееся, реальное и вымышленное, меньше ранит зрение, нежели сияние чистой морали. Соответственно этой дидактической установке строится вся система поэтики как свод правил, помогающих поэту достичь наилучшего назидательного эффекта. Не будучи явлением оригинальным, «Поэтика» Лусана интересна как первый манифест классицизма в Испании. Вокруг Лусана сгруппировались сторонники литературной реформы, среди которых наиболее активны были Аугустин де Монтиано (1697–1764) и Блас Насарре (1689–1751). Они начали настоящую атаку на классиков национальной литературы, не щадя даже Сервантеса. Ученики и последователи Лусана, готовя второе, посмертное издание «Поэтики» (1789), исключили из текста параграфы, содержавшие похвалу Кальдерону и классической испанской комедии, заострив тем самым критику в адрес национальной литературной традиции.

Фейхоо

Бенито Хоронимо Фейхоо — и–Монтенегро (1676–1764) по праву может быть назван первым испанским просветителем. Скромный монах, проведший всю жизнь в бенедиктинском монастыре в Овиедо, преподаватель монастырского коллежа, Фейхоо обладал широкой начитанностью и поразительной в испанце его времени страстью к точному научному знанию. С 1726 по 1740 г. он издавал многотомный «Универсальный критический театр, или Речи о материях разного рода, разоблачающие всеобщие заблуждения». С 1740 по 1760 г. он, тоже в нескольких томах, издавал «Ученые и любознательные письма, опровергающие или объявляющие сомнительными многие распространенные мнения». Уже титульные листы произведений говорят о просветительской задаче, которую ставил перед собой автор.

Фейхоо не был оригинальным мыслителем и не владел какой — либо цельной и глубокой философской системой. В некоторых вопросах он не смог преодолеть простодушные суеверия своих современников. Будучи поклонником и во многих отношениях учеником Декарта, в решении основных натурфилософских и этических вопросов он все же оставался в пределах католической ортодоксии. Так, он отрицал понятие «естественного человека» и считал, что во все времена зло коренится в человеческой природе, а добро — в божественном милосердии. Цель и пафос произведений Фейхоо состоит не в утверждении новых взглядов, но в разрушении старого — предрассудков, суеверий, обскурантизма — и в требовании интеллектуального обновления.

Один из центральных объектов критических атак Фейхоо — всевозможные религиозные предрассудки и вера в чудеса. Надо помнить, какое глубокое суеверие, усугубляемое деятельностью инквизиции, царило во всех слоях испанского общества, чтобы оценить значение и смелость разоблачений Фейхоо. Несколько раз поступали на него доносы в инквизицию, и только заступничество короля, посчитавшего выгодным объявить себя покровителем ученого монаха, спасло его.

Фейхоо выступает (иногда по необходимости осторожно) не только против суеверий, но и против канонизированных церковью утверждений, перекликаясь с французскими вольнодумцами. Даже по такому острейшему для Испании вопросу, как преследование евреев, Фейхоо противопоставлял католической нетерпимости гуманистическую широту. В «Письме еврею из Байонны» он объявляет предрассудком убеждение, будто различие религий должно вести к взаимной ненависти. И это в годы, когда инквизиция огнем и железом уничтожала не только иудаизм, но и всякое сочувствие иудеям!

Разоблачая предрассудки и суеверия, Фейхоо презрительно отзывается о черни, как о питательной среде всякого мракобесия. Это дало повод историкам обвинять его в антидемократизме. Однако сам Фейхоо в «Ученых письмах» недвусмысленно оговорил: «Поймите, что под чернью я имею в виду многие пышные парики, многие уважаемые мантии, многие достопочтенные сутаны». Фейхоо просто мыслит вне социальных антитез, видя и последовательно развивая лишь одну антитезу: мракобесия и просвещения, суеверия и разума.

Размышления на эстетические темы занимали сравнительно небольшое место в интеллектуальной деятельности Фейхоо, но и тут он высказал несколько важных идей. Будучи поборником разума, Фейхоо считал, что и в художественном творчестве прежде всего должен проявляться «естественный разум», знание природы и правил, по которым создается произведение искусства. Поэтому, например, от критика не требуется много искусства, кроме «верного, полного, ясного и проницательного понимания» и «хорошего знания материала». И все же Фейхоо ушел далеко вперед от установлений классицистских поэтик. «Изучение правил помогает избегать грубых ошибок. Но я никогда не скажу, что таким путем можно создать шедевры». Подлинная красота, величие произведения создаются индивидуальным талантом художника. Значительно обгоняет свое время Фейхоо в статье «Нечто неуловимое». Он начинает ее с замечания, что в произведениях искусства, как и в лицах людей или в пейзаже, есть «нечто неуловимое», «скрытая, неопределимая грация, которая не зависит ни от каких правил, а только от особого гения мастера». Конечно, Фейхоо, поднимая и прославляя художническую индивидуальность, еще далек от ее романтического понимания. «Нечто неуловимое», по его мнению, состоит все же «в самой композиции», «в пропорциях и сочетаниях частей». Но дело в том, что посредственные художники рабски следуют правилам, в то время как гении создают или открывают новые, более высокие правила. Прекрасное произведение искусства «не может быть создано абсолютно против всяких правил, но против правил ограниченных и дурно понятых».

Еще большее значение, нежели эстетические взгляды Фейхоо, имел для испанской литературы выработанный им стиль. Фейхоо — первый писатель XVIII в., в чьем стиле преодолено влияние культеранизма и консептизма. Он отказался от громоздких многочленов, от витиеватых перифраз и сложных стилистических фигур. Фраза его ясна и проста, эмоциональна без риторики. Фейхоо является зачинателем жанра эссе в испанской литературе. Его статьи, в которых без тяжеловесной эрудиции и педантизма излагаются личные его взгляды на самые разные предметы, в которых он спорит и отвечает оппонентам, приводит случаи из собственной житейской практики, выступает всегда как конкретная личность — как бы он сам ни называл их, письмами или речами, — эти статьи были по существу эссе в нашем сегодняшнем понимании. С Фейхоо начинается эссеистская традиция, столь важная для испанской литературы как в эпоху романтизма (Ларра), так, особенно, и на рубеже XIX–XX вв. (Унамуно, Асорин, Ортега-и Гассет). Все они восприняли у Фейхоо главное свойство его эссе: эстетическим стержнем их является не объект, а субъект. Как бы ни был важен предмет рассмотрения, особо значима личность автора, его интеллектуальный мир, общий комплекс его идей. «Свободным гражданином литературной республики» гордо назвал себя Фейхоо. Освободиться от всех оков господствующей идеологии он не смог, но он был первым испанцем своего века, который осознал право и обязанность человеческого разума быть свободным.

Особенности испанского Просвещения и литературная борьба 60–90‑х годов

В царствование Карлоса III (1759–1788), осознававшего отсталость Испании в сравнении с другими европейскими государствами, был принят ряд законов, способствовавших развитию торговли, промышленности и усилению третьего сословия. Вокруг короля собралась группа энергичных политических деятелей, побуждавших его проводить более решительную программу «просвещенного абсолютизма». Под их влиянием король несколько ограничил власть церкви, изгнал из Испании иезуитов. Обширная экономическая программа, изложенная в «Речи о поощрении национальной индустрии» Кампоманеса и в ряде работ Ховельяноса, требовала прежде всего воспитания людей, способных осуществлять задуманные реформы. Для этого во многих городах были созданы «Общества друзей родины», в которых обсуждались насущные проблемы экономики каждого края, изучались новейшие политэкономические доктрины. Повысился интерес к передовой европейской идеологии. Появился слой аристократов и разночинцев, прозванных «просвещенными»; их отличало резко критическое отношение к традиционной общественной структуре, к этическим понятиям, дотоле господствовавшим среди испанцев. Как правило, все это были люди, не только литературно образованные, но и отводившие литературным занятиям важное место наряду с другими видами общественной деятельности. Таков был первый премьер — министр Карлоса III граф Аранда, переписывавшийся с Вольтером, друживший со многими испанскими писателями. Таков сотрудник Аранды, экономист — реформатор Пабло де Олавиде, хозяин влиятельного литературного салона, пропагандист французского Просвещения в Испании. Таков крупнейший испанский просветитель Ховельянос, в характеристике которого Маркс отметил, что это был «„друг народа“, надеявшийся привести его к свободе путем тщательно обдуманной смены экономических законов и литературной пропаганды возвышенных доктрин» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 10, с. 443). Испанское Просвещение, даже в лице самых достойных своих представителей, каким был прежде всего Ховельянос, никогда не поднималось до революционности французских просветителей и пыталось примирить интересы рождавшегося буржуазного общества и сословной монархии. Маркс сказал в этой связи, что Ховельянос «даже в свои лучшие годы… не был человеком революционного действия, а скорее благонамеренным реформатором, слишком разборчивым в средствах и потому не способным доводить дело до конца» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 10, с. 444). Но именно в силу этой своей благонамеренности испанские просветители высоко ставили литературу и искусство как лучшее средство мирной пропаганды и перевоспитания общества. Просветители стремились влиять не только на идеологическое, но и на художественное развитие нации: примером служит дружба Ховельяноса и Моратина — младшего с великим художником Франсиско Гойей и явственно прослеживающиеся в творчестве Гойи просветительские мотивы.

Смерть Карлоса III и восшествие на престол тупого и бесхарактерного Карлоса IV совпали с Великой Французской революцией, вызвавшей в испанской аристократии панический страх. Начинается поворот назад, к защите феодальных привилегий правящего класса и церкви. Еще по инерции продолжается деятельность отдельных просветителей, еще правительство идет на некоторые демагогические уступки (вроде возвращения Ховельяноса из ссылки и опубликования его «Доклада об аграрной реформе»), еще всесильный фаворит Годой оказывает покровительство Гойе и его друзьям — просветителям, но реакция неуклонно наступает, место просвещенных и либеральных политиков занимает алчная и злобствующая камарилья. «Просвещенных», не желающих сдавать свои идеологические позиции, ждут ссылка, инквизиционные процессы и тюрьмы…

Литературная борьба этой эпохи запечатлена в критических и полемических сочинениях, памфлетах и эпиграммах. В 60–70‑е годы идейная борьба сосредоточилась вокруг литературных вопросов. Именно в это время наибольшей ожесточенности достигла полемика между сторонниками и противниками литературной реформы, между пылкими поклонниками французского классицизма и защитниками национальной традиции. Душой первого кружка был Николас Фернандес де Моратин (1737–1780), его поддерживал видный журналист Клавихо — и–Фахардо, издававший в 1762–1764 гг. журнал «Мыслитель» (по образцу аддисоновского «Зрителя»). Моратин осознавал связь литературной борьбы с общественными процессами, давно уже развернувшимися в Европе и наконец — то затронувшими и Испанию. В одном из дидактических стихотворений он говорит о том, что именно в его веке «испанцам сдалась крепость наук», и называет имена тех, кто приобретал известность: Мальбранш, Бэкон, Локк, Лейбниц и Ньютон.

Борьба за реформу испанской словесности, за изгнание всех пережитков барочного вкуса, за внедрение разумных правил классицизма продолжалась и позже. Однако с конца 70‑х годов внимание передовой интеллигенции перемещается с вопросов чисто эстетических на общеидеологические. В 1781 г. журналист и адвокат Луис Гарсия дель Каньюэло начинает издавать еженедельник «Цензор»: острые сатирические атаки «Цензора», направленные на основы социального порядка (паразитирование аристократии, деспотизм власти, невежество церкви и т. п.), вызывали неоднократно приостановку издания, а в 1787 г. — окончательное запрещение журнала и процесс против его издателя. Непосредственным поводом инквизиционного преследования Каньюэло послужила весьма характерная для идеологических схваток той эпохи полемика.

В 1782 г. французская «Методологическая энциклопедия», которую часто называли «новой энциклопедией», опубликовала статью об Испании Н. Масона де Морвийе, содержащую такой риторический вопрос: «Чем мы обязаны Испании? Что сделала Испания для Европы за два, за пять, за десять прошедших веков?» Эта публикация вызвала бурю возражений и новых антииспанских выступлений. По поручению испанского правительства публицист Хуан Пабло Форнер написал «Апологетическую речь об Испании и заслугах ее литературы» (1787), в которой доказывал, что этический пафос испанской литературы выше и важнее, чем пафос научного знания, владеющий современной европейской культурой. Это сочинение высмеял Каньюэло в «Цензоре», напечатав пародийную «Апологетическую речь об Африке и ее литературных заслугах». Расправа с «Цензором», однако, не остановила полемики. Среди подпольных сочинений, распространявшихся в Испании в конце 80‑х — начале 90‑х годов, как самое боевое выделяется анонимный памфлет «Апологетическая речь в защиту цветущего состояния Испании», более известный под сокращенным названием «Хлеба и быков» (в настоящее время исследователи склоняются к тому, чтобы признать его автором экономиста и писателя Леона де Арройяля). Эта яркая и остроумная сатира, в которой под видом восхваления боя быков клеймится экономическая и моральная деградация испанского общества, вызвала, в свою очередь, немало других откликов. Полемика вокруг проблемы исторической роли Испании, специфики ее культуры, взаимоотношений Испании и Европы по существу уже не прекращалась более и тянулась на протяжении XIX и значительной части XX в. Ключевой вопрос этой полемики не мог быть решен однозначно — это хорошо понимали наиболее проницательные деятели испанского Просвещения. Ховельянос и находившиеся под его духовным влиянием деятели культуры осознавали необходимость опереться на национальную традицию и сочетать культурную реформу с сохранением национальной самобытности. Возможный путь такого сочетания наметился в гениальном творчестве Гойи.

Ожесточенная борьба развернулась и вокруг театра. Театр в Испании был популярным массовым зрелищем, и просветителям он представлялся наиболее действенным оружием пропаганды и воспитания. В свою очередь, церковь тоже понимала значение театра и вела против него неустанную борьбу. В течение всего XVIII в. не умолкают голоса церковников, обвиняющих во всех бедах Испании постыдное увлечение безбожными и безнравственными представлениями. По наущению церковных ораторов жители многих городов принимали обеты запретить театральные спектакли в случае избавления города от каких — нибудь эпидемий или стихийных бедствий (так, в Валенсии после землетрясения театр был закрыт в течение 12 лет). Репертуар театров состоял из произведений классической испанской драматургии, но чаще — из пьес бездарных ее подражателей. Особенно многочисленны были нелепицы в так называемых ауто на религиозные темы. Еще Торрес Вильярроэль в «Поучительных сновидениях» высмеивал драматурга, принесшего в театр ауто, где два грешника поют дуэт: «Ах, как горит моя душа, как пылает в адском огне!» — а хор им вторит: «Ну и гори в добрый час…». Конечно, образованным испанцам, воспитавшим свой вкус на интеллектуальной сложности Корнеля и Расина, было невмоготу слушать подобный вздор.

Еще в 1713 г. в Испании был переведен «Цинна» Корнеля, после чего переводы важнейших произведений французского классицизма следуют один за другим. Немало пишется и испанских пьес по этому образцу (трагедии Монтиано «Вирхиния», 1750, и «Атаульфо», 1753; Лопеса де Айалы «Разрушенная Нумансия», 1775, и др.). Трудность состояла в том, что публика, а вслед за ней и актеры сохраняли стойкую приверженность национальному театру как в его лучших, так и в худших образцах. Французские пьесы и пьесы испанских классицистов или не ставились вовсе, или проваливались после нескольких представлений. Часто провал был заслуженным, так как многие из них были вялыми и бесцветными упражнениями на знаменитые «единства». Но иногда неудача постигала пьесу, заслуживающую лучшей участи. Моратин — старший так и не смог добиться постановки своей пьесы «Франтихи, или Жеманницы» (1762), первой испанской классицистической комедии, в которой противопоставлены характеры двух сестер: легкомысленной, хвастливой и чванной жеманницы Херонимы и скромной Марии, погруженной в хозяйственные заботы, и двух женихов — суетного, ищущего невесту побогаче, и серьезного, который ценит в будущей жене моральные достоинства.

Успех имела публицистическая кампания, развязанная Моратином против традиционного театра, в особенности против ауто. В 1763 г. он выпустил памфлет «Разоблачение испанского театра» в трех частях. Кампанию поддержал тогдашний премьер — министр Аранда, и в 1765 г. представления ауто были запрещены специальным королевским указом.

Хотя Моратин — старший неизменно выступал противником национального театра и, признавая поэтический талант Лопе де Веги или Кальдерона, все же обвинял их в «порче» театрального вкуса, не следует полагать, что ему была полностью чужда национальная художественная традиция и что он думал только о том, как бы лишить испанское искусство его национального облика. Несколько стихотворений Моратина, в особенности «Мавританские романсы» и написанная пятистишиями маленькая поэма «Бой быков в Мадриде», рассказывающая, как легендарный Сид во время корриды посрамил мавров своей смелостью, свидетельствуют о том, что и этот пылкий франкофил находился под обаянием фольклора и даже предугадывал воскрешение легендарно — исторических сюжетов в поэзии романтизма.

Активным противником Моратина и его круга был драматург Висенте Гарсия де ла Уэрта (1734–1787). Он объявил себя защитником национальных гениев и, будучи человеком несдержанным, осыпал своих оппонентов, а заодно Корнеля, Расина и Вольтера, самыми грубыми и оскорбительными упреками. Уэрта, однако, не отрицал, что испанская драматургия нуждается в некоторых преобразованиях и приспособлении к духу времени. С этой целью он написал трагедию «Рахиль» (1778), имевшую огромный успех среди зрителей. Сюжет трагедии взят из испанской истории: любовь короля Кастилии Альфонса VIII к прекрасной еврейке Рахили и смерть Рахили от рук рыцарей, недовольных влиянием евреев на короля, не раз служили предметом литературных обработок. Трагедия Уэрты написана с соблюдением трех единств и других классицистических правил (сцена никогда не остается пустой и т. п.), но по сути своей она ближе к героическим драмам Лопе де Веги или Кальдерона. В центре трагедии не один, а два героя, Альфонсо и Рахиль. Рахиль вообще лишена черт классицистического героя: в ней нет никакого внутреннего конфликта, вся она устремлена к действию, к борьбе со своими врагами. При этом образ ее не однотонен: она и хитра, и мстительна, и жаждет почестей, и искренне любит короля. Альфонсо переживает душевную борьбу между любовью к Рахили и сознанием того, что, как король, он вынужден считаться с требованиями своих подданных, иначе мятеж нанесет непоправимый ущерб государству. Разрываясь между страстью и этим осознанием, он произносит (во втором акте) монолог: «О, жалкий жребий королей!» — написанный, как и несколько других мест трагедии, звучным и эффектным стихом. Но этот психологический конфликт слабо разработан и вскоре отступает под давлением традиционной интриги: Альфонсо уступает страсти и объявляет Рахиль своей соправительницей, но недовольные придворные пытаются воспрепятствовать этому и организуют заговор. Острые повороты действия, угрожающие смертью героям, столкновения второстепенных персонажей, наконец, ужасающий кровавыми убийствами финал — все это, сближая «Рахиль» с классической испанской драмой, способствовало ее успеху.

Де ла Крус

Другим — и гораздо более опасным — противником лагеря театральной реформы был Рамон де ла Крус (1731–1794), самый замечательный и оригинальный драматург своего времени. Попробовав в молодости свои силы в сочинении комедий и трагедий по классицистическим образцам, он разочаровался в них, видя холодность публики, и сосредоточился на продолжении и развитии исконной традиции испанского театра — малого комического жанра интермедии, или сайнета, как его называли в XVIII в. Сайнет идет от средневекового фарса, от ауто Жила Висенте, от интермедии Сервантеса. Это одноактный спектакль с музыкой и танцами, обычно дававшийся вместе с большой пьесой. Рамон де ла Крус написал около 500 сайнетов. Вершина его популярности приходится на середину 60‑х годов. Зрители тогда часто ходили в театр только ради сайнета. Среди его поклонников были представители всех слоев городского населения. Организованная его почитателями подписка дала возможность выпустить в 1786–1791 гг. десятитомное собрание его пьес. В предисловии к этому собранию Рамон де ла Крус заявил, что его сайнеты — «копии того, что видят мои глаза, и того, что слышат мои уши. Эти картинки представляют историю нашего века».

И он не преувеличил. Его сайнеты, действительно, составляют богатейшую и детальнейшую картину городской жизни эпохи: обычаев, нравов, народных развлечений, отношений между разными классами общества. Сайнеты имеют свою среду (средние и низшие классы, все третье сословие и небогатые слои дворянства и духовенства), свой пейзаж (несколько самых старых кварталов Мадрида, где нетронутой сохранялась уличная жизнь испанского города, с бродячими торговцами, нищими, серенадами, потасовками, дворовыми балами и пр.). Де ла Крус продолжил начатую Торресом Вильярроэлем демонстрацию социальных типов, но показывает их гораздо полнее и в естественной обстановке. Сатира сайнета состоит не в прямом моральном осуждении, а в комическом эффекте, вытекающем из поведения персонажа. Это зародыш бытовой реалистической комедии, только характер проявляется не многосторонне, а в одной или немногих ситуациях. В сайнетах появляются идальго, то чванные, превыше всего ставящие честь, то разорившиеся, мечтающие женитьбой поправить дела, то вовсе забывшие строгие сословные понятия предков и превратившиеся в «петиметров» на французский лад. Часто появляется аббат, менее всего думающий о боге, но всецело погруженный в чисто светские заботы, как произвести впечатление в аристократической гостиной, как понравиться светской даме, где бы пообедать или поужинать. Иногда аббат становится воспитателем барчука, «сеньорито», и под предлогом знакомства с жизнью таскает воспитанника по злачным местам. Но особенно много в сайнетах народных типов: городские девушки, «махи», смелые, дерзкие, всегда готовые насолить какой — нибудь чванливой сеньоре; парни, хватающиеся за наваху и то и дело отправляющиеся в тюрьму; торговцы, ремесленники, простодушные и неловкие крестьяне, только что попавшие в город. Хотя сайнеты написаны стихом, что несколько сковывает возможности реалистического воспроизведения народного языка, но драматург сумел передать и манерность мещанских гостиных, тянущихся за офранцуженными аристократическими салонами, и грубую энергию речи простонародья. Его персонажи в соответствии с социальным положением и характером пересыпают речь то французскими ходовыми словечками, то диалектизмами, то просто испорченными по невежеству словами. Передача грамматической и фонетической неправильности речи — прием, который предвосхищает бытовую реалистическую комедию XIX в.

Хотя сайнеты Района де ла Круса кажутся непритязательными и бесхитростными сценками, они подчиняются своему жанровому делению. Большая группа сайнетов приближается к комедии характеров. В них развивается, пусть самая простенькая, фабула, основанная на посрамлении какого — нибудь персонажа, достойного этой участи. Бывшая служанка, выйдя замуж за овдовевшего хозяина, превращается в важную даму и выдает себя за богатую аристократку, пока внезапное появление в разгар устроенного ею светского приема деревенских родственников не разоблачает ее ложь («Осмеянная гордячка»). Аббат, обошедший по очереди всех знакомых, не может нигде пристроиться к обеденному столу и возвращается несолоно хлебавши («Аббат Острозуб»). В сайнетах этого рода драматург часто использует мольеровские сюжеты («Смешные жеманницы»), расцвечивая их испанскими бытовыми подробностями.

Другая, более многочисленная группа сайнетов представляет сцены из жизни мадридского простонародья, связанные неким фабульным единством, но как бы расплывающимся в бытовой материи. Соперничество двух женщин, торговки каштанами и хозяйки плотницкой мастерской, из — за жениха («Сердитые торговки») или двух девушек из — за серенад, которые заказывают в их честь кавалеры («Петра и Хуана»), невыполненные обещания жениться, ревность, зависть и пр. — повод для развертывания перед зрителем многолюдных сцен, в которых бранятся, мирятся, пляшут и поют сегидилью жители бедняцких кварталов Мадрида. В этих сайнетах нет посрамленного порока и ссоры обычно разрешаются ко всеобщему удовольствию. Один из любимых композиционных приемов де ла Круса — описание вечеринки или гулянья, где страсти постепенно накаляются, пока приход судьи или альгуасила не кладет конец безудержному, но слишком громкому веселью («Театральное фанданго», «Сердитые торговки» и др.). Один из самых живых и великолепно отделанных сайнетов этого рода — «Очная ставка». В разгар вечеринки, устроенной лавочницей Олайей для соседей, являются альгуасилы и тащат всю компанию к судье, так как единственная проживающая на этой улице «барыня», жеманная франтиха, рассерженная тем, что соседки не оказывают ей должного уважения, донесла судье, что во время вечеринок случаются шумные драки. Во время очной ставки девушки, парни и приглашенные в качестве свидетелей слепые музыканты ведут себя так дружно и находчиво, что судья отпускает всех продолжать веселиться, а барыня вынуждена искать себе новую квартиру. Испанский народный характер — гордый, независимый, неподкупный — раскрывается в поведении «коллективного персонажа» этого сайнета.

Третья группа сайнетов лишена всякого подобия фабулы. Это действительно просто сценка, обычно представляющая какое — нибудь людное место: рынок, главную площадь, гулянье («Главная площадь», «Растре по утрам», «Лужайка Сан — Исидро»). Фигуры, голоса скрещиваются, оттесняют и сменяют друг друга.

Наконец, четвертая группа сайнетов (к ней относятся преимущественно поздние сочинения де ла Круса) откровенно пародийна. Чаще всего пародируется героическая драма Золотого века, пародирование носит характер фарсового переосмысления, снижения характерного для высокой драмы сюжета. Так, драма часто превращается в бурлескную потасовку между двумя парнями, только что вернувшимися из тюрьмы. Пародируется в сайнетах и классицистическая трагедия («Инесилья из Пинто»).

Пародии Рамона де ла Круса направлены против всех форм высокого театрального искусства. Литературным жанрам с их внутренними строгими законами, подчиняющими жизнь заранее известной схеме, противостоит сайнет как свободное, зеркальное отражение жизни народа. Сайнет не признавал правил и предписаний, интриги и конфликта. Он мог возникнуть из ничего, из воздуха мадридской улицы, и Рамон де ла Крус демонстрировал это, как бы перенося на сцену любой перекресток и заставляя его полчаса жить своей обычной жизнью перед зрителями. Это отсутствие сковывающих норм, гибкость и «всеядность» сайнета выше всего ценились испанскими реалистами XIX в., считавшими Рамона де ла Круса своим непосредственным предшественником, ибо, как сказал Перес Гальдос, «народ в его бесконечном разнообразии и в его подлинной социальной сложности не может отразиться там, где все дисциплинировано и подчинено меркам ученой риторики».

Баснописцы Ириарте и Саманьего

Начавшись с драматургии, с полемики вокруг проблемы театра, художественное новаторство постепенно захватило и другие виды литературного творчества. Дидактическому и морализаторскому началу в классицизме соответствовали дидактическая поэзия и басни, и кружок Моратина — старшего, бывший центром защиты и пропаганды классицизма в испанской литературе, много сделал для развития этих жанров. Значительным явлением 70–80‑х годов был расцвет басни. Томас де Ириарте (1750–1791), ближайший сподвижник Моратина, выпустил в 1786 г. сборник «Литературные басни». Ириарте был убежденным классицистом, переводчиком Горация и Вергилия, автором двух классицистических комедий и дидактической поэмы о музыке. Его басни родились в атмосфере литературных чтений, споров и были, так же как памфлеты или эпиграммы его товарищей, оружием в борьбе за утверждение «правильных» (т. е. классицистических) понятий о литературе. Во многих баснях Ириарте утверждается необходимость изучения правил, без которых искусство превращается в набор случайных звуков. Басня «Белка и конь» заканчивается выводом, что многие писатели превращаются в бесполезно прыгающих белок, если тратят свой талант на фривольные безделицы. В басне «Утка и змея» осуждается смешение жанров: каждый вид творчества (в басне это движения разных животных: плавание, ползание и полет) имеет свое назначение и свои законы. Достоинство басенного творчества Ириарте состоит в оригинальности сюжетов, лишь немногие из которых заимствованы им из классического басенного фонда. Ириарте сочинял, кроме обычных, основанных на повадках разных животных, и басенные сюжеты, используя новые приметы быта («Натуралист и ящерицы»).

Другой баснописец, Феликс Мария Саманьего (1745–1801) ограничивался обработкой сюжетов, заимствованных у Эзопа, Федра и, чаще, Лафонтена. Его басни были рассчитаны на юношество и сочетали широкую гамму моральных поучений с занимательностью. Благодаря двум томикам его «Моральных басен» (1781, 1784) испанские школьники узнают о лисице и винограде, лягушках, просивших короля, о коте, поедающем цыпленка, о волке и ягненке и других классических героях басенного мира. Хотя Саманьего и Ириарте враждовали на почве личного соперничества, их творчество развивалось в одном направлении. В их судьбах вообще много сходного: оба были сторонниками французского Просвещения (Саманьего — после путешествия во Францию), увлекались идеями энциклопедистов, оба подвергались преследованиям инквизиции. Как баснописец Саманьего превосходит Ириарте в пластичности и часто в остроумии. Ириарте рассказывает, Саманьего показывает сценку и лишь комментирует ее или заключает моралью.

Кадальсо

Хосе Кадальсо (1741–1782) был одним из самых умных, ярких и привлекательных людей своего времени. Аристократ и воин, кавалер военно — религиозного ордена Сантьяго, он был в то же время широко образованным, современно мыслящим человеком, прекрасно говорившим на трех основных европейских языках и объехавшим всю Европу. Кадальсо был одним из первых, если не первым, испанским литератором, кто ко всеобщему увлечению французской литературой присоединил интерес к английской, в особенности к английской предромантической, поэзии. Гибель Кадальсо в бою при осаде Гибралтара оборвала его творческий путь, но даже в том немногом, что он успел написать, запечатлены идеи, совершенно новые для его испанских современников.

В юности Кадальсо писал стихи в анакреонтическом духе (сборник «Досуги моей юности», 1773). Была издана и поставлена на сцене его классицистическая трагедия «Дон Санчо Гарсия, граф Кастилии» (1771). В том же 1771 г. он написал маленькую повесть «Скорбные ночи», которую, однако, не опубликовал, так как, по его выражению, небо Мадрида не походит на небо Лондона. Написанная под явным влиянием «Ночных дум» Эдуарда Юнга, эта повесть, действительно, противоречила всему характеру тогдашней испанской литературы и вряд ли могла быть понята и оценена. Ряд биографов Кадальсо считает, что в фабуле повести отразилась действительно совершенная Кадальсо попытка похитить тело своей умершей возлюбленной, знаменитой актрисы Марии Ибаньес. Экзальтированная любовь героя повести, юноши Тедиато, безудержное отчаяние, в которое он впадает после смерти любимой женщины, его полная отрешенность от мира и замкнутость в «скорбном», мрачном, ночном мире, ограниченном кладбищем, разговорами с могильщиком, лязганьем заступа о могильные плиты, — все это врывалось диссонирующей нотой в ясную и рационально — логичную мелодию классицизма. Кадальсо понимал, что его повесть принадлежит к какому — то новому типу литературы, которая призвана не убеждать и доказывать, а воздействовать эмоционально (недаром он фантазировал, что хотел бы напечатать «Скорбные ночи» на черной бумаге желтыми буквами).

Талант Кадальсо был, однако, не столько поэтическим, сколько аналитическим. Это был прежде всего мыслитель, острый публицист, язвительный сатирик, талант которого не мог развернуться в условиях отсталости Испании и провинциальности ее интеллектуальной жизни. Кадальсо был глубже и дальновиднее, нежели пылкие пропагандисты классицизма из кружка Моратина — старшего. В отличие от них он понимал, что одной только пересадкой европейского опыта не удастся восстановить величие испанской культуры, что необходимо двигаться вперед, не порывая с традицией.

В 1772 г. Кадальсо выпустил небольшую сатирическую книжку «Эрудиты с налету». Она состоит из семи речей (по числу дней недели) некоего профессора, обещающего за неделю превратить своих слушателей в универсальных эрудитов, поражающих светское общество осведомленностью во всех областях знаний. Лекции, посвященные поочередно поэзии, философии, праву, теологии, математике, состоят из набора ходовых цитат, тривиальных мнений, анекдотов о философах и ученых и других атрибутов поверхностной образованности. Затем следуют письма бывших учеников профессора, жалующихся на то, что, вооруженные эрудицией, они все же попадают в разные смешные и унизительные ситуации. В целом книжка может показаться безобидным высмеиваньем дилетантства и прикрытого светским лоском невежества. Однако в некоторых ее частях можно уловить и другую, более глубокую мысль. Во вступительной лекции профессора эрудиции можно услышать легкую насмешку над великим предприятием века — «Энциклопедией», действительно ставившей задачу объять всю современную науку. Но еще важнее, что тут явственно звучит насмешка над наивной верой в «просвещенный век», который силой знания и убеждения якобы способен преодолеть косность и мрак предшествующей истории человечества. Кадальсо прозревал иллюзорность просветительской веры в разум и науку, хотя в общем его мышление развивалось в русле просветительской идеологии.

В течение десяти лет Кадальсо работал над своим основным произведением, опубликованным лишь посмертно, — «Марокканскими письмами».

Уже из заглавия очевидна связь замысла Кадальсо с «Персидскими письмами» Монтескье и, по — видимому, с «Гражданином мира» Голдсмита. В письмах трех корреспондентов: арабского мудреца Бен — Беллы, ученика Газеля, посланного в Испанию, и испанца Нуньо, подружившегося с Газелем, критикуется как испанская история, так и современная действительность — экономическая отсталость страны, сохранившаяся от феодальных времен областная раздробленность, космополитизм аристократии и ее равнодушие к народному благу, жалкое состояние образования и наук, господство схоластики («изгнанной уже из всей Европы и только в нашем углу нашедшей прибежище») в философии. Кадальсо по большей части рассуждает, но иногда ход его мысли перебивается живой сценкой, беглой, но с ярко очерченным характером. Такова встреча Газеля с молодым дворянчиком, являющим собой законченный образчик аристократического хамства, невежества и уверенности в своей безнаказанности.

«Марокканские письма» содержат множество мыслей — об общем благе, о равенстве рас и народов, о превосходстве государственной политики, направленной на развитие индустрии, над завоевательной и др., — рожденных в контакте с просветительской мыслью эпохи. Но иногда этот человек сложной и глубокой мысли как будто отказывается от просветительской ясности и оптимизма и из — под его пера вырываются фразы горькие и мрачные, перекликающиеся со многим, что будет сказано десятилетиями спустя: «Повсюду в мире плохо тому, кто родится с каплей таланта, но в Испании — это одно из самых больших несчастий, какие могут случиться с человеком».

Ховельянос

Высшая точка просветительского мышления в Испании обозначена именем Гаспара Мельчора де Ховельяноса (1744–1811). Ховельянос не обладал крупным художественным дарованием (хотя он писал стихи, трагедии, комедии), тем не менее он оказал огромное влияние на испанскую литературу — как на современников, так и на потомков. Влияние Ховельяноса на современников объяснялось обаянием его личности, исключительно цельной и верной высоким принципам во всех трудных перипетиях его судьбы (при Карлосе III Ховельянос был ближайшим помощником министра финансов Кампоманеса, при Карлосе IV он пережил опалу, ссылку, а потом и тяжкое тюремное заключение; выйдя из тюрьмы больным стариком, он возглавил сопротивление наполеоновскому нашествию и умер в дороге, спасаясь от приближавшихся французских войск).

Вся его жизнь и деятельность служат примером драматического несовпадения субъективного и объективного смысла Просвещения. Общество, за которое боролся Ховельянос каждой написанной им строкой, боролся, пожертвовав свободой и жизнью, стало бы обществом всесильной частной собственности; в его же мечте оно было обществом всеобщего благоденствия, уважения к человеку и свободы. Этой мечтой — и через личное общение — Ховельянос заражал своих современников, способствуя их приобщению к миру идейных проблем и высоких гражданских чувств Просвещения.

Значение личности и деятельности Ховельяноса для потомков состоит в том, что в Испании, где на протяжении веков сложилась и глубоко укоренилась в национальном сознании традиционно — католическая система мышления, он обосновал и упрочил другую традицию — традицию свободного, либерального мышления, на которую смогли опереться сторонники революционно — демократических преобразований в Испании XIX–XX вв.

Центральное место в наследии Ховельяноса занимают его публицистические работы: «Доклад об аграрной реформе» (1795), ставший основным документом испанского Просвещения, серия работ на экономические темы и серия работ, речей и выступлений о воспитании, где он — вслед за Локком и Кондильяком — отстаивает равноправие гуманитарных и естественных наук в образовании и вообще принцип воспитания гармоничного человека, в котором естественные науки развивали бы ум, моральные науки — душу, а искусства — чувство. Во всех публицистических и научных работах Ховельяноса ощущается могучее влияние французского Просвещения (одним из пунктов обвинения, из — за которого инквизиция добилась тюремного заключения Ховельяноса, было его участие в переводе и распространении «Общественного договора» Руссо, напечатанного в Лондоне на испанском языке). Для характеристики эстетических взглядов Ховельяноса особенно важна его записка «Публичные развлечения и зрелища» (1790–1798). В общем плане преобразования испанского общества, охватывающем все стороны его жизни, Ховельянос разрабатывает и эту часть культурной политики. При этом он считает нужным опереться на национальные традиции, усовершенствовав их в духе рационального и гуманистического представления о человеческой природе и ее потребностях. Первую часть записки составляет интереснейший исторический обзор народных развлечений и фольклорного искусства, вторую часть — предложения по сохранению либо перестройке этих традиций. Ховельянос питает иллюзии относительно возможности быстро, путем разумной политики, перевоспитать народ, лишив его грубых и жестоких традиционных зрелищ (бой быков, фарсовая непристойность народного кукольного театра или некоторых карнавальных зрелищ и т. п.). Большой раздел посвящен театру. Здесь, всецело поддерживая сторонников классицистической реформы театра, Ховельянос вместе с тем развивает некоторые положения о драматургии и актерском искусстве, высказанные Дидро в работах «О драматической поэзии» и «Парадокс об актере».

В записке подытожены и обобщены творческие принципы Ховельяноса — драматурга, значительно ранее претворенные им в двух произведениях: трагедии «Пелайо» (1769) и комедии «Преступник, достойный уважения» (1774). Комедия в особенности интересна как первая в Испании попытка создать драму нового типа на основе «слезной комедии». Сам Ховельянос называл «Преступника, достойного уважения» «нежной комедией или сентиментальной драмой». Фабула комедии, переполненная острыми поворотами, неожиданными признаниями и узнаваниями, душераздирающими ситуациями, содержит вместе с тем элементы общественной значимости: разоблачаются как несправедливые законы, суровость которых не согласуется с моральным состоянием и укоренившимися обычаями общества. Герой драмы Торкуато представляет третье сословие (хотя в конце и выясняется, что он незаконный сын крупного чиновника, судьи). Человек без роду, без племени, он сам выработал в себе высокие правила, сознание нравственного долга перед другом, женой, обществом. Спровоцировавший его на дуэль и убитый им маркиз, чья смерть и навлекает на Торкуато цепь несчастий, соединяет в себе все возможные пороки и, таким образом, служит свидетельством разложения аристократии, ее неспособности морально возглавлять общество.

В стихах Ховельяноса от первых, юношеских опытов до написанной незадолго до смерти «Воинской песни для астурийцев» варьируются те же гражданские мотивы, что и в драматургии и публицистике: мечты о всеобщем счастье и братстве людей, о прогрессе Испании. Рядом с отвлеченными размышлениями на общественно — нравственные темы выступают остро схваченные детали реальности. Так, в «Послании к Понсио» возникает картина испанской деревни, которую посещает поэт: «Мрачные люди в темной и грязной одежде, глиняные дома, улицы, запруженные грязью… Деревни без счастья и без веселья…»

Мелендес Вальдес и испанская поэзия на рубеже XVIII–XIX вв

В 1776 г. Ховельянос написал «Послание друзьям в Саламанку». В Саламанке в эти годы сложилась группа молодых поэтов, душой которой был Хуан Мелендес Вальдес (1754–1817), тогда студент университета. Мелендес Вальдес и его друзья (падре Диего Гонсалес, Иглесиас, Форнер и др.) следовали в начале своего творческого пути линии анакреонтической и пасторальной поэзии, связанной в Испании с именем Аркадии. «Увенчанный розами и нарциссами» (каким рисует себя Мелендес Вальдес), поэт воспевает любовь, вино и дружбу. Его героини — Дорилы, Лиси, Фелис — появляются то беззаботными красавицами, пирующими с юношами в залах и садах, украшенных статуями, фонтанами, колоннами, то скромными пастушками. Любовь и веселье в типичной для стиля рококо обстановке — тема, на которую легко откликался певучий стихотворный дар Мелендеса Вальдеса. Обладая поэтическим талантом (бесспорно, самым значительным в Испании XVIII в.), Мелендес Вальдес в интеллектуальном плане подчинялся влиянию двух своих друзей, превосходивших его силой и оригинальностью мышления: Ховельяноса и Кадальсо. В упомянутом выше послании Ховельянос побуждал своих друзей — поэтов оставить легкие и веселые забавы и посвятить свой дар возвышенным целям, он советовал им вместо фривольных анакреонтических стихов писать философские размышления на гражданские и исторические темы. Конечно, это послание надо трактовать в контексте всего дружеского общения и переписки Ховельяноса и Мелендеса Вальдеса, и именно влиянию Ховельяноса следует приписать поворот Мелендеса к новым для него мотивам: философскому созерцанию природы, а затем и к гражданским идеям. Развивая вслед за Ховельяносом гуманистические идеи всеобщего блага и братства, Мелендес Вальдес вносит и свою ноту — экзальтированное умиление. Социальная тема преломляется в его стихах сентиментальным сочувствием страданиям труженика (в отличие от печальной, но сдержанной, реалистической констатации Ховельяноса). В своем программном произведении на гражданскую тему «Послании к принцу мира» (1795), написанном в тот момент, когда «просвещенные» питали беспочвенные надежды на то, что Годой станет покровителем задуманных и проводимых ими реформ, Мелендес Вальдес как бы переводит идеи «Доклада об аграрной реформе» Ховельяноса в поэтический план. Он рисует перед правителем картину «золотого века», который воцарится в Испании по завершении аграрной реформы и предоставлении земли крестьянам: «земледелец, который добр по инстинкту, будет добр по рассудку», вслед за расцветом сельского хозяйства возродится промышленность, и государство сможет восстановить империю уже не военными, а мирными, экономическими средствами. Певец любви и вина, таким образом, превратился в пропагандиста просветительской доктрины, не только этической, но и экономической.

Кадальсо побуждал своего друга к активному освоению национальной художественной традиции. И в этом направлении Мелендес Вальдес сделал важные шаги, попытавшись воскресить народный романс. Своим циклом «Романсов об Эльвире», воссоздающих средневековую легенду, он (по словам испанского поэта П. Салинаса) «робко постучался в двери романтизма».

На рубеже веков, когда были окончательно развеяны иллюзии относительно возможностей преобразования испанской монархии в просветительском духе, «в двери романтизма» стучался не один Мелендес Вальдес, но и другие, более молодые поэты той же Саламанкской школы. Стихи Никасио Альвареса Сьенфуэгоса (1764–1809) порывают с размеренностью, дискурсивностью посланий и од Ховельяноса и с нежной напевностью ранних стихов его учителя Мелендеса Вальдеса. Поэтические монологи Сьенфуэгоса (например, «Влюбленный при отъезде возлюбленной») торопливы и сбивчивы; восклицания, вопросы, обращенные к невидимым, но управляющим судьбой человека силам («Почему, почему вы нас разлучаете?») или к самому себе, бесконечные повторения слов или словесных лейтмотивов (в этом стихотворении через каждые несколько строк появляются то в утвердительной, то в вопросительной форме слова о бегущих лошадях, увозящих карету) — все это делает стих отчаянным, каким — то захлебывающимся. Поэтический язык Сьенфуэгоса также отличен от поэтического языка просветительского классицизма. Классицизм «упразднил» метафору как пережиток темного стиля барокко, как помеху ясности и всеобщей доступности мысли. Сьенфуэгос, как и другой молодой поэт той же поры, Фр. Санчес Барберо, вновь вводит в стих метафору. Упомянутое нами стихотворение об отъезде возлюбленной начинается строкой: «Открылась мрачная дверца печальной кареты и зовет ее в тюрьму». Карета — тюрьма — такой метафорический образ был абсолютно нов для испанского читателя, равно как и другие метафоры из стихов Сьенфуэгоса и Барберо («одетая в траур ночь» или «снежная гордыня Гвадаррамы»). На рубеже XVIII–XIX вв. своеобразие поэтического языка воспринималось уже как признак формирования нового стиля. В 1807 г. критик Арриаса протестовал против «сложности и темноты», культивируемых новой поэтической сектой, что, по его мнению, предвещало «возврат к барокко». Разумеется, в силу исторических причин в Испании конца века отсутствовала общественная база романтизма, и предромантическая тенденция проявлялась в узкой сфере самовыражения поэтической личности. Все же эта тенденция, бесспорно, существовала и питалась разочарованием в идеалах просветительского классицизма.

Однако прежде чем крушение этих идеалов станет абсолютно очевидным и неопровержимым, ими вдохновится художник, чье творчество явится завершением эпохи.

Фернандес де Моратин

Леандро Фернандес де Моратин — младший (1760–1828) был чужд общественно — политическому пафосу Ховельяноса или Кадальсо, его не захватывало их стремление к преобразованию испанского общества. Его миросозерцание сложилось в эпоху реакции, страха перед революцией (и сам он вынес этот страх из своей поездки во Францию в революционные годы), из — за робости и слабости характера он был склонен к компромиссам. Он позволял себе ядовитые насмешки над инквизицией, процессами над ведьмами и тому подобным мракобесием, но в основном его интересы были обращены на эстетические вопросы.

Моратин продолжил борьбу за новый, классицистический театр, начатую его отцом, и продолжил ее не только полемически, но и творчески, создав великолепные образцы классицистической комедии. В комедиях Моратина просветительские идеи лишаются гуманистического общечеловеческого пафоса, утопической мечты, реформаторской нацеленности. Критическое острие направлено в сферу частной жизни, но и здесь сохраняются противопоставление богатства, нажитого скромностью, бережливостью и трудом, и богатства, доставшегося по наследству, развращающего человека; умеренной и честной жизни незнатного дворянства или работящих юношей из третьего сословия и фальшивой суеты столичных вертопрахов и авантюристов. Более всего занимают Моратина проблемы воспитания: человек может быть счастлив только тогда, когда он свободно следует склонностям своей натуры, свободно выражает свои желания; воспитание же в испанских семьях убивает в юношах и особенно девушках способность к свободному, искреннему выражению. Требуя покорности родительской воле, излишней религиозности, показной скромности, в них воспитывают не добродетель, а притворство и умение ловко имитировать добродетель. В результате они и не добродетельны, и не счастливы. Только вмешательство человека с широкими, просвещенными взглядами спасает юных влюбленных и дает урок их родителям или воспитателям. Такова в общих чертах тема нескольких комедий Моратина: «Старик и девушка» (1786), «Барон» (1786), «Ханжа» (1790), «Что значит «да» девушек» (1806). От рассудочности и поучительности комедии Моратина спасает хороший вкус, умение остановиться там, где мораль переходит в скучную назойливость, и элементы реалистической комедии характеров, которые усиливаются к концу творческого пути драматурга.

Моратин дал свое определение комедии, в котором подчеркнул, что действие ее происходит между «частными» лицами, что в диалоге выражаются чувства и характеры и что комедия должна «высмеивать пороки и заблуждения общества и, таким образом, рекомендовать истину и добродетель». Театр он называет «зеркалом добродетели и мастерской хорошего вкуса». Моратин вел борьбу за театр, критикующий и воспитывающий современное общество, изображающий обычных людей в обычной бытовой обстановке, театр характеров, а не сценических перипетий. Он выиграл эту борьбу не только тем, что завоевал публику (чего не смог сделать его отец), но и тем, что создал произведение, в котором испанский театр, «смеясь, расставался со своим прошлым». Это «Новая комедия» (1791) — одно из самых оригинальных и новаторских творений Моратина. В этой комедии, можно сказать, ничего не происходит. В первом акте люди в кафе ожидают начала спектакля в театре, во втором акте в то же кафе возвращается после скандального провала драматург, его родные и друзья и еще кое — кто из зрителей. Освистанная пьеса была, по мнению драматурга и его жены, замечательной, героической комедией об осаде турками Вены. Там действовали император, визирь и прочие лица такого же ранга, а на сцене были представлены «дуэль на конях, три битвы, две бури, одни похороны, одно маскарадное зрелище, пожар города, разрушенный мост, два фейерверка и одна казнь». Безжалостно издеваясь над незадачливым автором (в котором зрители легко узнавали самого плодовитого драматурга того времени, Комелью, одну за другой ставившего пьесы на исторические темы), автор отделяет его и «иже с ним» от творцов классической испанской героической комедии. Те, конечно, тоже шли против здравого смысла и хорошего вкуса, но зато умели волновать и трогать зрителей так, что «забываешь или прощаешь все их несообразности». Эпигонство же лишено взлетов и умножает слабости.

Замечательно в этой комедии умение Моратина создать характер, по существу бездействующий и лишь выражающий себя в диалоге, в слове. Таков, например, критик дон Эрмохенес, ученый педант, трескучей эрудицией прикрывающий низкую и предательскую натуру приживала и паразита.

Ощутимее всего в творчестве драматурга влияние Мольера (Моратин был также переводчиком Мольера на испанский язык). В двух комедиях по — разному преломляется образ Тартюфа: в «Бароне» — ловкий авантюрист враньем и притворством подчиняет себе провинциальную даму и готовится прибрать к рукам ее дочь и ее добро; в «Ханже» — девушка, которую воспитывали в традиционных правилах, научилась обманывать родных видом и ужимками святоши, втайне ведя интриги и отбивая жениха у своей простодушной кузины.

На многие языки мира была переведена последняя и лучшая комедия Моратина — «Что значит «да» девушек». После комедии Лопе де Веги испанский театр не знал такого чарующего изящества, легкости, соразмерности. Критики, восхищенные блистательной формой и естественностью прозаического диалога, часто, однако, не замечают нового качества, появившегося в этой пьесе. Моратин нашел свежий и неожиданный для классицистической комедии прием: он соединил в одном образе осмеянного и резонера. «Просвещенный» дон Диего, ратующий за разумное и свободное воспитание, сам поддается слабости и готов жениться на юной девушке (влюбленной в его племянника), успокаивая себя заверениями матери девушки и ее внешней покорностью материнской воле. Узнав правду, он находит силы преодолеть свое влечение и стать добрым отцом юной четы. Благодаря этому приему характер дона Диего лишился однообразия и статичности, обрел внутреннее движение. Иными словами, в нем обозначилась психологическая динамика, дотоле неизвестная испанскому классицистическому театру и открывающая перспективу новой реалистической драмы.

В испанской литературе на рубеже XIX–XX вв. наметились разнохарактерные новые тенденции, предвещавшие становление и романтизма, и реализма.

Глава 10. Португальская литература

Тертерян И. А.

Первая половина XVIII в. в Португалии прошла под знаком скрытого, но неуклонно развивавшегося противоречия между силами феодального общества и сторонниками обновления экономической и социальной структуры. С одной стороны, открытие залежей благородных металлов и драгоценных камней в Бразилии, хищническая эксплуатация бразильских рудников способствовали обогащению и укреплению верхушки общества. С другой стороны, даже это временное укрепление не могло остановить распространения новых идей, подрывающих социальные и идеологические основы старого общества. Как и в соседней Испании, в Португалии постепенно складывается круг «просвещенных» людей (здесь их называют estrangeirados «обыностранившиеся», подчеркивая тем самым их приверженность идеям европейского Просвещения). Они осознают гибельную отсталость Португальской империи, паразитизм правящего класса, мракобесие всесильной в Португалии инквизиции. Требования реформ, прежде всего в области экономики и образования, исходят и от некоторых, наиболее дальнозорких нобилей (так, графы Эрисейра, отец и сын, основали несколько академий, где читались лекции по педагогике, математике и другим наукам), и от представителей интеллигенции: ученых, врачей и т. п. Специфически португальской общественной проблемой, ставшей фокусом идейной борьбы, была проблема преследования «новых христиан» (т. е. потомков принявших христианство евреев и мавров), проводившегося инквизицией с неслыханной жестокостью. Преследование «новых христиан» давало возможность властям обогащаться за счет конфискованного имущества. А так как лишь немногие аристократические семьи могли представить доказательства абсолютной чистоты крови, то жертвами инквизиции становились люди из разных слоев населения. Эмигрировали, спасая жизнь, переводчик бэконовского «Нового Органона» Кастро Сарменто, знаменитый врач Антонио Нунес Рибейру Санчес, сотрудничавший впоследствии в «Энциклопедии», и многие другие. Работа первых португальских просветителей была трудной и опасной, и неудивительно, что многие из них предпочитали высказывать свои мнения, находясь за пределами королевства.

Общественная атмосфера в стране несколько изменилась лишь в середине века благодаря реформам маркиза Помбаля, энергичного правителя, пытавшегося осуществить доктрину просвещенного абсолютизма. Помбаль ограничил власть церкви, изгнал иезуитов, поощрял развитие промышленности и культуры. Однако феодальной реакции удалось добиться в 1777 г. падения Помбаля. После Великой французской революции в Португалии, как и в Испании, усилились гонения на передовую мысль.

В первой половине века португальская литература еще оставалась во власти эстетических норм предшествовавшего столетия. Стихи поэтов первых десятилетий нового века были собраны и напечатаны в двух антологиях: «Возрожденный феникс» (1715–1728) и «Почта Аполлона» (1761–1762) — вкупе со стихами поэтов XVII в. Эти антологии представляют собой памятник культуранистской и консептистской поэзии барокко. Какой — либо водораздел между поэзией XVII в. и первой половиной XVIII в. провести невозможно.

Ярким явлением культурной жизни этого периода, хотя тоже всецело связанным с искусством уже отошедшей эпохи, была драматургия Антонио Жозе да Силвы (1705–1739). Этот молодой драматург трагически погиб, обвиненный в отправлении иудейских обрядов и, несмотря на отсутствие каких — либо доказательств, сожженный на аутодафе в Лиссабоне. За свою короткую жизнь он написал восемь комических опер и пьес для только что появившегося и сразу ставшего необыкновенно популярным в Португалии театра марионеток. Сюжеты да Силва черпал из мифологии, за исключением инсценировки «Дон Кихота» и оригинальной комедии «Война розмарина и майорана», построенной по образцу динамично стремительных комедий Лоне де Веги. Соединяя высокопарную, прециозную речь богов и благородных героев с фарсовой грубостью шуток грасьозо и с латинской тарабарщиной судьи или невежественного врача (персонажей, традиционно служивших объектом осмеяния), да Силва добивался комического эффекта. В пьесе «Амфитрион» сатирические выпады автора направлены против жестокого аморализма лиссабонского двора во главе с королем Жоаном. По всей вероятности, скрытые в тексте пьес намеки на деятельность инквизиторов ускорили гибель драматурга.

Новые веяния вначале проникали в португальскую литературу лишь в теоретической форме.

Деятельность крупнейшего португальского просветителя Луиса Антонио Вернея (1713–1792) проходила главным образом в Италии, где он вначале учился, затем служил в португальском посольстве, затем, осужденный и потерявший имущество, жил в изгнании. Сохранились письма Вернея, в которых он смело и резко нападает на инквизицию, осуждая пытки, аутодафе, процессы по обвинению в иудаизме, отрицает божественное право монархов, именуя королей простыми управителями, которые должны лишаться своего поста, если не обеспечили прогресса и процветания народа. Главный философский труд Вернея — трактат «Истинный метод познания» (1746), где он опровергает метафизику и схоластику и ратует за научное экспериментальное знание. Опираясь на учение Локка, Верней освобождает философию от всякой связи с религиозными догмами: «Философия — это наука о вещах, имеющихся в этом мире, и о наших действиях…» — и побуждает ее к непредвзятому, не ограниченному заранее заданной системой накоплению знаний об окружающем мире.

В нескольких главах — «письмах» — этого трактата Верней развертывает свои эстетические и литературные взгляды. Он выступает пылким сторонником рационализма. Критерием художественности является для него верность природе, разумность: «Никакой образ не может быть прекрасен, если он не истинен и не основан на природе вещей». От поэта требуется прежде всего здравый смысл, критическое суждение. Верней отвергает метафоры, символы, даже мифологические образы. Поэзия должна прежде всего убеждать и потому отличаться ясностью, упорядоченностью («то, что не имеет смысла в прозе, не будет иметь его и в поэзии»). Рационалистическая сухость эстетики Вернея вызвала впоследствии протест со стороны другого португальского теоретика классицизма, Франсиско Жозе Фрейре, более известного под именем Лузитанского Кандида. В своем «Поэтическом искусстве, или Правилах истинной поэзии» (1748) он несколько смягчает воинствующий рационализм Вернея, признавая, что поэзии необходимы также «страсть», «энтузиазм», которые трогали бы души читателей. Но и для него основа художественного образа — правдоподобие, подражание природе. Чтобы быть прекрасным, образ нуждается в проверке и утверждении разумом. Поэтому фантазия художника должна соблюдать порядок вещей, наличествующий в природе. Учиться подражать природе надо у древних поэтов, достигших непревзойденного совершенства.

Трактаты Вернея и Лузитанского Кандида, полемика, развернувшаяся вокруг португальского перевода «Сида» Корнеля (1747), свидетельствуют, что классицизм уже завоевал последователей среди португальских литераторов.

В 1756 г. было создано литературное общество «Лузитанская Аркадия» (по образцу итальянской Аркадии), ставшее ареной сражения за победу «здорового» (т. е. классицистического) вкуса над «темным», «трудным» стилем барокко. Эстетика португальской Аркадии изложена в нескольких «диссертациях», читавшихся на заседаниях общества его теоретиками: Лузитанским Кандидом, Антонио Динишем Круз — и–Силвой, Коррейей Гарсаном. Опираясь на античные поэтики (Лузитанский Кандид перевел «Поэтику» Горация) и на теории Буало, Фонтенеля, Муратори, Лусана, они требовали от поэзии возвращения к природе и к здравому смыслу, благородной простоты, ясности и соблюдения правил. Подражание древним считалось лучшим и вернейшим путем достижения идеала красоты. Пасторальная поэзия, по их мнению, дает наибольшие возможности для выражения простых и естественных чувств, хотя и требует от поэта соблюдения условностей, своего рода буколического маскарада. Эта эстетика — своеобразное соединение классицистических норм и пасторальной традиции — была претворена в оригинальный поэтический мир бразильскими последователями Аркадии. Португальские же поэты аркадской школы: Антонио Диниш Круз — и–Силва (1731–1799), Педро Антонио Коррейя Гарсан (1724–1772) — культивировали все жанры античной поэзии (оды, идиллии, элегии, эклоги и т. д.), оставаясь при этом эпигонами классицизма. Более интересна сатирическая поэзия Николау Толентино (1740–1811), владевшего легким стихом, смело вводившего прозаизмы в поэтическую речь и выбиравшего в качестве объектов сатирического осмеяния пороки современного быта.

Трагичной была судьба Мануэля Барбозы ди Бокажи (1765–1805), одного из крупнейших португальских поэтов. Бегство из дома в надежде стать моряком, военная служба в дальних восточных колониях, измена возлюбленной в его отсутствие… Бокажи вернулся в Лиссабон в разгар контрнаступления реакции. Вольнодумная муза Бокажи вызвала недовольство властей. В стихах, распространявшихся в списках, он восхвалял Французскую революцию, взывал к Свободе: «Приди и сбрось жестокий деспотизм, что нас пожирает!» Бокажи был арестован в 1797 г. когда собирался бежать в Бразилию. Вмешательство друзей спасло его от казни: государственное преступление было переквалифицировано в преступление против веры, и после заключения в подземельях инквизиции поэт был сослан в монастырь. Незадолго до смерти он вернулся оттуда сломленным и больным.

В лирике Бокажи сталкиваются разные стилевые потоки: пылкая чувственность, заставлявшая критиков называть его «португальским Парни», идилличность Аркадии и вместе с тем изощренная словесная выразительность (анафоры, антитезы и пр.), гиперболизм, свойственные барокко. Многочисленные сатирические послания и эпиграммы отличались резкостью, бесившей литераторов — современников. Нападал Бокажи на бездарное эпигонство, подхалимство, ханжество.

Бокажи часто подражал сонетам Камоэнса, стремясь к благородной сдержанности и возвышенной интонации стиха. Вообще тема близости и к Камоэнсу, выраставшая из действительного сходства некоторых биографических обстоятельств, была главной для Бокажи. Это настойчивое самосозидание, «подгонка» своего человеческого и поэтического облика под идеал, не столько напоминает требуемое классицизмом подражание великому образцу, сколько романтическое сотворение личности и судьбы. В Бокажи чувствуется уже новая поэтическая индивидуальность: такие мотивы, как страх смерти, которая уничтожит его личность, мрачный нигилизм, совершенно неожиданны для португальской поэзии XVIII в. Идущие, по — видимому, от Э. Юнга, «ночные мысли» нередки в его стихах: «Сердце мое хочет упиться ужасом!» — восклицает поэт в одном из сонетов. Во время таких полуснов — полубдений, запечатленных в стихе, поэта «окружают призраки тоски», «природа кажется онемевшей или мертвой», он «забывает о счастье, которое знал в жизни» и думает, что «ужас всеобщ, что мир — только это».

Именно эти мотивы привлекали впоследствии к его стихам внимание поэтов XX в. Бокажи предстает как поэт предромантического склада, предтеча португальского романтизма.

Раздел II. Литературы Центральной и Юго — Восточной Европы

Введение

Россиянов О. К.

Литературы стран Центральной и Юго — Восточной Европы — польская, венгерская, чешская, словацкая, хорватская, сербская, словенская, болгарская, молдаво — валашская, греческая, албанская — очень несхожи по степени, уровню своего развития и по его темпам. Достаточно сравнить Польшу, в которой благодаря непрерывности культурных традиций бурно развивается литературная жизнь, и Словакию, где только начинает складываться национальная письменность. В Венгрии XVIII в. налицо уже довольно богатая литература, которая прочно входит затем в национальную классику; в Болгарии же или Словении художественная литература как таковая даже еще не успевает возникнуть.

Различны были сами общественно — культурные условия существования этих литератур. Одни (литература вольного южнославянского города Дубровника, польская до конца XVIII в.) пользовались преимуществами государственной независимости, национальной самостоятельности. Нормальный рост других был нарушен, задержан иноземным завоеванием и владычеством Габсбургов, Порты оттоманской. С трудом возрождалась национальная письменность онемечиваемой Чехии. В противоположность блещущему свежей и разнообразной литературой польскому Просвещению, чешское и словацкое носило еще, за небольшими исключениями, «дохудожественный», учено — филологический характер.

Особенно тяжелым было положение народов Оттоманской империи, где завоеватели исповедовали и насаждали совершенно чуждую коренному населению нехристианскую религию, да и по культуре стояли на ином уровне. В Габсбургской монархии XVIII век — все — таки время просвещенного абсолютизма (Мария — Терезия, Иосиф II). Через посредство Вены образованное венгерское дворянство могло соприкоснуться (Бешенеи) с западноевропейской, с предреволюционной французской мыслью. В этом отношении литературы народов Габсбургской монархии — сравнительно, скажем, с южнославянскими — ближе к Польше (с ее коронованными и некоронованными меценатами).

Гнет завоевателей, позднее появление городов, утеснение и искоренение письменности, религиозные гонения осложняли и затрудняли становление буржуазных отношений, национальной культуры и собственно литературы. Во всей очерченной громадной полосе от Польши на севере до Греции на юге нации и национальные культуры в XVIII в. начинали и продолжали складываться в условиях уже существующего или реально грозящего порабощения чужестранными феодально — деспотическими и великодержавно — монархическими режимами и нарастающего сопротивления им. В этом состояла историческая общность названных литератур (или групп литератур), определяя их сходство между собой и вместе известное отличие от Западной Европы, а отчасти и от России.

Просвещение в Болгарии, Молдавии и Валахии, в Хорватии, Сербии и Словении зарождалось в русле просветительства вообще, и литературное движение только начинало там в XVIII в. выделяться из общекультурного. Предметом же и средоточием литературной борьбы в Чехии и Словакии, Молдавии и Валахии, Греции и Венгрии становился литературный язык — задача создания его и усовершенствования. Речь, таким образом, шла о необходимых первоначальных предпосылках нового становления литературы.

Буржуазное развитие в странах Центральной и Юго — Восточной Европы шло подчас особыми, запутанными и парадоксально противоречивыми, «окольными» путями. Поскольку в одних (Польше, особенно Венгрии) буржуазия отсутствовала или была крайне слаба, ее социально — экономическую и идейно — культурную роль выполняло дворянство. В других, где дворянство было истреблено (а частью онемечено или отуречено), как в Чехии, Словакии или Болгарии, Сербии, Албании, просветительскую миссию принимали на себя образованные представители разночинно — городского сословия и мелкого духовенства. Встречаясь с демократическими тенденциями в самой церкви, новые социально — гуманистические идеи вызревали в религиозной оболочке, и первыми поборниками рационализма становились духовные лица (Обрадович в Сербии, Паисий в Болгарии, Бернолак в Словакии).

Кроме того, буржуазные отношения — в своих державных интересах, для централизации власти и упрочения господства над национальностями — бралась иногда насаждать сверху и сама абсолютная монархия — поработительница. Так, в Габсбургской империи многочисленные буржуазные по содержанию реформы проводил Иосиф II. Это — при всем их прогрессивном значении — вело одновременно к невыгодному для народа разобщению национальных и социальных стремлений, требований, к противопоставлению одних другим. Консервативная часть венгерского дворянства, например, защищая свои помещичьи привилегии, противилась реформам, противопоставляя им своекорыстно и патриархально понимаемую национальную «свободу». Городское же сословие и крестьянство оставались равнодушными к национальной борьбе, провозглашаемой такими «патриотами».

Просветительские социально — философские веяния в эту часть Европы проникали медленно (особенно поздно, иногда уже одновременно с Французской революцией и под ее влиянием, — в занятые турками балканские земли). Просветительский перелом в литературе наступил здесь только в середине (Польша) или во второй половине, даже последней трети века (Венгрия, Греция, Словакия). И там, где можно говорить о сколько — нибудь развитых художественных направлениях и стилях (Польша, Венгрия), классицизм появлялся уже в просветительской форме. Предшествовало же ему обычно барокко, господство которого продлилось до середины XVIII в. А просветительский классицизм, сосуществуя с сентиментализмом и плебейски, фольклорно окрашенным рококо, далеко вышел за рубеж XVIII в., не утратив привлекательности для писателей и читателей Польши, Венгрии даже в 10–20‑х годах следующего столетия, когда там выступают уже романтики.

Классицистские нормы здесь поэтому менее, в частности, строги, чем в свое время в западноевропейских литературах. Требования и образцы классицистских поэтик включают и отражают уже позднейшее, современное их авторам состояние западных (и собственной) литератур (ср. «Епистолу о стихотворстве» Сумарокова). Так, например, басня, жанр «низкий» в глазах Буало, не вызывала никакого предубеждения у законодателей эстетического вкуса в Польше, Венгрии.

Вместе с тем задачи формирования национального самосознания, освобождения от чужестранного гнета вносили в литературы Центральной и Юго — Восточной Европы возвышенно — патриотические настроения и стремления (подхваченные потом романтизмом и определившие его особую окраску). Даже борьбе вокруг языка эти задачи придавали особую драматическую остроту и эпическую высоту. И в онемечиваемых, и в отуречиваемых странах речь шла не только о создании и улучшении литературного языка, но нераздельно с этим и о его сохранении и эмансипации — о противодействии чужеродному языковому засилью. В Венгрии деятельность так называемых «обновителей» языка и литературы была прямым продолжением политического движения венгерских «якобинцев», которые антифеодальные (республиканские) цели соединяли с национально — освободительными.

То же можно сказать о несвойственном в общем западноевропейской классицистской драматургии тяготении к национально — исторической тематике. Если в Польше или в России почву для этого можно усматривать в сознаваемой передовыми дворянскими кругами необходимости создать централизованную монархию, то в Венгрии интерес к национальному прошлому питали прежде всего явные антигабсбургские тенденции. В обоих случаях, однако, классицистская драма своей патриотической этико — политической окраской несколько отличалась, отступала от западноевропейской.

Кроме того, в силу несчастливых исторических обстоятельств (долголетний чуженациональный гнет и преследования), которые стесняли и замедляли культурное развитие подавляющего большинства стран Юго — Восточной и Центральной Европы, особую, вспомогательную литературную роль, незнакомую в XVIII в. Западу, приобретал в них фольклор. У просветителей этой части Европы, особенно плебейски, демократически настроенных, он не встречал пренебрежительного отношения. Напротив, фольклорные образы, интонации, само мироощущение были (в Польше, Венгрии) орудием просветительской эмансипации литературы, помогая восстановить в ней национальную, народную традицию — в частности, оригинально, в ренессансном духе осмыслить рококо. Фольклор же, в свою очередь, питала, сохраняя и давая ему новую жизнь, давняя и непрекратившаяся освободительная народная борьба. В Венгрии, например, породившая свой фольклор антигабсбургская война Ракоци началась в 1703 г. как крестьянское восстание и продолжалась около десяти лет. Мы не говорим уже о непрерывно возбуждавшем творческую народную фантазию брожении, сопротивлении оттоманскому игу в южнославянских странах, в Греции и Албании.

Национальный общественный подъем, который после Великой французской революции пережил на Западе известную паузу, здесь в большинстве стран непрерывно нарастал вплоть до восстания Костюшко, революции 1848 г. и других демократических выступлений. И поэтому фольклорная линия национальной культуры (меньше стесняемая придворными, сословно — аристократическими, а также буржуазно — мещанскими канонами и вкусами) в Средней и Юго — Восточной Европе подчас заметней. Небезынтересно в этой связи, что виднейший венгерский поэт — просветитель Чоконаи — Витез — недоучившийся школяр, а большинство его произведений, ставших классическими в венгерской литературе, — жизнелюбиво — фольклорны по содержанию и форме.

И классицизм нельзя здесь поэтому просто уподобить западному (например, французскому XVII в.). Он не только преломляется сквозь призму идей энциклопедистов, творчества Вольтера, Руссо и не только принимает освободительно — патриотическую окраску. Складываясь в борьбе с косно — сословным сарматским (Польша) и контрреформационным иезуитским (Венгрия) барокко, он отчасти усваивает также барочно — фольклорные элементы. Сильнее и отчетливее всего классицизм вследствие специфических условий (критико — теоретическая деятельность образованных меценатов) заявил о себе в Польше. Но и там он выступил не в самом строгом и изысканном, а подчас почти простонародно пестром облачении (сошлемся хотя бы на традиции народно — ярмарочных представлений, бытовизм ситуаций и языка в комедиях Богомольца).

Многие литературы Юго — Восточной и Центральной Европы (болгарская, чешская, словацкая) в XVIII в., по выражению восточноевропейских просветителей, подчас как бы «возрождались» после длительного упадка, вызванного османским нашествием или габсбургским завоеванием. Отсюда — термин «национальное возрождение», которым нередко обозначается в них период Просвещения и романтизма. Это национальное возрождение не тождественно западноевропейскому Ренессансу. Национальному возрождению в Центральной и Юго — Восточной Европе не свойствен повышенный интерес к античности и т. п. Но роль новой «античности», несомненно, выполняло в известной мере собственное культурное наследие (а также соседних литератур и народов), в том числе ренессансное и не в последнюю очередь фольклорное. Фольклорно — ренессансный элемент был ферментом нового роста, носителем художественной преемственности, который и в барочном, классицистском или сентименталистском преломлении воплощал непрерывность и своеобразие традиций, свидетельствовал о внутренней органичности в этих литературах также и Просвещения, не сводимого к одним западным веяниям.

В поисках образцов художники, поэты, теоретики нового литературного подъема обращались, кроме западноевропейских, раньше всего к традициям Реформации и Ренессанса в своих странах. Но когда письменных традиций не хватало, они обращались к народному творчеству, которое часто помогало восстановить связь времен, перекинуть мосты через провалы, образовавшиеся в результате жестокого порабощения и преследований. В особенно же угнетенных, культурно обездоленных странах (как Словакия) оно и вообще оказалось почти единственным источником формирования новой литературы.

Борьба с завоевателями, которая вовлекала в общественное движение большие массы народа, с одной стороны, подготовила страны Центральной и Юго — Восточной Европы к восприятию просветительских идей, а с другой — побудила литературу обратиться к собственным национально — героическим и социально — освободительным художественным традициям, включая фольклорные. Не случаен поэтому тот сознательный интерес к фольклору у просветителей этих стран (Качич — Миошич в Хорватии, Палоци — Хорват в Венгрии), который выразился позже в собирании ими же народных песен. Это не только предромантическое явление, но и органическая потребность национального сопротивления, возрождения или обновления литературы. Язык песен если не ложился в основу, то по крайней мере помогал становлению литературного языка. Заложенное же в них народное жизневосприятие служило подчас опорой творческого вдохновения и кладезем художественных находок Чоконаи — Витезу и Фазекашу, Трембецкому, Красицкому или Заблоцкому.

Уже из сказанного видно, что литературы центра и юго — востока Европы во многом занимают как бы промежуточное, срединное положение между западноевропейской и русской, частью расходясь с одной, частью сходясь с другой. Видно также, что, несмотря даже на неблагоприятные исторические причины (национальное становление в условиях инонационального господства), литературы Центральной и Юго — Восточной Европы обладали своими внутренними самобытными возможностями. Недостаточно было бы поэтому говорить только об их «отставании» сравнительно, допустим, с западной. Перед нами — особый, но полноправный вид или тип литературного развития, которое, несмотря на затрудненность, задержку, обещало новый рост и подъем. Самим сознанием этой задержки ”отставания“ — и неразрывным с ним обращением к собственному (и зарубежному) культурному наследию — порождался, в частности, достойный всякого уважения морально — патриотический пафос тех благородных ревнителей отечественного образования, культуры и литературы, гордых своим призванием, счастливых верой в их будущее, которыми так богат в этой части Европы XVIII век. Это сознание было мощной движущей силой и дальнейшего развития среднеевропейских, южнославянских и балканских культур и литератур. На рубежах Европы Западной и Восточной уже тогда закладывались подготовленные прошлым и важные для ближайшего будущего качества и особенности, которые, развернувшись, принесли потом, в XIX и XX вв., этим странам и их литературам заслуженную известность и общеевропейское признание.

Таковы идеи (и, можно сказать, пафос) славяно — балканского единства. Тесное соседство многих национальностей в сердце Европы и на Балканах в общих государственных границах порождало не только трения, распри, но и понимание нераздельности исторических судеб, которое укрепляла вековая борьба против османских поработителей, австро — немецких угнетателей. Память об этой борьбе (которая, предшествуя образованию наций, была свободна от националистической ограниченности!) будила у многих просветителей мысли о необходимости дружбы народов, важности союза их и на будущие времена. Конкретно — политическую форму это стремление к солидарности обрело, например, у греческого поэта Ригаса, который выдвигал идею федерации балканских народов для свержения оттоманского ига. В иной, антигабсбургской форме она оживала у венгерских дворянских и крестьянских демократов начала XIX в., преломлялась отчасти в романтике славянской общности и т. д.

Убеждение, что дружба национальностей — залог свободы и счастья, не только хорошо гармонировало с просветительским принципом терпимости; оно становилось тем народным содержанием этого понятия, которое оно здесь подспудно приобретало. Так, популярность впоследствии на землях Габсбургской империи гетевской идеи «мировой литературы» нельзя объяснить одним лишь желанием подняться над национальной ограниченностью, цивилизоваться и догнать Европу. Эту популярность питало опять — таки взаимное уважение нужных друг другу, сильных сообща народов; понимание широкого значения, абсолютной художественной ценности даже самых малых, но своеобразных по облику литератур.

Вследствие этой особо тесной духовной близости достижения одной литературы очень быстро находили подчас дорогу к соседним, содействуя их росту, восполняя пробелы и становясь общим культурным достоянием. Так, перевод стихотворения Чоконаи «Любовная песнь к фляжке в жеребячьей шкуре» стал одним из первых художественных произведений также на среднесловацком наречии (на основе которого стал складываться словацкий литературный язык). Басням серба Обрадовича в значительной мере обязана своим появлением и басня румынская. Патриотические песни Ригаса завоевали большую популярность также в Молдавии и Валахии и т. д. Все это не значит, что подобной же — и куда большей, поистине революционизирующей — идейно — художественной роли не играли произведения выдающихся западноевропейских просветителей. Факты быстрого внутрирегионального восприятия имеют другой смысл. Они оттеняют родство традиций и целей, взаимопонимание и взаимопомощь в давней обоюдной и согласной борьбе.

Особые национально — исторические обстоятельства определили в основном и систему литературных жанров в этих странах Европы. Кроме несколько иного их соотношения сравнительно с западноевропейским, она вообще более подвижна, не знает столь обязательных правил и авторитетов. Значительно более видное место занимает здесь гражданственно — патриотическая лирика, годы расцвета которой совпадают с подъемами национального самосознания и освободительной борьбы (в том числе демократического движения в Западной Европе). В Польше — это время восстания Костюшко, третьего раздела (а позже наполеоновских войн); в Греции, Молдавии и Валахии — приближения русских войск, грозивших турецкому владычеству, успехов русского оружия, вселявших надежду на освобождение. В Венгрии и Греции — это и годы Французской революции, которая вызвала прилив мятежных настроений, обострила недовольство абсолютизмом Габсбургов и деспотизмом Порты.

Во многих литературах Средней и Юго — Восточной Европы в эпоху Просвещения зарождается национальная драма, в которой раньше всего утверждается классицизм. Однако первенствует не трагедия (пусть даже не на античные, но, как в Польше, Венгрии, на более злободневные и гражданственно заостренные национально — исторические темы), а социальная и социально — бытовая комедия (жанр, особенно развитый в польской литературе). Мольер, а чаще Гольдони решительно одерживают верх в качестве художественных образцов над Расином и даже Вольтером. С этими более «земными» вкусами и творческими устремлениями вполне созвучно в поэзии преобладание над одой басни, а также сатирико — пародийных форм и народной песни. В разных видоизменениях, в сплаве с элементами рококо, традициями Возрождения и барокко песня из устной стихии постепенно подымается (например, у Красицкого или же у Чоконаи) на высоту письменного лирического жанра.

Вместе с тем не будем забывать, что собственно художественное творчество — писательство в эпоху Просвещения в некоторых странах этой части Европы иногда еще только выделялось из общегуманистической деятельности, более широкой сферы образованности. Начатки повествовательного искусства, изобразительного мастерства, литературный стиль еще зрели, складывались в других, ученых по своему роду, особенно исторических, сочинениях (Некулче, Д. Кантемир в Молдавии), в эпистолярном жанре. Повсюду опаздывает роман: первый польский роман, «Приключения Миколая Досвядчиньского» И. Красицкого, произведение с чертами просветительского реализма, появился в 1775 г. Роман «Фанни» единственного венгерского сентименталиста Й. Кармана — в 1795 г.

При общности определенных черт и явлений, которые, отличая литературы Средней и Юго — Восточной Европы от западных, позволяют объединить их вместе и отчасти приблизить к русской, налицо также большая неравномерность в становлении и росте. В различных литературах очень по — разному развиты и соотносятся жанры и художественные направления, традиции и влияния. Если в венгерской литературе (сравнительно с Молдавией или Хорватией) довольно сильны демократические барочные традиции, которые не отметаются Просвещением, а вместе с народно — поэтическими становятся подчас почвой, куда падают семена французского или веймарского классицизма, то в Греции, например, барокко почти не развито или отсутствует. Письменная (учено — книжная и общественно — публицистическая) традиция дальше отстоит там от фольклорной и заметней испытывает именно французское (хотя не столько литературное, сколько философское) воздействие. Вместе с тем греческая поэзия (в годы Французской революции) возвышается под влиянием героических идеалов античности до революционных од, которых не знала тогда, скажем, болгарская или молдавская и т. д.

Внутренняя неравномерность развития каждой из названных литератур сама является, однако, признаком их своеобразия, подтверждая их известную общность в этой части Европы.

Глава 1. Польская литература

Липатов А. В.

Сарматское барокко

Первые десятилетия XVIII в. ознаменовались углублением социально — политического и экономического кризиса феодальной Речи Посполитой.

Сказались как последствия изнурительных войн минувшего столетия, крестьянские бунты и освободительное движение на порабощенной Украине, так и отсталость крепостнических методов ведения хозяйства, низкий уровень ремесленного производства в городах, лишенных прав еще в конце XVI в. Отсутствие сильной централизованной власти, расшатываемой законодательством шляхетской республики начиная с XVI в., привело к тому, что страна превратилась в конгломерат феодальных провинций. Магнаты, которые ради собственной выгоды не останавливались даже перед национальной изменой, периодически, опираясь на всецело зависевшую от них мелкую и среднюю шляхту, срывали (по праву liberum veto) общегосударственные сеймы. Речь Посполитая, как федеративное польско — литовское государство, была многонациональной, в ее границы входили украинские, белорусские, латышские и молдавские земли. Клонящаяся к упадку, раздираемая внутренними, в том числе национальными, противоречиями и притом лишенная регулярной, по — современному оснащенной и организованной армии, страна стала все чаще привлекать внимание соседей. Заинтересованные в ослаблении Речи Посполитой, они бесцеремонно вмешивались в ее дела то прямо, то под видом поддержки какой — либо из враждующих группировок.

Победившая в минувшем столетии Контрреформация наложила характерный отпечаток на мировоззрение, мораль и культуру шляхетской Речи Посполитой. Религиозный фанатизм и ханжество; убогий умственный кругозор, ограниченный элементарными познаниями в риторике и катехизисе; убежденность в национальной исключительности, неприязнь к иностранцам и сословная спесь; культ «воинских доблестей», падение нравов, презрение к труду, неимоверная жестокость к крепостным и кичливость мифическим происхождением от древних сарматов — все это называлось «сарматизм» и стало объектом критики тех, кто подготавливал «просвещенный век», как в 60‑е годы нарекли свою эпоху поборники преобразований. Идеология сарматизма не только обусловила характер воззрений, образ жизни и психологию шляхты, но и предопределила облик литературы и искусства «сарматского барокко», которое просуществовало до XIX в.

Сарматское барокко, которое выкристаллизовалось во второй половине XVII в., было продуктом массовой шляхетской культуры эпохи Контрреформации. Оставаясь в тени высокого барокко, оно постепенно стало преобладающим, а с начала XVIII в. — и единственно существующим. В литературе сарматского барокко идеология сарматизма, религиозно — проповедническая тематика, суеверие и фанатизм, переплетавшиеся с панегиризмом в честь сильных мира сего, выступали в сочетании со специфическим стилем, где логическое построение фраз заменялось напыщенным пафосом, а нагромождение риторических фигур, равно как макаронизмы и характерные латинские инверсии, призваны были демонстрировать антично — псалтырную эрудицию авторов, прошедших монастырские школы. Примитивный ритмический строй, однообразная силлабическая структура и ходульная образность свидетельствовали не только о низкой поэтической культуре тех, кого на уроках поэтики и риторики учили не понимать литературу, а рифмовать и ораторствовать на заданные темы по заданным правилам. Это была и своеобразная иллюстрация последствий Контрреформации, которая пресекла идейно — философские традиции национального Ренессанса, а своей замкнутой концепцией католической идеологии и культуры привела ею же насаждаемое барокко к вырождению. Стилистические нормы сарматского барокко отражены в целом ряде теоретических трудов, среди которых особой известностью пользовалась «Польская молва» (1720) иезуита К. Верушевского, «Рассудительный поляк» (1730) иезуита В. Быстшоновского.

Характерным свидетельством тогдашнего образа мышления, психологии и вкусов является энциклопедия ксендза Б. Хмелевского «Новые Афины, или Академия всевозможной учености полная» (1745–1746) — пестрая и колоритно изложенная полигисторская смесь фактов, поучений, советов, где средневековые представления, вера в чудеса, сказочная экзотика сочетались с полезными сведениями из солидных научных трудов. В глазах потомков это творение стало символом эпохи, ее мировосприятия, потребностей и культуры.

Как и в минувшем столетии, множество произведений распространялось в рукописях: подавляющая часть типографий была в ведении монастырей и духовных организаций; властвовала католическая цензура. С конца XVII в., когда на польский трон стали избираться саксонские короли, двор, чуждый польской культуре, прекратил ей покровительствовать. Ослабла и поддержка магнатов — меценатов, что тоже сказалось на литературе. Среди литераторов этих лет, чье творчество зачастую граничит с графоманией, известность приобрели иезуит Ю. Бака и религиозный поэт — лирик К. М. Юневич. Эпику, наряду с латинскими и польскими поэмами на темы национальной истории, представляют зарифмованные библейские сюжеты и агиографические повести экс — короля С. Лещиньского, воеводы Я. К. Яблоновского и других, которые продолжали традиции мессиад и христиад XVII в. Своеобразием художественного примитива, обаянием сказочности интересны комедии и трагедии Уршули Радзивилл (1705–1753), написанные для придворной сцены ее мужа, гетмана М. К. Радзивилла в Несвиже (Литва). Наряду с использованием тематики мистерий, преданий о мучениках, сюжетов барочных романов, восточных повестей и фольклорных мотивов У. Радзивилл первой обратилась к комедиям Мольера, переделывая их в духе сарматского барокко.

Растет также популярность западноевропейских романов, которые, как и в XVII в., перекладывались преимущественно стихами. Огромным успехом пользуются «Дианея» Дж. Ф. Лоредано, «Верный Колоандр» Дж. А. Марини. В 1747–1748 гг. вышел перевод популярного на Западе романа Х. Ф. Геллерта «Жизнь шведской графини фон Г***», с которым связано зарождение сентиментализма в немецкой прозе. Переводились (и переделывались) французские прециозные романы мадемуазель де Скюдери, мадам д’Онуа, К. де ла Форса, дидактический роман «Приключения Телемака» Фенелона, а также авантюрные и «скандальные» романы Н. Бодо де Жюи, Ж. Прешака и многих других.

Для развития польской художественной прозы симптоматично творение А. П. Заторского «Дополнение» (1746), которое было своеобразным продолжением его книги о хорошем тоне. «Дополнение» имеет форму переписки нескольких пар друзей и влюбленных. Демонстрируя условно — изысканный (в соответствии с западноевропейским этикетом) стиль письма, автор одновременно воспроизводит конфликт, лежащий в основе отношений корреспондентов. Тем самым возникло произведение, стоящее на грани письмовника и романа в письмах. Несомненной заслугой Заторского была оригинальная для данного периода польской литературы попытка отобразить на родном языке мир интимных переживаний. В письмах персонажей напыщенные сарматско — барочные тирады нередко уступают место естественной, лишенной инверсий и макаронизмов речи. Кроме того, сам способ изображения конфликта знаменует достойный внимания шаг на пути к психологизированному портрету.

С эпическими жанрами, в частности с романом, связано в значительной мере творчество, пожалуй, наиболее одаренного автора сарматского барокко — Эльжбеты Дружбацкой (1695–1765), одной из довольно многочисленных писательниц — женщин, которые именно тогда вошли в польскую литературу. Ее перу принадлежат религиозная эпика и стихи, а также стихотворные романы, фабула которых восходит к мифологии, фольклору и французской прециозной прозе. Особенно интересна, однако, поэма «Описание четырех времен года», где картины природы далеки от распространенных аркадских шаблонов и отражают своеобразное и художественно чуткое восприятие ее поэтессой.

На общем фоне поэзии сарматского барокко привлекает внимание творчество А. Кемпиньского как продолжателя традиций народно — городской (совизжальской) поэзии и одного из первых в XVIII в. собирателей фольклора. Он и сам писал в стиле фривольных мазурских припевок. В этой части своего творчества Кемпиньский выступает как предтеча поэтов сентиментализма и рококо, которые обращались к фольклору в поисках новых тем и средств художественной выразительности.

Национальная драматургия как на школьной, так и на магнатской сценах находилась в упадке. Угасал народный (совизжальский) театр, еще в минувшем столетии сдавленный тисками католической цензуры и преследовавшийся властями. При дворе во время правления Августа II (1697–1733) предпочтение отдавалось веяниям, идущим из Франции. Как и в Дрездене, на семи варшавских сценах иностранные (преимущественно французские) труппы знакомили польскую публику с Расином, Корнелем, Мольером, Детушем, Мариво и новейшей французской драматургией. По — видимому, польская сцена оставалась на довольно высоком уровне, если еще Лесаж в «Жиль Блазе» словами одного из героев превозносил игру польских актеров и их декламационное искусство.

Политическая литература, как и в прошлые времена, была весьма обширна. С 40‑х годов, когда шляхта оказалась на грани экономического краха, а над страной нависла угроза потери независимости, в образованной среде появились первые призывы к исправлениям и усовершенствованиям. Бурную полемику вызвала брошюра короля — изгнанника, осевшего во Франции, тестя Людовика XV, С. Лещиньского «Глас свободный, свободу защищающий» (1749). Наряду с требованием создать регулярную армию, ограничить liberum veto, в ней заявлялся протест против узаконенного произвола шляхты над крепостными. Брошюра многократно переиздавалась в Польше и Франции, оставив значительный след в политической публицистике этих стран. Известность приобрел и трактат воеводы С. Гарчиньского «Анатомия Речи Посполитой» (1751), где критика дезорганизованной государственной системы сочеталась с яркими картинами упадка городов, крестьянской нужды, паразитизма духовенства. Автор тяготел к концепции абсолютизма и анализировал уроки реформ Петра I.

Новые, просветительские идеи приходят прежде всего из Германии. Это, по — видимому, было обусловлено как соседством и династическими связями, так и существованием многочисленных польских землячеств в Дрездене, в Лейпциге (свое значение имело и большое число немцев в польских городах среди промышленников, купцов, банкиров, ремесленников, печатников, медиков, гувернеров). Начинает складываться польская раннепросветительская философия recentiorum, основанная на учении Вольфа. Схоластическим авторитетам противопоставлялись Декарт и Гассенди, рационалистический эмпиризм Лейбница, эмпиризм Ньютона; были попытки реабилитировать систему Коперника. К концу правления Августа II формируется (во главе с С. Понятовским, отцом будущего короля — просветителя) партия европейски образованных магнатов Чарторыских, которые, ориентируясь в новых общеевропейских веяниях, видят необходимость реформ.

Распространению новых философско — эстетических и экономических течений способствовали научная периодика В. Митцлера де Колофа (50‑е годы), ученика Вольфа и Готшеда, и развитие прессы (находившейся с 30‑х годов в руках иезуитов). Большую роль в расширении культурных горизонтов и возрождении некоторых прерванных Контрреформацией (вторая половина XVII в.) ренессансных традиций сыграла первая публичная библиотека (1747), созданная на личные средства канцлером, епископом краковским, меценатом А. С. Залуским (1695–1754) совместно с братом Ю. А. Залуским (1701–1773) — епископом киевским, крупнейшим библиофилом, эрудитом и посредственным поэтом. При библиотеке братья пытались создать научное общество, причем образец они видели не на Западе, а в основанной Петром I Петербургской Академии, призванной служить не только науке, но и делу общественных реформ.

Ю. А. Залуский сплачивает единомышленников, издает произведения некоторых писателей национального возрождения и 5-томное собрание современных поэтов (1752–1756). На общем фоне сарматского барокко Ю. А. Залуский выделяется своим увлечением французским классицизмом. Он переводит сатиры Буало, интересуется творчеством Мариво и Вольтера. Прогрессивная деятельность сочеталась у Залуских, деятелей переходного периода, с типично контрреформационными воззрениями (что отражалось в самом сарматско — барочном стиле их творений). В подобном свете предстает и воевода Ю. А. Яблоновский — человек с европейским образованием, член нескольких академий, автор исторических трактатов, поэт и основатель научного общества «Societas Jablonoviana» в Гданьске в 1761 г. (переведенное в 1768 г. в Лейпциг, это общество существует там по сей день).

Предшественники Просвещения

Одним из основных объектов борьбы кануна просветительского перелома (40–60‑е годы) становится система образования, находящаяся в ведении монастырей. Поиски новых путей связаны с деятельностью Станислава Конарского (1700–1773). Выходец из обедневшей шляхты, преподаватель поэтики и риторики в варшавском колледже ордена пиаристов, Конарский выступал за светский характер воспитания, предлагая создать специальное государственное учреждение, которое приняло бы систему образования под свой контроль. В 1740–1753 гг. он в духе своих идей реформирует школы пиарского ордена, вводит в программу польский и иностранный языки (преподавание велось на латыни), уделяя особое внимание естественным и точным наукам, географии и истории.

Бурю протестов у защитников феодальной старины и противодействие реакционной части духовенства и папского нунция вызвала также политическая деятельность Конарского. Его идея просвещенного абсолютизма была изложена в четырехтомном трактате «О действенном способе проведения совещаний» (1760–1763), где наряду с критикой магнатского своевластия и проектом переустройства сейма, послушного орудия феодалов, автор требовал полной отмены liberum veto. Этот отважный удар по идеологическим основам шляхетской республики предвещал новый этап борьбы просветителей, многие из которых вышли из школ Конарского.

С именем «того, кто осмелился мыслить» (надпись на медали, выбитой просветителями в честь Конарского) связаны и новые тенденции в литературе: борьба за чистоту национального языка, продолжение ренессансных традиций, обращение к поэтике классицизма, противопоставляемой — идейно и эстетически — сарматскому барокко. Автор латинских стихов, Конарский создает первую в Польше классицистическую трагедию («Трагедия Эпаминонда», 1756), где античный сюжет используется для воплощения современной проблематики (конфликт мыслящей личности с догматами устаревшего механизма власти).

С особой выразительностью новые тенденции проявились на школьной сцене, издавна используемой и как амвон (пропаганда католицизма), и как кафедра (наглядные уроки поэтики и риторики). Здесь польские пиаристы опирались на теорию и репертуар французских иезуитов (Г. Ле Же, Ш. Поре, Ж. дю Серсо и др.). Постановки осуществлялись на латинском, французском и польском языках. Рос интерес и к «светскому» классицизму. Наибольшим успехом пользовался Вольтер, затем шли Корнель, Расин, Мольер. Театр пиаристов стал своего рода примером для просветителей начала 60‑х годов, когда начали создаваться театральная доктрина и сам общедоступный театр. Еще ранее опыт пиаристов оказал также воздействие на иезуитов и светскую сцену — королевскую и магнатские.

Королевский театр при Августе III (1734–1763) находился во власти итальянской моды. Король приглашал итальянские оперные и балетные труппы, выстроил театр, вмещавший свыше 500 зрителей. Ведущее место в репертуаре занимали произведения П. Метастазио (музыка Баха, Генделя, Хассе и др.). Наряду с Веной и Дрезденом Варшава становится крупным центром оперного искусства. Большим успехом пользовалась и commedia dell’arte. На королевской и магнатских сценах более или менее регулярно выступали также иностранные труппы, в репертуаре которых были Корнель, Расин, Мольер, Мариво, Детуш, Дидро, что не могло не сказаться на формировании вкусов (и моды). Свидетельство — магнатские сцены с их частично профессиональными труппами, которые ставили французскую классику (также в переводе). В этом отношении особенно интересен театр Вацлава Жевуского (1706–1779) в Подгорцах. Его классицистические трагедии и комедии 50‑х годов, идейно чуждые Просвещению, вместе с тем высоко оценивались впоследствии просветителями, видевшими в них и реальное осуществление принципов классицистической эстетики, и первый опыт создания польской политической трагедии («Жулкевский», 1758; «Владислав под Варной», 1760). Особо отмечалась чистота его языка, свободного от макаронизмов. В этом Жевуский следовал линии Конарского. Полемизируя же с эстетикой сарматского барокко (стихотворный трактат «О науке поэтической», изд. 1762), он выступал как поборник классицистической поэтики, опирающийся на традиции античности (Гораций), национального Возрождения и современной французской литературной теории (Буало).

На общем фоне сарматского барокко драматургические, поэтические и литературно — теоретические творения В. Жевуского — явление оригинальное и по — своему исключительное. Отражая политические устремления поборников сарматизма, отстаивая незыблемость устройства Речи Посполитой, Жевуский продолжал и развивал основные идеи сарматского барокко. Однако благодаря полемике с художественными концепциями, являющимися органичной частью сарматской идеологии и культуры, с поэтикой и риторикой сарматского барокко его творчество в перспективе общелитературного развития стало одним из источников того национального классицизма, который связан с идеями Просвещения.

Просматриваемая здесь диалектика взаимосвязи отдельных тенденций сарматского барокко и Просвещения обусловлена общим для этих тенденций обращением к новейшей западноевропейской (прежде всего французской) литературе, культуре и типу образованности. Весьма знаменательным фактом было довольно длительное пребывание Жевуского в Австрии, Германии, Англии, Голландии и Франции. По уровню образования и широте культурных воззрений Жевуский ближе своим предшественникам — связанной с Западом интеллектуальной польской элите времен Ренессанса и барокко, нежели современникам, замкнувшимся в националистической скорлупе. Его творения и взгляды отражали свойственный высокообразованной среде старой Польши открытый тип культуры: используя традиции национальной литературы и истории, он одновременно обратился к новым свершениям Запада, имевшим общеевропейское значение (Корнель, Расин, Мольер, французская лирика XVII в.).

Зарождающийся польский классицизм опирался также на традиции античной литературы, столь распространенной в Польше времен Ренессанса и барокко. Хотя и ослабленная во времена сарматского барокко, тенденция эта окончательно не угасает, о чем свидетельствуют обширное поэтическое наследие Ю. Э. Минасовича (1718–1796), а особенно его переводы Анакреонта, Горация, Марциала, Эзопа, Федра, Лукиана из Самосаты, Петрония, Петрарки, Вергилия. Минасович переводил и новую французскую поэзию (в основном религиозного характера), французские трагедии второстепенных драматургов XVII в.; перевел роман Ж. Прешака «Прекрасный поляк». К середине XVIII в. возрастает количество переводов античных авторов и произведений западного (в основном французского) классицизма.

Наряду с пиаристами и светской средой роль своего рода третьего центра распространения классицизма сыграли иезуиты. Вслед за пиаристами, обращаясь к тем же источникам, они тоже реформируют свой театр, ставят в оригинале, переводят и переделывают применительно, к польским условиям французскую классицистическую драматургию (духовную и светскую). Светская комедия постепенно становится ведущим жанром на иезуитской сцене, а крупнейшим драматургом (не только иезуитским) — Ф. Богомолец, который в своем раннем творчестве смелее других полонизировал перерабатываемые комедии, а также использовал приемы commedia dell’arte (Гольдони, парижский «Итальянский театр») и новой западноевропейской драматургии (Мольер). С доктриной Конарского его роднит отношение к языку (исследование «De lingua Polonica colloquium», 1752) и обращение к традициям национального возрождения.

Однако преобладало по — прежнему сарматское барокко. Оно с 50‑х годов постепенно отодвигается на второй план лишь в Варшаве, особенно после того как в 1764 г. к власти приходит партия Чарторыских, возводящая на престол Станислава Августа Понятовского. В истории Польши открывается новая эпоха, которая началась с попыток реформ «сверху», а завершилась выступлением городских низов и борьбой за национальную независимость и социальную справедливость под знаменами Костюшко.

Первый период Просвещения

Борьба за реформы, неотделимая от преодоления культурно — идеологического наследия Контрреформации и сочетаемая с программой светского и патриотического воспитания общества, протекала в условиях сопротивления (в том числе вооруженного) противников преобразований и под угрозой утраты национальной независимости. Направленное против крупных феодалов стремление к централизации власти и консолидации общества на основе единой идеологии привело просветителей к концепции просвещенного абсолютизма. В искусстве идейно — эстетическим воплощением этой доктрины стал классицизм, противопоставляемый сарматскому барокко политически (антимагнатская направленность), философски (рационализм) и стилистически (борьба за очищение языка от латинизмов и прочих элементов барочно — сарматской риторики, требование логического построения фраз, гармонии мысли и слова).

Крупнейшие художники и зачинатели польского классицизма — одновременно видные деятели королевской партии, стремившейся к осуществлению просветительских реформ, — пользовались поддержкой Станислава Августа, который создал первый в стране литературный салон. Там на знаменитых «четверговых обедах» читались новые произведения, вспыхивали литературные споры, обсуждались проблемы новейшей философии и эстетики. Этот салон стал своего рода центром просветительских начинаний в культуре и искусстве 60–70‑х годов. В сфере его влияния находились и первый общественно — политический журнал «Монитор» (1765–1785), занимавшийся также проблемами литературы, и журнал, посвященный искусству, — «Приятные и Полезные Развлечения» (1770–1777), и первый в истории страны общедоступный Национальный театр (открылся в 1765 г.), и созданная в 1773 г. Эдукационная комиссия — первое в Европе министерство просвещения.

Деятели салона Ф. Богомолец, А. Нарушевич, С. Трембецкий, И. Красицкий — государственные и церковные сановники, составлявшие духовную элиту страны, создали новую литературную школу, предопределив последующее развитие национальной литературы. Их обращение к французскому классицизму сочеталось с воскрешением традиций национального возрождения и живым интересом ко всей современной им западноевропейской литературе. Поэтому при явно ведущей классицистической тенденции творчество этих писателей не было эстетически однородным. Обращаясь к рационализму как методу познания, они свое художественное видение действительности воплощали в разных жанрах, в том числе и нехарактерных для классицизма. Основным критерием в выборе жанра было его общее соответствие творческому замыслу писателя. Классицистическими были трагедии, комедии, эпические, описательные, ироикомические поэмы, оды, поэтические послания, сатиры и басни, в то время как идиллии, песни и лирические стихотворения создавались преимущественно в русле рококо и сентиментализма.

Литературной теории, вводимой кругом Станислава Августа, был чужд ригоризм. Королевский Замок насаждал, собственно, две эстетические программы: классицизм как политическую, гражданственную литературу «для масс» и рококо как изысканную, чарующую игрой форм и образов, блистающую филигранной виртуозностью, интеллектуально отточенную, исполненную гедонизма литературу для просвещенной аристократической элиты.

Польская адаптация французского классицизма (теоретические выступления И. Красицкого, М. Мнишеха в 60–70‑е годы, статьи «Монитора», 1765–1766) отличалась известной свободой в трактовке поэтических норм и образцов, прежде всего в ведущих жанрах, например драме. Из трех единств подчеркивалась лишь необходимость единства действия как первостепенное условие ясного и логического развития идеи. Эстетическая концепция обосновывалась не столько спекулятивно — теоретически, сколько общественно — политически — ролью литературы как средства борьбы за реформы и воспитание личности.

Ведущим жанром в первые годы правления Станислава Августа становится комедия. Это было вызвано созданием общедоступного театра, призванного перевоспитывать публику, прокладывать путь реформам. Как первый опыт художественного претворения просветительских идей, комедия воплотила характерные черты периода борьбы за преобразования: программную тенденциозность, дидактизм, гражданственность, что противостояло салонно — развлекательной или христианско — поучающей литературе прежнего времени. Этим обусловливались как тема, характер конфликта, расстановка персонажей, развитие интриги, так и специфика юмора, сатирический смех, признанный просветителями самым грозным оружием в полемике и борьбе. Бытовая тематика и живой разговорный язык вместо традиционной латыни, насущные проблемы морали (иногда с явно политическим подтекстом), как и чисто «мирской» юмор, начинают с 50‑х годов вытеснять традиционный библейско — агиографический репертуар барочной сцены монастырских школ.

Рождение просветительской драматургии связано с творчеством Франчишека Богомольца (1720–1784). Профессор риторики в иезуитских школах, завершивший образование в Риме, Богомолец, подобно Гольдони, обратился к традиции народных ярмарочных комедий, запрещенных во времена Контрреформации. Герой его первых комедий, предназначенных для школьной сцены, Фигляцкий — это польский Скапен, остроумный плут и ловкий мошенник. Своими проделками он как бы иллюстрирует тупость шляхетских провинциалов, ограниченность и нелепость сарматизма. После прихода к власти сторонников преобразований Богомолец, активный деятель королевской партии и редактор «Монитора», создает для Национального театра комедии, свободные от ограничений иезуитской сцены, где не допускались женские персонажи, отсутствовала любовная интрига и т. п. Среди снискавших наибольшую популярность и одновременно вызвавших бурю протестов были его комедии «Добрый пан» (1767) — защита прав человеческой личности и достоинства крепостных, «Женитьба по календарю» (1766) — сатира на суеверия и сословные предрассудки. Оригинальна по замыслу комедия Богомольца «Монитор» — спор редакции этого просветительского журнала с героями его сатирических выступлений. Особый интерес представляет «Автор комедии» (1779). Как и в мольеровской «Критике „Школы жен“», в нем нет центральной интриги — основой движения сюжета является здесь не действие, а полемика с персонажами, воплощающими шляхетский космополитизм, пренебрежение к польскому театру и национальной драматургии.

Комедии Богомольца, породив целую школу (А. К. Чарторыский, И. Красицкий, Ю. Выбицкий и др.), составили основу репертуара 60‑х — начала 80‑х годов. О популярности комедии Богомольца за пределами Польши свидетельствуют, в частности, их русские переводы 70–90‑х годов XVIII в. Опираясь на пример Теренция и Мольера, Богомолец нередко заимствовал интригу из западноевропейской драмы, придавая, однако, теме, характерам и конфликту чисто национальный колорит, вводя польскую морально — бытовую и общественно — политическую проблематику. Эта художественная практика Богомольца получила теоретическое обоснование в исследовании (1770) видного политического деятеля, теоретика искусства, комедиографа и мецената Адама Казимежа Чарторыского (1734–1823), который ввиду ограниченности национального репертуара в первые годы просветительских преобразований и отсутствия крупных талантов предлагал обрабатывать произведения новой западноевропейской драматургии. Этим, вероятно, объясняется также требование Чарторыского строго придерживаться классицистических правил, что отличало его от других польских теоретиков этих лет. Впрочем, уже в конце 70‑х годов Чарторыский придет к концепции, близкой теории Дидро.

В поэзии с новыми идейно — эстетическими начинаниями выступил в числе первых Адам Нарушевич (1733–1796). Выходец из обедневшей шляхетской семьи», он после иезуитской школы завершил образование во Франции, потом ездил в Германию и Италию. Деятель королевской партии, возведенный благодаря Станиславу Августу в сан епископа, профессор поэтики и риторики, редактор «Приятных и Полезных Развлечений», Нарушевич становится популярнейшим поэтом, в честь которого чеканится памятная медаль. Преодолевая засилье сарматского барокко, Нарушевич обратился к античности и французскому классицизму, возродив одновременно традиции национального ренессанса. Вводимые им в польскую литературу классицистические жанры (оды, гимны, поэтические послания) отмечены печатью рационалистической философии и деизма, насыщены актуальной общественно — политической проблематикой, которая с особенной остротой выступает в его сатирах, отличающихся особой законченностью формы, едким сарказмом и разговорной живостью диалогов. В его баснях (лафонтеновского типа) отзвуки борьбы за просветительские преобразования также преобладают над чисто морализаторской проблематикой. Одновременно, выступая в роли первого придворного поэта, Нарушевич своими идиллиями и лирикой привносит в польскую поэзию манеру и стиль рококо.

Создавая новый поэтический язык, свободный от макаронизмов и сарматской напыщенности, Нарушевич не смог, однако, до конца выдержать строй классицистической стилистики. Тяжеловесные метафоры, причудливая орнаментация, специфические неологизмы, надуманная архаизация и инверсия выдавали в нем профессора поэтики и риторики недавнего прошлого.

Эти отзвуки «сарматской лиры» уже не коснулись поэзии Станислава Трембецкого (1739–1812), выступившего в середине 70‑х годов, когда умолкает Нарушевич, увлеченный работой над фундаментальной «Историей польского народа». Королевский секретарь, эрудит, чья молодость прошла в Париже, Трембецкий, дебютировав в зрелые годы, сразу выступает как поэт сложившийся и свободный от сарматских влияний. Его описательные поэмы, оды, послания, панегирики, фрашки и лирика, проникнутые просветительскими идеями, содержащие острую и смелую для того времени критику не только феодальных отношений и морали, но и католицизма (вплоть до недвусмысленных замечаний в адрес папы), стилистически отточены, многообразны по ритмике, отличаются новизной силлабических стихотворных форм. Он первым вводит в польскую поэзию алкееву строфу, создает ритмический тринадцатисложник с гармонически выдержанной цезурой, получивший широкое распространение в 80–90‑е годы. В баснях его проступают свойственные польскому фольклору элементы силлаботонизма. Воскрешая традиции польского возрождения, зачастую отказываясь от классицистически универсальной обобщенности, Трембецкий рельефно выписывает сценки, образы и типы наблюдаемой действительности, смело включает в поэзию живую разговорную речь. Введенным Нарушевичем классицистическим жанрам поэт придает чисто национальное своеобразие, насыщая их польским колоритом как в сюжете, так и в языке, стиле. Видя в поэтическом слове особое художественно выразительное средство, он во многом предвосхищает польских романтиков, которые нарекли его своим предтечей.

Басни Трембецкого примечательны не только реально — бытовой фабулой, но нередко и социально намеченным конфликтом, сочной разговорностью языка, речевым портретом. Подобное отношение к художественному изображению отличает и комедию Трембецкого (по мотивам Вольтера) «Блудный сын» (1780), обличающую пережитки прошлого в шляхетской среде. В лирике поэта видны веяния рококо. Легкие полутона, переливы настроений, будто на лету схваченные движения и жесты, светское остроумие и тонкий юмор, обостренное чувство ритма — все это, наряду с версификаторским мастерством, подымает его стихи до вершин лирической поэзии польского Просвещения.

Вслед за Трембецким в середине 70‑х годов дебютировал в литературе и Игнацы Красицкий (1735–1801), впоследствии завоевавший славу «князя поэтов». Человек широкой эрудиции, автор просветительской энциклопедии («Собрание необходимых сведений», 1781) и своего рода истории всемирной литературы («О стихотворстве и стихотворцах», изд. 1803), Красицкий — поэт утверждает в национальной литературе классицизм во всей его завершенности и полноте. Его поэмы, сатиры, оды, гимны, поэтические послания, песни, фрашки, басни замечательны строго продуманной композицией, отточенной формой, лаконизмом и логической прозрачностью стиля. Один из творцов нового литературного языка, основанного на разговорной речи высокообразованной аристократической и интеллигентской среды, Красицкий выступает и как мастер стиха. Он совершенствует ритмико — рифмический, силлабический строй, обогащает поэзию элементами фольклорного силлаботонизма, шлифует октаву, введенную в польскую версификацию поэтами барокко (XVII в.). Его формально — стилистическая виртуозность особенно наглядно предстает в лапидарных баснях — эпиграммах. Поэт не морализирует в них: смысл диктуется логикой развития сюжета, характером кульминации и развязки, обусловленных просветительски — скептическим видением реальности (верх берет богатый и сильный, законы создаются в угоду беззаконию, ханжество преобладает над верой, а расчет — над чувством).

Рационалистическими воззрениями, стремлением преобразовать общество и человеческую натуру, просветительским гуманизмом и пафосом обличения сарматизма проникнуто все творчество Красицкого. Особую славу приобрел он как сатирик и юморист. В смелых, доныне не утративших популярности ироикомических поэмах Красицкий остроумно живописует национальное прошлое и настоящее, развенчивает сословно — идеологические мифы и все отжившее, но цепко укоренившееся в человеческой натуре. Искрящаяся остроумием «Мышеида» (1775), пародируя в описаниях битв мышей и кошек, в картинках жизни двора легендарного короля Попеля средневековые хроники и рыцарский эпос, высмеивала древнепольскую историографию и культ «рыцарской доблести», а также государственное устройство и обычаи шляхетской Речи Посполитой. Вольтерьянские «Монахомахия» (1778) и «Антимонахомахия» (1780), воспроизводя монашеское обжорство, беспутство и «ученые диспуты», которые заканчиваются потасовкой, а затем всеобщим примирением за обильным возлиянием, обрисовывали «божьи обители» как прибежище отмирающего прошлого. В двух циклах сатир (1779, 1784) поэтрельефно выписал сценки тогдашней жизни, построив повествование на основе диалогов или монолога персонажей.

Этот художественный прием, как и проблематика сатирических произведений Красицкого, восходит к его публицистике в «Мониторе». Подобную родословную имели и «Приключения Миколая Досвядчиньского» (1775) — первый польский просветительский роман. В форм модного в то время дневника шляхтича писатель воспроизвел действительность периода просветительского перелома, отобразив драматический процесс формирования личности героя. В сарматской атмосфере быта и нравов шляхетской усадьбы подрастает польский брат русского Митрофанушки. Книги открывают перед ним иной мир. Но каждый раз, наивно следуя по стопам героев то прециозных, то рыцарских романов, Миколай, сталкиваясь с действительностью, оказывается обманутым и осмеянным. Картины провинции сменяются сценками столичной жизни, рельефными сатирическими зарисовками полусвета, суда, модного заграничного путешествия. После кораблекрушения герой попадает на остров Нипу, где жизнь и нравы туземцев предстают как реальное воплощение идей Руссо. Скрытая в подтексте литературная полемика с идеалами барочных, прециозных, рыцарских и авантюрных романов переходит в полемику с «добродетельным философом» и его польскими последователями. Дальнейшие жизненные перипетии убеждают героя в нереальности гуманной нипуанской утопии в условиях современной цивилизации. В атмосфере раболепия, продажности, темноты терпят крах попытки честной службы на благо общества. Герой удаляется в свое имение, ему уже не могут помешать жить в соответствии с его воззрениями. Этот скептицизм, легкие нотки пессимизма не характерны для литературы, возвещавшей эпоху реформ и верившей, что реализация их принесет разрешение всех социальных проблем и конфликтов. Лишь у немногих из европейских просветителей не было подобных иллюзий (или они утратили их): например, у Свифта в Англии, Вольтера во Франции.

В Польше наиболее проницательным был Красицкий.

Его следующий, дидактический роман, «Пан Подстолий» (I т. — 1778, II т. — 1784, III т. — 1798), — своего рода продолжение «Приключений Миколая Досвядчиньского». В нем обрисованы жизнь просвещенного шляхтича и разумная система хозяйствования; его воззрения, основанные на рациональном отношении как к традициям, так и к новым веяниям. В образе пана Подстолия автор показал, как живут, рассуждают и действуют лучшие представители средней шляхты — основной опоры просветительских реформистов. Но Подстолий не поставленный на котурны просветительский идеал, не абстрактное воплощение разума и добродетели. Это образ провинциала (кстати, имевший реального прототипа), человека среднего достатка, с обыденной внешностью, уже немолодого и много повидавшего. Новое в нем переплетается с традиционными шляхетскими предрассудками, привычками, предубеждениями. Но новое преобладает. Подстолий против религиозного фанатизма и суеверий, против слепого следования старому в политике, морали, быту; он против войн, сословных привилегий и неравенства. Для положительных героев романа характерно восходящее к национальному возрождению стремление к гармонии личности и общества. В романе выступают требования пересмотреть существующие отношения в области как социальной, так и моральной, с этим связан и культ образованности, науки, национального языка, национальной литературы, национального искусства, равно противопоставляемый культу национальной исключительности сарматизма и «новомодной» космополитической тенденции Просвещения. В этом противопоставлении — одна из особенностей зрелого Просвещения в Польше. Крупнейший писатель польского Просвещения, подобно значительной части королевской партии, стремился к органичному по возможности сочетанию современных — просветительских — идей с теми национальными традициями, которые, по его мнению, не устаревали или даже оставались необходимы. Борьба за сохранение государственности, а одновременно, по мере разделов (1772, 1793, 1795), желание отстоять самосознание и культуру, обрести общенациональное единство — все это было необходимо именно полякам в отличие от стран, где не стояла проблема национального самосохранения, а потому и просветительский космополитизм воспринимался реформаторами однозначно как превалирующее и исторически прогрессивное явление, объединяющее разные народы в общем устремлении к воплощению гуманных идей.

Просветительский круг идеалов, обрисованных в «Пане Подстолии», весьма прагматичен, ибо рассчитан на практическое претворение в реальных польских условиях. В романе запечатлена ближайшая, осуществимая в жизни цель, а не абстрактная цель отдаленного будущего. Поэтому нерационально трактовать это произведение, как «Приключения Телемака» Фенелона или «Эмиля» Руссо. Это не отражение максималистских идеалов и воззрений автора, а воплощение его деловой концепции, практического предложения, рассчитанного на сиюминутную реализацию. По широте охвата действительности и богатству персонажей, событий, сцен из реальной жизни «Пан Подстолий» — своеобразная энциклопедия польской действительности второй половины XVIII столетия.

Перу Красицкого принадлежат также философская повесть «История» (полемика с историографическими концепциями античности и феодализма) и цикл восточных притч. Стиль романов и притч Красицкого — первое законченное воплощение в художественной прозе теории Конарского о новом литературном языке. Требования классицистической поэтики (не охватывавшей прозаических жанров) творчески использованы и развиты в художественной практике отца польского романа нового типа. Выступая зачинателем этого обновленного в своем просветительском облике жанра, Красицкий проложил путь целой плеяде просветительских прозаиков (романы М. Д. Краевского, Ф. С. Езерского, Ю. Коссаковского и др.). Стремление создать типичные для своего времени персонажи, характер которых определяется окружающей средой и идейными веяниями, первые опыты речевого портрета, психологической мотивировки поступков и духовной эволюции героя, тенденция к воспроизведению характерных особенностей мировоззрения, национальной культуры, быта, нравов, пейзажа — все эти особенности романов Красицкого во многом определили пути развития национальной художественной прозы. Классицизм был первоплановым направлением польской литературы, развиваясь параллельно с сентиментализмом, рококо и предромантизмом, которые распространяются с 80‑х годов XVIII в. Высокий стиль классицизма с его строгой логикой, риторичностью, патетикой, торжественностью больше всего отвечал гражданственно — патриотическим задачам просвещенных реформаторов. В первые три десятилетия XIX в. (заключительная стадия польского Просвещения) в связи с утратой национальной государственности классицизм становится чем — то вроде «официального» направления в художественной практике и эстетической теории, будучи противопоставляем предромантическим и романтическим веяниям.

Второй период Просвещения

Доктрина королевской партии расшатывается в начале 80‑х годов после политического поражения (1780) и пережитого ею идейного кризиса. На политической арене появляется более радикальная патриотическая партия. Новые социально — политические концепции (С. Сташиц, Г. Коллонтай, Ф. С. Езерский и др.) зреют в среде первого поколения польской интеллигенции, возникшей в результате социальных преобразований и независимой от королевского Замка. Она во время Великой французской революции создает многочисленные якобинские клубы. Учение Руссо и энциклопедистов воспринимается здесь уже не в салонно — аристократическом варианте, а во всей полноте их революционно — преобразующего содержания. Именно из этой среды вышли радикальные деятели периода восстания Костюшко, руководители взбунтовавшихся городских низов Варшавы (1794), вздернувших на виселицы магнатов, епископов, высших чиновников — угнетателей и национальных изменников.

Вместе с кризисом королевской партии угасает ее политический орган — «Монитор», терпит крах и временно закрывается Национальный театр. На первый план выдвигаются новые центры культуры и искусства, независимые от королевского Замка, — интеллигентская среда Варшавы и Пулавы (резиденция А. К. Чарторыского). Эти перемены, наложив характерный отпечаток на идейный облик искусства, обусловили эволюцию разных художественных направлений — просветительского классицизма (Варшава), сентиментализма и рококо (Пулавы, Краков, отчасти Варшава). Художественная практика, способствуя развитию теоретической мысли, предопределила эстетическое своеобразие первых польских поэтических кодексов: они лишены узкого доктринерства, замкнутого рамками единой обязательной эстетики, и предоставляют определенную свободу творческим поискам.

Автор первой польской просветительской поэтики, «О красноречии и поэзии» (1786), Филипп Нэриуш Голяньский (1753–1824), полемизируя с эстетикой барокко, исходил из принципов классицизма. Однако, рассматривая художественный процесс в развитии, он античности предпочитал образцы современного искусства, подчеркивая национальное своеобразие польской литературы и ведя ее родословную от эпохи Возрождения, которую называл «первым Просвещением». Явным диссонансом с классицистической теорией является и его утверждение об эстетической ценности фольклора и крестьянской речи. Вводя (не без влияния Вольтера) в качестве основного критерия эстетической оценки категорию вкуса, Голяньский, подобно Баттё и Мармонтелю, не рассматривал его как нечто неизменное, а указывал на его эволюцию, обусловленную историей цивилизации. Влияние сентиментализма проступает в его концепции художественного отображения, где в отличие от классицистического «подражания натуре» постулируется воспроизведение «речи чувств и сердца». Отзвуки руссоизма проявляются и в его теории стиля. Лишенное догматизма отношение к классицистическим канонам видно также в классификации жанров. Соблюдая классицистическую схему, Голяньский в то же время не рассматривает жанры как нечто неизменное, примеры же черпает из современных (а не античных, как принято) авторов. Знаменательна и тенденция к стиранию классификационной границы между поэзией и прозой, что уже ранее проявилось в работах О. Копчиньского, А. К. Чарторыского, Ф. Карпиньского. В теории драмы Голяньский ставил под сомнение классицистическое требование, что героем трагедии должен быть представитель высшего сословия, а само действие — происходить в высших сферах.

Это положение получило дальнейшее развитие в стихотворном трактате Франчишека Ксаверия Дмоховского (1762–1803) «Искусство поэзии» (1788). Написанный по образцу «Поэтического искусства» Буало и повторяющий многие его положения, труд Дмоховского в то же время обосновывал теорию мещанской драмы, восходящую к Дидро. Современность Дмоховский противопоставлял античной тематике, выступая против косной трактовки классицистических правил и утверждая, что для гения вообще не существует эстетических канонов, — своим творчеством он создает их сам.

Художником, чье творчество и судьба замыкали первый период просветительской литературы, одновременно идейно предвещая второй, был Томаш Каетан Венгерский (1755–1787). Сын небогатого шляхтича и мелкий чиновник, Венгерский, спасаясь от преследований стихотворные памфлеты, вынужден был покинуть страну и умер на чужбине. В силу своего социального положения не имевший доступа в литературный салон короля и не связанный с ним материально, не скованный обязующей идеологической доктриной, он в своей социально заостренной поэзии высмеивал быт и нравы власть имущих, описывал тяжелое положение трудового люда, смело обнажал глубокие социальные контрасты. В пронизывающих его поэтические послания философских размышлениях проявляются материалистические воззрения, протест против ханжества и религиозных догм, которым он противопоставляет неуемный эпикуреизм и гуманистическую идею раскрепощения личности. Ученик Нарушевича, Венгерский в насыщенных лиризмом одах, сатирах и баснях не выходил за рамки классицистической поэтики. В его высмеивающей духовенство и сарматские нравы ироикомической поэме «Орган» (ок. 1777 г.), замысел которой восходит к «Налою» Буало, чувствуется, как и в посланиях, влияние Вольтера. В «Мыслях о поэзии» Венгерский восставал против готовых предписаний и ограничительных схем. Однако он вскоре оставил перо, так и не успев сложиться как вполне самостоятельный художник.

Писатели варшавской литературной среды, материально не связанные, подобно Венгерскому, с королевским Замком, привносят новую струю в искусство 80–90‑х годов. Особенно ярко это отразилось на сцене Национального театра, вышедшего из — под тягостной опеки антрепренеров (1791). Развивая традиции Богомольца (национальная проблематика, польские персонажи, бытовизм, речевой портрет), новое поколение драматургов категорически отбрасывает сам тенденциозно — дидактический тип его комедии, классицистическую обобщенность в трактовке героев и идей. Новая школа стремится к воссозданию не обобщенных образов, а конкретных, бытовых характеров, подчиняя развитие интриги не тенденциозно — дидактическому тезису, а реальности житейских ситуаций, психологическому правдоподобию. Но ведущим жанром по — прежнему остается бытовая комедия, классицистическая по своей структуре. Драматурги этого направления (Я. Дроздовский, Ф. Орачевский, Г. Бронишевский и др.) обрабатывают комедии Лесажа, Мариво, Гольдони, Лессинга, Вольтера и Бомарше. В этой среде возникли также первые опыты полонизации западной мещанской драмы (Дидро, Мерсье, Лессинг, Э. Мур, Г. Стефани и др.). Западноевропейская, прежде всего французская, драматургия наряду с национальными произведениями была широко представлена в репертуаре варшавского театра. Популярные во Франции пьесы нередко показывались здесь всего несколько месяцев спустя после парижской премьеры.

Успехи Национального театра 80‑х годов, который выдерживает давнюю и сильную конкуренцию иностранных трупп, пользующихся традиционной симпатией высших сфер, и завоевывает широкие круги зрителей, связаны с творчеством Франчишека Заблоцкого (1750–1821), чьи комедии составили основу репертуара тех лет. Бедный шляхтич, чиновник Эдукационной комиссии, впоследствии политический памфлетист, сотрудничавший с «Коллонтаевской Кузницей», и участник восстания Костюшко, он начинал как поэт школы Нарушевича. Его первые драматургические опыты относятся к концу 70‑х годов. Славу ведущего драматурга принесли ему «Ухаживания Франтика», 1781 (эта комедия до сих пор не сходит с польской сцены). В специфическом мягко юмористическом, снисходительном, а иногда горько — ироничном или сатирическом освещении представал здесь характерный для бытовой комедии Заблоцкого мир провинциальной шляхты, где причудливо и комично переплетаются традиции сарматской старины и утрированного подражания французской моде. Исчезает отягощенный дидактической назидательностью комизм, что особенно ярко отразилось в концепции главного героя, который, несмотря на все свои проделки (прокутившийся повеса, стремящийся заполучить руку богатой вдовушки), в сущности, славный малый, а все его отнюдь не моральные (с точки зрения христианской морали) поступки — всего лишь грехи молодости. Весельем и беззаботностью веет от ситуаций, мизансцен и прежде всего персонажей, исполняющих роли, которые они сами себе выбирают, вступая в игру, являющуюся одновременно интригой комедии. Атмосфера развлечений, светских забав (флирт, карты, вино), сам тип драматургической условности, легкие и остроумные диалоги, где насмешливая шутливость переплетается с изысканностью комплимента, — все это делает комедию Заблоцкого непревзойденным образцом рококо в драматургии. Бичующий сарказм, острая просветительская сатира характерны для комедий «Суеверный» (1781) и «Сарматизм» (1785), упрочивших славу Заблоцкого и определивших его идейную позицию в период оживившихся политических дискуссий. В большинстве комедий Заблоцкого интрига заимствована у Мольера, Мерсье, Бомарше, но проблематика, типажи, как и само развитие темы, отмечены творческой оригинальностью и чисто польской спецификой.

Политическая заостренность, характерная для литературы 80–90‑х годов, особенно ярко проступает в комедии Ю. У. Немцевича «Возвращение депутата» (1790). Красицкий назвал ее «первой настоящей польской комедией», может быть имея в виду оригинальность незаимствованного замысла — столкновение двух враждующих группировок конца 80‑х годов — и типичность конфликта и персонажей, многие тирады которых почти дословно воспроизводили дискуссии известных деятелей Четырехлетнего сейма. По своей художественной специфике эта комедия, в силу самой своей проблематики принесшая первый успех известному впоследствии писателю, не выходит за рамки школы Богомольца. Подобные политические тенденции характерны и для драматургии известного деятеля патриотической партии Юзефа Выбицкого (1741–1822).

В то время как непопулярный в польской просветительской драматургии «высокий» жанр исторической трагедии, насыщенной острым политическим содержанием (Ю. Выбицкий — «Зигмунт Август», 1779; Ю. У. Немцевич — «Владислав под Варной», 1787, «Казимеж Великий», 1792), остается в классицистическом русле, жанры «низкие» испытывают усиливающееся влияние сентиментализма и рококо (бытовая комедия, драма, драматическая пастораль, водевиль, опера, комическая опера). Центром нового направления становится аристократический двор Чарторыских в Пулавах.

С конца 70‑х годов в эстетике А. К. Чарторыского происходит знаменательная эволюция от последовательно классицистических воззрений к сближению с теорией Дидро (в драме) и к отказу от рационалистической концепции художественного видения (в поэзии). Это последнее определило формирование «пулавской» концепции рококо и сентиментализма. Философско — эстетическая теория рококо выступает в работах Ю. Шимановского и И. Хрептовича. Рассматривая искусство, жанры, вкусы в развитии, подчеркивая историческое непостоянство, обусловленное эволюцией, они выступают против классицистического культа античности и видят источник поэтического вдохновения в современности. Необходимость в поэзии незыблемых правил и образцов, сковывающих воображение, ими отрицается. Творчеству по готовым классицистическим эталонам противопоставляется спонтанное, диктуемое «сердцем» и «чувством». Стремление к новому, оригинальному становится у них ведущим критерием оценки художественного произведения.

Противопоставляя классицистическому дидактизму и морализаторству эпикуреизм и гедонизм, теоретики рококо выступали против классицистического отображения действительности, где «подражание натуре» искажается этическим аспектом. В качестве главных художественных принципов они выдвигают категории «прелести», «обаяния», «сладостности», «нежности». Увлеченные современностью как поэтическим материалом и не скованной дидактическими догмами концепцией личности как лирического начала, поэты рококо в поисках новых экспрессивно — выразительных средств, тем и образов обращались к национальному фольклору, нередко выступающему у них в специфически интеллектуальном аристократически — салонном преломлении. Эти поиски наложили впоследствии характерный отпечаток на первые юношеские опыты польских романтиков. Однако потеря Польшей независимости, национальное угнетение обусловили вскоре отход их от эпикурейского прославления полноты и радости жизни и возрождение гражданственно — патриотической линии национального просветительского классицизма. Это характерно и для «пулавца» Ф. Д. Князьнина: обращаясь к гражданственно — политическим проблемам, поэт возвращается к классицистическим схемам, в кругу которых он начинал свой творческий путь.

Кроме Пулав, рококо развивалось в Варшаве (С. Трембецкий, А. Миэр), а также в Кракове (где оно, как и местный сентиментализм, оппозиционно просветительскому классицизму не только эстетически, но и философски). Рококо — заметное явление в литературной жизни Польши и на заключительной стадии Просвещения (первые три десятилетия XIX в.). Гедонизм рококо был близок ведущей тенденции просветительской этики, утверждавшей естественность человеческого стремления к удовольствию, что было отражением общефилософской концепции раскрепощения личности в противовес аскетизму христианской доктрины. В то же время рококо формально — стилистически могло использоваться вне сферы просветительских идей, художниками иных воззрений и в иных целях (прежде всего — развлекательных). В польской литературе рококо не обрело такого распространения, как классицизм и сентиментализм. Постоянная угроза потери национальной независимости, борьба за преобразование общества, разделы Польши и крушение собственной государственности (1795), состояние шока, настроения безнадежности, трагизм, сменившийся надеждами и новым национальным подъемом первых десятилетий XIX в., — все это слишком мало вязалось с камерностью и изысканностью, легкостью и игривостью, развлекательностью и изощренной утонченностью рококо.

Кульминацией польской литературоведческой мысли XVIII в. была работа профессора Краковского университета, критика, переводчика и историка Марчина Фиялковского «О гении, вкусе, красноречии и переводе» (1790). Теоретические идеи пулавского рококо И. Хрептовича получили здесь целостное, законченное выражение: эстетика выделялась как самостоятельная наука, оперирующая собственными категориями и руководствующаяся лишь ей присущими законами. Теория у Фиялковского утрачивает не только характер программирующей доктрины — она уже не рассматривается и как комплекс обязующих или рекомендуемых норм. Это закономерно следовало из концепции саморазвивающегося искусства, создаваемого гением художника, а не калькуляцией теоретика. При всей полемичности по отношению к поэтикам Голяньского и Дмоховского работа Фиялковского логически завершала ведущую их тенденцию — ориентацию теории на художественную практику.

Среди поэтов рококо, для которых образцом было творчество де Берни, особую славу снискали Юзеф Шимановский (1748–1801) и Франчишек Дионизий Князьнин (1750–1807). Первый был теоретиком и создателем нового стиля, автором идиллий, песен и популярной у современников поэтической переработки «Книдского храма» Монтескье, поэмы «Храм Венеры в Книде» (1778). Второй известен прежде всего идиллиями, лирикой, драматическими пасторалями. Влияние Шимановского у Князьнина сочеталось с сентименталистской тенденцией — через нее преломлялось его увлечение Феокритом, Я. Кохановским и поэзией польского Возрождения.

Основоположником польского сентиментализма был Франчишек Карпиньский (1741–1825), названный современниками «поэтом сердца». Его поэтическое ви́дение, стиль и образность отмечены оригинальностью (с западным сентиментализмом поэт ознакомился позже, овладев французским языком). Идиллии, лирические стихи, песни Карпиньского 60–70‑х годов, опубликованные впервые в 1780 г., поэтически преломили личную драму поэта (неудачные увлечения, неустроенность, скитания), а также его характер (повышенная эмоциональность, «чувствительность», нерешительность и в то же время известное самолюбование) и воззрения (христианское милосердие, вынесенная из бедного родительского дома и усиленная годами учебы в иезуитской школе патриархальная религиозность). Наивная восторженность, болезненная чуткость к каждому проявлению несправедливости, к нарушениям гуманной (по убеждению поэта — предопределенной свыше) гармонии — все это в сочетании с эмоциональным, проникнутым лиризмом и грустью поэтическим языком увлекало читателей, было покоряюще новым сравнительно с декларативно поучающим пафосом гражданственной классицистической поэзии.

Творчество Карпиньского 80‑х годов, отличаясь формально — стилистической отточенностью, не свободно от влияния рококо, от которого поэта, однако, отделяла этическая трактовка категорий вкуса и чувства, наличие гражданственных мотивов (описание доли крепостных, поддержка реформ, трагедия поражения и разделов Польши). Одновременно в его лирике появляются мотивы, стихотворные размеры, образы и метафоры, характерные для устного народного творчества. Особую известность приобрела религиозная лирика Карпиньского, где вера отождествляется с гуманностью и общественной справедливостью. Некоторые из его религиозных песен до сих пор живут в крестьянской среде. С сентиментализмом связаны и комедии Карпиньского «Оброк» и «Альцеста», тогда как историческая трагедия «Болеслав III» (как и трагедии Князьнина) создана по классицистическим канонам. Специфическая родословная пулавского сентиментализма, связь с просвещенно — аристократическим меценатством, продолжив гуманно — просветительскую концепцию личности и общества, в то же время обусловили как переплетение с рококо, так и отсутствие революционных, бунтарских тенденций, характерных для многих западноевропейских сентименталистов.

Предромантизм как тип мировосприятия зарождается в 80‑е годы внутри направлений классицизма, сентиментализма, рококо и на их стыке, поэтому на начальной стадии в нем отсутствует единое стилевое русло. Предромантизм появляется там, где эмоциональное и рациональное выступают не в гармонии, а в противоречии. Вместе с утратой веры в реальность разумной гармонии утрачивается социально — философский оптимизм Просвещения, его вера в рациональное устройство мира. Действительность представала как нечто чрезвычайно сложное и непостижимое. На первый план в системе мировосприятия выдвинулись элементы агностицизма и — как следствие — иррациональное (фантазия, религия, мистицизм). Раскованное воображение, не ограничиваемая теоретическими предписаниями творческая фантазия, стремление к необычности, живой интерес к национальному своеобразию, а в связи с этим обращение к фольклору и истокам национальной истории (Средневековье, готика), иногда в сочетании с идеями провиденциализма, — эти характерные особенности предромантизма проявляются и в поэзии последних десятилетий XVIII в. (некоторые творения Карпиньского, Князьнина, Воронича и др.), и в прозе (сочинения В. И. Маревича; романы Ф. С. Езерского — «Говорэк герба Равич», 1789, «Жепиха, мать королей», 1790; М. Д. Краевского — «Лешек Белый», 1789–1792). С развитием этих веяний усилился в Польше интерес к поэзии Юнга и Д. Макферсона, готическим романам и романам ужасов.

Особенностью польского предромантизма был обозначившийся и в нем сарматизм как составная часть общего мировосприятия. Однако этот сарматизм не был идентичен тому, который определял облик польской культуры конца XVII — первой половины XVIII в. Концепция просветительского космополитизма, столь сильная в первый период польского Просвещения, в силу привязанности основной массы шляхты к национальным традициям и в результате общественно — политической специфики польского Просвещения (нависшая над страной угроза уничтожения независимости), оказалась несостоятельной. Значительную роль в этом играли и общеевропейские факторы, связанные с процессом формирования наций, что проявлялось и в культуре, литературе, искусстве. Именно тогда пробуждается в этой связи широкий интерес к фольклору и зарождается фольклористика как наука. Тем самым логика исторического развития польского общества способствовала нарастающей интеграции реформаторских и традиционалистских концепций культуры после размежевания в первый период. Просветители с 80‑х годов начали уделять особое внимание проблемам национальной специфики (что ранее было отличительной чертой программ традиционалистов). И вот внутри концепций традиционалистского лагеря появился своего рода «просвещенный сарматизм», а внутри реформаторского лагеря — «сарматизированное Просвещение». Такого рода общественно — политические веяния в культуре отразились не только в предромантической литературной линии, но и в творчестве классицистов (например, у Красицкого наиболее полно в романе «Пан Подстолий»), а также в сентиментализме (характерные примеры — «Ода к усам» Князьнина и «Жалобы сармата» Карпиньского).

Сентименталистские тенденции, а отчасти рококо наложили отпечаток на творчество выдающегося режиссера, актера, драматурга, педагога и первого историка национальной сцены Войчеха Богуславского (1757–1829), который еще при жизни снискал славу «отца польского театра». Бедный шляхтич, королевский гвардеец, он в 1778 г. становится актером национального театра, переводит и переделывает Мольера, Бомарше, Мерсье, Дидро, Гольдони, Лессинга, Коцебу, Шекспира, Шеридана и других; Богуславский был соавтором и постановщиком первой польской оперы «Осчастливленная нищета» (основной текст Богомольца, музыка М. Каменьского, 1778). В 1781–1782 гг. Богуславский выступал на львовской сцене. Возвратясь в Варшаву, он поставил три итальянские оперы, принесшие ему славу основателя польской оперной сцены. В 1783–1784 гг. Богуславский — директор Национального театра. Содействуя развитию национальной драматургии, он с успехом ставит Заблоцкого, Трембецкого, Выбицкого и авторов варшавской бытовой комедии, осваивая и популяризируя новые для польской сцены жанры (опера, комическая опера, балет, водевиль, мещанская драма). С 1784 по 1790 г. Богуславский со своей труппой гастролирует в провинции, способствуя распространению новых воззрений и вкусов, а затем по просьбе депутатов сейма и короля возвращается в Варшаву.

Связанный с патриотической партией и радикальным окружением Коллонтая, Богуславский вовлекает театр в борьбу периода Четырехлетнего сейма, смело вводит политический репертуар (Немцевич, Выбицкий). Видное место заняла в нем его комедия «Доказательство народной благодарности» (1791) — своего рода продолжение «Возвращения депутата» (но уже в духе «сарматизированного Просвещения»), — прославлявшая победу патриотической партии и провозглашение просветительской Конституции. В драме «Генрих VI на охоте» (1792) идеалы и мораль простолюдинов противопоставлены лицемерию и низости феодалов, что вызвало временный запрет постановки победившей Тарговицкой конфедерацией. Особенным успехом пользовалась не сходящая по сей день с польской сцены (как и «Генрих VI») комическая опера «Краковяне и горцы» (1794). Фольклорные мотивы переплетались в ней с жанровыми сценками из жизни простого народа, веселые же куплеты с актуальным политическим подтекстом вызывали бурный восторг и патриотический энтузиазм зрителей. Зрелищная красочность, специфическая атмосфера и тип драматургической условности отмечены здесь элементами рококо. Поставленная накануне восстания Костюшко, эта комедия была запрещена Тарговицей, как ранее трагедии «Триумвират» и «Брут» Вольтера, которые в переделке Богуславского приобрели аллегорический смысл и актуальное политическое звучание. Сентименталистская концепция сюжета, героев, драматургического конфликта, языка, стиля и сама трактовка темы, особенно в «Генрихе VI» и «Краковянах и горцах», свидетельствовали о воздействии новых эстетических тенденций также и на драматургию, развивавшуюся вне Пулав.

Иное звучание приобрел со временем сентиментализм в поэзии Якуба Ясиньского (1759–1794), не связанного с аристократическим меценатством. Бедный шляхтич, учитель, затем офицер, он в период восстания Костюшко руководил национально — освободительной борьбой в Литве, выступал как видный идеолог польского якобинизма и погиб во время героической обороны Варшавы. Раннее творчество Ясиньского отмечено характерным влиянием сентиментализма, сочетавшегося с элементами рококо. К концу 80‑х годов формируется его сентименталистское мироощущение, отмеченное интересом к социальной проблематике, протестом против феодальной действительности и буржуазной городской морали. В годы обострения борьбы за реформы поэзия Ясиньского приняла ярко выраженный политический и вольтерианский антиклерикальный характер (стихи, ироикомические поэмы «Спор» и «Чяньча»). Вместе с темой села́ в его творчество вошли фольклорные традиции. Талантливый версификатор, он широко использовал принципы силлаботонизма, в силлабических же стихах оперировал строками с различным количеством слогов и, избегая характерной для силлабизма монотонности, применял разные ритмы, рифмы и строфику.

Художественная одаренность Ясиньского видна особенно в его коротких баснях, где филигранность формы сочетается с лаконизмом интеллектуальных обобщений. Его политические стихи — воззвания 90‑х годов тяготели к классицизму. Здесь в полную силу зазвучали идеи Французской революции и якобинского патриотизма. Тысячу злотых обещал король в награду тому, кто узнает имя автора популярного стихотворения, которое кончалось революционным призывом: «Да погибнут короли, и мир будет свободен!»

Эпоха Четырехлетнего сейма (1788–1792), борьбы с Тарговицкой конфедерацией (1792) и восстания Костюшко (1794) породила обширную политическую поэзию (памфлеты, сатиры, эпиграммы, басни). Именно тогда, наряду с видными представителями этого течения Ф. Заблоцким и Ф. К. Дмоховским, приобрел известность Юлиан Урсын Немцевич (1757–1841), активный деятель Патриотической партии, депутат сейма, публицист, адъютант Костюшко и автор нашумевшей комедии «Возвращение депутата», запрещенной Тарговицей. Создатель смелых и остроумных памфлетов, Немцевич был и одним из зачинателей жанра политической басни.

Идеи Французской революции и борьбы за независимость Североамериканских Штатов зазвучали также в анонимной поэзии (авторство скрывалось из — за угрозы смертной казни), которая была связана с многочисленными тайными «якобинскими клубами». В обстановке сговора магнатской конфедерации с Екатериной II, который привел ко II разделу (1793), в этой поэзии наряду с требованиями всеобщего равенства и свободы впервые зазвучали антимонархические лозунги, призывы к революционному перевороту и борьбе за государственную самостоятельность. После поражения Костюшко и III раздела (1795) Польша была стерта с политической карты Европы. В это драматическое время наряду с патриотической поэзией появились переводы «Марсельезы», «Карманьолы», «Ça ira». Революционно — демократические идеи продолжали жить затем в поэзии польских легионов Я. Х. Домбровского, сражавшихся в республиканской армии Наполеона (1797–1803). Именно там рождается «Мазурка Домбровского» (слова Выбицкого, мелодия фольклорная), ставшая впоследствии польским национальным гимном.

Поэты — легионеры (Ю. Выбицкий, Ц. Годебский и др.), как и молодые литераторы демократических убеждений К. Тымовский, А. Горецкий, продолжая сентименталистские традиции, одновременно использовали традиции фольклора. Интерес к национальному прошлому, истории, первоистокам польской культуры (которая, по распространенной тогда теории, сохранялась в крестьянском быту, творчестве и обрядах) с особенной силой проявился в польской науке и искусстве с первых же лет потери независимости. Различными художественными направлениями тема эта по — разному разрабатывалась.

Фольклорные тенденции, национально — историческая и патриотическая тематика были характерны и для поэзии сарматского барокко, которая во второй половине XVIII в. была связана с политической оппозицией просветительским преобразованиям. Деятельность этой оппозиции породила обширную политическую литературу, которая, продолжая традиции публицистики сарматского барокко, в то же время, подобно своим просветительским оппонентам, использовала в своих целях и общественно — политическую мысль Запада. В этом отношении знаменательны контакты идеологов Барской конфедерации (1768–1772) с Руссо, написавшим по их просьбе «Соображения по поводу правления в Польше» (1771). Руссо, однако, недостаточно ориентировался в польской действительности, а к тому же опирался на одностороннюю информацию графа М. Вельгорского (главного идеолога Барской конфедерации). И он представил себе польского короля полновластным деспотом, вроде европейских монархов эпохи расцвета абсолютизма, а нищету и бесправие польских мещан и крестьянства счел результатом монархического гнета, а не своевластия феодальной олигархии, как было на самом деле. Перенеся, таким образом, отношения, характерные для абсолютной монархии, на Польшу, не приняв во внимание неразвитость и политическую незрелость польской буржуазии, придавленной шляхетским законодательством и не сформировавшейся как класс, Руссо не понял и подлинной, кастово ограниченной сути борьбы конфедератов, в чьем представлении республика, свобода и равноправие были республикой, свободой и равноправием только для шляхты, а окончательное ограничение королевской власти преследовало цель преградить путь просветительским антимагнатским реформам.

Обширная политическая литература просветительского лагеря представлена именами таких прогрессивных мыслителей, как Г. Коллонтай, С. Сташиц, Ф. С. Езерский, Ю. Выбицкий и др. Апофеозом просветительской борьбы реформы было принятие сеймом Конституции 3 мая 1791 г. Укрепление централизованной власти в духе просвещенного абсолютизма, ограничение магнатского своевластия, расширение прав третьего сословия, ограничение крепостнического произвола — все это снискало симпатии прогрессивной Европы и рассматривалось там как образец просветительской концепции государственно — юридических установлений.

Победа противников реформ (1792), пользующихся политической и военной поддержкой Екатерины II, упразднение конституции, последующие события, которые привели к уничтожению польской государственности (1795), — все это уже было не в состоянии ни уничтожить посев просветительских идей, ни даже изменить общую направленность развития национальной культуры, литературы и искусства.

Конец XVIII — начало XIX в. отмечены стремлениями, знаменующими уже третий — заключительный и одновременно переходный — этап литературного процесса просветительской эпохи. С одной стороны, в теории и творчестве эпигонов кристаллизуется догматическая интерпретация классицистической поэтики, наблюдается отход от социально — политических тенденций минувшего периода (при определенном продолжении его философской и этической доктрины). С другой — писатели старшего поколения и их молодые последователи остаются во время общеевропейского кризиса идеологии Просвещения верными прежним идеалам, творчески развивая их эстетические тенденции (в том числе в предромантическом и романтическом направлении).

В годы возрождения католицизма, растущей популярности Шатобриана и немецкой идеалистической философии появляется описательная поэма Трембецкого «Зофьювка» (1806; ныне Софиевка — парк в Умани). Вызвавшее восторг молодого Мицкевича поэтическое мастерство сочеталось в этой поэме с материалистическими воззрениями. Просветительскими тенденциями были проникнуты конфискованная цензурой историко — философская поэма С. Сташица «Род человеческий» (первый вариант 1791–1797, изд. 1820), романы Ю. У. Немцевича, С. К. Потоцкого, Я. Потоцкого и множество других произведений разных жанров. Литературные направления Просвещения преобладали вплоть до 30‑х годов XIX в. и лишь к 50‑м стали окончательно угасать, когда начал отходить на второй план и вытеснивший их романтизм, уступая в свой черед место реализму.

После упадка времен сарматского барокко (конец XVII — первая половина XVIII в.) польское Просвещение возродило национальную литературу. Обновляя ренессансные традиции, опираясь на национальные достижения высокого барокко и обратясь к современному искусству Запада, художники Просвещения создали новый литературный язык, ставший основой современного, начали совершенствовать и углублять художественное познание действительности, вводить новые жанры, обогащать образно — версификационный и ритмический строй. Именно в эту эпоху окончательно складывается та система литературных родов и жанров, которая будет характерна для литературы XIX–XX вв. Формирование литературной эстетики просветительского типа (которая пришла на смену школьной поэтике и риторике), распространение ее в учебных заведениях и печати, создание литературных журналов и возникновение литературной критики (в современном понимании), наконец, само творчество писателей — все это было частью общественно — политической деятельности просветителей и одновременно действенным орудием их борьбы за реформы, которая преобразила духовную жизнь страны.

Без созданных просветителями художественных ценностей был бы немыслим взлет романтиков (начинавших в духе классицизма, сентиментализма и рококо). Творчество таких художников — просветителей, как Ю. У. Немцевич, К. Бродзиньский — «родоначальник романтической школы», по определению Мицкевича, — поэзия Я. П. Воронича, В. Реклевского, А. Бродзиньского, эволюция художественной прозы, увлечение фольклором и его влияние на историко — культурные и философско — эстетические концепции — все это продолжало тенденции второй половины XVIII в. К наследию Просвещения обратится затем художественная мысль и практика реализма (разработка общественной проблематики, обращение к обыденности, бытовым явлениям, социально — психологическая типизация персонажей, живой разговорный язык).

Произведения талантливейших художников польского Просвещения еще при их жизни стали переводиться на языки окружающих и западноевропейских стран. Переводить и переиздавать их продолжают вплоть до наших дней, что само по себе свидетельствует об их эстетической ценности. В Венгрии уже традиционный к XVIII в. интерес к Польше усилился вследствие во многом сходной общественно — политической ситуации. Польская тематика встречается поэтому в творчестве Я. Бачани, Ф. Казинци, Й. Гвадани. Привлекали и художественные достижения, польский опыт реформы литературного языка. Переводятся Нарушевич, лирика Конарского. Польская литература XVIII в. сохраняла ведущее место в славянском мире. Будители западных славян обращались к опыту польской языковой реформы. С. Рожнаи, А. Пухмайер и другие переводили Красицкого, Карпиньского, Князьнина, Немцевича и других как образцы новой национальной литературы. В первой половине XIX в. польские веяния проникают к южным славянам, о чем свидетельствуют переводы Красицкого на хорватский и словенский языки. В состав Речи Посполитой, как говорилось, входили литовские, украинские, белорусские, латышские, молдавские земли. В польских городах издревле значительную часть населения составляли немцы и евреи; среди национальных меньшинств были также армяне, чехи, словаки, венгры, татары и др. Сосуществуя в границах единого государства, эти народы непосредственно общались между собой, что отразилось и в сфере литературы (социальные проблемы, художественные веяния, мотивы, персонажи).

В русской литературе польские веяния заметны особенно в первой половине XVIII в.: по — прежнему переиздаются, распространяются в рукописях и начинают проникать даже в фольклор произведения, переведенные в прошлом столетии («Зерцало», рыцарские романы, фрашки, жарты, фацеции, песни, светские и духовные вирши и канты). Силлабическая система оставалась единственным эталоном стихосложения вплоть до реформ Ломоносова и Тредиаковского.

На польскую поэтику опиралась литературная концепция Феофана Прокоповича и его последователей. Теория и практика польской школьной сцены использовалась в русских постановках и театрализованных зрелищах. Во второй половине XVIII — начале XIX в. при явном французском преобладании интерес к польской литературе сохранился. Появились переводы Красицкого, Нарушевича, Немцевича, комедий Богомольца и Богуславского. Статья Красицкого «О романах» перепечатывается в «Вестнике Европы», а его романы влияют на русскую прозу (Булгарин, Сенковский и другие поляки, писавшие по — русски).

Многие представители русской образованной среды знали польский и были хорошо осведомлены в польской культуре и искусстве, в том числе благодаря личным знакомствам. Много поляков перебывало в России, в частности в Петербурге. Здесь в своей типографии Я. Потоцкий издал на французском языке «Рукопись, найденную в Сарагосе» (1804–1805) — роман, получивший европейскую известность (отзвуки его можно найти и в творчестве Пушкина). Переводчик Немцевича, будущий декабрист К. Ф. Рылеев обращался (по — польски) к этому национальному герою Польши: «Любовь к правде и ко всему, что связано с Родиной, воодушевили меня предложить вниманию моих соотечественников великие подвиги русских героев и друзей всего рода человеческого. Ваши «Исторические песни» были для меня изумительным образцом, из — за которого я выучил язык, украшенный именами Кохановского, Красицкого, Трембецкого и Немцевича». А посвящая автору свой перевод «Думы о князе Михале Глиньском», Рылеев писал: «Плоды гения являются всеобщим достоянием, и я смею заверить уважаемого Нестора польской литературы, что и на берегах Невы молодые в царстве наук поколения с восторгом упиваются сладкими звуками сарматской лютни».

Глава 2. Чешская и словацкая литературы

Никольский С. В.

Первые две трети XVIII в. в истории чешского народа — время глухой реакции. Как известно, после битвы у Белой Горы (1620) Чехия оказалась в составе империи Габсбургов. Начался длительный период Контрреформации, жестокого феодального гнета, германизаторской политики. Поработители стремились искоренить в сознании «еретического» народа гуситские традиции, память о первой в Европе антифеодальной крестьянской войне и о чешской государственности. Шляхта и подавляющая часть городского населения были онемечены. Чехи насильственно обращались в лоно римско — католической церкви. Все иные вероисповедания жестоко преследовались. Иезуиты запретили и уничтожили огромное количество чешских книг (только иезуит Кониаш собственноручно сжег 30 тысяч томов).

В XVIII в. печатные издания на чешском языке уже почти не появлялись. Известное исключение составляли отдельные религиозные сочинения и «поучительная» литература, приспособленная к уровню простонародья и проникнутая духом официального католического барокко с характерным для него противопоставлением вечной загробной жизни бренному земному существованию. Упадок чешской письменности был настолько сильным, что еще в конце XVIII в. один из крупных чешских ученых, Й. Добровский, высказывал сомнение, не стал ли чешский язык уже мертвым, подобно латинскому и старославянскому.

Традиции национального языка и отечественной культуры сохраняло, однако, крепостное крестьянство — прежде всего в своем устном творчестве. В крестьянской среде возникали и бытовали предания и легенды (о Яне Жижке и гуситах, о бланицких рыцарях, спящих якобы в горной пещере, чтобы в урочный час пробудиться и освободить народ); песни (о Яне Гусе, збойницкие песни — о благородных разбойниках, песни о крепостной неволе, народные баллады, духовные, в частности евангелические, песни); сказки (об удачливом народном герое — «глупом» Гонзе). В произведениях фольклора народ хранил память об антифеодальной борьбе и своих героях, воплощал мечту о свободе и светлом будущем. Многие фольклорные сюжеты и образы впоследствии обрабатывались чешскими писателями XIX в. и стали одним из важнейших источников национальной литературы.

Известное распространение получила в XVIII в. также рукописная литература, изготовлявшаяся «письмаками», которые переписывали старые, в том числе запрещенные, памятники или создавали новые сочинения. К их числу относится своеобразный вид крамаржских, т. е. ярмарочных, песен, тексты которых в списках распространялись на ярмарках. Возникают также оригинальные народные музыкальные спектакли — зпевогры (нечто вроде народной оперы) — и народный кукольный театр, искусство которого плодотворно развивалось и сохранилось до наших дней в виде профессионального чешского кукольного театра, одного из лучших в мире. Влияние народного мироощущения испытывала иногда школьная драма (драма о королеве Доротке). Народные традиции национальной культуры имели огромное значение для так называемого национального возрождения, которое начинается с последней четверти XVIII в.

Кризисными явлениями в феодальной экономике и волнениями крестьянства (самым мощным было крестьянское восстание 1775 г.) обусловлены реформы Марии Терезии и Иосифа II в духе просвещенного абсолютизма: отмена личной зависимости крестьян (при сохранении барщины), патент о веротерпимости, временная отмена цензуры и др. Все это, наряду с влиянием общеевропейского просветительского движения, содействовало в Чехии оживлению национальной культурной жизни.

Ранний этап чешского национального возрождения (конец XVIII — первые годы XIX в.) прошел под знаком просветительского движения, направленного против духовного гнета Контрреформации, под знаком борьбы за светский характер мышления и самоутверждения национальной культуры. В Чехии просветительское движение носило довольно умеренный характер, хотя и испытало влияние идей французских просветителей — Руссо, Монтескье и др. В основном оно выливалось в разнообразные начинания, отражавшие процессы восстановления и развития национальной культуры.

Развертывается борьба за права чешского языка. Показательно возникновение публицистических трактатов (В. Тама и др.) в защиту чешского языка, носивших обычно антиклерикальную и антишляхетскую окраску. Предпринимается переиздание старочешских памятников, гонения на которые рассматриваются теперь как мракобесие «непросвещенной» эпохи. Постепенно усиливается сознание исторической преемственности: национальное возрождение связывается в сознании просветителей с традициями Реформации. Характерен также интерес к истории и письменности других славянских народов, особенно русского и польского. В общеславянском патриотизме, в осознании принадлежности к славянскому миру чехи черпали моральную поддержку своим национальным стремлениям. Интенсивно развилась филологическая наука с ярко выраженным интересом к общеславянской традиции.

Крупнейшим чешским филологом был видный ученый — просветитель Йозеф Добровский (1753–1829).

Общая направленность его деятельности выражалась в утверждении права мысли на эмансипацию от «иерархического деспотизма», от духовного плена Контрреформации. Превыше всего он ставил авторитет человеческого разума, истины, доказанного факта. Начал он свой путь в науке со смелого доказательства подложности Евангелия от Марка, которое четыреста лет слыло оригиналом и почиталось как святыня. Добровский не поднялся выше умеренного деизма, но его правило всегда «безбоязненно говорить правду, чистую, голую, неприкрашенную правду», разоблачать мнения, «скорее набожные, чем научные», его представление о своей эпохе как «ясном полдне, когда заря просвещения изгоняет тьму из людских умов» — все это было для того времени незаурядным проявлением свободомыслия, достойным общеевропейского просветительского движения.

Добровский заложил основы не только чешского, но и общеславянского языкознания. Среди его многочисленных трудов — «История чешского языка и литературы» (1792, на нем. яз.), сборники и альманахи, которые играли роль литературных журналов. Позднее появился его капитальный труд «Основы старославянского языка» (1822, на лат. яз.). Добровским были обоснованы и разработаны силлабо — тонические принципы чешского стихосложения.

Чешская поэзия эпохи национального возрождения ведет начало от сборника старочешских, а также переводных и оригинальных стихотворений. Издавший его в 1785 г. Вацлав Там (1765 — ок. 1816 г.) стремился показать поэтические возможности чешского языка. К концу века выдвинулась группа поэтов, получившая название Пухмайеровской школы (Антонин Пухмайер, 1769–1820; Шебастиан Гневковский, 1770–1847 и др.). В конце XVIII — начале XIX в. они выпустили семь поэтических альманахов, где печатались и словацкие авторы (Ю. Палкович, Б. Таблиц). Свою просветительскую и патриотическую миссию Пухмайер и его сподвижники усматривали в том, чтобы заложить основы отечественной поэзии — разработать прежде всего литературный язык и поэтическую технику. Необходимо было возродить во многом утраченную литературную культуру.

Опираясь на труды Добровского, они на практике освоили силлабо — тоническую систему стихосложения, которая затем утвердилась в чешской литературе. Большая заслуга Пухмайеровской школы и самого Пухмайера состояла также в освоении разнообразных поэтических жанров. Среди них были патриотическая ода, жанры анакреонтической лирики, дружеские послания, пасторали и т. д. Басни Пухмайера, представлявшие собой переложение иноязычных, главным образом польских, текстов, отличались естественным чешским звучанием и национальным колоритом. Несколько иной характер носило творчество Гневковского, автора баллад и ироикомических произведений. Сентиментальные мотивы часто переходят у него в бурлеск, насыщаемый плебейским юмором. Наиболее значительное его произведение — ироикомическая поэма «Девин» (1805), основанная на чешском предании о так называемой «девичьей войне» — войне между мужчинами и женщинами.

По отношению к поэзии того времени трудно еще говорить о созревших, выявившихся тенденциях. Преобладающая классицистическая окраска сочеталась в ней с веяниями рококо и сентиментализма, интерес к которым был порожден реакцией на католический аскетизм и религиозную схоластику и отражал становление светской лирики. Из рационалистических, просветительских идеалов эпохи вытекала дидактическая и назидательная направленность поэзии. Отсюда — и поэтика, основанная на соотнесении изображаемого с принципами «просвещенного разума». Наставительно — морализаторский характер, ярко выраженный в баснях и одах, по — своему сказывался и в бурлескных балладах, осмеивавших невежество и предрассудки, и в лирических стихотворениях, которые часто создавались как похвалы: похвала естественной жизни на лоне природы, похвала любви и светским удовольствиям и т. д. «Предметом нынешней поэзии, — писал Гневковский, — являются по большей части здравые правила разума, мудрость жизни, красота естественного, возвышенного духа, радость, любовь, остроумие и бодрые занятия».

В конце XVIII в. возник чешский театр. В создании его большая заслуга принадлежит Вацлаву Таму. Между 1786 и 1792 гг. было поставлено около трехсот пьес на чешском языке, переводных, главным образом немецких, и оригинальных. Среди последних преобладали рыцарские драмы, которым была придана патриотическая окраска, а также фарс. Театр во многом носил плебейский характер, а спектакли имели антишляхетскую направленность. Пьесы тогда не печатались и за исключением единичных случаев не сохранились. Однако дошедшие сведения позволяют достаточно определенно судить об их содержании. Чешский литературовед Ян Якубец, исследовавший театральную жизнь этого периода, пишет: «Культивировались драмы с явной социальной тенденцией. В них изображались конфликты между привилегированными сословиями и простым, бесправным человеком. Писатель, как правило… стоял на стороне естественного права и искренной человечности, на стороне угнетенных, особенно крестьянина, которого и защищал против произвола знати и ее приспешников, главным образом управляющих. Бедняк обычно оказывался благородным человеком, ему противопоставлялся алчный, бесчувственный богач». Часто — в духе времени — в пьесах фигурировал просвещенный правитель, вставший на сторону народа и защищавший его от произвола шляхты. С восстановлением цензуры в театральной деятельности наступает спад.

Сходным в основных чертах было положение в Словакии, которая входила в империю Габсбургов как порабощенная часть Венгрии. Словаки, таким образом, испытывали двойной гнет. Единый язык национальной письменности здесь не сложился. Чаще всего использовался чешский язык, в той или иной степени приобретавший местную словацкую окраску. Вместе с тем в Словакии больше, чем в Чехии, сохраняла определенные позиции гонимая протестантская церковь, особенно евангелическая.

Традиции словацкого национального искусства в XVIII в. жили тоже главным образом в народном творчестве. Особенно выделяются легенды и песни о благородных народных разбойниках (збойниках), которые мстили панам и помогали беднякам. Центральным персонажем збойницкого фольклора стал полулегендарный народный герой Яношик, который «у богатых брал, а бедным давал». Позднее он был воспет многими словацкими поэтами. Литература в собственном смысле слова развивалась в основном как рукописная, не выделившаяся подчас из синкретической письменности. По преимуществу была она связана, особенно в начале XVIII в., с барочными тенденциями (проповеди, школьная драма, панегирические произведения).

К концу XVIII в. первые веяния национального возрождения были ознаменованы появлением исторических сочинений, которые отражали рост национального самосознания и попытки с патриотических позиций осмыслить роль словаков в истории венгерского государства. К числу таких сочинений относятся прежде всего «История словацкого народа, о королевстве и королях славянских, об общественных и церковных отношениях как старого, так и нового века словаков» (1780) Юрая Папанека и «Древнейшее положение Великой Моравы и первый приход и нападение венгров на нее» (1784) Юрая Скленара (последнее несет на себе заметную печать беллетризации).

Лучшее произведение словацкой литературы XVIII в. — «Пастушеская школа — житница нравов…» (1775) Гуголина Гавловича (1712–1787) — осталось в рукописи и напечатано было лишь много позже. Сюжетные мотивы Ветхого Завета, которыми открывается каждая из двадцати двух песен сочинения, служат Гавловичу поводом для размышлений о современной жизни словацких крестьян и пастухов, для создания своеобразных притч и сатирических обличений. Нравоучительная тенденция выливается в критику социального неравенства и феодального гнета, в осуждение панов и глубокое сочувствие крестьянству, чей труд в представлении Гавловича — основа всей жизни. С позиций нравственного закона автор порицает и осмеивает родовую спесь и алчность шляхты, рисует картины непосильного труда голодающих крестьян. Поэма, использующая некоторые мотивы античной и ренессансной поэзии, в то же время впитала фольклорную мудрость. Ее слог часто заставляет вспоминать народные пословицы и поговорки. Стихийно — рационалистическая тенденция, хотя и непоследовательная, стремление опереться на собственные наблюдения («вещь всегда познается нами из опыта») делают Гавловича предшественником словацкого просветительства. В рукописи остался и осуществленный в Словакии в 1778 г. перевод «Приключений Телемака» Ф. Фенелона.

В конце века в атмосфере оживления национальной жизни предпринимаются попытки создания словацкого национального языка. Первая из них принадлежит Йозефу Игнацу Байзе (1755–1836), который написал также авантюрный роман «Юноши Рене приключения и испытания» с критическими зарисовками социальных отношений в Словакии. Более цельной и продуманной была система письменного словацкого языка, предложенная Антоном Бернолаком (1762–1813). На этом языке возникла даже литература, хотя впоследствии он вышел из употребления. Современный словацкий письменный язык, в основу которого было положено среднесловацкое наречие (Бернолак отправлялся от западнословацкого), был создан в 40‑х годах XIX в.

Сподвижником Бернолака был и самый радикальный словацкий просветитель — Юрай Фандли (1750–1811), испытавший влияние французского Просвещения и выступавший с идеями, навеянными йозефинистскими реформами. Острой критикой феодальных отношений, имущественного неравенства, национального неравноправия и особенно церкви отличалось его публицистическое сочинение «Доверительная беседа монаха с дьяволом…», приобретающее местами сатирическую окраску. Оно прозвучало резким обвинением корыстного духовенства, которое живет по́том и кровью крестьянства.

Другие писатели, особенно евангелики, продолжали пользоваться чешским языком. Со школой Пухмайера были связаны близкие ей по духу Юрай Палкович (1769–1850), автор поэтического сборника «Муза словацких гор» (1801), и Богуслав Таблиц (1769–1832), который издал в 1806–1812 гг. четыре книги «Поэзии и записок». Творчество их содействовало становлению светской лирики, разработке литературной техники. Поэзия обоими рассматривалась как средство морального и национального воспитания; при этом носителем добродетелей был для них простой народ. Оды Б. Таблица одухотворяла идея славянского единства. Эта идея поддерживала веру словаков в собственное будущее.

Глава 3. Венгерская литература

О. К. Россиянов

Барокко и Просвещение

Почти до 70‑х годов XVIII в. в венгерской литературе еще живут традиции барокко. Но его классический, «героический», по выражению венгерских историков литературы, период уже позади.

С одной стороны, во многом еще барочная по мироощущению и способу выражения венгерская литература утрачивает трагически окрашенную, но беззаветную освободительно — патриотическую патетику, «героику» (которой отмечено, например, творчество Зрини). В начале XVIII в. терпит поражение антигабсбургская война (1703–1711) Ференца Ракоци II, увенчавшая многолетнее дворянско — демократическое повстанческое движение, которое питало своими настроениями литературу наравне с антиоттоманской борьбой. С другой стороны, углубившийся интерес к личности, к ее внутренней жизни все больше выходил за рамки стоическо — фаталистической обреченности, обретал рациональные опоры в человеке и действительности, предвосхищая либо прямо отражая нравственно — эстетическую философию Просвещения, знаменуя сближение с ней.

Своеобразным памятником отгремевшей борьбе с Габсбургами, расцветшим при Ракоци надеждам и заветом потомкам были прозаические произведения первой половины века. Это обладающие прямыми литературными достоинствами и новыми художественными особенностями воспоминания, письма, заметки, прокламации видных деятелей антигабсбургского движения, в том числе самого Ракоци, который восемь лет был венгерским — и просвещенным притом — государем отвоеванных у Австрии земель. Писались они часто уже в изгнании и представляют собой плод горестных и вместе трезво — аналитических размышлений над уроками прошлого и настоящего. Не скованные какими — либо вынужденными политическими ограничениями или религиозно — метафизической традицией, авторы их — отчасти благодаря соприкосновению с передовыми идеями за рубежом — подчас очень критичны по отношению к тем или иным каноническим общественным установлениям (прежде всего к габсбургскому абсолютизму) и сугубо конкретны в изложении фактов, событий и переживаний, смысл, внутренние пружины и оправдание которых ищут в них самих: в разумных выводах из противоречиво — разнообразного человеческого, исторического опыта.

Ференцу Ракоци (1676–1735) принадлежат два таких сочинения, внутренне связанных и дополняющих друг друга: «Исповедь грешника» (на лат. яз., 1716–1719) и «Воспоминания» (на фр. яз.; писались в 1717, изд. в 1739 г.). В первом описание собственной жизни чередуется с покаянно — религиозными рассуждениями, «исповедью». Проникнута она пафосом внутреннего самоочищения и самовоспитания, созвучным этике янсенизма, приверженцем которого Ракоци стал во Франции. Глубокой неудовлетворенностью собой, но и не менее глубоким нравственным чувством, поисками положительного содержания жизни «Исповедь» отклоняется от присущего барокко фаталистического противопоставления греховно — мирскому потусторонне — совершенного, что, по стопам блаженного Августина, первоначально ставил своей целью автор.

«Воспоминания» по характеру, стилю и назначению — произведение другого рода. Здесь господствует не самоанализ — автора волнуют не собственные слабости, искушения и ложные шаги. Книга его сжато, но красочно, часто с публицистическим блеском освещает объективный ход освободительной войны 1703–1711 гг., ее движущие силы, политические перипетии и противоречия. Беспощадно обвиняются в ней произвол, грубый деспотизм и вероломство австрийского двора, раболепие перед ним католического клира, особенно «покорных слуг своих австрийских начальников» — иезуитов (которые всячески мешали Ракоци ввести, в частности, свободу вероисповедания на отвоеванных территориях). С не меньшей ясностью зрения характеризует Ракоци недостатки — взаимную зависть, своекорыстие, внутреннюю неустойчивость — собственных генералов — магнатов (в сословном эгоизме аристократов он вообще справедливо видит одну из главнейших причин поражения). Трезвостью социального анализа, четким рисунком общественных отношений Ракоци напоминает, но значительно превосходит таких светски образованных литераторов — мыслителей прошлого, XVII в., как Апацаи — Чери или Бетлен. Вместе с тем острое чувство справедливости, интерес к моральным пружинам человеческих действий объединяли его мемуары с «Исповедью».

Воспоминаниями, в сущности, являются и «Письма из Турции» (ок. 1717–1758) камергера Ракоци — Келемена Микеша (1690–1761), который всю жизнь верно ему служил, сопровождал в изгнании — Польше, Франции и Турции.

В «Письмах», полных тоски по родине и любви к изгнанному государю, который для Микеша всегда образец душевного величия и благородства, он правдиво и с большой наблюдательностью изображал повседневную жизнь венгерской эмигрантской колонии на острове Родос, передавая ее атмосферу, вплетая в повествование разные бытовые эпизоды, а также свои надежды и сомнения. В «Письмах» нет ничего от эпистолярной риторики гуманистов; но далеки они и от барочной напыщенности, замысловатости. Манера изложения непринужденна и безыскусственна, чувства искренни, естественны, умозаключения оттеняет тонкий, живой юмор. «Письма из Турции» можно в этом отношении сблизить с эпистолярной прозой французского классицизма — например, письмами Бюсси — Рабютена или мадам де Севинье, которые, возможно, знал и сам Микеш.

Еще одним замечательным по — своему памятником мемуарной литературы того времени было «Жизнеописание» (ок. 1740–1744) Каты Бетлен (1700–1759). В ту пору, когда после поглощения Эрдейского княжества Австрией трансильванская венгерская знать начала поспешно переходить в католичество, спасая тем свое положение и приобретая должности и привилегии, Ката Бетлен, сама принадлежа к знатному роду, осталась ревностной протестанткой и навлекла на себя всяческие бедствия и невзгоды. Эти невзгоды она и воспроизводила в «Жизнеописании», неутомимо обличая, кляня вероотступников наподобие некоей венгерской «боярыни Морозовой», в то же время с большим драматизмом передавая страдания одинокой, непонятой и гонимой женщины. «Жизнеописание» Каты Бетлен, несмотря на мистические ноты, обилие разных снов и страшных видений, тоже очень отличается от литературы барокко — на сей раз аналитичным подходом к душевной жизни, своеобразным пафосом самопознания.

«Галантный» стиль

В связи с подавлением дворянско — демократического национально — освободительного движения и распространением считавшихся утонченными «придворных» вкусов литература Венгрии во второй трети XVIII в. стала приобретать черты распространенного в Европе «галантного» стиля (рококо).

Основателем «галантного» стиля в венгерской поэзии был Ласло Амаде (1703–1764). Писал он много и легко, считая своим учителем поэта XVII в. Дёндеши, но значительно видоизменив его тематику и манеру. Дёндеши живописал счастливые свадьбы; Амаде — прелести холостяцкой и тяготы брачной жизни. Дёндеши, несмотря на гораздо большую — сравнительно с другими венгерскими поэтами раннего барокко — естественность и даже вольность описаний, все — таки не впадал в почти гривуазную игривость; Амаде же наряду с виршами божественного содержания откровенно воспевал свои любовные похождения (этому посвящена большая часть его лирики). Стихи его, однако, обладали известным художественным обаянием. Успехом они были обязаны певучести и обилию рифм, сложному и вместе гармоничному ритмико — строфическому строению, неожиданным мелодическим и смысловым эффектам, которые извлекались из звуковых и словесных совпадений.

Более многогранной и значительной фигурой был Ференц Фалуди (1704–1779), который пробовал силы в поэзии, прозе и драме. Будучи человеком образованным, прекрасно зная Вергилия, Горация, Метастазио и других итальянских, а также немецких, испанских авторов (Фалуди учился в Австрии, пять лет провел в Риме), он смело перенимал западные жанровые и другие новшества, искусно сочетал их со «своим», венгерским содержанием. Писал он, например, пасторали, эклоги, действующие лица которых носили условные пастушеские имена (Филис, Клоринда и т. п.); первым пробовал ввести в венгерскую поэзию форму сонета. Но за внешними модно стилизованными атрибутами в стихах Фалуди виделись и венгерские крестьяне с их одеждой, привычками, речью. С «галантным» же стилем сплетались иногда народно — песенные элементы. Такого рода стихотворения Фалуди стоят как бы в начале пути, которым впоследствии, в XIX в., шли Верешмарти, Арань и Петефи.

Как прозаик Фалуди известен переводами (точнее, вольными обработками) морализующих сочинений Уильяма Даррела для дам и кавалеров о том, как достойно, в духе мудрой золотой середины» примирять светские обычаи с требованиями религии, а также сборника новелл Антонио д’Эславы «Зимние ночи» (1778); так называлась и обработка Фалуди. В «Зимних ночах» перед нами Фалуди уже не столько моралист (который, впрочем, и в этом качестве старался воздействовать на читателей не строгим назиданием, а скорее забавным примером, эпизодом), сколько беллетрист, непринужденно развлекающий образованное общество. Книга содержит восемь историй (пять разыгрываются в Венгрии, три — в Париже) на охотничьи, любовные и хозяйственно — бытовые темы, излагаемых в отличие от барочной тяжеловесности живым, изящным и сжатым языком.

В то же время, во второй половине века, в творчестве некоторых дворянских писателей, приверженных к «мадьярской» старине, начинают проступать прямые предпросветительские тенденции. Они заметны, например, в деятельности поэтов Гедеона Радаи (1713–1792), Лёринца Орци (1718–1789). Отнюдь не будучи врагами рококо и сами отдав ему дань, оба в то же время словом и делом защищали все венгерское — начиная от высоких художественных традиций (Зрини) и кончая даже патриархальными национальными обычаями. Орци в своих стихах высмеивал нелепое поклонение иностранщине, которое ведет к «нравственной порче». Радаи собрал богатейшую в стране библиотеку венгерских книг, открытую для всех деятелей и любителей отечественной словесности. В том и в другом по — своему отразилась иногда неуклюжая, но ревнивая забота о судьбах национальной культуры и языка, чья эмансипация и подъем станут в конце века первой заповедью и отправным пунктом деятельности венгерских просветителей.

И Радаи, и Орци переводили французских классицистов — Буало, Фенелона, Вольтера, находя у них известное подкрепление своему сопротивлению монархическому габсбургскому деспотизму, религиозной схоластике, противовес всякого рода крайностям, неумеренности и литературной вычурности.

Классицизм и Сентиментализм

Однако первым очагом собственно Просвещения в Венгрии (в том числе в литературе) стал кружок так называемых «лейб — гвардейцев» в Вене (Бешенеи, Бароци, Барчаи и др.) — образованной молодежи из венгерских дворян, служившей в лейб — гвардии Марии — Терезии.

Более почетная, нежели трудная, эта служба предоставляла известный досуг, заполнить который помогала дворцовая библиотека и культурная, общественная жизнь Вены. И там и тут находили оправдание и высокий пример национальные чувства молодых венгерских лейб — гвардейцев, разделяемые ими, несмотря на придворное положение, с большинством венгерского дворянства (которое на сословном собрании 1765 г. впервые после восстания Ракоци посмело выразить их достаточно определенно). В библиотеке давали пищу уму сочинения французских и английских просветителей; а духовная жизнь австрийской столицы, в которой итало — французское влияние габсбургского двора сочеталось с растущим немецким самосознанием, заставляла задумываться над возможностями и правами собственной страны, утесняемого венгерского языка.

Признанным главой «лейб — гвардейцев» и крупнейшей фигурой начального периода венгерского Просвещения (70–80‑е годы) стал Дёрдь Бешенеи (1747–1811). Происходивший из старинной дворянской семьи и вслед за двумя старшими братьями отосланный отцом в лейб — гвардию в Вену (1765), Бешенеи за короткое время приобрел здесь самоучкой большие философские и литературные познания, открыв для себя также старую венгерскую литературу Реформации и барокко — Петера Борнемиссу, Зрини, Дёндеши. Многосторонне начитанный, пробовавший силы в философии, педагогике, драме и поэзии, Бешенеи впервые сделал достоянием венгерского общественного сознания идеи и искания европейского Просвещения, сумев при этом самостоятельно развить их применительно к отечественным условиям. Личность Бешенеи, его нравственный пример, общественно — философские принципы оказали большое влияние на современников, а роль в венгерской литературе с точки зрения усовершенствования языка, насаждения и разработки новых жанров сравнима — с необходимыми поправками — разве что с ролью Ломоносова в русской.

Бешенеи был плодовитым писателем, быстро воплощал в жизнь свои мысли, художественные намерения. В течение 70–80‑х годов почти «одним дыханием» созданы были чуть ли не все основные его произведения — художественные, философские, культурно — просветительные. Это одновременно и самый радикальный период его творчества. Уже в 1772 г. Бешенеи выступил с двумя трагедиями — «Трагедия Ласло Хуняди» (Ласло Хуняди — сын знаменитого полководца и правителя Венгерского королевства Яноша Хуняди, предательски казненный в 1457 г. безвольным и жестоким королем прогабсбургской ориентации) и «Трагедия Агиса», от которых и ведет свою историю Просвещение в венгерской литературе.

Это были сценически и художественно довольно слабые пьесы, по форме повторявшие французские образцы (Вольтера). При этом, однако, заслугой Бешенеи была их проблематика: столкновение низкой жестокости и благородства, деспотизма и свободолюбия, облеченное в весьма современные венгерские одежды. В «Трагедии Ласло Хуняди», приводившей на память много раз повторявшиеся несправедливости венгерской истории (упомянем преданного и изгнанного Ракоци), эта злободневная проблематика лежала на поверхности. Но и в «Трагедии Агиса» она легко угадывалась: на род Спарты, как и венгры, буквально стонет и ропщет под бременем королевских поборов, требуя сжечь долговые грамоты. Правда, царь Леонид, это олицетворение милостиво просвещенного «йозефинизма», вопреки дурным советчикам облегчает участь подданных. Но зато Агис, вставший было на сторону народа, тут же от него отшатывается — совсем в духе того своекорыстного венгерского дворянства, которое противилось королевской власти только ради своей выгоды. Да и в разумной строгости Леонида, жертвой которой в конце концов падает буйный бунтарь Агис, прозрачно проступает классически расчетливая политика Габсбургов в отношении Венгрии: расколоть венгерское крестьянство и дворянство, в опасный для себя момент повернуть одно против другого.

Как свидетельствует неоконченное сочинение о государстве «Путь законов» (1778), Бешенеи уже во второй половине 70‑х годов сделал в своих политических воззрениях шаг вперед. Идеалы просвещенного абсолютизма кажутся ему теперь лишь «идейной западней». «Человек родится свободным», — вслед за Руссо и Локком утверждает он, провозглашая равенство всех перед законом, но угадывая гибельные для человека последствия частной собственности и в этом идя даже дальше своих учителей. Идеи национального и социального равноправия Бешенеи развил и конкретизировал в своих многочисленных «прокламациях» 1777–1781 гг. («Венгерский наблюдатель», «Мадьяры», «Скромное намерение» и др.) применительно к делу народного образования.

Бешенеи — решительный сторонник светского образования. Резко ополчался он против старой школы с ее зубрежкой Библии и римского права, а в нравственном воспитании и просвещении умов отдавал предпочтение изящной словесности на своем родном языке, обращенной к нужным, близким и интересным читателю предметам. «Ни одна нация не созидала еще наук на чужом языке, только на своем». Но он не впадал в грех национальной ограниченности, подчеркивая, что культура других народов — зеркало, где нация может узреть «и силу свою, и слабости». Считая культуру и науку первейшим орудием национальной эмансипации, а главным ее двигателем — дворянство, Бешенеи вместе с тем желал вовлечь в общественный и духовный прогресс «людей самого простого положения и звания сообразно единственно с их дарованиями». Он был поборником женского равноправия, равной доступности образования для дворян и для крестьян.

И философские принципы Бешенеи принимают более радикальное направление именно в эту пору. В сборнике статей «Всякая всячина» (1779) и в других работах он в основных гносеологических вопросах заявляет себя в конечном итоге материалистом; признает опыт единственным источником всякого знания, а материю — вечным субъектом движения, связывая с ее существованием и развитием также и разум, саму способность мышления. Возрастает и изобразительная сила Бешенеи — художника. В его комедии «Философ» почти «фонвизински» пластично рисуются типы и нравы тогдашнего венгерского дворянского общества.

В 1782 г., лишенный содержания смотрителя и хранителя библиотек (из лейб — гвардии он уволился раньше), Бешенеи вынужден был покинуть Вену и поселиться в глуши, в своем венгерском имении. С этого времени начинается постепенный спад в его творчестве, связанный с общим культурно — политическим регрессом: после 1790 г., когда умер Иосиф II, Габсбурги, напуганные французскими событиями, повернули к реакции. К тому же за Бешенеи как за человеком опасного направления мыслей бдительно следила цензура. Рукописи его большей частью оставались неопубликованными. Угнетаемый своим одиночеством, цензурными и политическими стеснениями, он с 1804 г. совсем перестает писать.

Но даже в ту трудную для венгерского Просвещения пору, несмотря на политический гнет и окрашивающий новые произведения Бешенеи скепсис, он оставался верен себе. Из его большой философской поэмы «Мир природы» (1799) цензор, например, с возмущением цитировал в своем отзыве строки о том, что религия — всего лишь утешительная иллюзия бедняков. В социально — утопическом романе «Путешествие Таримена» (1804) Бешенеи остроумно критиковал религию, церковь и нравы сословно — кастового общества, а в философском труде «Искания разума» (1804) вновь заявил себя сторонником материалистического монизма.

Неудивителен в свете этого и его вызывающе смелый для того времени шаг: Бешенеи завещал похоронить себя без церковных церемоний.

Рядом с классицизмом существовал в Венгрии сентиментализм. Это течение представляли поэты Пал Анёш (1756–1784), в творчестве которого сентименталистские элементы выражали не в последнюю очередь протест против рационалистической линии Просвещения, навязываемой Венгрии, как ему казалось, извне; Габор Дайка (1769–1796), чья лирика, полная мятущихся, неудовлетворенных чувств, утверждала право на личное счастье и свободу; прозаик Йожеф Карман (1769–1795). Основав за год до смерти литературный журнал («Урания»), Карман публиковал в нем статьи и рассказы в соответствии со своей, продолжавшей Бешенеи, программой — пробуждать сознание нации и насаждать духовную культуру.

Главным произведением Кармана — и одновременно основным памятником венгерского сентиментализма — был его роман в письмах «Фанни» (1794–1795). Напоминающий гетевского «Вертера», роман этот повествовал о страданиях и гибели молодой девушки, напрасно ищущей счастья в мире косной феодальной морали. На фоне более слабых, отвлеченно — рационалистских произведений эпохи роман Кармана выгодно выделялся тонким психологическим рисунком, мастерскими описаниями природы, которая гармонирует у него с душевным состоянием действующих лиц.

Сентиментализм, однако, не занял сколько — нибудь видного места в венгерской литературе, и его морально — эстетические требования (свобода чувства, эмансипация личности) развили затем романтики.

«Обновители языка». Демократическое течение в Просвещении

В 90‑х годах Габсбурги (Франц I) начали решительно искоренять в Венгрии «заразу Просвещения» — прежде всего в ее политическом выражении. За участие в «якобинском» движении — республиканском заговоре 1795 г. — были казнены его руководитель, естествоиспытатель и философ Игнац Мартинович (1755–1795), законовед радикального, даже революционного образа мыслей Йожеф Хайноци (1750–1795). В тюрьме погиб талантливый поэт — руссоист Ласло Сентйоби (1767–1795). Много лет провел в тюрьме за участие в этом заговоре поклонник Бешенеи и Французской революции, основоположник венгерской политической лирики Янош Бачани (1763–1845). Ту же участь претерпели автор венгерского перевода «Марсельезы» Ференц Вершеги (1757–1822), писатель и филолог Ференц Казинци.

Из — за разгрома радикального политического течения и усилившейся реакции в венгерском Просвещении возобладала с 90‑х годов более умеренная, не французская, а немецкая, учено — филологическая линия. Ее представлял прежде всего Ференц Казинци (1759–1831), который, выйдя из заключения (1801), стал зачинателем и признанным авторитетом общественно — литературного движения за так называемое «обновление языка». В обновлении — эмансипации и усовершенствовании венгерского языка — Казинци видел единственно возможное в условиях политического гнета русло национального сплочения и подъема. Крупной заслугой этого движения, в частности, стало создание тысяч новых слов и оборотов, ибо необходимо было восполнить бедность существовавшей лексики, недостаточной для обозначения новых понятий и явлений жизни, европейской культуры и науки.

Движение «обновителей», которое раскололо буквально всех венгерских литераторов на «неологов» и «ортологов» и на протяжении двух десятилетий будоражило литературную жизнь, сыграло свою роль в становлении единого венгерского литературного языка, сбивавшегося до тех пор то на диалектное, то на жаргонное разноречие. А переводы произведений Шекспира, Мольера, Гете, Шиллера, Гердера, Лессинга, Клопштока, осуществленные Казинци (из оригинальных его сочинений известной художественной ценностью обладают отдельные стихотворения и воспоминания), помогли разрушению и отмиранию ретроградных эстетических вкусов. Сам Казинци именно свои переводы считал главным делом своей жизни, как вообще переводы с европейских языков — задачей венгерской литературы. Для создания самостоятельных произведений она, по его мнению, тогда еще далеко не созрела.

Устранение требования национальной художественной оригинальности из эстетической программы «обновителей» отражало ее определенную ограниченность, кабинетную отвлеченность и вызвало вскоре бурные протесты романтиков (Кёльчеи и др.). Но уже в самой литературе Просвещения нарастало более полноправное «народное» течение, как оно называется в современном венгерском литературоведении. Не имевшее политической окраски, далекое от какой бы то ни было программности, ученого теоретизирования, оно вместе с тем было демократичнее идейно и творчески, оставило после себя более ценные и долговечные литературные произведения. Если Бешенеи, Казинци при всем их историческом значении ныне уже устарели как мыслители и писатели, то Чоконаи, Фазекаш, Катона стоят у истоков живой классической венгерской литературы, до сих пор переиздаются, читаются, ставятся на сцене («Бан Банк» Катоны) и даже экранизируются («Мати Лудаш» Фазекаша).

Михай Чоконаи — Витез (1773–1805) был крупнейшим лириком венгерского Просвещения, которого в XX в. высоко ценил Ади, чьи творческие начинания в XIX в. нашли отклик у Петефи и Араня. Традиции грубовато — комической школярской и народной венгерской поэзии, итальянской песенной лирики и рококо, античная любовная мифология и радикально окрашенный руссоизм своеобразно переплелись и сплавились у него, создав то неповторимое единство философской глубины, изящной формы и плебейской прямоты, которое и поныне привлекает в его творчестве. Чоконаи представлял не «придворное» и даже не просвещенно — дворянское, а разночинно — демократическое восприятие и переосмысление рококо. Примеры подобного — в сущности плебейски — возрожденческого — преломления рококо, которые можно найти и в других литературах Востока Европы, связаны с расширением социальной почвы Просвещения.

Красноречива в этом смысле сама биография Чоконаи, приводящая на память отчасти Вийона, отчасти Шандора Петефи. Отец Чоконаи был фельдшером и коновалом, мать — дебреценской мещанкой. В дебреценском коллегиуме, где Чоконаи изучал античную поэзию, он стал и сам писать очень мелодичные, лирически прочувствованные и богатые живыми наблюдениями стихи, но был в 1795 г. исключен за вольный образ жизни и мыслей. С тех пор началось незавидное, неустроенное существование бродячего поэта. Неудачу потерпели и его сватовство (к дочери богатого торговца), и попытки издавать литературную газету или хотя бы пристроиться на должность учителя. Донимала его полиция, изнуряли жестокие болезни… Не желая быть приживалом, высмеивая в своих произведениях глупых высокородных меценатов, мечтая жить на честный литературный заработок, Чоконаи, чтобы хоть как — нибудь перебиться в своей бедной, темной, задавленной габсбургским деспотизмом стране, все же вынужден был поступаться независимостью и гордостью, принимать подачки и злоупотреблять гостеприимством друзей. Умер он от истощения и чахотки, не достигнув даже тридцати двух лет.

Первые свои произведения Чоконаи создал еще в Дебрецене. Это ироикомическая поэма «Война мышей и лягушек» (ок. 1791 г.), высмеивавшая препиравшихся на сословном собрании 1790 г. венгерских дворян, и сатирическая комедия «Темпефёи» (1793). В ней, словно предвосхищая собственный жребий, Чоконаи изобразил нищего поэта, который терпит насмешки и унижения от чванливых, бесчувственных бар, обрисованных, пожалуй, с еще большей выразительностью, чем в «Философе» Бешенеи (на него автор в известной мере опирался). В Дебрецене же было написано несколько больших лирико — философских стихотворений, запечатлевших страстное отвращение поэта к религиозному суеверию, к частной собственности и его горестно — благородную мечту о равенстве и счастье всех («Константинополь», «Вечер», 1793).

Род человеческий, безумный, бестолковый,

Зачем ты сам себе, скажи, надел оковы?

Земля — кормилица, она была твоею,

А ныне лишь скупец, гордец владеет ею…

Везде «твое», «мое». Насколько было краше,

Когда про все кругом могли сказать мы: «наше».

(«Вечер». Перевод Н. Чуковского)

Но главным творением Чоконаи, принесшим ему наибольшую известность, были «Песни Лилы» (1795–1799) и другие лирические стихи. Еще до издания они распространялись изустно и в списках, как потом стихи Петефи. Подкупали в них безыскусная простота и цельность чувства, неподдельно народный язык и мироощущение. Шутливо — наивное восхищение любимой и грустное разочарование, задушевно — доверительная надежда и вздох печали о страждущих на земле, жажда мирного творческого труда и протест обездоленного поэта против «тиранических законов», жизнелюбиво — непринужденные жанровые сценки и подспудный трагизм — таково глубоко человечное содержание «Песен Лилы» да и остальной лирики Чоконаи, гораздо более многогранной и серьезной по темам и настроениям, нежели просто любовной.

«Сквозь фарфорово — прозрачную, игриво — легкую и удивительно разнообразную по форме лирику душевные терзания, гнет бесприютности и болезней лишь едва просвечивают, — по словам венгерского литературоведа Й. Саудера, — но эта — то необычная двойственность, эта теснящаяся в груди и подавляемая жалоба и делают поэзию Чоконаи столь чутко — беспокойной, богатой переливами интонаций, настроений». Меж строк ее словно брезжит, витает некое тревожное предощущение близкого будущего: несчастливого, не знающего цельности и гармонии буржуазного общества.

Чоконаи был также автором комической поэмы «Доротея» (1799), навеянной отчасти «Похищением локона» Попа, но больше венгерскими шуточными масленичными песнями про старых дев и отличающейся от комического эпоса Попа более четкой социальной типизацией действующих лиц. Написал Чоконаи, кроме того, комедию «Вдова Карньо» (1799). Но в золотой фонд отечественной литературы вошла прежде всего его лирика.

Другой замечательный представитель народной линии в венгерской литературе Просвещения — Михай Фазекаш (1766–1828). Тоже уроженец, а позже постоянный житель Дебрецена — этого, как бы мы сегодня сказали, «капитализирующегося» города — Фазекаш оставил много морализаторских стихотворений, проповедующих добродетель, осуждающих бесцельное военное кровопролитие и воспевающих бюргерски умеренную трудовую жизнь. Он был также автором од в античном и классицистском стиле, довольно удачных подражаний народным песням, даже составителем астрономического календаря и первой венгерской научной книги по ботанике. Но среди всего этого разнообразного творчества подлинной народностью и художественным совершенством выделяется десятки раз переиздававшаяся и переведенная на много языков (в том числе на русский) поэма «Мати Лудаш» (изд. 1817).

Сюжет поэмы — в сущности, стихотворной сказки, написанной гекзаметром, который с помощью мастерски вводимых спондеев удачно приноровлен к неторопливо — обстоятельной, чуть лукавой устной речи, — несложен. Смелый, упрямый, сметливый и независимый деревенский парень в отместку за отнятых гусей и несправедливые побои обещает жестокому и спесивому барину трижды избить его самого — и успешно осуществляет свою угрозу. Но эта простая история под пером Фазекаша перерастает в некий антикрепостнический эпос, в героизацию вышедшего из повиновения крестьянина.

Фазекаш нисколько не идеализирует своего Мати. У него сугубо земные, даже утилитаристские склонности. Он не прочь приторговать, ловко провести, откровенно заботится о своем кошельке, выгоде, для чего изучает ремесла и разные прикладные науки. Все это, так сказать, его житейские таланты и одновременно практически «буржуазные» рецепты самого автора, как реально выйти крестьянину из зависимости у помещика: одержав прежде всего «экономическую» победу над ним.

Но в то же время Фазекаш, конечно, наслаждается, любуется непокорностью, силой, достоинством Мати. Кроме бесспорно плутовских качеств, в Мати Лудаше живут и жажда борьбы, ощущение социальной несправедливости — дух народного бунтарства. И хотя трезвый автор избегает в своей фольклорной по корням поэме всякой свойственной фольклору же, но нелюбезной его сердцу здравомыслящего горожанина фантастики, этот воюющий за свое человеческое достоинство и свободу народный герой прямо связывает «Мати Лудаша» с «Толди» Я. Араня и «Витязем Яношем» Ш. Петефи.

Просвещение дало венгерской литературе выдающегося драматурга — Йожефа Катону (1791–1830), чье известнейшее произведение, тираноборческая трагедия «Бан Банк» (изд. 1820) дышит почти шекспировской глубиной и мощью. До этого Катона написал несколько более слабых драм — антиклерикальных, в защиту веротерпимости («Клеменсия Обиньи», «Жижка») и патриотических, против иноземного гнета («Гибель Иерусалима»). Построением действия, разработкой напряженных душевных состояний они подготавливали главное произведение драматурга. Сюжет «Бана Банка» воскрешал трагические события венгерского средневековья (из эпохи короля Эндре II, 1205–1235), которые были обработаны также Гансом Саксом и Грильпарцером. Но сюжетное обрамление, наполненное злободневнейшим для тогдашней Венгрии содержанием, привлекало внимание к национальному неравенству и вопиющей народной нищете.

Герой трагедии Банк, оставленный королем на время своего отсутствия наместником, не может в душе не склоняться на сторону венгерских дворян, которые ропщут, возмущенные развращенностью и произволом иноземных вельмож (во главе с королевой Гертрудой). Не может он не признать и справедливости крестьянских жалоб на поборы, на безнаказанное тунеядство за народный счет. Вступаясь за поруганную честь жены, Банк волей обстоятельств сам становится отмстителем за унижение страны и народа: в порыве гнева он убивает королеву — чужестранку, но нравственно, душевно не в силах разрешить для себя прямое противоречие между своим долгом наместника и патриота, гражданина. Страсть не любовная, а прежде всего гражданственно — патриотическая, которая противится традиционно — сословной верности престолу, — вот какой стороной обернулся в литературе порабощенной Габсбургами Венгрии характерный конфликт классицизма.

Разрешить его призваны были уже романтики. Не случайно глубокая драматическая сила, психологическая выразительность характеров и свободолюбивый пафос обусловили огромную популярность трагедии Катоны позже, в канун и в дни революции 1848 г.

На ее романтически переосмысленный сюжет была сочинена Ференцем Эркелем одноименная опера (она с успехом ставится сейчас и у нас). Творчество Чоконаи, Фазекаша, Катоны — вершина Просвещения в венгерской литературе, делающая понятными и объяснимыми как направление ее дальнейшего развития (романтизма, реализма), так и позднейшие художественные достижения.

Литературе венгерского Просвещения начало кладет творчество Бешенеи, а конец — романтическое литературное движение 20‑х годов XIX в. Бросается в глаза известная сдвинутость этапов сравнительно с Западной Европой, обусловленная задержкой исторического развития в результате татаро — турецких завоеваний и растущей зависимости от Австрии. В 1690 г. она захватывает и восточную Венгрию (Эрдейское княжество), сохранявшую при турках самостоятельность. Неудачей кончилась попытка отделения северной Венгрии (война Ракоци).

Постоянная борьба с завоевателями требовала огромного напряжения народных сил и, внося в венгерскую литературу социальный драматизм, патриотический пыл, глубокие чувства и мысли, вместе с тем затрудняла ее всестороннее развитие. Классицизм выступает в ней в XVIII в. в позднейшей, вольтеровской и гетеанской интерпретации (именно в такой форме приобрел он значение поэтического идеала и образца для Бешенеи, Казинци). Барокко с его дисгармонично — фаталистскими нормами и представлениями сохраняло вплоть до последней трети века долю власти над пробуждающимися к более гармоничному, рациональному миропониманию умами. Наконец, вследствие позднего, сдерживаемого извне национального самоопределения и освобождения формой антифеодального просветительского движения становится филологическое «обновление» языка, которое подготовляло более широкие творческие начинания.

Вместе с тем одни и те же обстоятельства и мешали, и помогали, давая своеобразные преимущества (хотя в полной мере они обнаружились лишь позже, в XIX в.), обещая быстрый и бурный подъем. В Венгрии отсутствовала своя сколько — нибудь сложившаяся буржуазия — задачи буржуазного прогресса выдвигало и решало передовое дворянство. В этом в венгерских условиях крылось свое противоречие, возникавшее на почве «йозефинистских» иллюзий: национально — освободительные стремления дворян сталкивались с сочувствием разночинных слоев либеральным начинаниям Иосифа II (чьи реформы, действительно, отчасти способствовали экономическому и культурному развитию). Иными словами, антиавстрийские, антигабсбургские требования дворянства могли иногда (в чем заключалось и политическое коварство венского двора) как бы нейтрализоваться — взаимно ослабляться и погашаться — антифеодальными, социально — освободительными стремлениями и выступлениями крестьянства и всего народа. Но при отходе от сословного своекорыстия, при достаточно сильном демократическом воздействии они могли и подкреплять друг друга: национально — освободительное движение становилось резервом и руслом социально — освободительного. В этом таилась своя, неизвестная Западной Европе возможность радикализма и народности здешнего Просвещения. И она с нарастающей силой заявляла о себе как в политике (решительней всего выразившись в особенностях венгерской революции 1848 г.), так и — еще раньше — в литературе.

Продолжал, в частности, непрерывно развиваться венгерский фольклор. Он не застыл на архаическом или традиционном, религиозно — обрядовом, сказочном и бытовом уровне, а непрерывно обогащался патриотически и социально — конкретными мотивами, которые отражали участие народа в освободительной борьбе и вообще отношение к живым запросам времени (ср. песни куруцев — повстанцев из войск Ракоци). Поэтому и могло устное творчество, со своей стороны, оказать в XVIII в. оплодотворяющее влияние на просветительскую литературу: на Чоконаи, Фазекаша.

Прогрессивная национальная романтика начала следующего века (Кёльчеи, Верешмарти и др.), фольклорно — реалистические искания Араня, революционно — демократический сплав романтических и реалистических тенденций у Шандора Петефи — все это было во многом подготовлено венгерским Просвещением.

Глава 4. Литература Молдавии и Валахии

Ю. А. Кожевников

Начало XVIII в. отмечено решительной попыткой Дунайских княжеств освободиться от османской зависимости. Господарь Молдавии Димитрий Кантемир заключил с императором России Петром I военный союз. К нему был привлечен и господарь Валахии Константин Брынковяну, впоследствии изменивший союзникам.

Прутский поход Петра (1711) окончился неудачей. Д. Кантемир вынужден был переехать в Россию. Оттоманская империя, чтобы усилить контроль над княжествами, приняла решение назначать господарей из фанариотов (греческих семей, находившихся на службе у султана и проживавших в Константинополе в квартале Фанари, откуда и пошло название). Началась так называемая эпоха фанариотов, длившаяся более столетия.

Общественная жизнь Дунайских княжеств на протяжении всего XVIII в. полна противоречий. С одной стороны, правление фанариотов ослабило и без того шаткую самостоятельность княжеств. С другой — начавшаяся с 1711 г. серия русско — турецких войн (1739, 1768–1774, 1787–1791) укрепляла надежду на обретение национальной независимости. Расширяющиеся торговые связи, растущий сельскохозяйственный экспорт стимулировали экономическое развитие княжеств, но одновременно усиливали эксплуатацию крестьян. Господство фанариотов способствовало распространению греческого языка, который стал вторым государственным языком, даже потеснив церковнославянский в богослужении, и занял первое место в светском образовании. Это тормозило развитие национальной культуры. Вместе с тем происходило приобщение к культуре западноевропейской, особенно к научным знаниям, что способствовало превращению национальной культуры из религиозной в светскую и пробуждению национального самосознания.

Общее развитие национальной культуры и в Дунайских княжествах, и в Трансильвании, преодолевшее на протяжении XVIII в. сильнейшее иноземное засилье, шло под знаком просветительства, главной и общей задачей которого было национальное самопознание и самоутверждение.

Начало такому направлению было положено деятельностью Димитрия Кантемира (1673–1723). Сын господаря Константина Кантемира, он мальчиком и юношей провел несколько лет в Турции как заложник (1687–1691). Жизнь в Константинополе и обучение в находившейся там Греческой академии позволили ему глубоко познакомиться с историей, нравами, обычаями, политикой Турции, а также приобщиться к античной и европейской культуре. В. Г. Белинский так охарактеризовал его: «Князь Димитрий был человек ученый; с особенным удовольствием занимался он историею, „был весь искусен в философии и математике и имел великое знание в архитектуре“; был членом Берлинской академии; говорил по — турецки, по — персидски, по — гречески, по — латыни, по — итальянски, по — русски, по — молдавски, порядочно знал французский язык и оставил после себя несколько сочинений на латинском, греческом, молдавском и русском языках».

В ранних трудах, главным из которых надо считать «Диван, или Спор разума с миром, или Распря души с телом» (1698), Кантемир выступает как философ, обсуждающий характерную для этого времени проблему: борение между телом и духом, грехом и праведностью. Не отвергая религиозных догм, Кантемир, однако, утверждал те человеческие добродетели, которые проповедовали античные мыслители (Сократ, Плутарх, Цицерон, Сенека), а именно трудолюбие, человечность, непримиримость к несправедливости, сдержанность, скромность. Таким образом, в литературе впервые появился моральный портрет человека — гражданина своего времени. В 1705 г. Д. Кантемир создает «Иероглифическую историю, на двенадцать частей разделенную и семьюстами шестидесятью изречениями красиво украшенную». Основой для нее послужила борьба семейства Кантемиров против валашского господаря Константина Брынковяну, который вмешивался в государственные дела Молдавского княжества. Однако реальные перипетии ее Кантемир облек в аллегорическую форму, изобразив Молдавию в виде Орла, а молдавских бояр в виде птиц, представив Валахию Львом, а валашских бояр — различными зверями, вплоть до самых фантастических, вроде Верблюдопарда, Страусоверблюда.

Эта форма «Истории» вряд ли была продиктована желанием Кантемира зашифровать свое отношение к конкретным историческим лицам, к политическим и родовым распрям, борьбе за трон. Аллегорическую форму надо понимать как сознательно поставленную художественную задачу: автор переводил «частные» распри между боярами, конкретные козни и интриги, связанные с борьбой за трон, междоусобную вражду, которую поддерживала и разжигала Порта, торговавшая фирманами на правление в княжествах, на обобщенный язык иносказания. Реальные события в княжествах превращались в художественное воплощение просветительских идей, за осуществление которых ратовал и боролся Кантемир, — идеи просвещенной монархии и идеи освобождения от турецкого ига.

«Иероглифическая история», которую можно назвать сатирическим романом — памфлетом, считается первым произведением художественной литературы в Молдавии и Валахии. Кроме общей аллегорической формы, художественность «Иероглифической истории» придают многочисленные почерпнутые из фольклора и других источников и придуманные самим Кантемиром афоризмы, изречения, а также сочиненные им стихи. Это произведение нужно оценивать и как первую попытку поднять родной язык на высокий уровень художественного и философского мышления. Именно этим объясняется значительное число неологизмов (автор приложил даже небольшой словарь философских терминов).

Следующий этап творческой деятельности Кантемира начинается уже в России. Когда планы Д. Кантемира установить в Молдавии просвещенную монархию потерпели крах, он развертывает широкую просветительскую деятельность как автор сочинений, главным образом исторических. В 1716 г. он создает на латинском языке «Описание древности и современности государства Молдавии». В том же году заканчивает «Возвышение и упадок Оттоманской империи», которое стараниями его сына Антиоха в 1734 г. переводится в Лондоне (второе издание — 1735 г., два издания в Париже — 1743, в Гамбурге — 1745 г.) и известно по сокращенному английскому названию как «История Оттоманской империи». В 1717–1718 гг. он пишет на русском языке «Дивныя революции праведного божия отмщения на фамилию Кантакузиных в Валахии славных и Бранковинова», в 1719 г. по — латыни — «Систему магометанской религии», которая по повелению Петра I в 1722 г. выходит на русском языке («Книга систима, или Состояние мухаммеданския религии»). В конце жизни Кантемир работает над «Хроникой стародавности романо — молдо — валахов».

Сочинения Кантемира были яркими образцами просветительского мышления и по своему значению выходили за рамки местных интересов. Прибегая в ряде случаев к латыни и русскому языку, Кантемир обращался как бы ко всему ученому и цивилизованному миру, привлекая его внимание к проблеме Турции и Балкан. Столь различные на первый взгляд сочинения Д. Кантемира пронизаны одной сквозной идеей — исторической неизбежности падения власти Османской империи в Дунайских княжествах и — шире — на Балканах. Эта идея воплощалась и прямо, когда анализировался имперский строй и говорилось о повальной продажности на всех ступенях иерархической лестницы, и косвенно, когда Д. Кантемир обосновывал историческую закономерность заселения территории бывшей Дакии этнической общностью молдо — влахо — ардяльцев (трансильванцев). Сочинения Кантемира стали компетентными источниками, откуда и Россия, и Западная Европа черпали сведения о Турции и Дунайских княжествах, строя свою политику по отношению к Порте. Из «Истории Оттоманской империи» заимствовали сведения о Востоке для своих произведений Байрон и Гюго. «Описание Молдавии», частично переведенное на русский язык в 1769 г. и изданное полностью в 1789 г., изучал также Пушкин.

Вся деятельность Д. Кантемира была как бы взлетом национального самосознания. Непосредственное воздействие ее в родной среде было не столь велико, поскольку главные его сочинения были переведены и изданы на родине спустя десятилетия. Однако это не умаляет заслуг Кантемира, который сфокусировал в своем творчестве основные просветительские идеи в их «придунайском» преломлении. Впоследствии они разрабатывались в Дунайских княжествах и Трансильвании на протяжении всего XVIII в.

Непосредственным продолжателем Кантемира как поборника независимости выступает Ион Некулче (1672–1745). Некулче был гетманом молдавского войска во время Прутского похода Петра I и вместе со своим господарем поселился в России после проигранного сражения под Стэнилешть. Прожив в России два года, Некулче решает вернуться на родину. Переехав в Польшу, он спустя семь лет добивается амнистии, возвращается в Молдавию и с 1733 по 1744 г. работает над «Летописью страны Молдавии от Дабижи — Водэ до второго пребывания господарем Константина Маврокордата». Летописи предшествуют исторические предания, имевшие устное хождение в народе, о наиболее значительных эпизодах из жизни молдавских государей, которые автор сгруппировал под общим названием «Избранные слова».

Как и Кантемир, которому, кстати сказать, отведено в летописи значительное место, Некулче далек от бесстрастного изложения событий. В «Летописи» с гневом и болью он пишет о турецкой тирании, о произволе фанариотов в стране. Этические требования к господарям он предъявляет не в абстрактных рассуждениях, а создавая краткие психологические портреты исторических лиц, давая им характеристики, положительные или отрицательные. Некулче за Кантемиром выдвинул вопрос об этическом облике правителя, что, в свою очередь, придало его историческому сочинению определенную художественную выразительность. Пристрастность в изложении, умелое использование живого разговорного языка подняли историческую хронику до уровня художественного обобщения исторических фактов. Летопись Некулче стала для многих писателей XIX и даже XX в. не только источником исторических фактов, но и образцом исторического повествования.

Идея романского происхождения румынского народа и его языка, а в связи с этим их права на собственное национальное развитие получают в конце XVIII в. дальнейшее развитие в работах представителей так называемой Трансильванской (Ардяльской), или Латинской, школы. Это Самуил Мику — Кляйн (1745–1808), Георге Шинкай (1754–1816), Петру Майор (ок. 1761–1821), авторы многочисленных и разнообразных трудов — в частности, «Краткого исторического описания происхождения и развития дако — романской нации» (1778, С. Мику), «Элементы дако — романского языка, называемого валашским» (1780, С. Мику и Г. Шинкай), «Хроника румын и других народов», над которой Шинкай работал более тридцати лет (опубликована после его смерти). Сюда же относятся «История о начале румын в Дакии» (1812) П. Майора и его «Разговор о начале румынского языка между племянником и дядей» (1819), а также «Словарь, изданный в Буде» (1825), многолетний труд ученого.

Но задача развития литературного языка требовала и теоретического осмысления. В связи с этим появляются различные грамматики. Одной из первых была грамматика Димитрия Евстатьевича, взявшего за образец грамматику Мелетия Смотрицкого. Эта же грамматика была и первым трактатом о стихосложении. Попытки версификаторства, встречающиеся в «Иероглифической истории» Д. Кантемира, получили свое развитие в рифмованных хрониках, но поэзия как жанр начала складываться только во второй половине XVIII в. под воздействием, в частности, новогреческой анакреонтической поэзии.

Анонимные авторы рифмованных хроник не пытались создавать летописей, дающих обзор событий за длительное время. Стихотворные хроники были посвящены, как правило, лишь одному событию. Мечта об освобождении от турецкого ига отражалась в стихотворных произведениях о русско — турецких войнах и русских полководцах. Такова частично сохранившаяся хроника с условным названием «Румянцев в сражении между русскими и турками» и другая — «Слово в стихах о крепости Хотине». В иных хрониках за основу бралась судьба, вернее сказать, трагический конец какого — либо исторического лица. Таковы «Песня Штефану и Константину воеводе, когда император им отрубил голову»; «История Иордаке Ставераке…»; «Стихи на смерть господаря Григоре Гики…»; «Стихи на гибель убиенного Манолаки Богдана, великого ворника, и Иоана Кузы, бывшего великого спэтара, которых порешил царский гнев и господарский меч в правление его величества Константина Димитрия Морузи воеводы в лето 1778, августа восемнадцатого дня». И наконец, «Песнь после успокоения пресветлейшего князя Григория Александровича Потемкина Таврического, великого гетмана и всеобщего архистратига, различных орденов кавалера, свершившегося в октябре месяце пятого дня в полдень лета 1791».

В этих хрониках главенствует двуединая патриотически — гуманистическая тема, воспевается выдающаяся личность. Это воспевание сохраняет еще вид обрядового плача по усопшему. Переходя от религиозного мышления к светскому, литература не могла сразу порвать с традицией религиозных легенд и житий, a потому выбирала не канонический вариант жития, а апокрифический, ведущий начало от языческого, не истребленного в народном сознании плача — причитания по покойнику или от героической гайдуцкой баллады. Если характеристики исторических деятелей в «Летописи» Иона Некулче являются лишь сопутствующим событиям элементом, то в стихотворной хронике героизация личности становится главной целью.

Стихотворная хроника утверждала и субъективное отношение к личности. Тем самым стихотворная хроника подводила к лирической поэзии, зачинатели которой — Енэкицэ Вэкэреску (1740–1797) и его сын, Алеку Вэкэреску (1767–1799). Из немногочисленных стихотворений Енэкицэ Вэкэреску выделяются два, которые говорят, что поэт точно и ответственно понимал свои задачи и задачи последующих поколений. Первое гласит: «Муза, прошу: дай сил на мои реченья. /Скажи, как начать? как раскрыть мне мое мышленье?». И второе: «Потомки мои, на века//Наследие вам завещаю://Рост румынского языка//И честь родного края!»

И Енэкицэ и Алеку Вэкэреску были авторами элегических стихотворений, основоположниками лирики, утверждавшей право человека на чувство. В их стихах как бы довершается тот моральный портрет идеального человека, который начал набрасывать Д. Кантемир и продолжал рисовать Некулче. Поэзия как бы доказывает, что человек, помимо гражданских добродетелей, должен обладать и чувствительным сердцем. На протяжении XVIII в. идет упорный процесс становления национального самосознания, который заключается прежде всего в том, что деятели культуры освобождаются от религиозных догм и преодолевают давление иноземной культуры. Этот период является и началом становления современного национального литературного языка.

Глава 5. Болгарская литература

И. М. Шептунов

В развитии болгарской литературы XVIII век занимает особое место. В историко — литературном отношении он интересен тем, что тенденции средневековой литературы, еще чрезвычайно сильные, традиция дамаскинов, характерная для предыдущего столетия, несут в себе значительные элементы новизны. В то же время в литературе, во всем настрое пробуждающейся общественной мысли ощущаются зачатки болгарского национального возрождения, — как и в других странах, это возрождение проявилось в обращении к собственным культурным традициям, которые были ослаблены и прерваны иноземными захватчиками.

Османская империя и в XVIII в. вела неудачные войны с Австрией, Россией, Персией и другими государствами. Подвластные ей народы — в том числе и болгары — несли тяжелое бремя военных расходов. В Болгарии все более росло влияние России, получившей в 70‑е годы XVIII в. право покровительства всему христианскому населению Порты. Успехи русского оружия, материальная и моральная поддержка из России, растущие культурные связи болгарского и русского народов еще больше укрепляли веру болгар в «дедушку Ивана» — в его освободительную миссию. Восходящие еще к XVI в. связи ряда болгарских монастырей с Россией продолжали развиваться как в XVII, так и в XVIII в. На русскую землю монахи шли за помощью и милостыней. Возвращаясь, они приносили все больше печатных книг канонического и светского содержания, были проводниками идеи братства с русским народом.

Центрами просветительской деятельности продолжали оставаться прежде всего монастыри, среди которых особенно выделяются Рильский, Драгалевский, Плаковский, Преображенский, Зографский и Хилендарский на Афоне — Святой горе и др. Рос уровень грамотности как в селах, так и в городах. Умножалось число переписчиков, переводчиков, грамматиков, из среды которых выходили «дамаскинари» — знатоки дамаскинской книжности, авторы — составители как дамаскинов, так и других сборников.

Такая литературная форма, как сборники смешанного содержания и дамаскины, продолжала процветать и в болгарской литературе первой половины XVIII в. Дамаскины (первоначально переводы сборника проповедей «Сокровище» греческого писателя XVI в. Дамаскина Студита, дополненные затем другими авторами) были своеобразным, очень распространенным на болгарской территории явлением, имевшим двухвековую традицию. Они не только многократно и в различном объеме переводились и переписывались, но с течением времени все больше и больше обновляли свое содержание. В XVII в. состав дамаскинов претерпел такие изменения, что они почти перестали отличаться от появлявшихся в течение этого столетия сборников смешанного содержания. Общими отличительными чертами таких сборников стали демократизм, тематическое разнообразие и доступность, народный, понятный, близкий к разговорной речи язык.

К XVIII в. относятся Врачанский дамаскин, Свиштовский, Эленский, дамаскины Теофана, иерея Пунчо, Романский и др. История не сохранила имена многих дамаскинарей, но некоторые из них, жившие в XVIII в., известны науке. Это Иосиф Брадатый, работавший в Рильском монастыре между 1740–1757 гг., священники Пунчо, Тодор Врачанский, Никифор из Арбанаси, Теофан Рильский, иеромонах Роман.

Наиболее яркой и самобытной личностью среди этих деятелей болгарской книжности был Иосиф Брадатый, автор — составитель ряда сборников, где болгарские сюжеты занимают значительное по сравнению с другими дамаскинами место. Он смело перерабатывал поучения Дамаскина, включая в них мотивы, связанные с народной жизнью, идеи и образы, созвучные литературе болгарского возрождения. В дошедших произведениях Иосифа Брадатого обнаруживаются такие черты его творчества, как живое отношение к окружающей жизни, глубокое знание нужд и чаяний простого человека. В поучениях и словах, число которых достигает почти 150, Брадатый проявляет беспокойство и глубокую заинтересованность в будущем народа, в его духовном прозрении. Он говорит, что церкви должны «иметь книги поучительные на простом языке, и люди простые, бескнижные их понимать смогут». Иосиф Брадатый не только поучает — он активно воздействует на читателя. Пастырям народа, забывающим о своем пастырском долге, Иосиф Брадатый бросает резкие упреки: «Вместо книг — кошек держите или собак гладите… или табак курите и смрадными мокротами гнусно харкаете…». Иосиф Брадатый обличал монахов, попов — корыстолюбцев, бросал гневные упреки богатеям — чорбаджиям и ростовщикам, называя их «идолопоклонниками», которые, как «тати и хищники… пьют кровь бедняка».

Сборники, принадлежащие перу Иосифа Брадатого, а их насчитывается более шести, имели очень широкое распространение и неоднократно переписывались в 1750, 1751, 1753, 1757, 1768, 1778 гг., т. е. когда уже в полную силу развернулась деятельность первого яркого выразителя идей болгарского национального возрождения — святогорского монаха Паисия Хилендарского.

Деятельность Паисия Хилендарского (1722–1773) открыла новый этап в развитии болгарской литературы, которая все заметнее сближалась с народными интересами и чаяниями. В известном сочинении «История славеноболгарская» (1762) Паисий Хилендарский призывал к борьбе против османского ига, против засилья греческого духовенства, к борьбе за родной язык и национальное просвещение, независимую церковь. Он призывал добиваться политической свободы. Книга Паисия проникнута пафосом гражданского служения родине и народу. Это произведение о прошлом обладало для соотечественников богатым познавательным содержанием, выполняя дидактическую, воспитательную роль. В книге много сравнений и антитез, в ней слышны высокий пафос, обличение, звучат возвышенный призыв и добрый совет соплеменникам. Работая над сочинением, Паисий пользовался русскими переводами произведений Мавро Орбини и Цезаря Барония, которые в какой — то мере послужили основой его «Истории».

Паисий был отличным стилистом. С глубокой болью говорит он о рабстве народа, который обрисовывается им с любовью и уважением; с возмущением пишет он о предателях и родоотступниках; с чувством проповедника — трибуна взывает к народным массам, его беспокоит судьба родины, своего народа. Книга Паисия оказала большое влияние на последующую болгарскую литературу и в списках, которых свыше шестидесяти, ходила по всей Болгарии. Паисий Хилендарский и его современники — иеромонах Спиридон, а также анонимный автор «Зографской истории» — обращались в своих трудах к славному историческому прошлому, страстно призывали соотечественников быть достойными своих предков.

Самым талантливым продолжателем Паисия и его почитателем был Софроний Врачанский (1739–1813). Он обратил внимание в основном на народное просвещение. Это было в духе эпохи: для болгарского национального возрождения на раннем этапе характерен призыв к «любомудрию», повышению образованности, приобщению к культурному опыту развитых стран. Данный этап гармонировал с общими устремлениями европейского Просвещения, но задачи его были гораздо более скромные, просветительные (забота о грамотности, открытии светских школ; борьба за родной, а не насаждавшийся греческим духовенством «эллинский» язык).

Софроний и его продолжатели — Иоаким Кырчовский, Кирил Пейчинович и др. — считали образование, просвещение самых широких масс важнейшим делом, которое поможет народу в его борьбе за самостоятельность, возродит его к духовной жизни. Их идеи нашли благодарную почву в Болгарии, и демократическая система просвещения в дальнейшем получила широкую поддержку.

Софроний создал немало оригинальных произведений. Важное место среди них занимает его автобиография — «Житие и страдания грешного Софрония» (1805), где он нарисовал широкую и правдивую картину жизни болгарского народа, его страданий и рабского положения. «Житие» Софрония было одним из наиболее самобытных произведений болгарской литературы переходного периода. Воспользовавшись старой житийной формой, он наполнил ее новым содержанием — создал не житие святого великомученика, а повествование о тяжкой доле одного из многих томящихся под османским игом.

Произведение Софрония — непринужденный, в мемуарном стиле, рассказ о виденном и пережитом им самим. С глубокой и подкупающей искренностью пишет он о себе, о своих чувствах, о своей беспомощности и трудности «живота своего». При этом дается широкий фон действительности, мук его соотечественников, терпящих, как и он, тяжелый османский гнет. Повествование очень часто оживляется драматическими диалогами, которые, органически вплетаясь в ход рассказа, придают ему необычайную для того времени и состояния литературы напряженность и динамику.

Автору присущи не только большая искренность, но и тонкое чувство юмора и художественный такт в изображении событий. Своим бесхитростным изложением и правдивым изображением действительности автобиография Софрония, бесспорно, оказывала огромное воздействие на читателя. Кроме того, многочисленные переводы Софрония знакомили болгарскую читающую публику с новыми идеями и веяниями. Он не был одинок в своих чаяниях и усилиях. Его дело, как и дело Паисия, продолжили болгарские просветители Иоаким Кырчовский, Кирил Пейчинович и др.

Так к концу XVIII в. болгарская словесность, восприняв идеи национального возрождения, утвердила новоболгарский народный язык, стала носительницей нового, светского мировоззрения. Наметился ее переход в самостоятельную национальную литературу.

Глава 6. Сербская литература

Р. Ф. Доронина

В XVIII в. сербский народ продолжает жить в условиях территориального и политического разъединения. Большая часть сербов остается под властью османских завоевателей. Сербы, бежавшие от врагов и переселившиеся в конце XVII в. на земли севернее Дуная, находились под юрисдикцией Габсбургской монархии. Эта область, получившая позже название Воеводина, и становится в XVIII в. центром развития сербской культуры и литературы.

Основная направленность развития сербской литературы XVIII в. связана с преодолением ею синкретического состояния и включением ее в общеевропейский литературный процесс. Сосуществование нового со старым представляет специфику развития сербской литературы в XVIII в. Главными очагами сербской словесности в первой половине столетия оставались монастыри. Продолжается рукописная традиция многовековой средневековой литературы, в развитии которой проявляется новый аспект, связанный с отпором народа ассимиляторским тенденциям поработителей и пробуждением национального самосознания.

Среди последних значительных представителей рукописной традиции были монастырские переписчики и писатели Киприан и Еротей Рачане. «Путешествие к граду Иерусалиму» (1727) Еротея продолжало жанр хождений, известный в литературе православных славян с XII в. и способствовавший становлению важных для сербской прозы XVIII в. жанров путешествий и мемуаров.

К 30–40‑м годам относится творчество Гаврилы Стефановича Венцловича (ок. 1680–1749?). Здесь с достаточной наглядностью проявляются особенности литературного развития XVIII в.: наряду с перепиской часослова, житий, псалмов, поучений писатель занимается вольными переводами и компиляциями (в том числе проповедей украинского писателя Л. Барановича), в которых заметны барочные элементы. Венцлович первым обратился к народному языку и в зависимости от жанра произведения использовал книжный, основу которого составлял церковнославянский.

Развитию новых тенденций в литературе способствовало проникновение в сербскую среду просветительских и рационалистических идей. Особенность их восприятия здесь носила утилитарно — практический характер, т. е. приобщение соотечественников к знаниям, расширение их культурного и общественного кругозора, как необходимых условий активизации освободительных сил народа и возрождения национальной культуры. Важную роль сыграло в этом школьное образование, становление которого связано с деятельностью в первой трети XVIII в. русских и украинских учителей, присланных по просьбе церковных властей Воеводины из России. Так, в 1726 г. М. Суворов основал в Сремских Карловцах первую у сербов светскую школу, которую возглавил затем приехавший с Украины Э. Козачинский. Ученики этой школы занимались по русским учебникам (в том числе по «Грамматике» Смотрицкого и букварю Феофана Прокоповича).

Э. Козачинский (1699–1755) стоит у истоков сербского театра. Ему принадлежит «Трагедокомедия» о последнем сербском правителе Уроше V, которую ученики Козачинского поставили в 1736 г. Написанное по образцу драмы Феофана Прокоповича «Владимир», произведение Козачинского представляло собой один из наиболее выразительных примеров проявления барочных тенденций в сербской литературе. Выступая в дальнейшем на разных стадиях литературного развития XVIII столетия, эти тенденции способствовали становлению новой жанрово — стилистической системы.

Расширению связей с русской и украинской культурой и литературой XVIII в. способствовала и учеба сербов в России, в частности в Киево — Могилянской академии, а также переселение сербов в XVIII в. на южные земли России и Украины. Из среды переселенцев вышли известные писатели — автор исторических сочинений П. Юлинац и С. Пишчевич, создавший в России свои мемуары. Это сочинение, остававшееся долгое время в рукописи, получило свое второе рождение в наше время, после его издания на современном сербохорватском языке (1963). В югославском литературоведении оно признано выдающимся памятником сербской литературы XVIII в.

Дальнейшему развитию новых явлений в сербской литературе способствовал известный прогресс в школьном образовании на землях, входивших в состав Австрийской империи в конце XVIII в. Расширяются контакты между деятелями сербской и европейской культуры. Открываются типографии, увеличивается число печатных книг, выходят газеты и журналы. Знаменательным событием в культурной жизни сербов стало первое периодическое издание — «Славено — сербский магазин» (Венеция, 1768), основанное выдающимся сербским писателем и деятелем культуры Захарием Орфелином (1726–1785). В предисловии к изданию, руководствуясь просветительскими идеями, Орфелин призывал к развитию образования и изучению истории. Важное место в приобщении сербской среды к более развитой европейской общественной мысли и литературе занимали переводы (в частности, романа «Велизарий» Мармонтеля, 1776), а также разного рода компиляции.

Одна из ранних сфер наиболее заметного проявления новых тенденций в сербской литературе связана с историческими сочинениями второй половины XVIII в. Одно за другим появляются «Краткое введение в историю происхождения славяно — сербского народа» П. Юлинаца (1765), двухтомная «История о житии и славных делах великого государя императора Петра Первого самодержца Всероссийского» З. Орфелина (1772), «История разных славянских народов, наипаче болгар, хорватов и сербов из тьмы забвения изъятая и во свет исторический произведенная» ученика Киево — Могилянской академии Й. Раича (в 4‑х т., 1794–1795). Идея славянской общности была одной из центральных в исторических сочинениях того времени. В оценке исторических событий авторы придавали решающее значение в развитии своего народа и человечества в целом здравому разуму, просвещению. Обращаясь к истории, писатели стремились, с одной стороны, поднять патриотический дух народа, выявить и укрепить связь между современностью и героическим прошлым, с другой, — привлечь внимание народов других стран к трагической судьбе сербов. К «Истории» Раича восходят сюжеты многих произведений (особенно драматических) сербской литературы первой половины XIX в. «История о житии» Орфелина была одной из первых обстоятельных биографий Петра I. В этом сочинении, написанном горячим поборником русско — сербских связей, передавалась масштабность личности выдающегося государственного деятеля, высоко оценивалась его роль в преобразовании и просвещении России (в 1774 г. оно было переиздано в Петербурге. Сочинением Орфелина пользовался Пушкин в работе над «Историей Петра»). В художественном отношении авторы исторических сочинений, наследуя опыт старой, в том числе житийной, литературы, соединяли его с более поздней барочной традицией.

Одной из наиболее трудных проблем в развитии сербской литературы XVIII в. (особенно его второй половины) была проблема языка. Литература этого времени создавалась на нескольких языках. Одним из них был так называемый «русско — славянский», т. е. русская редакция церковнославянского языка, — высокого и среднего «штиля» (в зависимости от жанра произведения). Связанное с усилением сербо — русских контактов и возраставшим интересом к русской книге — источнику новых идей и литературно — эстетических концепций, — обращение к русско — славянскому определялось рядом внутринациональных обстоятельств жизни порабощенного народа, решающим среди которых было его сопротивление ассимиляторской политике Габсбургов. В этих условиях обращение к русско — славянскому поддеживало в сербах сознание причастности к славянскому миру.

На русско — славянском языке было написано немало значительных произведений, прежде всего исторических сочинений Орфелина, И. Раича, С. Пишчевича и др. Со временем этот язык, по признанию исследователей, менялся, и к концу XVIII в. утвердился так называемый «славяно — сербский» язык — своеобразное смешение русских и сербских элементов. Одновременно на протяжении всего XVIII в. предпринимаются попытки ввести в литературу народный язык, к которому авторы нередко прибегали в своем творчестве параллельно с русско — славянским и славяно — сербским — в зависимости от жанров произведений.

С развитием образования и печати вопрос о языке, доступном широкому кругу читателей, обострился. И хотя битва за становление литературного сербского языка на народно — разговорной основе произойдет в первой половине XIX столетия, начало этого процесса относится к концу XVIII в.

В высоком гражданско — патриотическом ключе написаны наиболее значительные образцы поэзии второй половины XVIII в. К ним относится «Горестный плач некогда славной Сербии» (на русско — славянском) и вариант этого лиро — эпического произведения на языке, близком к народному, — «Плач Сербии» (1761) Орфелина, его же «Песнь историческая» (1765). Орфелин обращается здесь к одной из центральных тем сербской литературы и фольклора — к теме Косовской битвы. В эпической поэме Й. Раича «Бой змея с орлами» (1791) воспевается в аллегорической форме борьба Австрии, России и порабощенных османскими завоевателями народов с Турцией в 1788–1789 гг. Заметную роль в развитии поэзии играл инонациональный опыт — как славянский (в том числе русской, украинской, польской поэзии барокко и классицизма), так и западный (одним из проводников которого была в ту пору хорватская поэзия). Это особенно сказалось на системе стихосложения (силлабической и затем сменившей ее во второй половине XVIII в. силлабо — тонической) и на развитии жанров, в частности, лирической поэзии. В XVIII в. интенсивно развивается народная эпическая поэзия.

С ростом городского сословия развивается так называемая городская поэзия (первые сербские песенники относятся к 70‑м — началу 80‑х годов XVIII в.). Эта поэзия — преимущественно анонимная, отмеченная многообразными влияниями, литературными и фольклорными, — была обращена к повседневной жизни горожан, отражала чувства и переживания простого человека. Ее основные жанры составляли любовные, юмористические, шуточные стихи. Городская поэзия XVIII в. оказалась непосредственной предтечей и одним из истоков сербской сентименталистской и романтической лирики, а также юмористической и сатирической поэзии XIX в. (Б. Радичевич, Й. Змай).

Поиски сербской литературой новых путей развития с наибольшей полнотой выразились в творчестве Досифея Обрадовича (1739–1811) — центральной фигуры сербской культуры XVIII в., выдающегося деятеля национального просвещения. Его жизнь — яркое отражение своего времени. Он начинал обучаться грамоте по русским учебникам и церковным книгам. Вдохновленный примером героев житийной литературы, он постригся в монахи. Однако реальный монастырский быт, неодолимая жажда жизни и знаний изменили его судьбу. Он покинул монастырь и стал учителем. Долгие годы странствований по городам Европы и Средиземноморья, хорошее знание языков, позволившее ему слушать лекции в европейских учебных заведениях, знакомство с деятелями культуры и науки, с прогрессивной мыслью европейских просветителей — все это сделало его одним из самых образованных людей XVIII в. у южных славян. Выходец из народа, Обрадович всей своей деятельностью стремился к его просвещению, усматривая в этом важное средство пробуждения национального самосознания и развития сербской культуры.

Борьба с невежеством и критика монастырей конца XVIII в. как главных его очагов, требование создавать школы, в том числе и для женщин («Книги, книги, а не колокола и колокольчики!»), переводить произведения, способные приобщить сербов к более развитой культуре других народов, писать на языке, в основу которого была бы положена народно — разговорная речь и который бы, таким образом, стал доступным не только узкой прослойке образованных людей, но и всему народу, наконец, забота о высокой нравственности своих соотечественников — вот круг идей творчества Обрадовича, начиная с его первого, программного сочинения «Письмо Харалампию» (1783). Весь этот комплекс вопросов сопрягался у него с остроразвитым чувством национального самосознания и патриотизма. На склоне лет Обрадович принял активное участие в освободительном движении сербов против османских завоевателей, начавшемся восстанием 1804–1813 гг. В образовавшемся сербском правительстве он был первым министром просвещения. С именем Обрадовича связано открытие в Белграде учебного заведения «Велика школа» (1808), на основе которого был создан впоследствии университет.

Творчество Обрадовича разнообразно. Он писал прозу и стихи, был переводчиком, публицистом, баснописцем, автором ученых трактатов. Его главное произведение — автобиографическое сочинение «Жизнь и приключения Дмитрия Обрадовича, нареченного в монашестве Досифеем» (1–2 ч., Лейпциг, 1783, 1788). В занимательном изложении многообразных жизненных перипетий возникает яркий образ человека Нового времени. Герой произведения — деятельный, уверенный в своих силах человек. В преддверии освободительного восстания с особой очевидностью выступает национальное начало концепции личности у Обрадовича. В этой связи особую роль приобретает гражданственность позиции героя «Жизни и приключений», его патриотизм и озабоченность делами на пользу народа. Произведение было создано на пересечении жанровых традиций старой сербской литературы — житийной, проповеднической — и новой, в частности путешествий, автобиографических сочинений, воспитательного романа (героя Обрадовича воспитывает сама жизнь). Писателю близка и традиция реализма XVIII в. — она заметно проявляется в связи характера его героя с жизненными обстоятельствами, в критическом начале описаний монастырской среды. В сплаве этих разностадиальных литературных традиций возникает одно из самых значительных произведений сербской литературы. Кстати, эта особенность проявляется и в поэзии Обрадовича.

В своих поэтических опытах он воспринял и традицию высокой поэзии — от духовных стихов и классицистической оды гражданско — патриотического содержания («Песня, посвященная восстанию сербов», 1804) — и в то же время создавал стихи в сентименталистской манере (которые, кстати, включались в рукописные сборники городской поэзии).

Одну из наиболее интересных страниц в творчестве Обрадовича представляют его «Басни», (1788), посвященные сербской молодежи. Этот жанр писатель считал «самым нужным и самым, полезным на свете». В основе своей басни Обрадовича неоригинальны — это переводы и адаптации произведений известных европейских баснописцев старого и нового времени (Эзопа, Лафонтена, Лессинга и др.). В абстрактно — аллегорической манере с помощью традиционно — басенных персонажей обличаются общечеловеческие недостатки. Но каждую басню автор завершает развернутым — иногда до двух страниц — нравоучением. Написанное на языке, приближенном к народному, с живой разговорной интонацией, с использованием пословиц и поговорок, а иногда и знакомых писателю по рассказам «случаев из жизни» и анекдотов, нравоучение раскрывает конкретно — национальный смысл лучших басен писателя. Горя желанием помочь своему народу в общественном и нравственном прогрессе, Обрадович — баснописец разоблачал вред монастырей, невежество, суеверие. Выступал он и против порабощения народов.

С творчеством Обрадовича в истории сербской письменности осуществляется тот решительный перелом в сторону развития литературы на просветительской основе, к которому предшественники писателя только подходили. Развивая традиции Обрадовича, вобравшие в себя лучшие достижения национальной культуры XVIII столетия, последователи писателя откроют новую эпоху в сербской литературе XIX в.

Глава 7. Хорватская литература

А. В. Данилова

Политическая зависимость и раздробленность хорватских земель, входивших, за исключением торгово — аристократической республики Дубровник, в состав различных государств, слабость и разобщенность культурных центров обусловили региональный характер хорватской литературы XVIII в. Ее развитие сдерживалось также отсутствием единого литературного языка. Официальным языком Триединого королевства Хорватии, Славонии и Далмации, находившегося (под венгерской короной) в империи Габсбургов, был латинский; на Военной Границе, подчиненной непосредственно Вене, — немецкий; на территории Далмации во владениях Венецианской республики — итальянский. Эти языки широко употреблялись и в обиходной речи. Народный язык в письменности был представлен тремя наречиями (диалектами): штокавским (Дубровник, значительная часть Далмации и Славония), чакавским (северо — западная часть Далмации с островами) и кайкавским (центральная часть Хорватии с г. Загребом). Кризис феодализма и внедрение капиталистических отношений во второй половине XVIII в., рост национального самосознания и распространение просветительских идей приводят постепенно к ломке традиционных перегородок в культурной жизни хорватских областей, вызывают перестройку сложившейся системы письменных языков и областных литератур, определяя главное направление литературного процесса — создание национальной литературы на основе общего для хорватов литературного языка.

В первой половине XVIII в. Дубровник, несмотря на социально — экономический спад, вызванный ослаблением средиземноморской торговли и землетрясением 1667 г., сохраняет свое ведущее положение в хорватской литературе. Традиции поэтов «золотого века» — И. Гундулича, Ю. Пальмотича, И. Бунича — Вучича — продолжает последний представитель дубровницкого барокко, Игнят Джурджевич (1675–1737). Выходец из состоятельной семьи горожан, принятой затем во дворянство, И. Джурджевич закончил в Дубровнике иезуитскую гимназию, занимал ряд административных должностей в республике; вступив в 1698 г. в орден иезуитов, учился в римской коллегии, преподавал риторику в учебных заведениях ордена в Италии. В 1706 г. вернулся на родину, поселился в бенедиктинском монастыре и целиком занялся литературной работой; входил в созданный по образцу римской Аркадии литературный кружок, одной из задач которого было изучение родного языка и собирание народных песен.

Поэт высокой литературной культуры, И. Джурджевич создал произведения самых разных жанров, выработанных в дубровницкой литературе за предшествующие столетия. В юности начал переводить «Энеиду» (1‑я песнь), пытался сочинить трагедию на библейский сюжет («Юдифь»), но главный итог первого периода творчества — лирика. Для «Любовных стихов» И. Джурджевича характерен устойчивый круг мотивов и художественных средств, свойственный галантной лирике XVII в., в частности поэзии И. Бунича — Вучича. В центре их — обобщенный образ единственной и несравненной возлюбленной. Условно описание ее внешнего облика с преобладанием постоянных эпитетов («прекрасная») и гиперболических сравнений из поэтического арсенала маньеризма: уста — рубины, щеки — кораллы, зубы — жемчуг, чело — заря, глаза — небо, взгляд — луч солнца, порой само солнце — лишь подобие возлюбленной. Риторическая основа поэтического творчества Джурджевича наглядно проявляется в мастерском варьировании любовной темы. Герой испытывает любовное томление, впадает в отчаяние от неприступности или отсутствия «госпожи», радуется знакам ее благосклонности; любовь — это пчела, что дает мед и жалит; это верное служение «даме», труд, искусство. На первый план выступают не искренность и неповторимость чувства, а виртуозное владение стихотворной техникой. Поэт демонстрирует лексическое богатство своего языка синонимическими рядами («гибну, сохну, гасну и бледнею», «беды, горести, печали»), играет словами («люблю тебя я вопреки рассудку, какая только сила влечет меня любить тебя, любить не смея»), антитезами («живу без жизни я и без души, душа моя»), метафорами («в твоих руках портрет мой оживет, и стану я его лишь отраженьем»), достигает особого эффекта реализованной метафорой (сначала поэт посылает любимой свою душу на крыльях любви, затем пишет ей письмо, макая в чернила перо, выдернутое из крыльев любви).

Тему любви Джурджевич продолжает в «Эклогах, или Пастушеских беседах» (I–VIII, IX не закончена). Помимо античных образцов (упоминается Вергилий), поэт опирался на богатую пасторальную поэзию Дубровника XVI–XVII вв. (более всего — на И. Гундулича). Любовь молодых пастухов, пастушек и лесных вил (дриад) на фоне идиллической природы описана прежним изысканным слогом, а любовные притязания сатиров, их диалоги даны в нарочито заниженных тонах. К последнему виду эклог примыкает шуточная поэма «Слезы Марунко» о любовных страданиях неуклюжего деревенского парня. Девять небольших поэм «Приключения несчастной любви» являются переработкой («локализацией») некоторых античных и ренессансных сюжетов. Внимание к фольклору, зародившееся в литературной среде Дубровника первой трети XVIII в., нашло отражение в использовании им помимо 8-сложника дубровницких классиков образного строя и метрики народной поэзии (эпический 10-сложник и размеры лирических песен) в «Гусельных песнях», «Песне на смерть королевича Марко», «Жалобной песне». Джурджевичу принадлежат также стихотворения «на случай» («Пиршественные песни, или Зачины»), духовные и нравоучительные стихи, полный поэтический перевод псалмов — «Псалтирь словинская» (1729).

Наибольшую известность И. Джурджевичу принесла поэма «Вздохи кающейся Магдалины» (1728). Взявшись за обработку новозаветного сюжета об обращении прекрасной блудницы, поэт соединил в художественное целое «науку страсти нежной» и псалмодический пафос покаяния. В повествовании о прежней жизни героини он невольно отразил быт и нравы своего времени, создав портрет типичной «дамы рококо». Этапы грехопадения героини следуют сюжету любовного романа: поначалу она робка и стыдлива, но опытная наперсница учит кокетству, знакомит с галантным кавалером, который лестью и подарками склоняет ее к взаимности, и героиня предается тайно, а затем явно любовным утехам. Внезапно ее постигает раскаяние, земная любовь сменяется божественной. Удалившись в «пустыню», «невеста Христова» в экстазе обращает к небу свои вздохи, наполняя их идущими от автора богословскими рассуждениями и нравоучительными сентенциями.

Наследник поэтического искусства XVII в. и в этом жанре, Джурджевич стремится превзойти своих предшественников изысканностью формы и глубиной элегической мысли. Он поражает читателя контрастами: жизнь в распутстве безмерно роскошна, в пустыне — предельно сурова; несметное богатство в прошлом — неисчислимые трудности и лишения в отшельничестве; контраст — излюбленный способ передачи чувств (ад и рай, жизнь и смерть, огонь и лед), — автор выстраивает длинные синонимические ряды, в целой строфе обыгрывает одно слово. Украшательство и виртуозность становятся самоцелью. Горячий патриот, И. Джурджевич гордился родным словинским языком и пытался раскрыть его богатство и благозвучие. Вместе с тем в его творчестве старый поэтический язык дубровчан исчерпывает свои выразительные возможности.

Жанр стихотворной легендарно — исторической драмы XVII в. с характерной для нее крайне запутанной интригой и невероятными приключениями продолжал в начале нового века А. Гледжевич («Зорислава» и др.). В конце XVII — начале XVIII в. в Дубровнике были популярны народные комедии и фарсы на местном диалекте, а в первой половине XVIII в. — комедии Мольера в адаптации разных авторов. Сохраняя гуманистическую и сатирическую направленность оригинала, переводчики перенесли действие пьес в Дубровник, дали персонажам местные имена, дополнили сюжет деталями местного быта и обычаев.

Во второй половине XVIII в. латинский, оставаясь языком науки, вернул себе на некоторое время позиции в дубровницкой поэзии. В это время появляется целая плеяда неолатинских поэтов. Дубровницкие поэты на латинском языке разрабатывали античные жанры — дидактические поэмы, эпиграммы, послания, элегии, оды, сатиры; частым явлением были многоязычные варианты (латинский, итальянский, хорватский) одного и того же произведения. В последнем десятилетии в творчестве отдельных писателей Дубровника заметны новые веяния — просветительства и романтизма, не имеющие, однако, далеких последствий для развития местной литературы. Дж. Ферич (1739–1820), помимо латинских сочинений, составил сборник басен на основе народных пословиц (1794, тоже на лат. яз.) и перевел на родной язык басни Федра, а на латинский — народные песни.

Проза, и ранее не занимавшая заметного места в дубровницкой литературе, в XVIII в. ограничена предисловиями поэтов к изданиям своих произведений, религиозной и морально — поучительной литературой для народа. В течение всего столетия в Дубровнике продолжалась деятельность по собиранию литературной старины, которая завершилась изданием (на ит. яз.) первой истории дубровницкой литературы (1802) и первой грамматики дубровницкого литературного языка (1808) Ф. Аппендини. С приходом наполеоновских войск в 1806 г. Дубровницкая республика прекратила свое существование (1809).

Уже в середине XVIII в. в хорватской литературе наметились важные сдвиги. Фактически исчез из общественной жизни и литературы чакавский диалект, некогда первым проявивший себя в хорватской письменности. Кайкавский и штокавский (вне Дубровника) диалекты выступили на путь кодификации. Однако штокавский диалект, охватывая сербов и занимая большую территорию у хорватов, постепенно теснил кайкавский на периферию. Этому способствовало включение в культурную жизнь новых областей со штокавским населением, освобожденных от турок в конце XVII — начале XVIII в., значительной части Далмации (отошедшей к Венеции) и Славонии (присоединенной к Хорватии). До половины столетия эти земли находились в запустении после двухсотлетнего османского владычества. Единственными очагами образованности были францисканские монастыри, где действовали духовные школы, составлялись хронографы, сочинялись религиозно — дидактические произведения для народа. Однако постепенно возрождалась культурная жизнь, и к концу столетия все более заметную роль в литературе начинают играть северные хорватские области — Хорватия и Славония.

Начало нового этапа в развитии хорватской литературы обозначили два произведения на штокавском диалекте, появившиеся в Далмации: «Цвет беседы народа и языка иллирийского, или же хорватского» (1747) Ф. Грабоваца (1695–1750) и «Приятная беседа народа славянского» (1756) А. Качича — Миошича (1699–1760). Оба писателя — францисканцы и следуют религиозно — просветительским традициям ордена, однако их книги выходят за рамки конфессиональной письменности прежде всего благодаря проявлению национального самосознания.

Сочинение Ф. Грабоваца, как более раннее, теснее связано с религиозно — дидактическими и хронографическими памятниками предыдущей эпохи. Первая часть книги — собрание разного рода поучительных рассказов и наставлений на духовные темы с популярным изложением символов веры, фрагментов церковной истории и библейских преданий; вторая — история всех веков и народов от «сотворения мира» до ближайших писателю событий. И лишь заключительный раздел книги — сказания в стихах и прозе о древней истории Далмации, о битвах с османскими завоевателями в XVI — первой половине XVIII в. придают ей черты Нового времени. Патриотическими чувствами пронизаны его стихотворения «Слава Далмации» и «О характере и нравах хорватов». В первом писатель обращается к родине с напоминанием о времени расцвета (до османского нашествия), скорбит о нынешней ее печальной участи, призывает воспрянуть от векового сна и вернуть себе былое величие. Во втором он корит своих современников за пороки, которые привели, по его мнению, отечество в упадок: хорваты, храбрецы на поле боя, легко поддаются раздорам и междоусобицам. В предисловии писатель ссылается на пробудившийся у соплеменников интерес к родной старине и сожалеет об отсутствии соответствующих книг на народном языке. Обращение к историческому прошлому и доступная форма изложения («беседа» на родном языке) — первые признаки складывающейся национальной литературы.

А. Качич — Миошич приводит в своем предисловии те же мотивы, которые побудили его взяться за перо, но замечает при этом другую, позитивную сторону народной жизни: память народа запечатлела в устном предании и песне великие деяния предков. В преддверии новой эпохи писатель впервые указал на народную песню как фактор сохранения национального самосознания в условиях порабощения, а отделив во втором издании книги (1759) довольно обширный хронографический материал в прозе от песен, сделал важный шаг в обретении художественности хорватской литературой (за пределами Дубровника). Книга стала поэтическим сборником, который именно благодаря героическим песням об эпохе османского нашествия — частью народным, а в большинстве случаев сочиненным по их образцу самим писателем — завоевал огромную популярность и у хорватов, и у сербов.

В Славонии светская литература начала складываться в 60‑е годы XVIII в. и в отличие от «национально — будительского» пафоса далматинских писателей, величавших историческое прошлое народа и его поэзию, приобрела рационалистический характер. После терезианских реформ социально — экономическое развитие области пошло более быстрыми темпами, вызывая перестройку традиционного уклада жизни коренного населения — крестьян и пахотных солдат. Это определило содержание главного произведения славонской литературы XVIII в. — дидактической поэмы М. Рельковича «Сатир, или Дикий человек» (1762).

М. Релькович (1732–1798) — хорватский офицер австрийской армии с Военной Границы (пограничные с Портой районы) призывает земляков не похваляться более ратными делами, а обратить взор к земле, к пашне; сам дает практические советы по ведению хозяйства. С глубоким уважением говорит писатель о нелегком труде земледельца и твердо убежден в необходимости народного образования. Он с болью отмечает отсутствие школ и учебников, возмущается обычным в крестьянской среде пренебрежением к ученью. Писатель, усвоив рационалистические идеи раннего немецкого Просвещения, осуждает и такие традиционные формы народной жизни, как хороводы и посиделки с песнями, которые, на его взгляд, мешают истинному просвещению. Вместе с тем он гордится поэтической одаренностью своего народа, ссылаясь на широкую распространенность героических эпических песен.

Установка на массового, крестьянского читателя и одновременно равнение на передовые народы определили совмещение в произведении Рельковича народной и художественной традиции. Чтобы народ лучше принял его «науку», он сложил свою поэму 10-сложником, применив, таким образом, стих героических песен для выражения современного реально — бытового содержания. Релькович, первый светский писатель в хорватских землях вне Дубровника, вводит в произведение мифологический образ Сатира, разъясняя в предисловии его значение и происхождение.

Поэма вызвала резкие нападки реакционного духовенства, однако те, кого волновало культурное развитие народа, выступили в поддержку Рельковича. Релькович переводил басни Эзопа и Федра, сборники дидактической афористики и нравоучительных сочинений с французского и немецкого языков.

В последние десятилетия XVIII в. в творчестве некоторых католических писателей Славонии появляются элементы национального просветительства. Поэма «Святая Розалия» (1780) А. Канижлича (1699–1777) по сюжету и стилю, перенасыщенному аллегорическими фигурами и риторическими оборотами, изысканной инверсией, богатой атрибуцией из растительного и животного мира, примыкает к традиции дубровницкого барокко.

М. Катанчич (1750–1825) в «Кратком замечании об иллирийском стихосложении» (на лат. яз.), предпосланном сборнику латинских и хорватских стихов «Fructus auctumnales» («Осенние плоды», 1791), пытался обосновать принципы силлабического стихосложения в хорватском языке и дал в качестве примера несколько эклог («пастушеских бесед»).

Литература на кайкавском диалекте до середины столетия сводится к религиозным и морально — поучительным изданиям паулинов и иезуитов, оставивших также трактаты и заметки о языке и церковной истории края на латинском языке. Ярким явлением культурной жизни хорватов — кайкавцев во второй половине XVIII в. стал школьный театр. В загребской иезуитской коллегии представления на народном языке (наряду с латинскими и немецкими) устраивались с 60‑х годов XVIII в. Ранние образцы школьной драмы на кайкавском — переведенная Й. Зибенеггом с латинского трагедия французского аббата Ш. де ля Рю о македонском царе Агатокле («Лизимакуш», 1768) и агиографическая драма Т. Брезовачкого «Святой Алексей» (1786). Для последнего десятилетия XVIII в. характерно полное господство на школьной сцене светского репертуара — мещанской драмы и комедии (в основном свободные переделки пьес австрийских и немецких авторов А. Коцебу, А. В. Иффланда, К. фон Эккартсхаузена и др.), которые ставились в Загребе профессиональными бродячими труппами на немецком языке (с 1797 г. — в постоянном здании).

Наивысшего подъема драматургия на кайкавском наречии достигла в творчестве Т. Брезовачкого (1757–1805). В последние годы жизни он создал две комедии: «Матьяш — чародей — ученик» (в 1804 г. изд. и поставлена) и «Диогенеш, или Слуга двух потерянных братьев» (изд. Т. Миклоушичем в 1823 г., поставлена лишь в 1925 г.). Комедии Брезовачкого имеют дидактическую направленность. С помощью проделок Матьяша (созданного в традиции немецкого Гансвурста) писатель осуждает суеверие как духовное наследие феодальной эпохи и сословные пороки (жульничество ремесленников, праздность дворян); он готов простить крестьянам невежество, но не может мириться с дворянскими привилегиями. Объектом критики становятся новомодные увлечения дворян (балы, вечеринки, карточная игра); польза отечеству — вот что требуется от дворянского сословия.

Другая пьеса представляет собой контаминацию сентиментального сюжета о двух братьях, обретающих друг друга, и фарсовой линии Диогенеша. Ловкий и сметливый слуга, Диогенеш выступает в роли резонера и вместе с тем является носителем интриги. В комедии показана галерея отрицательных типов: вельможа — бездельник, плут — управляющий, торговец — спекулянт, врач — шарлатан, невежа — цирюльник. Пьесы Брезовачкого насыщены живыми жанровыми сценками. Одним из главных источников комического эффекта в пьесах Брезовачкого является язык; персонажи типизирован посредством разнообразных пластов и оттенков разговорной речи («ученая» — с латинскими словами, городской загребский жаргон — с испорченными германизмами, речь крестьян — местные варианты кайкавского наречия, а торговцев, т. е. пришлых людей, — штокавские формы). В кайкавской культурной сфере драматургия Брезовачкого знаменует собой переход к литературе Нового времени, совершавшийся в Далмации и Славонии на базе других родов и жанров.

Хорватская литература прошла в XVIII в. важный этап своего развития. Если барокко в Дубровнике явилось завершением большой культурной эпохи, начатой европейским Ренессансом, то литература других хорватских областей — так называемой венецианской Далмации, Славонии и центральной Хорватии — сделала первые решающие успехи в утверждении светского начала и приобщении к современным ей идейно — художественным течениям. Обращаясь к историческому прошлому и устному творчеству народа, писатели второй половины столетия пробуждали национальное самосознание; осуждая недостатки окружающей действительности, указывали пути избавления от пережитков феодализма. Осваивая в доступной им форме идеи Просвещения, они сыграли активную роль в духовной подготовке хорватского национального возрождения.

Глава 8. Словенская литература

И. В. Чуркина

К началу XVIII в. словенские земли уже несколько веков входили в состав габсбургских коронных земель Крайна, Штирия, Каринтия. В Крайне жили только словенцы, а в Штирии и Каринтии лишь треть населения была словенской. Словенцы проживали также в Венгерском королевстве и в Северной Италии (Венецианская Словения).

Развитие капитализма в словенских землях, начавшееся с середины XVIII в., привело к формированию словенской буржуазии, к созданию своей интеллигенции, которая почти исключительно состояла из представителей духовенства, что наложило свой отпечаток на развитие литературы, особенно в ее первый период. Центром деятельности словенских просветителей стала Крайна.

1768 год, время выхода в свет «Краинской грамматики» августинского монаха Марко Похлина (1735–1801), условно считается временем начала словенского возрождения. В своем предисловии автор призывал соотечественников «не стыдиться» своего родного языка. Наряду с грамматическими правилами Похлин поместил здесь и правила словенского стихосложения (поэтику). Он советовал литераторам переводить на словенский язык античных поэтов, т. е. переходить от религиозной тематики к светской, а для облегчения перевода античных авторов Похлин придумал словенские имена античным богам. Похлин написал первый словенский биографический словарь «Библиотека Карниолие», который был издан в 1803 г. на латинском языке. В 1781 г. вышел его «Краткий трехъязычный словарь» (словенско — немецко — латинский), в котором наряду со словенской была представлена чешская и хорватская лексика.

В первой половине 70‑х годов Похлин создает небольшой кружок молодых священников, которых он учит словенскому языку, искусству поэзии. Один из его учеников, Йожеф Закотник, стал первым собирателем словенских народных песен духовного содержания. Учился у Похлина словенскому языку и Валентин Водник.

Один из соратников Похлина, Феликс Дев (1732–1786), также августинский монах, был инициатором создания первых сборников словенской светской поэзии — «Альманахов прекрасных искусств», выходивших в 1779–1781 гг. Основным их автором был сам Дев. Он писал оды, элегии, басни, даже либретто оперы в стихах на античную тему. Кроме Дева, в сборниках участвовали Похлин, Водник. Их творчество еще развивалось в рамках барокко. Однако на любовную лирику Дева оказала влияние поэзия Бюргера, в ней уже проявились некоторые элементы предромантизма (тема одиночества, любовь к природе и т. д.).

В Каринтии в 70–80‑е годы иезуит Ожбальт Гутсман создает лучшую словенскую грамматику XVIII в. и немецко — словенский словарь. Гутсман отмечал близость словенских диалектов, указывал, что хотел бы писать так, чтобы его понимали не только в Каринтии, но и в Штирии и Крайне. Право словенцев иметь свой собственный литературный язык Гутсман доказывал тем, что славяне, к которым принадлежат словенцы, занимают обширную территорию от Северного моря до Адриатики. Гутсман перевел на словенский язык некоторые религиозные сочинения.

Важную роль в развитии словенской литературы сыграла «Академия оперозорум», основанная в 1779 г. в главном городе Крайны, Любляне, и просуществовавшая до 1783 г. В нее входило более двадцати человек, в том числе Похлин, Дев, Линхарт и др. Возглавлял Академию Блаж Кумердей, инспектор народных школ в Крайне, филолог. Целью Академии объявлялось изучение словенского языка и близких ему наречий, развитие словенской литературы, исследование словенской истории. Крупным успехом явилось издание Библии, переведенной на словенский язык Ю. Япелем при участии Кумердея. Япель использовал перевод Библии Далматина, одного из видных словенских протестантских писателей XVI в. Этим как бы подчеркивалась литературная преемственность с деятелями словенской Реформации.

Много сделал для развития просвещения в словенских землях Кумердей. В 1773 г. он представил австрийскому правительству «Патриотический план, как успешнее всего обучать краинское население чтению и письму», в котором указывал на необходимость вести обучение детей на родном языке. Кумердей был автором первых словенских учебников. Много лет он работал над созданием словенской грамматики. Хотя ему не удалось ее опубликовать, но рукописью грамматики пользовались Водник и Копитар. Кумердей одним из первых словенских национальных деятелей стал проповедником идей славянской взаимности.

В «Академию оперозорум» наряду со священниками входили и представители светской интеллигенции, стоявшие на просветительских позициях. После прекращения деятельности Академии они образовали свой кружок, группировавшийся вокруг барона Сигизмунда Цойса, одного из богатейших людей Крайны. Кружок существовал в 80–90‑е годы XVIII в. Он объединял в основном светскую интеллигенцию, воспринявшую идеи европейского Просвещения, прежде всего французского и немецкого. Из членов кружка Цойса наибольший вклад в словенскую литературу внесли драматург Антон Линхарт (1756–1795) и поэт Валентин Водник (1758–1819).

Линхарт был сторонником реформ Иосифа II, но вместе с тем он выступал против политики германизации, которую начали интенсивно проводить власти в это время. Он опубликовал на немецком языке труд по истории словенцев «Опыт истории Крайны и других южнославянских областей Австрии», в котором впервые выдвинул идею австрославизма (т. е. превращения Австрийской империи в славянское государство). В своей истории он показал, что славяне, живущие в Крайне, Штирии и Каринтии, являются единым народом. Эти идеи словенского просветителя сыграли большую роль в формировании национального и политического сознания словенской интеллигенции. Сочувственно отнесся Линхарт и к Французской революции.

Линхарт написал две пьесы на словенском языке, представлявшие собою переделки двух комедий — «Сельской мельницы» немецкого писателя Й. Рихтера и «Женитьбы Фигаро» французского драматурга Бомарше. В словенском варианте пьесы назывались «Старостина Мицка» и «Матичек женится». Действие комедий перенесено в словенские земли, а немецкие и французские крестьяне получили словенские имена. Автор не только сохранил, но и усилил антифеодальное звучание пьес, ввел в них мотивы протеста против национального гнета.

В 1786 г. в Любляне при активном участии Линхарта было создано Общество друзей театра, ставившее немецкие пьесы. В декабре 1789 г. его членами была сыграна на сцене «Старостина Мицка». Это было первое представление словенской пьесы в театре. Линхарт стал родоначальником демократических традиций в словенской литературе.

Валентин Водник по праву считается первы́м словенским поэтом. Первые свои стихи он поместил в «Альманахе прекрасных искусств». По форме и содержанию они были близки сочинениям Дева. Большое влияние на творчество Водника оказала его встреча и дружба с Цойсом. Прекрасный знаток античной и современной литературы, Цойс в письмах к поэту призывал его повышать культуру языка и совершенствовать форму стиха, следить за его музыкальностью. Он советовал Воднику писать в национальном духе, учитывая одновременно и европейских поэтов, из которых особое внимание обращал на Оссиана. В своих стихах Водник широко использовал ритмы «поскочниц», словенских плясовых песен, делал попытки ввести в словенскую поэзию итальянский классический стих. Он писал оды, басни, эпиграммы, загадки, легкие шутливые стихи в духе Анакреонта. Водник прославлял в своих произведениях труд крестьянина, природу родной земли, в них были сильны патриотические и сатирические мотивы. В частности, в известном стихотворении «Немецкий конь и краинская кляча» поэт выражал протест против иноземного засилья. В 1806 г. вышел сборник Водника «Поэтический опыт», ставший одной из вершин словенской литературы того времени. В оде «Иллирия возрожденная» (1811) словенский поэт приветствовал политику Наполеона в Иллирийских провинциях. Сотрудничество Водника с французскими властями не было ему прощено в период меттерниховского режима, и его новый сборник стихотворений так и не увидел света при жизни поэта.

Много сделал Водник для просвещения словенцев. В 1797–1800 гг. он редактировал первую словенскую газету, «Люблянске новице», был автором большинства ее статей и заметок. В газете освещалась внутренняя жизнь Крайны и всей Австрийской монархии, развитие экономики, политические события за рубежом; публиковались разнообразные стихи, юмористические рассказы, афоризмы. Водник написал и две статьи, посвященные русскому языку и русским. В них он ознакомил читателей с народом, войска которого под руководством Суворова проходили в это время через словенские земли. Водник не только указывал на этническую и языковую близость словенцев к русским, но и призывал своих соотечественников учиться у них беречь свой язык и защищать родину. В 1795–1806 гг. Водник издавал «Сельский календарь» (сначала «Большой», затем «Малый», в котором давались необходимые сведения по сельскому хозяйству, метеорологии, содержался перечень ярмарок и т. д. Водник был не только первым словенским национальным поэтом, но и первым журналистом.

Большую роль сыграл Водник и в развитии словенской школы, особенно после образования Иллирийских провинций, когда словенский язык стал языком обучения в начальных школах. В это время он был директором люблянской гимназии и написал несколько словенских учебников, в том числе грамматику, первую, изданную на словенском языке. До этого и в течение нескольких десятилетий после выхода в свет труда Водника словенские грамматики издавались на немецком языке.

Как можно видеть, словенская литература в XVIII в. развивалась неравномерно. Были созданы первые драматические произведения, но совершенно отсутствовала художественная проза. Наиболее полное развитие из всех литературных жанров получила словенская поэзия, что дало возможность уже в последующий период появиться словенскому гению, замечательному поэту Франце Ксаверию Прешерну.

Так же как хорватская и сербская, словенская литература в XVIII в. находилась в процессе становления. Складывавшиеся в различных условиях, фактически разрозненные литературы этих трех славянских народов несли в себе, однако, родственные черты, связанные с общими задачами исторического развития, освобождения от иноземного владычества, турецкого и австрийского. Каждая из них должна была прежде всего создать на основе народного свой литературный язык, чтобы помочь выработать национальное самосознание и создать национальную литературу.

Как показали события начала XIX в. — народно — освободительное движение и культурно — национальное Возрождение в Сербии, Хорватии и Словении, литература трех стран сумела в XVIII столетии поднять на необходимую для этого новую ступень гражданственно — национальное и художественное сознание своих народов.

Глава 9. Греческая литература

Т. П. Чернышова

XVIII век в Греции падает на середину того черного 150-летия (1669–1821), когда большая часть страны входила в состав Оттоманской империи. Феодальное чужеземное иго — инокультурное, иноверное — тормозило развитие национальной экономики и всей национальной культуры.

В литературе с византийского периода сохранялись две линии развития, долгое время не пересекавшиеся, не взаимодействовавшие. Первая — это фольклор, преимущественно крестьянский (в XVIII в. 97 % населения Греции было сельским). Вторая — ученая, богословская и назидательная, агиографическая и гимнографическая — продолжала такие же традиции византийской литературы. В фольклоре бытовали прежде всего византийские народные песни (акритские, т. е. богатырские), которые определяли характер и вновь создаваемых.

Существенным для всей жизни Греции того времени было клефтское движение. Крестьяне, недовольные притеснениями турецких властей и выслуживавшихся перед ними греческих богачей, бросали хозяйство и с оружием в руках уходили в горы. Этих бунтарей называли клефтами (букв. — ворами). Уместно вспомнить, что Разин и Пугачев тоже были «ворами» по официальной терминологии. Число клефтов в течение XVIII в. неуклонно возрастало. Они основывали целые села. К концу века многие районы полностью контролировались клефтами (Мани на Пелопоннесе, Сули в Эпире). Высокая Порта организовывала против них кровавые экспедиции, но не могла справиться с этим народным движением. Район Мани даже добился официальной автономии.

Жизнь клефтов, их подвиги и героическая гибель составляют содержание клефтских песен, основного жанра греческого фольклора XVIII в. Их настроение, форма, художественные особенности, продолжающие традиции акритских песен, заметно повлияли на последующее развитие новогреческой литературы. В рассматриваемый период народные песни существовали только в устной форме. Сначала их собирали иностранные ученые. Первый такой сборник в двух томах, составленный Клодом Фориэлем, вышел в Париже в 1824–1825 гг.

К народному творчеству близки имевшие широкое хождение в тогдашней Греции пророчества. В них выражалась народная вера в освобождение от турецкого ига при поддержке «белокурого племени» — русских. Надежды подкреплялись определенными акциями русского правительства. Еще в начале века Петр I уверял порабощенных христиан, что они избавятся от турецкого владычества при помощи русского оружия. По свидетельству современников, портреты Петра I, которого называли «монархом россиян и греков», можно было видеть среди икон почти в любом греческом доме. В 1750 г. монах Феоклит Полиид выпустил книгу известных ранее и новых, его собственных, пророчеств — «Агафангел», где говорилось об освободительной миссии России. Эти пророчества перекликались и с народной песней: «Этой весной, райя, райя, // придет московит, райя, райя, // пойдет на турок войной…».

Православная церковь Греции не ограничивалась пророчествами. В начале века она еще сохраняла значение очага сопротивления иноверной, иноязычной силе. В монастырях устраивались школы. Учителями были монахи. Они распространяли также мятежные воззвания. Как национальный мученик до сих пор почитается в Греции Козма Этолийский (1714–1779). Этот странствующий монах и учитель основал множество школ, проповедовал борьбу за освобождение от оттоманского ига и был казнен турецкими властями.

Из Афона вышел и самый значительный поэт середины века — Кесарий Дапонте (1714–1784), автор многочисленных гимнов, назидательных книг, путевых заметок в стихах, шутовских исповедей, напоминающих Птохо — продрома византийских времен. Любознательный и трезвый наблюдатель, он оставил множество стихотворений на злободневные темы в стиле народных анекдотов. В большей части его произведений продолжается низовое направление книжной литературы поздневизантийской эпохи, питаемое фольклором. Но по большей части церковь продолжала византийские традиции другой линии развития в греческой литературе — учено — филологической. Монахи — выходцы из обеспеченных семейств — часто получали европейское образование. Они в числе первых в Греции подхватили идеи французского Просвещения и распространяли его на родине. Монах — вольтерьянец — весьма характерное явление в Греции XVIII в. Один из монахов, по словам французского путешественника Гуфье, назвал Вольтера величайшим благодетелем человечества. Но патриархия в Константинополе научилась приспосабливаться к Порте, получила право собирать дань с христиан и скоро стала рьяной противницей прогресса. И блестящий представитель Просвещения в Греции Евгений Вулгарис (1716–1806), преподававший в Высших школах на Афоне и в Константинополе логику и математику (когда непременными считались лишь грамматика, риторика и богословие), был вынужден эмигрировать. Его ученику, Никифору Теотокису (1731–1800), пришлось последовать за ним. Пристанище и признание оба нашли в России.

Патриархия преследовала идеи Коперника даже в конце XVIII в. Поэтому естественно появление прозаического памфлета против грубого, невежественного, продажного духовенства «Аноним 1789». В нем заметны некоторые точки соприкосновения с Вольтером и Лесажем. В ответ по личному распоряжению патриарха Григория V (1749–1821) была написана «Христианская апология» (1798), а в 1802 г. в Венеции издана книга «Против Вольтера». На трактат учителя Акарнана «О философии, физике, метафизике, разуме и божестве» (1786) синод ответил преданием его анафеме. Акарнан немедленно подчеркнул в «Ответе безымянного», что его книга направлена против «монахов, священников, архиереев и аскетов». Отлучен от церкви был и певец греческой свободы Ригас. В «Отеческом увещании» (1798) патриархия объявила, что просвещение и призывы к национальному освобождению идут против воли бога. В то же время распространялись песнопения в честь султана, призывавшие верующих к смирению и повиновению турецким властям.

Кроме полемики с Константинопольской патриархией, в XVIII в. известны и литературные сочинения светского характера. Примечательно, что почти все они издавались (и создавались) за рубежом. Первое из них — это вышедший в Венеции сборник стихотворных упражнений учащихся Флангинианского коллегиума «Цветы благочестия» (1708). Его можно рассматривать как последний отблеск литературной жизни незадолго перед тем (в 1669 г.) захваченного Турцией Крита. В сборнике ощутимо влияние итальянской литературы и знакомство с «Палатинской антологией». Во многих сонетах звучит живая скорбь об униженной родине и преклонение перед ее древним величием. Но в целом, по словам позднейшего греческого автора, это «оранжерейные цветы». Их авторы более не выступали в литературе, а литература следовала вкусам купеческой публики, которая предпочитала путевые заметки в стихах, пространное описание чужих земель и народов с их обычаями, климатом и т. п.

В 1746 г. в той же Венеции опубликована поэма «Стихиомахия» И. Р. Мане, трактующая библейский миф о потопе. Художественные достоинства ее невысоки, но и она была явлением на скудном литературном фоне того времени. Ее автору посвящена вышедшая в Лейпциге еще более многословная поэма «Боспоромахия» (1752), написанная французом из Константинополя Момарсом. В поэме «спорили» Восток и Запад, Азия и Европа, Прошлое и Будущее. Автор доказывал настоятельную необходимость для современников осмыслить противоречия между феодальной Турцией и Европой Нового времени, найти пути их разрешения.

Прибежищем ученой литературы в порабощенной Греции был почти исключительно Константинополь, точнее, один его квартал — Фанари, населенный греческими купцами. По имени квартала греческие историки называют XVIII век веком фанариотов, имея в виду прежде всего особенности греческого просветительства. Фанари поставлял купцов в греческие торговые колонии России и Западной Европы. Эти купцы были достаточно богаты, чтобы дать своим детям европейское образование. Из их среды выходили переводчики, члены дипломатического корпуса, даже министры иностранных дел Высокой Порты. Фанари поставлял также господарей, т. е. наместников Молдо — Валахии, которые содержали настоящий царский двор в Бухаресте, заботясь о его культурном процветании. Они и сами на досуге охотно занимались сочинительством. Например, основатель династии Маврокордато Александр оставил сыну «Наставления» по образцу Макиавелли, где запечатлел заповедь фанариотов: «Делай не то, что хочешь, и не то, что можешь, а что выгодно».

Литературные вкусы фанариотов обусловлены веяниями из Франции. По замечанию одного путешественника, французский язык знали в Фанари во второй половине XVIII в. не хуже греческого. Основное место в фанариотской поэзии занимали анакреонтические мотивы. Самый яркий их выразитель, Атанасиос Христопулос (1772–1847), прозванный «Новым Анакреонтом», писал, например: «Не дожить бы, боже милый, мне до трезвости постылой…». Но идейная позиция фанариотов определялась их служебным статусом. Они приспособились к Порте. С ее соизволения они неограниченно обирали подопечных, создавая себе огромные состояния. Поэтому к революционному и национально — освободительному движению в Греции они относились с откровенной враждебностью.

Эта идейно — литературная двойственность — заигрывание с вольномыслием, вольтерьянством при сотрудничестве с Портой — выражалась во временном перевесе то одной, то другой линии. Но к концу XVIII — началу XIX в., когда общенародная борьба за освобождение стала реально грозить их благосостоянию, фанариоты заняли откровенно реакционную позицию. Прежде они снисходительней относились к просветительским кружкам в своей среде (например, Димитриос Катардзис), хотя такой кружок при участии в нем легендарного Ригаса легко мог перерасти в тайное национально — освободительное общество.

Сам Ригас из Фер (1757–1798) поначалу пользовался поддержкой фанариотов. Биография Ригаса известна недостаточно. Нет даже уверенности, что мы точно знаем его имя. По преданию, он убил издевавшегося над ним турка и бежал в отряд клефтов, который переправил его в Константинополь. Там Ригас служил секретарем у Александра Ипсиланти (1726–1806) и вместе с ним приехал в Бухарест, где познакомился с произведениями французских просветителей и вошел в кружок Д. Катардзиса. В 1790 г. Ригас переехал в Вену, где с этого года стала выходить первая греческая газета — «Эфимерис», и занялся литературой. Для начала он считал необходимой умеренно просветительную деятельность. В 1790 г. вышла его «Школа чувствительных влюбленных», в которой греческие историки литературы не без труда угадали шесть рассказов Ретифа де ла Бретона. Греческого революционера и просветителя, очевидно, привлекло в рассказах утверждение свободы личности, неотъемлемого права распоряжаться собственной судьбой. Ригас развил отдельные моменты повествования, вставил в текст стихотворения сентиментального характера, считая, что такой тип изложения «более соответствует духу греческого языка».

Книга имела успех. Под ее влиянием в Вене через два года вышел анонимный сборник из трех рассказов — «Завершение любви». В 1790 г. Ригас издал также «Антологию естественных наук» под девизом: «Правильно мыслит тот, кто мыслит свободно». Эта книга возникла в результате изучения современных ему работ по естествознанию. Рассчитанная на неискушенного читателя, она обнаруживает не только знакомство с идеями Руссо, но и преданность им, а также идеям энциклопедистов и направлена на «сокрушение предрассудков». «Школа» пропагандировала свободу чувства и идею естественного равенства людей, «Антология» — свободу мысли.

К тому же начальному периоду деятельности Ригаса относится трехчастный «Моральный треножник» (ему принадлежат две части). Первая часть — «Олимпия» (перевод пьесы Метастазио) — ставит целью пробуждение гордости греков, напоминая об олимпийских играх Древности. Вторая — «Альпийская пастушка» (стихотворный перевод повести Мармонтеля) — в общем следует духу «Школы». В 1791–1796 гг. Ригас, готовясь к восстанию, занимался географией Греции. В этой связи он участвовал в переводе книги «Новый Анахарсис» Бартелеми (главы 35–39, о Фессалии), изданном в Вене в 1797 г. Как приложение к этой главе Ригас издал карту Греции на 12 листах с планами Константинополя и размещения турецких военных объектов. В том же 1797 г. вышло основное произведение Ригаса «Революционный манифест, или Новое политическое устройство» в 4‑х частях: «Воззвание», «Права человека», «Конституция» и «Военный гимн» («Фурио»). Эпиграфом к нему взяты лозунги французской революции: «Свобода! Братство! Равенство!» — а основные положения прямо или косвенно выводятся из документов якобинской диктатуры.

Ригас Ферейский — мыслитель и политический деятель, который первым на Балканах выдвинул идею республиканской федерации балканских народов, видя в их сплочении, в их союзе путь к освобождению от оттоманского и феодального ига вообще. Главной задачей считал он социальную, а не национальную революцию и, чуждый шовинизма, обращался к турецкому народу с такой же братской теплотой, как и своим соплеменникам. Поэзия для Ригаса — оружие в этой жизненно важной борьбе: 126 строк его «Военного гимна» и 252 строки «Патриотического гимна» — это вдохновенный призыв к восстанию с указанием конкретных задач, стоящих перед каждой областью Оттоманской империи. Эти гимны распространились по Балканам с молниеносной быстротой. Известная лубочная картинка представляет Ригаса, исполняющего свои гимны в кругу соотечественников.

Дохнуть и час свободой

Отрадней, чем в тюрьме

Прожить хоть полстолетья

В невольничьем ярме.

Что проку в долгой жизни,

Коль цепь на нас гремит,

Коль произвол нам смертью

И день и ночь грозит?

(«Военный гимн».

Перевод М. Л. Михайлова)

Любопытна судьба этого гимна: его пели в Греции во времена всех народно — освободительных движений — от XVIII в. до гражданской войны 1946–1949 гг.

В 1797 г. Ригас направился в Грецию. Но в Триесте его арестовала австрийская полиция, выдав турецким властям, которые в июне 1798 г. казнили поэта в белградской тюрьме. Легенда украсила его последний час крылатой фразой: «Я посеял свободу, пусть другие придут и пожнут!» Ригас стал героем народных песен и литературных произведений. Ему приписывалась и так называемая «Греческая марсельеза». Для Байрона, Пушкина и других филэллинов Ригас был символом борьбы за свободу. В годы диктатуры «черных полковников» (1967–1974) имя его носила студенческая организация сопротивления.

На примере творчества Ригаса видно, что литературный процесс в Греции к концу века резко ускоряется. Важнейшей предпосылкой этого были экономические сдвиги в результате Кучук — Кайнарджийского мира (1774), когда Россия получила официальное право опеки христиан в Оттоманской империи, были уменьшены налоги, улучшены условия торговли и мореплавания, что потребовало и улучшения образования. Именно в это время разгорается спор вокруг проблемы языка. Подготовка к восстанию была неотделима от просвещения народа, и возникал естественный вопрос, на какие идейно — философские, литературные и языковые традиции надо опираться. С одной стороны, древнегреческий язык, язык богатой культуры, литературы и церкви (не следует забывать, что элементарное образование начиналось с «Псалтири»). С другой — живой разговорный язык, раздробленный на диалекты, далекий от нормы, еще не имеющий достаточно авторитетных литературных памятников.

Образованные греческие круги разбиваются на два лагеря, каждый из которых вскоре приобретает отчетливую идеологическую тенденцию. Сторонники демократических преобразований, в том числе Ригас, опираются на живой народный язык, «димотику». Главой этого направления был уже упомянутый Димитриос Катардзис (1725–1807) из Константинополя. В Молдо — Валахии он ведал финансами, имел большое влияние в официальных кругах, но главным делом его жизни было просветительство. Он провозгласил и яростно отстаивал право народного разговорного языка стать основой языка литературного. Кроме этого воззвания, он оставил трактат «Познай самого себя» (речь идет о национальном самосознании), «Руководство к написанию стихотворений на новогреческом языке», «Грамматику древнегреческого языка» (написанную на новогреческом) и «Грамматику новогреческого языка». К сожалению, большая часть его произведений оставалась неизданной, и его идеи только косвенно могли влиять на споры вокруг языкового вопроса в Греции. К концу жизни он отошел от активной общественной деятельности и умер преуспевающим царедворцем, сторонником просвещенного абсолютизма.

Видным участником споров был также Атанасиос Псалидас (1767–1820) из купеческой семьи г. Янины. Некоторое время он жил в России, возлагая большие надежды на помощь России в деле освобождения Греции и посвятив свою первую книгу Екатерине II. Возвратившись на родину, он преподавал в Янине и более или менее последовательно пропагандировал народный язык.

Консервативные же фанариоты, в первую очередь П. Кодрикас, и патриархия требовали возвращения к древнегреческому языку. Формировалась и третья группировка, во главе которой встал один из влиятельных представителей греческого Просвещения — Адамантиос Кораис (1748–1833).

Кораис родился в купеческой семье в г. Смирне, получил образование во Франции. В 1798 г. он опубликовал «Братское увещание» в защиту памяти и идей Ригаса, а в 1800 г. — свое единственное стихотворение «Военную песню» — пламенный призыв к восстанию (в надежде на поддержку Наполеона):

Мы не врозь — французы, греки,

род единый — франкогреки.

Не страшны нам смерть и раны,

пусть боятся нас тираны.

Нестерпимы рабства годы, —

в бой же, братья, за свободу!

В следующем году вышел его «Призыв к битве» в прозе, проникнутый теми же идеями. В Париже Кораис выступил с лекцией о положении Греции. Когда же его надежды на освобождение при помощи Наполеона рухнули, Кораис замкнулся в филологической деятельности, главным делом его жизни стало научное, комментированное издание древнегреческих авторов — «Греческая библиотека», которая завоевала прочный авторитет в образованном мире и до сих пор не потеряла своего значения. В издании этой серии ему помогали образованные греческие купцы, особенно жившие в Москве братья Зосимады.

В языковом споре Кораис предложил «средний путь», взяв за основу народный разговорный язык с его синтаксисом и морфологией. При выборе же лексики он считал необходимым «очищать» ее от варваризмов, в первую очередь — тюркизмов. Вообще при наличии двух разновременных синонимов Кораис отдавал предпочтение новейшему. Друзьям в Греции он поручил собрать диалектологические материалы для составления полного Словаря новогреческого языка. Из — за неопределенности терминов «варваризмы» и «очищенный язык» у Кораиса принципы отбора лексического материала привели после смерти ученого к злоупотреблению его именем при создании искусственного архаизованного стиля XIX в. — кафаревусы.

На Ионических островах, которые никогда не принадлежали Оттоманской империи, языковой вопрос не стоял так остро. До наполеоновских войн острова были колонией Венеции, а в 1815–1864 гг. — Великобритании, которая затем «уступила» их Греции. Народный язык там развивался в относительно свободной обстановке. Даже церковь, следуя примеру западных миссионеров, не отгораживалась от народного языка. Еще в XVI в. на Керкире была создана первая грамматика новогреческого языка. Остров дал Греции в XVIII в. много деятелей Просвещения, среди которых — Евгений Вулгарис и Никифор Теотокис. Процветало на Керкире и книгоиздательство. Здесь в 1798 г. были напечатаны гимны Ригаса. И поэзия на Ионических островах развивалась свободнее.

Идейным вождем прогрессивных сил тут был поэт — революционер А. Мартелаос (1755–1819). Он выражал антиаристократические настроения народной партии — пополаров — и радостно приветствовал в стихах приход на Керкиру наполеоновских войск. Повод к этому дал командующий десантным корпусом, заявив, что его миссия — освободить и возродить православную Грецию. Самое значительное произведение Мартелаоса — «Военный гимн» является, в сущности, одним из греческих вариантов «Марсельезы». Поэта — революционера любили пополары и ненавидели аристократы. Поэтому, едва французская армия покинула Ионические острова, ему пришлось эмигрировать в Италию. Поэзия Мартелаоса оказала несомненное влияние на творческое формирование национального поэта Греции Д. Соломоса.

Литературное движение XVIII в. в Греции, составляя часть движения общекультурного, носило во многом как бы подготовительный характер. Это значит, что литературный язык находился еще в процессе становления, а литература только начинала опробовать новые для нее направления, жанры, стили, распространенные в Западной Европе. Особую «литературообразующую» роль в культурном процессе, как вообще в литературах Юго — Восточной Европы, здесь играл фольклор, питаемый непрекращающейся народной борьбой за освобождение от оттоманского ига. Эта борьба вплоть до обретения независимости составляла основное содержание внутренней жизни страны.

Обращаясь к греческой литературе, только условно можно говорить о таких направлениях, ведущих в западных литературах, как сентиментализм, классицизм с разными его оттенками, просветительский реализм и т. п. Литературные направления как таковые, с их борьбой и контаминациями, возникают в Греции в XIX в. А пока, попадая с Запада через учено — филологическую среду в Грецию, классицистические и прочие явления накладывались на традиционные еще с византийских времен различные стихии — народно — поэтическую и учено — книжную. Из западных образцов отбирались элементы, жанрово близкие народной словесности, идейно способствующие национальному освобождению. Так, Ригас, переводя рассказы Ретифа де ла Бретона, то и дело переходит на стихотворную форму. Ему трудно, непривычно говорить о чувствах языком прозы, ибо для Греции это тема народных песен, вообще поэзии. А воспитание свободы чувства для него — первый шаг на пути к социальной свободе. Ученая среда гордилась героическими идеалами античности, но даже в гражданственно — патриотической лирике античные мотивы и герои занимали скромное место, потому что для Греции XVIII в. более значительные явления истории — эпизоды клефтской борьбы и революционные события во Франции.

Видное место заняли стихотворные диалоги с их социально — обличительной тенденцией, стихийно — материалистической философией, с их наивным реализмом. Драматургия, еще недавно процветавшая на Крите, в XVIII в. представлена в Греции робкими переводами. Только на Ионических островах, в частности на о-ве Закинф, продолжались традиции критской комедии. Так, в 1745 г. появилась только недавно обнаруженная пьеса Савойя Сумерли «Мнимые врачи», а в 1790 г. — популярная комедия Димитриоса Гузелиса «Хасис», сохранившаяся во множестве рукописей и, наконец, опубликованная в 1860 г. Художественно — повествовательное искусство только складывается в ученых сочинениях, эпистолографии, назиданиях, переводах. Отличительной чертой греческой книжной литературы являлась локализация ее носителей в диаспоре, в зарубежных греческих торговых колониях, которые и стали реальным оплотом просветительства. Все это еще раз доказывает, насколько тяжелыми были условия для культурного развития в Греции.

Предпосылкой развития культуры была задача освобождения от чужеземного ига. Языковой вопрос, как и в других странах Юго — Восточной Европы, непосредственно был связан с этой задачей. Сторонники народного языка и сторонники насаждения древнегреческого к концу века по необходимости сосредоточились в двух враждебных политических лагерях: революционно — демократическом и реакционно — консервативном. Прогрессивная интеллигенция Греции понимала, что древнегреческий язык — это не только оружие реакционеров, но и носитель античной культуры, которую они не могли не почитать. Однако античная культура тогда еще не могла составной частью войти в культуру новогреческую (это осуществилось позднее, только в XX в.). Пока она только присутствовала в книжной литературе, как отдаленный фон, способствуя развитию чувства гордости за прошлое и вере в грядущее возрождение греческой нации. Импульс же и материал для литературных произведений давало большей частью новогреческое народное творчество. А основой национального литературного языка становился язык народных песен.

Однако греческая литература не была замкнута в узконациональных традициях. Находясь на перекрестке Востока и Запада, Греция была открыта всем литературным веяниям. Для греческих просветителей были вполне естественными идеи международной солидарности народов и литератур. Недаром герой греческого народа Ригас планировал создание демократической федерации балканских народов с турками включительно. Совершенно органично француз Момарс стал греческим поэтом. Песни Ригаса вошли в общебалканскую поэзию; грек Капнист — в русскую литературу, а К. Стамати, К. Конаки и Г. Асаки — в молдавскую. Запад открыл для себя греческую литературу XVIII в. значительно позднее, главным образом в связи с восстанием 1821 г. И в России М. Л. Михайлов осуществил поэтический первод гимна Ригаса только в середине XIX в.

XVIII век дал греческой литературе высокие идеи, героические темы, прекрасные образцы поэтического языка.

Глава 10. Албанская литература

А. В. Десницкая

XVIII век в албанской литературе отмечен расцветом поэзии так называемых бейтеджи, возникшей на базе местного фольклора под влиянием ближневосточной литературы. Название бейтеджи (букв. сочинители бейтов) образовано от ближневосточного поэтического термина бейт (двустишие). Поэзия бейтеджи чутко реагировала на социальную действительность и отражала жизнь албанцев в условиях турецкого владычества. Стихи бейтеджи или записывались арабским алфавитом, или, что чаще, распространялись устно.

Не учитывая особенностей албанского устного народного творчества, трудно понять характер поэзии XVIII в., связанной с традициями ближневосточных литератур. Особый интерес в этом смысле представляет популярный в Албании жанр короткой песни, содержащей непосредственный отклик на какое — то событие, лаконичное описание ситуации, хвалебную или, наоборот, отрицательную, часто ироническую оценку того или иного лица, его действий и т. д. Специфически городской разновидностью подобного фольклора с давних пор и были так называемые бейты, широко распространенные в исламизированной среде, составлявшей большинство населения албанских городов в период турецкого владычества. Бейтами стали называться импровизированные четверостишия, чаще всего сатирического содержания. Афористичность и лаконизм — общие характерные признаки албанского фольклора — стали определяющими и для этого жанра. Заметной особенностью языка албанских бейтов является присутствие в них довольно значительного процента турецкой и арабской лексики, что отражало реальную языковую ситуацию старой Албании.

В качестве обычного для бейтов стихотворного размера утвердился популярный в албанской народной поэзии трохеический восьмисложник и четко выраженная форма четверостишия.

Бейтеджи играли заметную роль в культурной жизни городского общества старой Албании. Они состязались в остроумии и искусстве импровизации как во время народных празднеств в среде цеховых ремесленников и мелких торговцев, так и на пирах военно — феодальной знати, куда их охотно приглашали. Поэтическое творчество бейтеджи может служить примером пограничного состояния между авторской и анонимной устной народной поэзией. Имена многих бейтеджи были забыты, лишь наиболее выдающиеся народные поэты XVIII–XIX вв. остались в памяти поколений.

Воссоздавая культурно — бытовую атмосферу албанского города XVIII в., можно предположить, что образная система народных поэтов была первичной основой, на которую наслаивалась поэзия более высокого уровня, создававшаяся под влиянием восточной (в основном персидской) поэтики.

Среди исламизованной части населения старой Албании, особенно в городах, было немало людей, получавших мусульманское образование в многочисленных медресе в самой стране и за ее пределами и тем самым в той или иной мере приобщавшихся к культурной жизни мусульманского Востока. Эти образованные слои албанского общества состояли в основном из многочисленного духовенства, а также из представителей военно — феодальной знати, купечества и верхушечной части цехового ремесленничества.

Уже в первые века турецкого завоевания стали известны как авторы турецких диванов албанцы Месихи Приштина (XV в.), Яхья — бей Дукаджини и Ахмет — бей Дукаджини (XVI в.). В XVII–XVIII вв. дальнейшее распространение ислама усилило влияние ближневосточной культуры в Албании, особенно в городах, роль которых как экономических и культурных центров в этот период заметно возросла. В качестве очага мусульманской культуры особенное значение приобрел Берат. По свидетельству известного турецкого путешественника Эвлиа Челеби, посетившего Албанию в 1670 г., в этом городе было пять медресе, много красивых мечетей и текке (обители дервишей); в кофейнях на берегу реки собирались и беседовали поэты, ученые. Архитектура Берата и теперь еще сохраняет следы жизни богатого и культурного города, утратившего в XIX в. свое значение административного и торгового центра. В пору своего расцвета в XVII–XVIII вв. Берат был богатым городом, средоточием многочисленных беев, богатого купечества, цеховых ремесленных организаций (эснафы). Вокруг мечетей, медресе и текке концентрировалось мусульманское духовенство — как ортодоксально — суннитское, так и члены шиитских сект. Быт христианской части населения, сохранявшей культурную обособленность, с внешней стороны также в значительной степени подчинялся восточному укладу, надолго определившему характер городской жизни в странах Балканского полуострова. Помимо Берата, значение очагов ближневосточных культурных влияний приобретали и другие города, прежде всего Шкодра, ставшая в XVIII в. политическим центром северной Албании, Эльбасан, позднее Тирана.

Естественным следствием расширения социальной среды ценителей восточной поэзии, притом в условиях большой популярности и действенности собственного фольклора, явилось развитие и на родном албанском языке специфических для мусульманского Востока поэтических жанров.

Нет сведений о том, кто из поэтов — мусульман стал первым сочинять стихи на албанском языке. Наиболее ранним из дошедших до нас произведений является датируемая 1724 г. «Молитва о кофе», автором которой обозначен некий Мучи Заде. Стихотворение состоит из 17 четверостиший, каждое из которых заканчивается рефреном: «Боже, не оставь меня без кофе!» Характер этих бейтов, интересных в историко — бытовом отношении, остается в известной мере загадочным. Автор высокопарно клянется именами членов семьи пророка Мухаммада, и в то же время весь текст находится как бы на грани пародийности.

Литературная жизнь Берата была в середине XVIII в. очень интенсивной. Помимо известных поэтов — Незима Фракулы и Сулеймана Наиби, стихи сочиняли многие, в том числе и сам правитель Берата — Исмаил — паша. Сохранились сведения об острой дискуссии по вопросам поэтического творчества, разгоревшейся между Незимом Фракулой и его литературными противниками — главным муфтием города муллой Али и евреем — торговцем Соломоном. Поэзия, связанная с ближневосточной традицией, культивировалась и в других городах Албании.

Наиболее значительными поэтами этого направления в XVIII в. были Незим Фракула, Сулейман Наиби и Хасан Зюко Камбери. Хотя произведения их не дошли до нас в полном объеме, а сохранившиеся тексты опубликованы лишь частично, эти поэты уже заняли свое место в истории албанской литературы.

Незим Фракула (ок. 1680/1685—1760) — выходец из военно — феодальной среды — в юности получил хорошее мусульманское образование, много странствовал, не находя себе устойчивого положения в жизни; основным местом его жительства был Берат, в литературной жизни которого он играл большую роль. Жизнь его закончилась трагически: он погиб от пыток в стамбульской тюрьме. Поэтическое наследие Незима составляют два турецких дивана, один албанский и много отдельных стихотворений на обоих языках. Ожесточенно полемизируя с литературными противниками, он высоко оценивал художественное и литературно — языковое значение собственной поэзии, подчеркивая свое новаторство в создании жанра дивана на албанском языке. Он объявлял себя первым подлинным поэтом Албании, пренебрежительно отзываясь о стихах, сочинявшихся на албанском языке до него.

Поэзия Незима, то сатирически острая, то глубоко лиричная, в стилистическом отношении представляла собой контаминацию двух традиций — ближневосточной поэтики и народно — албанской песенной традиции. Значительное место в его поэтическом репертуаре занимала любовная лирика, в содержании которой проявилась определенная связь с жанром газели. Наиболее интересными и оригинальными представляются лирические стихи, посвященные трудным и печальным ситуациям, в которых оказывался мятежный, душевно ранимый, гневный в своих обличениях поэт. Содержание их — иронические беседы с незадачливой судьбой, собственным сердцем, «плачущим кровью», обличение подлости и невежества, мечты о подлинной дружбе, правдивые, порой сатирические зарисовки быта. Поэт находил яркие и лаконичные формы выражения, своей афористичностью напоминающие албанский фольклор. Однако, несмотря на стилистическую связь с устным творчеством народных поэтов — бейтеджи, стихотворения Незима, без сомнения, более литературны и обнаруживают знание автором классической восточной поэтики. Стихотворные размеры, применявшиеся Незимом, в основном соответствуют размерам албанской народной поэзии. Чаще всего он пользовался восьмисложником, иногда искусно чередуя его внутри строфы с шестисложником или четырехсложником (например, в изящных стихотворениях, посвященных весеннему расцвету природы). Поэтическая лексика Незима была особенно сильно (даже по сравнению с другими поэтами его времени) пронизана арабскими, персидскими и турецкими элементами, что показывает определенную установку автора на литературность его творчества.

Сулейман Наиби (конец XVII в. — 1772), как и его современник Незим, большую часть жизни провел в Берате. Он был также автором поэтического сборника — дивана, к сожалению не сохранившегося. Несколько дошедших до нашего времени стихотворений говорят о большом лирическом таланте их автора, впервые в албанской поэзии, как отмечается албанскими филологами, посвятившего свое творчество воспеванию женской красоты. Стихи Сулеймана были очень популярны; некоторые из них стали народными песнями, как, например, стихотворение о «нарядной Махмудэ».

Красиво стихотворение, посвященное наорузу (невруз) — первому дню весны, который олицетворяется поэтом в виде прекрасной пери, сошедшей в его сад с горних высот. Поэт описывает земную прелесть этого небесного видения, говорит о своей страсти и вдруг, упрекая себя в безумии, вспоминает в последней строфе о том, что наоруз — это день рождения имама Али (зятя Мухаммада, почитаемого шиитами). Гимн женской красоте заканчивается словами: «явился Али». Таким образом, воспевание женской красоты оказывается, как у средневековых персидских лириков, формой религиозно — мистического откровения.

Это дает основание полагать, что лирика Сулеймана связана с символикой суфизма, что в свою очередь, говорит о более тесной, чем у других албанских поэтов того времени, связи с традициями персидской поэзии. Однако при наличии этой глубокой сущностной связи во внешних формах лирических произведений поэт оригинален: албанская лексика его богата и почти свободна от книжных ориентализмов.

Хасан Зюко Камбери, наиболее видный из албанских поэтов ориентального направления, родился в южноалбанской деревне Старья около 1740 г. и умер там же в самом начале XIX в. По — видимому, он принадлежал к социальному слою мелких сипахи (тимариотов), традиционно служивших в турецкой армии. С прекращением завоевательных походов Османской империи тимариоты теряли постоянный источник своих доходов и разорялись. Поэт много скитался по свету, принимал участие в военном походе 1788 г. (против Австрийской империи), который не принес ему ни чинов, ни богатства; в старости он стал дервишем.

Неясно, где и в какой среде протекала литературная жизнь Хасана, в поэтическом творчестве которого широко отражена картина социальной действительности южной Албании второй половины XVIII в. Составленный им самим сборник стихов не сохранился. К стоящему времени собраны и находятся в архивах Тираны восемь больших стихотворений (собственно поэм) светского содержания, из которых опубликованы лишь фрагменты, и несколько произведений на темы ислама.

В поэзии Хасана могут быть выделены четыре основные тематические линии: социально — критическая; поэт и общество (тема личной судьбы); любовно — лирическая; религиозная. В существующих публикациях отражены лишь первые две, представляющие наибольший интерес. Эти темы развернуты в нескольких поэмах, состоящих из четверостиший, твердо спаянных рифмой (типа абаб и особенно аааб, при котором последние строки являюся рефреном, проходящим через все произведение).

В первых частях поэм «Вдовы» и «Брачная ночь» даны яркие зарисовки жизни албанской деревни, проникнутые сочувствием к трудной и бесправной доле женщины. Но с особенной остротой тема социальной критики звучит в поэме «Деньги». Поэт бичует корыстолюбие и продажность всей правящей верхушки турецкого общества, заканчивая каждую строфу рефреном: «Он знает цену деньгам». От строфы к строфе проходит вся правящая иерархия: султан, везирь, паши, беи, судьи — все они не упускают наживы. Хасан не щадит и служителей ислама, выстраивая их в общей шеренге корыстолюбцев и взяточников, начиная с самого шейх уль — ислама (духовный глава мусульман в Турецкой империи).

Не ограничиваясь обличением тех, в чьих руках находится власть над простым народом, поэт говорит далее о развращающем влиянии денег на саму сущность поведения человека, живущего в обществе, где все продается. «Нет человеческого существа, которое не стремилось бы к деньгам… И даже дитя в колыбели протягивает ручонку и говорит „дай“… И даже бессловесная галка, урони только монету на землю, подхватит ее и отнесет в гнездо… Деньги бодрят тебе дух, дают жену, прославляют твое имя… За деньги ты проливаешь кровь, без денег ты кажешься дураком…» И заключающий гневный возглас: «О вы, грязные деньги! Вы развращаете людей, превращая их в бродячих псов! Знаю цену деньгам!»

Гнев Хасана — это гнев человека, оказавшегося в разладе с обществом. Он увидел и осудил уродливость, жестокость порядков Османской империи, мучительно переживавшей распад старой феодальной системы на рубежах перехода к Новому времени. В сатирической поэме «Мучная похлебка» поэт обрисовал обнищание деревни, где восемь месяцев в году варят лишь мучную похлебку: «Слава тому, кто выдумал мучную похлебку! Она поддерживает жизнь бедняку, без нее плачет голодная детвора — да утешит их аллах».

Пафос обличения у поэта сливается с жалобами на личные невзгоды, на свою собственную печальную судьбу. И в этих жалобах, полных иронического самоанализа, прорастает новая для албанской поэзии личная тема героя — неудачника, окрашенная в сатирические тона.

Тема судьбы занимает центральное место в поэзии Хасана, она находит интересное решение, реализуемое в диалогах автора с Фелеком (от арабского фалак — судьба, рок, небо), таинственным началом, определяющим судьбы людей свыше, и Бахтом (от перс. бакхт — доля, благоприятная судьба) — материализацией некоего «второго я», двойника авторского начала с непредсказуемым поведением, приносящим основному «я» удачи или неудачи.

С Фелеком, т. е. с Провидением, Хасан ведет долгий и мучительный разговор в поэме «Царский поход». Поэт осыпает упреками Фелека («Что я тебе сделал, о Фелек?»), который отправил его в несчастный поход, принесший разорение и позор. Обвиняя Провидение, он одновременно раскрывает и зависимость своих личных неудач от тяготеющих над его судьбой, как и над судьбами других людей, факторов социального порядка.

Диалог с Бахтом строится принципиально иначе. «Начал Хасан ссориться, браниться со своей долей: где же ты прячешься? Почему бездействуешь, о мой Бахт?» — таков зачин поэмы «Моя судьба». Поэт иронически перечисляет возможные ситуации, которые могли бы объяснить бездействие Бахта, обязанного своими стараниями обеспечивать его, Хасана, благополучие. Не в тюрьме ли Бахт, спрашивает поэт, не болен ли? А может быть, он просто лентяй, поэт или пьяница, который шляется от двери к двери, валяется, и некому его поднять? Лени и бездействию своего Бахта Хасан противопоставляет усердие людей, которые трудятся, получают откупа, аренды, богатеют.

В упреках Хасана явно ощущается мотив иронического самоанализа, а тема личной судьбы в его поэзии приближается к понятию лирического героя, что в творчестве поэта, вышедшего из среды народных сатириков — бейтеджи, принципиально ново и важно. Хасан, мысливший в категориях и терминах ислама, своей иронией и открытым негодованием, в сущности, бросал вызов мусульманскому догмату покорности судьбе и воле Аллаха. Обличая пороки окружавшей его социальной среды, поэт определял в ней свое индивидуальное место. По силе и яркости таланта Хасан Зюко Камбери стоит в первом ряду албанских поэтов как старого, так и Нового времени.

На протяжении всего XIX в. творчество выдающихся поэтов предшествующего столетия сохраняло свою популярность в народе, частично сливаясь с фольклором. Однако создание новой албанской литературы с ее новой тематикой национального характера и расширившееся с конца XIX в. распространение ее в печатных изданиях положили естественный предел бытованию старых поэтических традиций, чему немало способствовали также сознательные установки деятелей албанского Рилиндье (возрождение).

Борьба с ориентализмом, объявленная идеологами движения Рилиндье, и разрыв со старыми поэтическими традициями явились одной из причин пренебрежения и забвения, которым на долгие годы оказалось предано творческое наследие поэтов XVIII в. Это привело к утрате текстов, еще сохранявшихся на протяжении прошлого и начала нынешнего веков. Лишь в 50‑е годы XX в. потери были частично восполнены благодаря усилиям албанского филолога — ориенталиста Османа Мюдерризи, которому удалось обнаружить и спасти некоторое количество рукописей и тем самым заново открыть забытое творчество поэтов старой Албании.

Христианское население Албании (католики на севере, православные в южной и центральной частях страны) не имели в XVIII в. условий для развития письменности на родном языке и тем самым для создания художественной литературы в собственном смысле слова. Бытовала лишь устная поэзия.

Литературная деятельность североалбанского католического духовенства, пережившая пору своего расцвета в XVII в., в XVIII в. надолго прервалась, если не считать издания в 1743 г. перевода катехизиса.

Для общего процесса культурного развития южной части страны определенное значение имело открытие начальных школ с обучением на греческом языке, которые посещались детьми православных албанцев и аромунов. Особую роль сыграло основание в городе Воскопоя (Мосхополис) весьма авторитетного среднего учебного заведения, получившего в 1744 г. почетное название «Новой Академии». Воскопоя с ее смешанным аромуно — албанским населением приобрела в XVIII в. значение важного экономического и культурного центра, в котором процветали торговля и ремесленное производство, строились и украшались фресками многочисленные церкви. Преподаватели «Новой Академии» были тесно связаны с культурной жизнью греческой Янины, являвшейся в XVIII в. основным центром распространения некоторых идей западноевропейского Просвещения на Балканах. В Воскопое существовала даже типография, издавшая ряд книг на греческом языке. В процессе обучения греческому языку использовались в качестве вспомогательных также родные языки учащихся — албанский и аромунский. Возникший интерес к этим языкам послужил стимулом к созданию трехъязычного (греко — аромуно — албанского) словаря руководителем «Академии» Теодором Каваллиоти. Этот словарь был опубликован в Венеции в 1770 г., а в 1774 г. полностью воспроизведен в труде Иоганна Тунмана «Исследования по истории восточноевропейских народов».

В конце XVIII в. Воскопоя была разорена и перестала существовать как экономический и культурный центр. Однако повышение культурного уровня содействовало росту национального самосознания в среде православных албанцев. Это сказалось во второй половине столетия в появлении первых опытов перевода христианских текстов с греческого языка на албанский, а также в попытках создания оригинальных «собственно албанских» алфавитов, непохожих ни на греческий, ни на арабский, ни на латинский (обычно с использованием в измененном виде элементов славянской глаголицы). Сохранившиеся рукописные тексты имеют в основном историко — культурное и лингвистическое значение.

Итало — албанская литература. В культурной жизни албанских поселений Италии в XVIII в. заметно обозначились предпосылки последующего (в XIX в.) расцвета оригинального творчества. Переселение албанцев, бежавших от турецкого завоевания с территорий Албании и Греции, совершалось рядом последовательных волн в основном на протяжении XV–XVI вв., частично позднее.

Численность жителей албанских деревень в областях южной Италии — от Абруццких гор до Сицилии включительно — в разное время составляла свыше 200 000. Долгое время они сохраняли свою этническую и культурную обособленность. Лишь в XIX в. они полностью включились в культурную и политическую жизнь Италии, в связи с чем заметно усилился процесс языковой ассимиляции.

В XVIII в. условия литературного развития у итальянских арберешей (древнее этническое самоназвание, сохраняемое албанцами Италии и Греции) определялись тремя факторами: наличием значительного и влиятельного интеллектуального слоя (духовенство, учителя, юристы, врачи и др.), культивировавшего этнические культурные традиции; значительным влиянием православной церкви, которая при формальном подчинении Ватикану соблюдала свою обрядность, что способствовало сохранению этнической самобытности арберешей; неуклонным усилением итальянских влияний во всех сферах жизни, включая и религию.

Большую роль в развитии культуры албанского этнического меньшинства сыграло основание в XVIII в. двух коллегий — духовных семинарий (в 1732 г. — в Калабрии, в 1734 г. — в Сицилии), образование в которых получали не только будущие священники, но и светские лица. Эти учебные заведения давали классическое образование, знакомили учащихся с литературой Италии и других европейских стран, умножая ряды албанской интеллигенции.

Во многих арберешских семьях с давних пор продолжали сохраняться исторические предания о героической эпохе сопротивления албанцев турецкому завоеванию, о предках, воевавших под знаменами Скандербега, о времени переселений. С целью поддержания у населения чувства этнической самобытности уже в XVIII в. началась деятельность собирателей народной поэзии, составлялись рукописные антологии, в которые наряду с подлинным фольклором включались также произведения известных и анонимных поэтов. Составители таких антологий рассматривали фольклор, естественно, не как предмет научного изучения, но как литературный материал, использовавшийся для воспитания населения в духе исторических традиций. Этой установкой, обозначившейся еще в XVIII в., определился в дальнейшем характерный для итало — албанской романтической литературы фольклоризм.

В арберешских селениях с давних пор было принято распевать духовные стихи во время религиозных празднеств. Неудивительно, что именно с этого поэтического жанра ведет свое начало итало — албанская письменно — литературная традиция. Известными авторами стихов с религиозно — дидактической тематикой были сицилийские поэты — священники, в творчестве которых заметно влияние итальянской письменной и устной поэзии того же жанра. Но в некоторых из их оригинальных стихотворений, в особенности в колыбельных песнях Богоматери, связь с албанским фольклором ощущается острее.

Тема Богоматери стала центральной в поэме Юлия Варибобы «Жизнь святой девы Марии», опубликованной в 1762 г. в Риме. Ю. Варибоба (р. 1725/1730—?) — уроженец и священник одного из арберешских сел в Калабрии — в юности объявил своей невестой, как гласит предание, статую Мадонны, надев ей на палец обручальное кольцо, и посвятил свою жизнь служению деве Марии и ее воспеванию. Свою поэму он написал и опубликовал в Риме, по — видимому склонившись в сторону католицизма.

Поэма представляет собой цикл лирических стихотворений, посвященных отдельным моментам жизни избранной автором героини. Довольно свободно расширяя и психологически трактуя евангельский текст, Варибоба изобразил деву Марию на фоне бытовой среды албанско — калабрийской деревни. Он воспевал ее в образе простой крестьянки, любовно пеленающей своего ребенка, поющей ему нежные колыбельные песенки, принимающей скромные дары односельчан — калабрийских пастухов, названных их реальными именами и шуточными прозвищами, приносящих ей кто ягненка, кто кусок сыра, кто пеленки, поющих и играющих на волынках, россиньолях и других народных инструментах.

В этой наивной простоте изображения прекрасной матери с ребенком чувствуется влияние великих традиций итальянского изобразительного искусства, так же как и в трактовке вечной темы страдающей матери — Марии, оплакивающей смерть сына, в поэтическом воплощении которой Варибоба достигает трагической высоты.

В гимнах, непосредственно посвященных деве Марии, он восторженно осыпает ее ласковыми именами, называя «нежным померанцем», «светом», «надеждой», своей «первой любовью». Оригинальным представляется написанное изящной прозой вступление к поэме, в котором автор непринужденно, в тоне легкого юмора, разговаривает с девой Марией, как со своей хорошей приятельницей, и просит от нее в награду за посвященные ей песни заступничества за него, грешного, в час смерти.

Варибоба искусно пользовался формами и размерами современной ему итальянской поэзии. Его поэтический язык следует албанским народнопоэтическим традициям, правда с довольно значительным включением итальянской лексики.

Наследие лирических поэтов XVIII в. не стало основой последующей литературной традиции. Более того, новая албанская поэзия развивалась с конца XIX в. в открытом противопоставлении литературно — языковым традициям, создававшимся в исламизированной среде албанского общества эпохи турецкого владычества. Творчество Незима Фракулы, Сулеймана Наиби и в особенности Хасана З. Камбери было вновь открыто и оценено лишь в 50‑е годы нашего столетия.

В итало — албанской среде литературная традиция, заложенная в XVIII в. под знаком фольклоризма, получила развитие и достигла своих вершин в XIX в.

Раздел III Восточнославянские литературы

Введение

Г. М. Фридлендер

Литературы славянских народов Восточной Европы в XVIII в. развивались в несходных политических и социально — исторических условиях. Поэтому начавшийся в XVII в. и продолжавшийся в течение XVIII в. процесс перехода от литературной системы Средневековья к литературе Нового времени протекал в русской, украинской и белорусской литературах XVIII в. по — разному и в каждой из них имел свои специфические, исторически обусловленные черты.

Толчок, данный развитию русской государственности и культуры в Петровскую эпоху, содействовал централизации русского государства, укреплению его независимости и мощи, а также культурному сближению России с передовыми странами Западной Европы, росту влияния России на европейской арене. Стремясь поднять производительные силы страны, широко использовать достижения западноевропейской науки, техники, промышленности, образования, реформировать и усовершенствовать русскую армию, флот, систему государственного управления, Петр I своей государственной и культурной политикой содействовал созреванию предпосылок для нового этапа в истории русской культуры и литературы. И хотя после смерти Петра I развитие русского общества и государства по новому пути замедлилось из — за попыток его преемников воспрепятствовать этому процессу, все же остановить прогрессивное социально — политическое движение, начатое реформами Петра I, в конечном счете оказалось невозможным. Русское общество с конца XVII — начала XVIII в. исторически закономерно достигло новой фазы национально — исторического самосознания, важнейшим органом которого стала в XVIII в. русская литература. Отчетливо понимая роль науки, образованности, печати как мощных культурных факторов, способных осуществить идейную переориентацию русского общества и государства, освобождение их от влияний средневековых церковных представлений, утверждение в них новых светских государственных и моральных норм и понятий, Петр I, а позднее Екатерина II в своей государственной политике вполне сознательно уделяли вопросам культуры весьма значительное внимание. Но, способствовав развитию русской культуры по новому пути, централизованная абсолютная монархия XVIII в., сама того не желая, дала дворянству, а затем и другим — демократическим и низовым — социальным слоям русского общества средства для осознания выражения ими их чаяний и интересов (создание общеобразовательных школ и профессиональных училищ, введение нового календаря, основание первой русской газеты, учреждение Академии наук, Академии художеств и Вольного Экономического общества, первого постоянного русского театра и открытие Московского университета). Новые формы культурной жизни и новый литературный язык стали вскоре для общества и для литературы орудием социальной критики, утверждения антиправительственных и антицерковных, общественно независимых, передовых гражданских и политических идеалов.

По — иному, более затрудненно протекал процесс развития от средневековых к новым формам литературного творчества в украинской и белорусской литературах. На территории Белоруссии (входившей в состав Речи Посполитой) на протяжении всего XVIII в. (до воссоединения Белоруссии с Россией) действовал уставовленный польским сеймом в 1697 г. запрет на печатание книг на белорусском языке. Поэтому — при существовании весьма пестрого книжно — литературного многоязычия — литература на белорусском языке продолжала здесь жить и развиваться в рукописной традиции. Рукописный характер сохраняла в основном в XVIII в. и украинская литература — как на книжном славяно — русском, так и на народном украинском языке. Притом если в русской литературе начиная со второй трети XVIII в. занятие поэзией приобретает профессиональный характер, причем поэт и драматург пользуются общественным уважением и признанием, а в ряде случаев и поддержкой государственной власти, то в украинской и белорусской литературах XVIII в. преобладает анонимное творчество. Наряду с образцами высокой литературы барокко, здесь более широко, чем в русской литературе, развивается низовая, демократическая линия литературы и театра, характерная для эпохи барокко. Главными фигурами в ее создании и распространении были ученики духовных школ, странствующие дьяки, произведения которых близки к фольклорной традиции и отражают вкусы широкой народной аудитории. Характерно, что даже крупнейший украинский философ и писатель конца XVIII в. Г. С. Сковорода избегает официальных служебных должностей, избирает положение странствующего философа и умирает, не успев увидеть ни одного из своих произведений напечатанным.

Жестокая католическая реакция, господствовавшая в Белоруссии, как и на западной части Украины, опустошительные войны, способствовавшие в Белоруссии социально — экономическому оскудению и упадку, несходные условия жизни украинского населения Левобережной, Правобережной и Закарпатской Украины, национальное угнетение в различных его формах (особенно мучительное в Закарпатье) задержали процесс завершения формирования наций и национального литературного языка на Украине и в Белоруссии по сравнению с Россией. Основание Петербурга Петром I, а затем новый культурный подъем Москвы во второй половине XVIII в. содействовали превращению их в центры не только общероссийской государственной жизни, но и новой, светской культуры и искусства. На Украине же главными силами культурного развития в первой половине XVIII в. была Киево — Могилянская духовная академия, а равно другие киевские и львовские учебные заведения и типографии и другие местные очаги культуры. В Белоруссии же вообще не было в то время единого общенационального центра. Кроме духовных школ и монастырей, оплотом культуры здесь были крупные города, находившиеся под покровительством сильных, богатых и знатных княжеских и дворянских семей. Отсюда — многоязычный характер белорусской литературы XVIII в. Впрочем, и в России, и на Украине духовные лица (Феофан Прокопович) в начале века пишут стихи на нескольких языках.

Несмотря на ощутимое различие культурно — исторических условий, в которых совершался в XVIII в. историко — литературный процесс в русской, украинской и белорусской литературах, переживавших вследствие этого неодинаковые стадии развития, между ними сохранялось живое взаимодействие. Так же как белорус Симеон Полоцкий в XVII в., в XVIII украинские по рождению и воспитанию церковные деятели (Стефан Яворский, Гавриил Бужинский, Феофан Прокопович) стали видными деятелями русской культуры Петровской эпохи. «Трагедокомедия» Феофана Прокоповича «Владимир» (1705) и его героико — эпическая песня, прославляющая Полтавскую битву, «Епиникион» (1709) — в равной степени факты истории русской и украинской литератур. Защитник политических и культурных начинаний Петра, Феофан Прокопович, вызванный Петром в 1715 г. в Петербург, становится одним из ближайших его сподвижников в делах управления государством и церковью. Во многом близкие, родственные черты имеют литературы русского, украинского и белорусского барокко начала XVIII в. — аллегорическая школьная драма и интермедия, «высокое» политическое и духовное силлабическое стихотворство, церковное красноречие. Впоследствии, после того как в русской литературе в качестве ведущего литературного направления утверждается классицизм, формируются в ходе литературной борьбы его эстетика и поэтика, характерный для него жанровый репертуар, влияние русской литературы на украинскую и белорусскую постепенно возрастает.

Во второй половине XVIII в. деятелями русской литературы из уроженцев Украины все чаще становятся уже не духовные, а светские лица — Ф. Богданович, В. Капнист, Я. Козельский. В печатные и рукописные русские песенники включаются украинские и белорусские народные песни — оригинальные и переработанные. Во многом близкие черты, взаимодействие и взаимовлияние обнаруживает развитие русского, украинского и белорусского народного — в том числе кукольного — театра, жанров прозаического и стихотворного бурлеска, комической пародии и «перелицовки», сатиры и других форм низовой демократической литературы и устного народного творчества, особенно широко развивавшихся на Украине и в Белоруссии. Но здесь среди грамотных читателей распространяются в печатном виде и в списках также сочинения Ломоносова, Кантемира и других русских писателей. Сатиры Кантемира оказывают влияние на развитие украинской сатирической литературы, а государственные гражданско — патриотические мотивы поэзии Ломоносова стимулируют по мере развития украинской и белорусской литературы укрепление в них гражданско — патриотической тематики. Ломоносовская теория «трех штилей», обновление русского литературного языка дают импульсы для развития украинской и белорусской литературной речи на основе сходного культурно — исторического синтеза стихий славянского книжного и разговорного народного языка.

Под воздействием русской поэзии украинская и белорусская отказываются от стеснительной для них силлабики, разрабатываются основы соответствующей духу украинского и белорусского языков силлабо — тонической системы стихосложения.

Идейному сближению русской, украинской и белорусской литератур во второй половине XVIII в. содействует утверждение в них просветительской мысли, одушевленной — в каждом из ее национальных вариантов в центральной России, на Украине и в Белоруссии — пафосом борьбы с церковной реакцией, феодально — сословными государственными и общественными устоями, вдохновленной идеями исконного родства славянских народов и культур, пропагандой необходимости их сближения и духовного единения в будущем. Росту сознания общности судеб русского, украинского и белорусского народов помогает обращение русской драматургии и историографии XVIII в. к темам исторического прошлого (к образам Рюрика, Вадима, князя Владимира, киевских богатырей), влияние фольклора, равно как и стихийно рождавшееся под влиянием реального опыта жизни у представителей трудового люда и деятелей национально — демократической мысли сознание единства интересов широких непривилегированных слоев русского, украинского и белорусского народов в борьбе с угнетателями.

Конец XVIII в. в украинской литературе отмечен крупными именами Г. С. Сковороды и И. П. Котляревского. Под воздействием украинской жизни и культуры формируется в XIX в. молодой Гоголь. Новый этап сближения литератур восточнославянского региона — результат не только усиления русско — украинских культурных и литературных связей, но и воссоединения в конце XVIII в. Белоруссии с Россией. Оно усиливает воздействие передовой русской культуры на культуру Белоруссии, содействует пробуждению в ней национальной мысли, возникновению в XIX в. новой белорусской литературы. Однако из — за стеснений, которым украинский и белорусский язык и культура подвергались в условиях самодержавно — крепостнического строя, украинская и белорусская литературы лишь в XIX в. постепенно отвоевывают право на более свободное развитие, на печатание книг и журналов на родном языке.

Глава 1. Русская литература

К. В. Пигарев, Г. М. Фридлендер

Становление новой русской литературы

Русская литература XVIII в. получила в наследство от предшествующих веков представление о высокой общественной миссии искусства слова, веру в способность его служить могучим средством формирования национального самосознания, орудием общественного воспитания. Возникшая в XVIII в. литература русского классицизма и Просвещения придала этим традиционным особенностям русского художественного слова новые, соответствующие потребностям времени формы.

На Западе эпоха Возрождения сформировала черты новой, по сравнению с Средневековьем, сильной и самостоятельной личности. Конфликт этой новой личности с обществом и государством дал историческое содержание европейской трагедии классицизма. В России же в эпоху классицизма главным двигателем развития литературы на всем протяжении XVIII в. оставался пафос государственного строительства и общественных преобразований. Отсюда — развитие в русской литературе XVIII в. прежде всего двух основных направлений — высокой гражданско — патриотической одической поэзии и критического, сатирического обличения пороков русского общества и государства.

Последнее направление было представлено в первую очередь сатирой, басней и прозаической бытовой комедией нравов. Обе эти главные линии развития русской литературы XVIII в. отчетливо определились уже в годы ее формирования, первая — в творчестве Ломоносова, а вторая — в произведениях его предшественника и старшего современника Кантемира.

Начало XVIII столетия не вполне совпадает с началом новой эпохи в развитии русской литературы. Пора петровских преобразований, с которой обычно — и не без серьезных оснований — начинают изучение литературы XVIII в., стала резким переломным моментом в истории русской государственности и культуры, но еще не была поворотным периодом в литературе. Скорее в это время продолжался обозначившийся во второй половине предшествующего столетия переход от литературы древнерусской к литературе новой. Отражая определенные сдвиги, происходившие в общественном сознании, литература первой четверти века именно в силу переломного характера эпохи не создала произведений, равных по художественной ценности и глубине духовного содержания «Повести о Горе — Злочастии» или «Житию» протопопа Аввакума. Но переход литературы средневекового типа к литературе европейской был органической составной частью общего исторического процесса формирования русской нации, сопровождавшегося утверждением военно — бюрократической дворянской монархии XVIII в., неуклонным расширением экономических, политических и культурных взаимоотношений России со странами Западной Европы. Глубокие качественные изменения во всех областях культуры, высвобождавшейся из — под гегемонии церковной идеологии и принимавшей иной, светский характер, наложили свой отпечаток и на литературу. Как было показано ранее (см. т. IV наст. изд.), уже со второй половины XVII в. в ней усилился интерес к изображению человеческой личности, начали развиваться сатирические тенденции, углубился драматизм понимания жизни, появились дотоле неизвестные виды литературных произведений (панегирическая лирика, школьная драма, любовная песенная лирика). Но одним из главнейших препятствий к дальнейшему движению вперед являлась неупорядоченность литературного языка, его неприспособленность к передаче новых явлений жизни и новых понятий, рождавшихся под влиянием общественных и культурных преобразований. Лишь в период с конца 30‑х годов по 50‑е годы теоретическими трудами и творческой практикой М. В. Ломоносова перед русской литературой оказался расчищенным путь к созданию художественных форм, соответствующих ее новому историческому качеству. Именно в эти годы значительно возрастает и общественная роль литературы, начинают выходить литературные журналы, а также в острой общественно — идеологической борьбе происходит утверждение художественно — эстетической системы классицизма.

Естественно, что, сравнительно поздно включившись в общеевропейский литературный процесс Нового времени, русская литература активно осваивала европейский художественный опыт. Но важно и то, что с самых первых шагов на новом для нее пути она сумела к чужому опыту подойти творчески.

При этом усвоение нового означало не разрыв с отечественными литературными традициями, но дальнейшее развитие, подъем на новую ступень многих важнейших общих и определяющих особенностей русской национальной культуры. Стремительность развития (менее чем за сто лет русская литература прошла путь, на который передовым литературам Запада потребовался значительно более длительный срок) обусловила и новые пути этого развития. Вслед за утверждением классицизма в России уже вскоре зарождаются и достигают расцвета сентиментализм и предромантизм, возникают и сложно взаимодействующие с ними реалистические тенденции. Сочетание в творчестве отдельных крупных писательских индивидуальностей элементов разных литературных направлений (нередко даже в пределах одного произведения) делает часто границы между литературными направлениями весьма зыбкими. В этом — одна из коренных особенностей русской литературы XVIII в. Другие ее характерные черты — гражданственность, объединяющая произведения разных направлений, а равно более широкое, чем в большей части европейских литератур той эпохи, влияние на нее фольклора и бытового просторечия. Сходные черты проявляются в изобразительном (живописи, графике, скульптуре) и театральном искусстве, что указывает на общность путей развития русской художественной культуры XVIII в., на творческое взаимодействие и взаимообогащение различных ее сфер.

Русская литература XVIII в. создавалась в условиях постоянно расширявшихся оживленных контактов России и Запада. Основоположники русского классицизма Кантемир, Тредиаковский и Ломоносов — первый в годы своей дипломатической службы, а оба последних в годы учения — жили за границей. Дважды побывал в Западной Европе крупнейший русский комедиограф XVIII в. Д. И. Фонвизин, автор замечательных по глубине и исторической проницательности писем, посвященных характеристике предреволюционной Франции. Выдающийся русский политический мыслитель XVIII в. А. Н. Радищев окончил Лейпцигский университет, в котором незадолго до этого учился Гете.

Образованные русские люди XVIII в., как правило, хорошо знали французский язык, а многие из них читали на двух или трех европейских языках. Произведения французской, английской, немецкой философии, литературы, общественно — публицистической мысли были им хорошо известны в подлиннике. Кроме того, на протяжении всего XVIII в. в России постоянно росло число и совершенствовалось качество переводов с древних и с основных европейских языков.

К этому можно добавить, что Россия привлекла выдающихся зодчих и скульпторов, обогащавших художественную культуру страны. Назовем лишь «Медного всадника» Фальконе.

Русская литература XVIII в. не только сознавала себя органической частью европейского литературного движения своего времени, но и ощущала себя призванной самой историей к творческому соревнованию с литературами других народов Европы, и прежде всего с наиболее прославленной и авторитетной в те годы французской литературой XVII–XVIII вв.

Литература первой половины века. Петровская эпоха. Традиции барокко. Формирование и утверждение классицизма

Ведущую роль в первые три десятилетия XVIII в. играет литература, призванная пропагандировать важнейшие события политической жизни и те новшества, которые несла с собой преобразовательная деятельность Петра I.

Выполняя прежде всего прикладную, «утилитарную» функцию, искусство слова нередко выступает в эту пору в союзе с другими видами искусства (архитектурой, скульптурой, живописью, графикой). В программу торжеств по случаю знаменательного события государственной жизни включалось произнесение приветственных стихов, хоровое исполнение кантов (песен). Канты эти с их аллегоризмом и барочной символикой подготовили зарождение жанра похвальной оды — одного из наиболее распространенных в поэзии классицизма. Аллегоризм и символика были присущи и панегирическим драмам, постановка которых на сцене школьных театров также входила в программу официального праздничного ритуала или приурочивалась к важным событиям в жизни государства.

Русская школьная драматургия начала XVIII в., как и XVII в., была преемственно связана с украинской и польской, причем для всех них было характерно сочетание сценических традиций Средневековья, Ренессанса и барокко: библейские сюжетные мотивы, олицетворение христианских добродетелей, включение в текст церковных песнопений и в то же время образы античной мифологии, персонификация отвлеченных понятий и частей света, сложные сценические эффекты.

Наряду с панегирической драмой и ее разновидностью — панегирическим диалогом, ставились на школьной сцене инсценировки житий святых и рыцарских романов. Элементы построения и образы этих пьес, как и пьес, входивших в репертуар возникших в России XVIII в. массовых городских театров, также несли отпечаток барочных традиций, но во многом предваряли и позднейшую драматургию классицизма.

Рукописная повесть начала века, хотя и лишенная прямой публицистичности, особенно явственно несла на себе печать совершавшихся в России социально — политических, бытовых и культурных перемен. В ней появляется новый «герой времени» — молодой незнатный дворянин, наделенный острым разумом, находчивостью, отвагой, способностью к наукам и трудолюбием. Эти качества способствуют его успеху. И в «Гистории о российском матросе Василии Кариотском», и в «Гистории о храбром российском кавалере Александре», и в «Гистории о некоем шляхецком сыне» (первая треть XVIII в.) достоинство героя оценивается не по знатному происхождению или богатству, а по его личным заслугам. Фольклорная, сказочная струя сочетается в поэтике всех этих повестей с «романической», подготавливающей будущий русский роман. В некоторых из них в прозаическое повествование вкраплены арии — песни любовного содержания.

Герои повестей Петровской эпохи полны горделивого сознания, что они живут в «Российской Европии». Позднее, в послепетровское время, когда пафос петровских преобразований на время предается забвению, социальный и национальный облик главного героя меняется. Вместо «российского матроса» и «российского кавалера» в центре рукописной повести оказываются «французский сын», «гишпанский дворянин», условный «Яропол — царевич», «королевич Архилабон», «португальская королевна», «английский милорд». Но и этот — более условный — герой импонирует читателю тем, что его похождения развертываются на пестрой и широкой географической и историко — культурной арене, а сама история их полна светского задора и лишена какой бы то ни было церковной окраски.

Силлабическая (иногда переходящая в силлаботонику) светская песня, также зародившаяся в XVII и продолжавшая развиваться в первые десятилетия XVIII в., подобно рукописной повести, свидетельствует об «обмирщении» сознания грамотного русского человека. Любовная тема занимает в ней главное место. Большой популярностью пользовалась и песня о полной тревог и опасностей жизни «матросов — мореходцев» («Буря море раздымает…»), ранний вариант которой встречается в рукописном песеннике 1724 г. Эта светская песенная лирика складывалась по преимуществу в средних слоях городского населения, и хотя порой ей не хватало профессионального мастерства, безыскусственной искренностью чувства она превосходила ученое версификаторство, которое культивировалось в стенах Славяно — греко — латинской академии и других православных духовных училищ.

Наряду с книжной — печатной и рукописной — литературой, первая половина XVIII в. (а в особенности Петровская эпоха) оставила заметный след в устной поэзии. Все то, что в деятельности Петра имело общенациональное значение, выражалось в героизации, а нередко и в демократизации его образа. Но в произведениях устного народного творчества отразилась и оборотная сторона преобразовательной политики — «грозна служба государева», «неволюшка служба царская», «часты дальние походы». Правда, виновником тягот, ложившихся на народные плечи, обычно в фольклоре выступает не сам Петр: они приписываются «князьям со боярами», «графам — генералам». Но прорываются в народном творчестве и оппозиционные по отношению к Петру настроения. Отчетливее всего они проявились в старообрядческой среде. Здесь господствовало представление о Петре — Антихристе, жестоком разрушителе и губителе старины. Из кругов старообрядцев, вероятно, вышла сатирическая лубочная картинка «Мыши кота хоронят» — веселая, злая и озорная пародия на похороны Петра.

Устная народная драма в своих истоках была связана со школьным театром, но в тех случаях, когда она обращалась к его сюжетному материалу, он радикально переосмыслялся. Так произошло со школьной драмой «Венец Димитрию» (1705), инсценировкой жития мученика Димитрия Солунского, послужившей возможным источником народной драмы «Царь Максимилиан». Возникшая, по — видимому, в первой трети XVIII в., драма эта бытовала в народной среде в течение двух столетий — последняя ее запись сделана в 1947 г.

В антрактах пьес, шедших в школьном театре, для развлечения публики ставились интермедии комического и бытового характера. Значительно острее и злободневнее были интермедии в народном театре, выводившие на сцену сатирические образы заносчивого шляхтича (дворянина), пьяного монаха, сластолюбивого попа, прижимистого купца, взяточника — подьячего. Трактовка этих персонажей была выдержана в традициях демократической сатиры. Грубоватые, не чуждавшиеся натуралистических и фарсовых положений, они представляют собой как бы начальный этап в развитии русской комедии. Часто лица интермедий напоминают излюбленных персонажей жарт, небольших комических новелл или анекдотов, написанных рифмованной прозой. Начиная с 40‑х годов XVIII в. рукописные сборники жарт, как и интермедии народного театра, приобрели большую популярность у русского демократического читателя.

Феофан Прокопович

Феофан Прокопович (1681–1736) начинал свою деятельность в Киеве. Петр I вызвал его в Петербург, где Феофан стал одним из высших иерархов русской православной церкви, правой рукой Петра в осуществлении его преобразовательной политики. Феофан Прокопович, разносторонне образованный человек, был поборником распространения «не токмо священного писания», но и «внешнего», светского учения. Он был блестящим церковным оратором, причем его искусно построенные проповеди (слова) были не столько богословскими поучениями, сколько выступлениями политика. Характерны заглавия наиболее прославленных из них — «Слово о власти и чести царской» (1718), «Слово похвальное о флоте российском» (1720). Классическим образцом риторической ораторской прозы было слово, произнесенное Прокоповичем на погребении Петра I (1725). Здесь он с большим художественным мастерством и полнотой раскрыл историческое значение его реформаторской деятельности. Из — под пера Феофана вышел также ряд правительственных документов. В них он внес страстность публициста, гордящегося возросшей благодаря Петру международной ролью России, острый обличительный сарказм по адресу противников преобразований, ревнителей старины.

В трактате «Правда воли монаршей» (1722), написанном в связи с судом над царевичем Алексеем, Феофан коснулся проблемы, издавна волновавшей русских писателей и публицистов, а в XVIII в. поставленной заново историей и ставшей одной из центральных проблем эпохи: каковыми должны быть идеальный государь, отношения его к своим подданным и их обязанности к нему. Первейший долг такого государя, согласно Феофану, — «всенародная польза». В то же время — это государь — самодержец: «не может народ повелевать что — либо монарху своему». Такая трактовка абсолютизма в тогдашних условиях развития России была исторически оправданна: петровский абсолютизм выступал «как цивилизующий центр, как объединяющее начало общества» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 10, с. 431). В дальнейшем в зависимости от изменения общественных условий тип идеального монарха в представлении литературы, публицистики, театра подвергнется существенной эволюции. Расширится и содержание понятия «народ», в которое Феофан вкладывал ограничительный смысл, разумея дворянство, высшие круги духовенства, именитых представителей купечества.

Феофан Прокопович писал стихи на русском, латинском, польском языках. На трех этих языках сочинен им «Епиникион» в честь Полтавской победы (1709). В основу сюжета трагедокомедии Феофана «Владимир» (1705), написанной в бытность его в Киево — Могилянской академии, положены история введения христианства на Руси киевским князем Владимиром, борьба, которую в связи с этим князю — преобразователю пришлось вести с языческими жрецами. Современники узнавали во Владимире Петра I, а в сатирических образах жрецов — представителей ретроградной части современного духовенства.

Выступал Феофан и как теоретик литературы и ораторского искусства. Составленная им «Поэтика» (1705) была посмертно напечатана в 1786 г. «Риторика» (1706–1707) Феофана осталась неизданной до 1982 г. и была известна лишь в выдержках и изложении. Оба труда, написанные на латинском языке, сложились из лекций, читанных в 1705 и 1706–1707 гг. в Киево — Могилянской академии. Несмотря на то что лекции не были напечатаны при жизни автора, идеи их получили достаточно широкое распространение, так как в обеих существовавших в России в то время духовных академиях — киевской и московской Славяно — греко — латинской, а также в ряде других училищ теорию словесности преподавали ученики Феофана, опиравшиеся на его лекционные курсы. И в «Поэтике», и «Риторике» Феофан популяризирует теоретиков античности, Возрождения, барокко. Его «Поэтика», подобно всем школьным поэтикам XVII–XVIII вв., рационалистична и нормативна. Он признает искусство, утвержденное определенными правилами и наставлениями, искусство, приносящее «услаждение и пользу», но поддерживает и принцип правдоподобия. Порицает Феофан «буйство» слога, «темноту» стиля, неумеренное употребление тропов и фигур, различные виды «трудных пустяков» и «куриозных» стихов. В области драматургии он сторонник пятиактного построения пьесы, малого числа действующих лиц (стоит напомнить, что в школьной драме «Страшное изображение второго пришествия господня на землю…» 1702 г. число их доходило до 140), сведения фабульного времени к минимуму (от одного до трех дней), чтобы события, играющие роль предыстории, излагались в речах персонажей. Кроме трагедии и комедии, Феофан допускает, опираясь на авторитет Плавта с его «Амфитрионом», промежуточный драматический жанр — трагедокомедию. До Ломоносова он предлагает в «Риторике» различать три слога: высокий, средний и низкий. Все эти идеи Феофана предваряли будущий классицизм, утверждение которого на русской почве связано с именами Кантемира, Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова.

Кантемир

Антиох Дмитриевич Кантемир (1708–1744), сын молдавского господаря, был человеком широко и разносторонне образованным, крупным политическим деятелем, одним из наиболее даровитых русских дипломатов той эпохи. Его пребывание на посту русского посланника в Лондоне (1732–1738) и Париже (1738–1744) было заметной вехой в развитии отношений передовой мысли России и Запада эпохи Просвещения. В Париже Кантемир близко познакомился с философом — просветителем Б. Фонтенелем, трактат которого «О множестве миров» перевел на русский язык до отъезда за границу (перевод этот, имевший большое просветительное значение и направленный против догматов церкви, опубликован в 1740 г.; спустя шестнадцать лет был запрещен Синодом). Дружба связывала Кантемира с Ш. Монтескье (сделанный Кантемиром перевод «Персидских писем» не сохранился), драматургом Нивелем де Лашоссе, математиком Мопертюи. Переписывался Кантемир и с Вольтером.

Начало литературной деятельности Кантемира относится ко второй половине 20‑х годов: в это время он сочиняет не дошедшие до нас любовные песни. Позднее Кантемир с осуждением отзывался о своих ранних опытах, считая, что его призвание — писать не любовные, а сатирические стихи. Свое литературное творчество зрелый Кантемир подчинил воспитательным задачам. «Все, что я пишу, пишу по должности гражданина, отбивая все, что согражданам моим вредно быть может», — заявлял он. Осознание писательского дела как дела высокого, гражданско — патриотического стало, начиная с Кантемира, в России традицией, подготовленной историей предшествующей древнерусской культуры и письменности.

Сатиры писать Кантемир начал на рубеже 20–30‑х годов. До отъезда в Англию им было создано пять сатир. За границей сатирик упорно работал над ними, добавил четыре новых. В результате переработки в первых пяти сатирах конкретизируется и углубляется критика социальных зол русской действительности, ослабляется абстрактно — моралистическое начало: сатирические образы приобретают силу ярких и емких типических обобщений, а язык — необычайную меткость, силу и выразительность.

Признавая связь своего творчества с античной и западноевропейской традицией, Кантемир писал, что «наипаче Горацию и Боалу, французу, последовал, от которых много занял, к нашим обычаям присвоив». Ту же мысль он выразил в стихотворном афоризме: «Что взял по — галльски, заплатил по — русски». Кантемир не ошибся в своей самооценке. Заимствование отнюдь не носило в его сатирах характера следования готовым образцам, а было самобытной, творческой их переплавкой. Опираясь на опыт предшественников, Кантемир отзывался на те мотивы древнеримской и французской стихотворной сатиры XVII в., которые были созвучны его времени и отвечали публицистическим и воспитательным задачам его творчества. Так, например, в сатире второй — «На зависть и гордость дворян злонравных» (1730) — Кантемир доказывает, что не «порода», а собственные заслуги дают человеку право считаться «благородным». И хотя тема этой сатиры — тема личного благородства, противопоставленного знатности рода и доблести предков — не была открытием Кантемира (к ней обращались и Ювенал, и Буало), в России она приобрела особое значение после недавно введенной Петром «Табели о рангах» (1722). Родовитое дворянство восприняло этот акт петровского законодательства как посягательство на свои былые привилегии. Но значение сатиры Кантемира было шире: провозглашенная им идея, созвучная идеалам Просвещения, на протяжении всего XVIII в. требовала постоянного о себе напоминания. Ее вслед за Кантемиром будут повторять в России Сумароков, Новиков, Фонвизин, Державин, Радищев, Карамзин, молодой Крылов, в творчестве которых она служит то целям воспитания дворянства в духе гуманности и уважения к человеку, а то и утверждению идеала внесословной ценности человеческой личности — от дворянина до крепостного «раба».

Сатира Кантемира стоит у истоков многих тем, мотивов и образов, прошедших через всю русскую литературу XVIII в. Так, нарисованный в уже названной второй сатире щеголь был первым в ряду образов многочисленных французоманов и «петиметров», которые под разными именами возродились на страницах сатирических журналов екатерининской эпохи, выводились на сцену в комедиях того времени, высмеивались в лубочных картинках. В сатире седьмой («О воспитании», 1738) впервые широко поставлена тема, которая станет одной из центральных тем литературы периода русского Просвещения, — об ответственности родителей за умственное и нравственное воспитание детей, тема, к которой будут обращаться самые выдающиеся русские писатели XVIII в. «…в них все страсти всякого чина людей самым острым сатирическим жалом проницаются», — писал о сатирах Кантемира Ломоносов.

Бичуя каждый из наблюдаемых им пороков русской общественной жизни своего времени, Кантемир имел перед глазами его конкретного социального носителя. Но в соответствии с эстетикой классицизма «подлинник» служил ему материалом не для портретного или памфлетного изображения, а для создания типического обобщения, где индивидуальные и национальные черты обогащали уже сложившуюся и устоявшуюся сатирическую традицию. Благодаря этому, несмотря на обобщенность и условные имена сатирических персонажей, современники узнавали в них реальные прототипы. Вот почему сатиры Кантемира впервые были изданы в России только спустя два десятилетия после смерти писателя, в 1762 г. Первые пять сатир, написанные до отъезда за границу, охотно переписывались и распространялись уже современниками в рукописи. Посмертно были изданы и переводы Кантемира из Горация и Анакреонта.

Отражая вступление русской литературы на путь творческого соревнования с литературами передовых европейских стран, сатиры Кантемира сохранили тесную, органическую связь с отечественными литературными источниками — антиклерикальной рукописной демократической сатирой XVII в., проповедями Феофана Прокоповича, а порою и с «грубыми и почти деревенскими шутками» народных «игрищ» (несмотря на пренебрежительные отзывы о них самого сатирика). И язык сатир Кантемира свидетельствует о внимании и близости автора к языку простого народа, хотя синтаксис, изобилующий инверсиями по образцу латинских классиков, и делает сатиры Кантемира часто трудными для восприятия человека нашего времени. Эти трудности связаны с тем, что стих Кантемира — сатирика — силлабический тринадцатисложник: ему суждено было уже вскоре стать вчерашним днем в истории русского стиха.

В «Письме Харитона Макентина к приятелю о сложении стихов русских» (1743) Кантемир защищал свою позицию силлабика в споре с Тредиаковским и остался ей верен до конца. Все же введение Кантемиром в последних сатирах (как и в переработанных редакциях первых пяти сатир) дополнительного ударения в силлабическом стихе — на пятом или седьмом слоге — было первым шагом на пути к реформе русского стихосложения.

Острота, меткость, новизна содержания сатир Кантемира обусловили уже при жизни сатирика интерес к его творчеству за рубежом. В 1749 и 1750 гг. был издан французский перевод его сатир, сделанный другом Кантемира — аббатом Гуаско; ближайшее участие в подготовке этого издания принимал Монтескье. С французского был выполнен немецкий перевод (1752). Оба они вышли в годы, когда в России сатиры Кантемира оставались еще неизданными.

Тредиаковский

Своей «Табелью о рангах» Петр I узаконил практику вовлечения в ряды правящего дворянского класса и интеллигенции нужных и полезных государству людей из других сословий. Выходцами из социальных низов были двое из наиболее видных зачинателей русской литературы XVIII в. — Тредиаковский и Ломоносов. Одушевленные пафосом строительства новой русской культуры, отличаясь повышенной восприимчивостью к идеям западноевропейского Возрождения и Просвещения XVIII в., они стремились пробудить умы своих современников, чтобы, обогатив русскую культуру достижениями культуры европейской, поставить ее на один уровень с передовыми культурами народов Запада, подготовить к свободному творческому соревнованию с ними.

Учено — литературная деятельность «пиита» и переводчика при Академии наук, а с 1745 г. профессора латинской и русской «элоквенции» Василия Кирилловича Тредиаковского (1703–1769) была подчинена стремлению достойно послужить «досточтимым по гроб соотечественникам». Человек необыкновенной эрудиции он завершил образование в Сорбонне, куда добрался пешком из Гааги), Тредиаковский стал талантливым и трудолюбивым филологом.

Сын астраханского священника, Тредиаковский в детстве был отдан в школу католических монахов — капуцинов. Отказавшись от церковной службы, он бежал в Москву, где учился в Славяно — греко — латинской академии (1723–1726), а затем отправился в Голландию и Францию. В 1730 г., вернувшись в Россию, он дебютировал переводом галантного романа французского писателя XVII в. П. Тальмана «Езда в остров любви», к которому приложил собственные любовные стихи на русском и французском языках. Внешне парадоксален, но вполне закономерен тот факт, что русские стихи еще весьма тяжеловесны, тогда как французские стоят на уровне салонной лирики второстепенных французских поэтов. Роман и стихи, написанные самым «простым» слогом, с сознательным намерением избежать «глубокословныя славенщизны», имел огромный успех у современников.

В 1735 г. вышел трактат Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению российских стихов с определениями до сего надлежащих знаний». Трактат этот, в котором Тредиаковский изложил также систему литературных жанров классицизма и дал первые в русской поэзии образцы сонета, рондо, мадригала, оды, положил начало реформе русского стихосложения. Тредиаковский указал в нем, что «способ сложения стихов» зависит от природных свойств языка. Силлабика пригодна для языка с постоянным ударением. Поскольку в русском языке ударение не закреплено за определенным слогом, стихосложение в нем должно быть подчинено иному принципу — правильного чередования ударных и безударных слогов. Тредиаковский ссылался при этом на «поэзию нашего простого народа», в которой он усматривал «слатчайшее, приятнейшее и правильнейшее разнообразных ее стоп… падение». Но обоснование силлабо — тонического стихосложения сопровождалось Тредиаковским стеснительными ограничениями. Силлабо — тонический принцип он считал применимым лишь к наиболее часто использовавшемуся в то время одиннадцати— и тринадцатисложному стиху, не распространяя его на стихи более короткие, где сохранял верность принципу силлабики. Возражал Тредиаковский и против введения трехсложных стоп, а из двухсложных предпочитал хорей. Отдавая преимущество женской рифме, Тредиаковский не допускал чередования женских и мужских рифм в пределах одного стихотворения. Эти ограничения были оспорены молодым Ломоносовым, выступившим в 1739 г. со своим гениальным «Письмом о правилах российского стихотворства». Здесь он широко обосновал принцип силлабо — тоники в полном объеме и указал на огромные возможности русского ямбического стиха. Переиздавая впоследствии трактат под измененным заглавием — «Способ к сложению российских стихов против выданного в 1735 годе исправленный и дополненный» (1752) — и перерабатывая одновременно свои ранние стихотворения, Тредиаковский принял реформу Ломоносова.

Тредиаковскому принадлежит также ряд трактатов, посвященных отдельным жанрам («Рассуждение об оде вообще», «Предъизъяснение об ироической пииме», «Рассуждение о комедии вообще»), где он развивал идеи, легшие в основу формирующегося русского классицизма. Главной опорой для автора этих трактатов, кроме наследия античной поэтики, послужило «Поэтическое искусство» Буало, переведенное Тредиаковским в 1752 г. на русский язык, как и «Послание к Пизонам» Горация. Образец торжественной похвальной оды Тредиаковского — «Ода торжественная о сдаче города Гданска» (1734) — был подражанием оде Буало «На взятие Намюра».

Важным памятником просветительной деятельности Тредиаковского был занявший более двадцати лет перевод «Древней истории» (10 томов; 1749–1762) и «Римской истории» (16 томов, 1761–1767) Ш. Роллена, лекции которого он слушал в Париже. Перевел он также «Историю о римских императорах» (4 тома; 1767–1769), написанную Ж. — Б. Кревье, учеником и продолжателем Роллена. На этих книгах, посвященных бурным событиям древней истории, воспитывалось несколько поколений русских читателей, черпавших из них примеры героических подвигов, патриотического и гражданского долга, соответствующие созвучному эпохе классицизма строю этических и эстетических понятий.

«Петровы лета» были в глазах Тредиаковского началом новой отечественной культуры. Идеалом его был монарх, следующий по стопам Петра. Такого монарха Тредиаковский воспевает в своих одах, прославляет в переводе политико — аллегорического латинского романа шотландского писателя XVII в. Дж. Барклая «Аргенида» (перевод напечатан в 1751 г.) — опыте высокого прозаического слога — и других произведениях. Стремясь дать образцы разных поэтических жанров, Тредиаковский пишет философскую поэму «Феоптия» (1750–1753) (часть его стихов восходит к прозаическому трактату Фенелона «О существовании и атрибутах бога»), создает стихотворное переложение «Псалтири» (1754), впрочем оставшиеся в рукописи. В поэме «Тилемахида» (1766) — стихотворной обработке романа Фенелона «Приключения Телемака» — Тредиаковский выступает как один из инициаторов создания жанра классицистической героической эпопеи и в то же время как основоположник русского гекзаметра.

Теоретик стиха, неутомимый экспериментатор, ученый — филолог, Тредиаковский, по словам Белинского, «брался за то, за что прежде всего должно было браться». Но решить те неотложные задачи, которые стояли перед русской литературой, было суждено не ему, а Ломоносову.

Сумароков

Александр Петрович Сумароков (1717–1777), третий основоположник русского классицизма, младший современник Тредиаковского и Ломоносова, принадлежал к старинному дворянскому роду. Воспитанник созданного при Анне Иоанновне специального учебного заведения для детей высшего дворянства — петербургского Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, который он окончил в 1740 г., Сумароков начал свою литературную деятельность с сочинения модных любовных песенок, выражавших различные стадии развития и оттенки чувства влюбленных. Песни эти, писавшиеся на готовые мотивы («модные миноваты»), пользовались большим успехом среди дворянской молодежи — «пажей, коллежских юнкеров и гвардии капралов».

От песен Сумароков перешел к идиллиям и эклогам, а от них — к другим литературным жанрам — одам, торжественным и духовным, элегиям, эпистолам, сатирам, эпиграммам, притчам и т. д. Отличаясь исключительной творческой плодовитостью, Сумароков за сорок лет своей профессиональной литературной деятельности испробовал свои силы едва ли не во всех известных ему из опыта древней и европейской поэзии литературных жанрах, применяя при этом самые разнообразные строфические формы и метры, — он писал сапфические, горацианские и анакреонтические оды, стансы, сонеты, надписи, басни, пародии и т. д., а в 1769 г. начал героическую эпическую поэму «Димитриада», героем которой должен был стать Дмитрий Донской (от нее до нас дошел лишь отрывок). Наибольшую известность Сумароков завоевал не как одописец, а как драматург: ему принадлежит 9 стихотворных трагедий, написанных шестистопным ямбом, русским эквивалентом французского александрийского стиха, с соблюдением трех единств и остальных правил поэтики классицизма, а также 2 оперы и 12 комедий в прозе.

Кантемир, Тредиаковский и Ломоносов руководствовались в своей деятельности широко понятыми национальными интересами. Пример Петра I был в их глазах доказательством способности созданного им нового, сильного русского государства служить при данных исторических условиях интересам страны. Потомков Петра они призывали следовать его образцу. Сумароков, в отличие от них, адресовался в первую очередь не к «правительству», а к «обществу»: он был воодушевлен прежде всего задачей интеллектуального, морального и эстетического воспитания русского дворянства. Сумароков считал, что «благородство» дворянского сословия обязывает его быть благородным не только на словах, но и на деле. Утверждение чести, благородства натуры и поведения как долга, который должен одинаково неукоснительно соблюдаться любым лицом, принадлежащим к дворянскому сословию, в том числе (и в первую очередь) главой государства, монархом, явилось определяющим не только для Сумарокова — человека, но и для Сумарокова — писателя.

Ломоносов — писатель был деятелем необычного для уже сформировавшихся европейских литератур XVIII в. типа. К этому моменту задача создания литературного языка была в Западной Европе пройденным этапом. Во Франции, например, ее окончательно разрешили мастера классицизма XVII в. К тому же французская литература успела пережить полосу блестящего расцвета в эпоху Рабле, Плеяды и Монтеня. Французские писатели эпохи классицизма были одержимы заботой не о строительстве культуры, а об «очищении вкуса», придании новой утонченности и блеска уже сложившимся литературным формам и жанрам. Кантемиру же, Тредиаковскому и Ломоносову пришлось создавать эти формы и жанры заново. Лишь в результате дерзкой и смелой деятельности Ломоносова — поэта и теоретика задача строительства новой культуры была решена.

Творчество Сумарокова стало следующим этапом в истории русской литературы XVIII в. Ко времени, когда он выступил на литературную арену, нормы нового русского литературного языка и стихосложения были надолго определены Ломоносовым. Им же был блестяще разработан основной высокий поэтический жанр русского классицизма — ода и были даны первые вдохновенные образцы «правильного» стихотворства в других жанрах. Это определило основное направление деятельности Сумарокова.

Сумароков завершил начинания своих предшественников — Кантемира, Тредиаковского и Ломоносова.

В изданных в 1748 г. двух стихотворных эпистолах — «О русском языке» и «О стихотворстве» — Сумароков подчеркивает равноправие всех разнообразных литературных жанров — больших и малых — и одинаковую доступность их русскому языку.

Все хвально: Драма ли, Еклога или Ода —

Слагай, к чему влечет тебя твоя природа;

Лишь просвещение писатель дай уму:

Прекрасный наш язык способен ко всему.

И это было не только теоретическое убеждение Сумарокова. Он сочинял песни, элегии, стихотворные сатиры, послания, басни, эклоги, идиллии, эпиграммы, трагедии, комедии; писал также публицистические статьи, был журналистом и критиком, организатором и издателем первого в России литературного журнала «Трудолюбивая пчела» (1759).

В «Епистоле о стихотворстве» Сумароков, опираясь на пример «Искусства поэзии» Буало, ставит своей задачей дать современникам развернутую программу литературного творчества и в то же время твердо ввести ее в предписанные общеевропейской доктриной классицизма строгие рамки. Для каждого вида и жанра литературного творчества он устанавливает жесткий, требующий строгого соблюдения художественный канон.

При этом, следуя за Буало (хотя и с отдельными весьма характерными отклонениями — так, он возводит на Геликон, наряду с Малербом и Расином, Камоэнса, Лопе де Вегу, Мильтона, Попа и даже «непросвещенного» Шекспира; разъясняет особенности басенного «склада» на примере басен обойденного вниманием Буало Лафонтена, ссылается на пример не только писателей XVII в., но и своих современников — Вольтера, Детуша) в истолковании природы отдельных жанров, Сумароков исходит из принципиально иного понимания общих функций литературы, связывая с ней — в духе XVIII в. — серьезные и широкие просветительные задачи.

Одно из центральных произведений Сумарокова, отражающее важнейшее общее противоречие всего русского классицизма, как и тесно связанного с ним русского Просвещения XVIII в., — его сатира «О благородстве» (1772).

Примыкая тесно к идеям сатиры Кантемира «На зависть и гордость дворян злонравных», Сумароков развивает здесь ряд положений, занявших вплоть до конца XVIII в. одно из центральных мест в системе идей русского дворянского просветительства. Утверждая, что от природы все люди равны и с этой точки зрения между дворянином и крепостным крестьянином, «праотцем» которых одинаково был Адам, нет разницы, Сумароков доказывает, что существование дворянства оправдывает лишь служба его и его предков отечеству и нравственное благородство:

Коль пользой общества мой дед на свете жил,

Себе он плату, мне задаток заслужил,

А я достаток сей заслугой взяв чужею,

Не должен класть его достоинства межею…

Монарх, дворянин, начальник необходимы, по Сумарокову, в правильно устроенном обществе и государстве, как необходим в нем и труженик — крестьянин. Но, во — первых, именно труд крестьянина и его «довольство» составляют фундамент общественного здания. Во — вторых, подданный, крестьянин, солдат обязаны служить монарху и дворянину постольку, поскольку последние исполняют свой долг, доказывая его «в действии». А потому самый первый и главный долг перед своей совестью, перед обществом и государством лежит на том, кто по сословной и должностной иерархии стоит выше другого. Дворянин должен иметь ум «ясней», чем у мужика, иначе он всего лишь «скотина», облеченная незаслуженной и не подобающей ему властью над людьми. И точно так же начальник, чиновник, судья, монарх, нарушающий «уставы», — тираны и притеснители. В правильном и разумно устроенном государстве именно на них должна возлагаться ответственность за исполнение ими своих гражданских и государственных функций в системе целого.

Без крылья хочешь ты летети к небесам.

Достоин я, коль я сыскал почтенье сам.

А если ни к какой я должности не годен.

Мой предок дворянин, а я не благороден.

Основная идея сумароковской сатиры «О благородстве» в той или иной мере варьируется всеми последующими деятелями русской литературы XVIII в. — от Новикова до Державина и Карамзина. При этом на первый план на разных этапах ее развития и у различных ее представителей выдвигается или одна, или другая ее сторона — то естественное право на довольство и спокойное, безмятежное существование всех людей, независимо от их сословной принадлежности, достатка и рода деятельности, то необходимость в правильно организованном обществе твердо установленных сословных и иерархических различий между его членами, обязанность каждого из которых — твердо знать свое место в системе целого и неукоснительно выполнять долг, предписанный ему его иерархическим положением. Классическое выражение этой общей формулы дал Державин в известной оде «Вельможа» (1794):

Блажен народ, где царь главой,

Вельможи — здравы части тела,

Прилежно долг все правят свой,

Чужого не касаясь дела.

Глава не ждет от ног ума

И сил у рук не отнимает,

Ей взор и ухо предлагает,

Повелевает же сама.

Однако отвлеченный идеал, провозглашавшийся этой теоретической утопией, оставался на практике в крепостнической стране неосуществимым. Вот почему в творчестве русских писателей XVIII в. господствующими жанрами становятся постепенно тираноборческая трагедия, а также комедия, сатира и басня, раскрывающие резкий, постоянно возрастающий разрыв между законами реальной русской жизни и теоретической утопией «идеальной» сословно — иерархически построенной монархии, где каждый подданный безупречно исполняет свой долг и, честно трудясь на своем месте, в то же время наслаждается своим, соответствующим его сословному значению, богатству и рангу довольством и счастьем. Противоречие это получило явственное отражение уже в трагедиях и комедиях Сумарокова, его эпиграммах и баснях (притчах).

Сумароков был отцом стихотворной трагедии русского классицизма, которую он превратил в своеобразный «урок монархам», школу патриотической, политической и гражданской добродетели.

Пафос французской трагедии эпохи классицизма составлял пафос героического стоицизма, трагического смятения, победы или поражения сильной личности, стремящейся утвердить свою нравственную свободу вопреки своей собственной раздвоенности, неподвластной ей стихии собственного «я». Сумароков ставит в центр своих трагедий иной, более близкий русской жизни своего времени и животрепещущий для русского зрителя XVIII в. конфликт — между долгом монарха (или подданного), нравственной, патриотической, гражданской ответственностью и пагубной страстью или «злонравием», отвращающими его от истинного долга и влекущими на путь злодеяний и гибели. При этом, несмотря на строгое следование правилам французской трагедии, у него сохраняются в преобразованном виде многие элементы школьной драмы: ее открытый дидактизм, назидательность, резкое деление персонажей на положительных и отрицательных, из которых последние сами зачастую прямо характеризуют себя в своих монологах как злодеев и тиранов, каются в своих пагубных страстях и заблуждениях.

Драматургическая деятельность Сумарокова делится на три периода. Сценический успех первых его трех трагедий: «Хорев», «Гамлет» (переделка французской переработки трагедии Шекспира) и «Синав и Трувор», поставленных на школьной сцене Сухопутного шляхетного корпуса и при дворе, — предопределил учреждение в Петербурге профессионального публичного Российского театра. Сумароков с 1756 по 1761 г. был его первым директором.

Вторую группу пьес составляют трагедии начала 50‑х годов: «Артистона» и «Семира» — и позднейшие: «Димиза» (во второй редакции «Ярополк и Димиза») и «Мстислав». К последнему периоду деятельности Сумарокова относятся его наиболее известные трагедии — «Вышеслав» (1768) и «Димитрий Самозванец» (1771), направленные против тирании Екатерины II.

В центре трагедий Сумарокова — конфликт между государственным долгом монарха и подданного и их личным, эгоистическим чувством. Моральным критерием разумного поведения человека служит честь. Сюжеты трагедий несложны, сценическое действие почти отсутствует, число персонажей ограничено (от четырех до восьми), строго соблюдается правило трех единств (лишь в самой ранней трагедии, «Хорев», и в «Гамлете» допущено нарушение единства действия). Все трагедии делятся на пять актов. Сюжеты сумароковских трагедий, за исключением двух («Гамлета» и «Артистоны»), почерпнуты из истории Древней Руси. И хотя историзм этих пьес был еще достаточно условным, обращение к отечественному прошлому, поиски в нем примеров гражданских подвигов — самобытная, характерная особенность русской драматургии второй половины XVIII — первой четверти XIX в., отличавшая ее от драматургии западноевропейского классицизма, где прямое обращение к национально — историческим сюжетам встречалось редко и чаще заменялось системой исторических аллюзий.

Сумароков был зачинателем и русской комедии. Ранние из них («Тресотиниус», «Третейный суд», «Ссора у мужа с женою» и др.) — комедии в одном действии. Это объясняется, возможно, тем, что ставились они на тогдашней русской сцене по обыкновению вслед за трагедией в качестве «малой пиесы». Комедии эти с их бесхитростным сюжетом, почти полным отсутствием действия, фарсовым комизмом связаны в значительной степени с традициями итальянской комедии масок, а в какой — то мере и с практикой русского народного театра. Речь подьячего изобилует у Сумарокова канцеляризмами, речь щеголя — макароническими сочетаниями. Охотно прибегает он в комедии и к портретному и памфлетному изображению персонажей.

Сумарокова можно назвать также родоначальником русской басни (хотя басенный жанр встречался и до него). Первые его басни (притчи) относятся к середине 50‑х годов и основаны на многообразных источниках — от басен Федра и Эзопа до русского народного анекдота. Разностопный (вольный) ямб, которым пользовался Сумароков, стал позднее традиционным стихотворным размером русской басни. Наряду с ранними песнями басни Сумарокова были у современников наиболее популярными. В баснях (как и в сатирических очерках в прозе, которые он печатал в основанном им журнале «Трудолюбивая пчела») Сумароков обличал взяточничество судейских чиновников, жестокое обращение помещиков с крепостными.

На масленице в 1763 г. в Москве было организовано, в связи с недавней коронацией императрицы Екатерины II, маскарадное уличное шествие «Торжествующая Минерва». В программу празднества, разработанную актером Ф. Г. Волковым и писателями М. М. Херасковым и А. П. Сумароковым, входило сатирическое осмеяние пороков, распространенных в отечественной действительности. По этому случаю Сумароковым был написан «Хор ко превратному свету». В «Хоре» изображается некая «заморская» страна, где все противоположно тому, что поэт видит на родине: «за морем подьячие честны», откупы здесь «не в моде», помещики «людьми не торгуют», не проигрывают в карты своих деревень, дворянские дети — юноши и девушки — получают образование, «язык отцовский не в презреньи», все считают своим долгом служить отечеству, а «работящий крестьянин» предпочтен «господину тунеядцу». Откровенность этих намеков была очевидна, а потому «Хор ко превратному свету» в полном виде не был допущен к исполнению, да и в печати появился с купюрами.

В отличие от Ломоносова идеалом для Сумарокова были не поэтическая возвышенность, не смелая образность, не мощный динамизм языка, а чистота стиля, «приятность» и гармония. Свое художественное кредо он высказал в стихотворной формуле: «Чувствуй точно, мысли ясно, // Пой ты просто и согласно». Эта формула стала заветом Сумарокова многочисленным его друзьям и последователям, развивавшим вслед за ним традиции русского классицизма в поэзии, трагедии и комедии (М. М. Херасков, А. А. Ржевский, В. И. Майков, Я. Б. Княжнин и др.).

Литература второй половины века

С 60‑х годов открывается новый период в истории русской литературы и общественной мысли XVIII в. К тому времени резко углубились политические и социальные противоречия в жизни страны. Усиление эксплуатации заводских, государственных и помещичьих крестьян вызвало бурный подъем крестьянского движения. В 1773–1775 гг. крестьянская война под предводительством Пугачева грозила привести дворянско — самодержавную империю «на самый край конечного разрушения и гибели» (слова Д. И. Фонвизина). Жестокая расправа с восставшим народом на время приглушила крестьянское движение, но уже вскоре волнения в деревнях вспыхивают снова, а в 1796–1797 гг. вызывают опасение повторения пугачевщины.

Настроения народных масс находят непосредственное выражение в произведениях «низовой», рукописной, народно — демократической сатиры и публицистики («Плач холопов», указы, манифесты и воззвания Пугачева, «Челобитная к богу от крымских солдат», «Жалостное сказание», стихи беглого крепостного В. В. Подзорова); Сквозь непритязательную, часто безыскусную словесную форму в подобных произведениях пробивается нередко подлинная сила народного гнева: уже Пушкин оценил одно из воззваний Пугачева как «удивительный образец народного красноречия, хотя и безграмотного».

В условиях роста бесправия крестьянства, расширения сословных прав и преимуществ дворян проблемы государственного и общественного устройства привлекают к себе растущее внимание передовых русских умов. В пользу необходимости ограничения личной власти помещиков над крепостными раздаются голоса в Комиссии для сочинения нового Уложения, созванной Екатериной II: часть демократически настроенных депутатов высказались здесь в защиту человеческих и гражданских прав крестьян. Это послужило причиной быстрого прекращения занятий Комиссии (под предлогом начавшейся в 1768 г. войны с Турцией) — Екатерина II меньше всего была расположена предоставлять трибуну для суждений, идущих вразрез с видами ее и интересами помещичьего класса.

В конце 60‑х — начале 70‑х годов в России появляется ряд публицистических и философских произведений, антифеодальных по своей идейной направленности. В них обличается социальное неравенство, доказывается историческое, а не божественное происхождение христианской религии и монархической власти, выставляется требование гласного судопроизводства («Философические предложения», 1768, Я. П. Козельского; «Слово о прямом и ближайшем способе к научению юриспруденции», 1768, и «Юридическое рассуждение о вещах священных», 1772, С. Е. Десницкого; «Рассуждение из натуральной богословии о начале и происшествии натурального богопочитания» Д. С. Аничкова, 1769).

Русский образованный читатель в подлиннике знакомится с произведениями Локка, Монтескье, Вольтера, Гольбаха, Гельвеция, Руссо, Мабли, Рейналя, Дидро. Выходят в свет первые русские переводы многих сочинений французских просветителей, в том числе статей из «Энциклопедии». То, что по цензурным причинам не могло попасть в печать, распространяется в рукописи.

Прозаический роман и повесть. Литература и фольклор. Комическая опера. «Слезная драма»

Несмотря на развитие книгопечатания и расширение книжной торговли, в русских читательских кругах долгое время сохраняются в обращении и рукописные книги. Ко второй половине XVIII столетия относится значительная часть рукописных сборников, в составе которых дошли до нас произведения оригинальной и переводной повествовательной литературы XVII — первой половины XVIII в. Влияние рукописной повествовательной литературы можно обнаружить и во многих произведениях русской прозы последней трети XVIII в., рассчитанных на читателя из среды мелкопоместных дворян, купцов, грамотеев — крестьян и мещан.

Прозаический бытовой роман, повесть, анекдот были запретными жанрами для писателей классицизма. Сумароков посвятил жанру романа специальную статью («О чтении романов», 1759), где писал: «Пользы от них (романов) мало, а вреда много». Отрицательно относились к чтению романов и лубочных книжек и последователи Сумарокова, видевшие в них «погубление времени» людей «неблагородных» — «несмысленного подьячего» и купца.

И тем не менее русская литература XVIII в. создала интересные образцы авантюрно — нравоописательного романа и бытовой повести, находившие своего усердного читателя в низовой дворянской и третьесословной среде. Плодовитым романистом был Ф. А. Эмин (1735–1770), автор ряда авантюрных любовно — героических и политико — воспитательных романов. В конце жизни он выпустил первый русский эпистолярный роман «Письма Ернеста и Доравры» (1766) — назидательно — моралистическую переработку «Новой Элоизы» Руссо. Заложенную здесь Ф. А. Эминым традицию русского сентиментально — психологического романа продолжил его сын, Н. Ф. Эмин (ок. 1767–1814), «Роза» (1788), «Игра судьбы» (1789). Большой любовью низового читателя пользовались рукописные и печатные сборники переводных и оригинальных рассказов и анекдотов, развивавшие традиции литературы XVII в. и авантюрных повестей петровского времени, в том числе «Похождения шута и плута Совестдрала» (переделка польского перевода немецкой народной книги о Тиле Уленшпигеле), «Жизнь и приключения Ваньки Каина» — московского вора и разбойника, ставшего впоследствии сыщиком; обработанная М. Комаровым авантюрная «Повесть о приключении английского милорда Георга» и др. В 1785–1786 гг. вышел завоевавший большую популярность сборник «Похождения Ивана Гостиного сына» И. Новикова. Одной из самых читаемых и любимых широким русским читателем конца XVIII — начала XIX в. книг был «Письмовник» Н. Г. Курганова (первое издание — 1769) — своеобразная энциклопедия разнообразных знаний и литературная хрестоматия, содержавшая обширный образовательный и воспитательный материал. С 1769 по 1837 г. она выдержала 10 изданий.

Импонировал простому русскому человеку образ Мартоны, героини романа М. Д. Чулкова (1743–1793) «Пригожая повариха» (первая часть — 1770; вторая не вышла по цензурным условиям), — вдовы убитого под Полтавой солдата, ловкой, смелой и находчивой женщины «низкого звания», без особых угрызений совести пользующейся доступными ей средствами для достижения успеха в жизненной борьбе. Автор «Пригожей поварихи» и его друг, М. И. Попов (1742–1790), оба разночинцы по происхождению, сыграли заметную роль в популяризации образов славянской мифологии и собирании русского фольклора («Краткое описание древнего славянского языческого баснословия», 1768, Попова; «Абевега русских суеверий», 1782, Чулкова). Интересом к авантюрно — бытовым, к волшебно — сказочным сюжетам отмечены сборник рассказов и сказок Чулкова «Пересмешник, или Славенские сказки» (1766–1768), «Славенские древности» (1770–1771) Попова, десятитомные «Русские сказки» (1780–1783) В. А. Левшина.

Связи русской литературы XVIII в. с рукописной повествовательной традицией многообразны. Очевидна явная преемственность между демократической сатирой XVII в. и прозой новиковских сатирических журналов конца 60‑х — начала 70‑х годов. Но и русская поэзия XVIII в. испытывала влияние образных, стилистических и языковых средств устного народного творчества. К середине XVIII в. относится и самое начало собирания русского фольклора. В это время составляется знаменитый впоследствии сборник былин, записанных Киршей Даниловым (впервые издан в 1804 г.). Около тысячи пословиц и поговорок включено в состав литературных прибавлений к «Письмовнику» Курганова. Свыше тысячи текстов устной народной поэзии собрал Попов. При его участии Чулков выпустил в 1770–1774 гг. «Собрание разных песен» (переиздано в 1776 и 1780–1781 гг., второй раз — с дополнениями Н. И. Новикова). Сборник текстов народных русских сказок был издан в 1787 г. Петром Тимофеевым (до этого они печатались в литературно обработанном виде, например, в составе «Русских сказок» Левшина и других собраниях).

Близко подошел к духу песенной народной поэзии не только Сумароков в «Хоре ко превратному свету», но и Попов, автор песен «Не голубушка в чистом поле воркует…» и «Ты бессчастной доброй молодец…». Русские пословицы, мелодии и отрывки народных песен придают народно — этнографический колорит комическим операм того же Попова «Анюта» (1772) и А. О. Аблесимова «Мельник — колдун, обманщик и сват» (поставлена в 1779 г.). В произведениях Фонвизина, Державина, Радищева схвачены и переданы особенности живой народной речи. Росту более широкого интереса к фольклору и памятникам древней литературы способствовало открытие в 90‑х годах «Слова о полку Игореве», а также увлечение оссианизмом, характерное для эпохи сентиментализма. Оно дало новую художественную форму для элегического прославления отечественной старины и национальной героики.

В некоторых своих образцах становилось достоянием фольклора и книжное литературное творчество. Около пятнадцати притч Сумарокова было перепечатано в 60–70‑х годах XVIII в. в качестве текстов к лубочным картинкам. Широко отражены в лубочной печати «Русские сказки» (1780–1783) В. А. Левшина, в которых сюжетный материал былин обработан в стиле волшебно — рыцарских романов.

На сцене быт народа — «крестьянское житье и плохо, и убого» — предстал перед лицом зрителей в комической опере Попова «Анюта». В словах батрака Филата прозвучали ноты социального протеста («хресьяне // умеют за себя стоять, как и дворяне»). Отрицательное отношение крестьян к помещикам («Барское счастье — наше несчастье, // Барское вёдро — наше ненастье») не скрыто и в другой комической опере — «Розана и Любим» (1776) Н. П. Николева. Написанная после подавления пугачевщины, пьеса эта ставила своей целью вызвать в зрителе — дворянине «грызение совести» и побудить его к гуманному обращению с подвластными ему крестьянами. В отличие от «Анюты» Попова в комической опере Николева нравственное превосходство оказывается на стороне крестьян, а не их владельцев. Новым для русской драматургии был идейный мотив, положенный в основу сюжета «Розаны и Любима» — «добродетель неравенства не знает». Этот социальный мотив получил дальнейшее развитие в литературе русского сентиментализма и романтизма вплоть до Карамзина и Жуковского.

Одна из особенностей русского литературного процесса, вызванная его ускоренным характером, — тенденция к слиянию элементов разных стилей: освободившись от традиций барокко, русский классицизм стал очень скоро испытывать воздействие других литературных течений, как проникавших в него извне, так и осложнявших его изнутри. Всего через десять лет после театральных дебютов Сумарокова его друг и ученик М. М. Херасков выступает с трагедией «Венецианская монахиня» (1758). Идейная суть этой пьесы, обличающей религиозный фанатизм, сближает ее с трагедиями Вольтера, проповедующими веротерпимость. Перенос действия в современность, повышенная эмоциональность, мелодраматизм сюжета сближают трагедию со средним жанром западноевропейской просветительской драматургии — жанром мещанской драмы. В начале 70‑х годов вопреки энергичному протесту Сумарокова, убежденного сторонника соблюдения принципов классической трагедии, на русскую сцену «вполз новый и пакостный род слезных комедий», в которых высокое смешивалось с трогательным, а порой с комическим. Успех у публики перевода «слезной» комедии Бомарше «Евгения», вызвавший комическую отповедь Сумарокова, — свидетельство того, что этот «пакостный род» драматургии был тепло принят русским зрителем. Таким образом, классицизм отступал под натиском самой публики.

Русское Просвещение

Основная духовная проблематика русской литературы второй половины XVIII в. развивается под знаком идей Просвещения. Просвещение в России было тесно связано в своем развитии с западноевропейским, прежде всего французским. Большое воздействие на русскую просветительскую мысль и литературу оказали и английские философы — просветители, в особенности Дж. Локк. Его сенсуалистические идеи своеобразно сочетались на русской почве с просветительским рационализмом, учением о верховной власти разума и с представлением о естественной, вечной природе человека.

В связи с критикой теории «врожденных идей» и распространением сенсуалистических представлений нет, пожалуй, ни одного сколько — нибудь значительного литературного деятеля России XVIII в., который в той или иной форме не затронул бы тему воспитания. Вслед за Н. Н. Поповским, учеником Ломоносова, профессором Московского университета, написавшим стихотворное «Письмо о пользе наук и о воспитании во оных юношества» (1756), с дидактической поэмой «Плоды наук» (1761) выступает М. М. Херасков. Темам воспитания уделяется большое внимание также в комедии и сатире. «Следствиями худого воспитания» объясняют общественные пороки, в то время как идеал человека представлен образом достойного гражданина, строгого блюстителя закона, «истинно честного человека», «друга честных людей».

С обращением к темам воспитания, формирующего нравственный и гражданский облик человека, взаимосвязаны другие проблемы, постановка которых характерна для литературы русского Просвещения — проблемы общественных нравов, законности, политического и гражданского долга. Тема идеального монарха раскрывалась в литературе не только посредством утверждения положительного примера, но и путем доказательств от противного — обличения царей — тиранов и деспотов. В эпоху Ломоносова идеал просвещенного абсолютизма, воплощенный в образе Петра I, служил укреплению новой русской государственности. Теперь же с позиции этой теории прямо или косвенно развенчивалось екатерининское самодержавие.

Особенностью русского просвещения было постоянное пристальное внимание общественной мысли и литературы к крестьянскому вопросу. Оно было вызвано специфическими условиями русской действительности, бесправием крепостного крестьянства, ростом его движения против помещичьего произвола. Этим объясняется то поистине исключительное по своему значению место, которое с конца 60‑х годов XVIII в. крестьянская тема — в ее различном освещении — заняла в русской литературе.

Сатирическая журналистика. Новиков

Заметным рубежом в политической и культурной жизни России XVIII в. стал 1762 год — год вступления на престол Екатерины II. Умная и проницательная Екатерина стремилась привлечь на свою сторону русское и западноевропейское общественное мнение. Она разыгрывает роль «просвещенной» монархини, объявляя себя поклонницей французских просветителей, переписывается с Вольтером, приглашает в Россию Дидро и других энциклопедистов. Дидро она дает ряд поручений, в частности, по реорганизации системы образования в стране. В 1766 г. Екатерина устраивает конкурс в Вольном экономическом обществе на лучшее сочинение об «устройстве» помещичьих крестьян, а в 1767 г. созывает законодательную Комиссию для составления Нового уложения. Императрица сама сочиняет «Наказ» депутатам этой комиссии, положив в его основу идеи Монтескье и Ч. Беккариа. На деле как эти, так и другие мнимо либеральные жесты Екатерины не имели реальных социально — политических преобразовательных последствий, в годы ее правления придворный фаворитизм и тяжесть крепостнического гнета достигли в России своего предела. Растущее притеснение народных масс привело в 1774 г. к широкому разливу народного возмущения — восстанию казачества и крестьянства под руководством Пугачева, переросшему в крестьянскую войну. Она поставила под угрозу власть императрицы. Пугачевщина, а затем Великая французская революция конца XVIII в. заставили императрицу сменить вехи. Поклонница просветителей на деле оказалась жестокой охранительницей устоев крепостнической монархии, гонительницей передовой мысли.

Желая привлечь на свою сторону симпатии общества и учитывая при этом общественную роль литературы, Екатерина в первую половину своего царствования не только пытается создать себе славу русской «Минервы» — официальной покровительницы наук и искусств. Она и сама берется за перо, выступая в качестве переводчика, плодовитого драматурга, историка, издательницы журналов. С помощью всех этих литературных начинаний Екатерина стремится захватить идеологическое лидерство в литературе, превратить ее в орган не общества, а правительства, поставив на службу своим политическим задачам и целям.

В 1769 г. Екатерина II выступает в качестве негласной издательницы сатирического журнала «Всякая всячина». В программу его входило «человеколюбивое», «снисходительное» высмеивание «вечных» общечеловеческих недостатков, не затрагивающее «особ» — реальных, живых носителей общественных пороков. Призывая следовать ее примеру, «Всякая всячина» писала: «Я вижу бесконечное племя Всякия всячины. Я вижу, что за нею последуют законные и незаконные дети…»

Этим приглашением поспешили воспользоваться издатели других сатирических журналов. Вслед за «Всякой всячиной» появились «И то и сио» (1769) М. Д. Чулкова, «Смесь» (издатель не установлен, 1769), «Адская почта» (1769) Ф. А. Эмина, «Трутень» (1769–1770) Н. И. Новикова, «Ни то ни се» (1769) В. Г. Рубана, «Поденщина» (1769) В. В. Тузова. Но при этом далеко не все они захотели следовать по пути, предначертанному императрицей.

Выдающийся русский просветитель и издатель Николай Иванович Новиков (1744–1818), издатель журнала «Трутень», выдвинул в противовес либерально — умеренной программе «Всякой всячины» программу иной — острой, общественно направленной сатиры. Только язвительная и беспощадная сатира «на лицо», по утверждению Новикова, может стать типической. И лишь тогда она со временем может приобрести также общечеловеческое значение. Полемика «Трутня» со «Всякой всячиной» была поддержана двумя другими сатирическими журналами — «Смесью» и «Адской почтой».

Сатира Новикова была идейно тесно связана с предшествующей русской сатирической литературой XVIII в. от Кантемира до Сумарокова. Эпиграф к «Трутню» — «Они работают, а вы их труд ядите» — заимствован из притчи Сумарокова «Жуки и пчелы». В образах «Злорадов», «Стозмеев», «Себелюбов», «Несмыслов», «Недоумов», «Безрассудов» Новиковым и его сотрудниками выведена целая галерея вельможных «трутней». Все они полагают, что «крестьяне не суть человеки», и забывают, что в барине и слуге, помещике и крестьянине одна и та же плоть и кровь. Не затрагивая, подобно своим предшественникам, первопричины бедственного положения крестьян, крепостного права, Новиков тем не менее открыто и смело ополчался на «худых помещиков», которые «едва ли достойны быть рабами у рабов своих». Он обещал показать со временем на страницах «Трутня» и «отцов — помещиков», но — по — видимому, не случайно — для них на страницах журнала так и не нашлось места: недаром, печатая сатирическую «отписку» старосты к помещику, Новиков включил в нее строки, иронический авторский подтекст которых очевиден: «С Антошки за то, что он тебя в челобитной назвал отцом, а не господином, взято пять рублей. И он на сходе высечен. Он сказал: я‑де это сказал с глупости и напредки он тебя, государь, отцом называть не будет».

Тема помещичьего произвола и тяжелого положения крестьян была (на что указывал выбранный Новиковым эпиграф) главной по значению, но далеко не единственной темой, к которой обращался «Трутень». Возведенное в закон взяточничество чиновников, грубое невежество подавляющей массы дворян, их «чужебесие» и «французомания» метко и беспощадно высмеивались на страницах журнала. Все это стало причиной и большого спроса на «Трутень» со стороны читателей, и его временного (по — видимому, насильственного) прекращения, последовавшего вслед за предостережениями «Всякой всячины». Возобновленный «Трутень» был вынужден ослабить силу своих обличений, на это намекало изменение эпиграфа: «Опасно наставленье строго, где зверства и безумства много» (из притчи Сумарокова «Сатир и гнусные люди»). Вынужденный под давлением сверху переменить «прошлогодний свой план», «Трутень» 1770 г., как было заявлено самим издателем, «совсем стал не тот», а в конце апреля и вовсе перестал выходить. Еще раньше прекратил свое существование его высочайший антагонист — «Всякая всячина».

Первостепенное литературное и общественное значение имел и другой сатирический журнал Новикова, «Живописец» (1772), где с первого номера издатель заявил о приверженности принципам «Трутня». «Отрывок из путешествия в *** И *** Т ***» и «Письма к Фалалею» — блестящие образцы обличительной прозы «Живописца». Подобного по смелости, правдивости изображения тяжелого положения крепостной деревни, какое дано в «Отрывке», ни разу не появлялось в русской литературе до «Путешествия» Радищева.

Нарисованная в «Отрывке» убийственная по своей жуткой правде картина «деревни Раззоренной» замечательна отбором деталей. «Бедность и рабство повсюду встречалися со мною во образе крестьян», — заявляет рассказчик, и все дальнейшее повествование подтверждает это обилием конкретных примеров (расположение деревни в болотистой низине, крытые соломой полуразвалившиеся хижины, грязь, зловоние и «бесчисленное множество мух» в избах, лишенные присмотра грудные дети, застращенные «именем барина» полуголые ребятишки, крестьяне, торопящиеся убрать господский хлеб, «пока дожди не захватили», и не имеющие времени «управиться» со своим, и т. п.). «Отрывок» вызвал со стороны многих читателей — дворян упреки в том, что издатель «огорчает целый дворянский корпус». В ответ на это он заявил, что владелец деревни Раззоренной — «помещик, не имеющий ни здравого рассуждения, ни любви к человечеству, ни сожаления к подобным себе… дворянин, власть свою и преимущество дворянское во зло употребляющий». Тут же Новиков утверждал, что «худое рачение помещиков о крестьянах» пагубно отражается на экономике страны. Следовательно, обличение их подсказывается интересами нации и государства. Описание деревни Раззоренной не без основания расценено было впоследствии русской революционно — демократической критикой в лице Н. А. Добролюбова в статье «Русская сатира в век Екатерины» (1859) как произведение, где «слышится уже ясная мысль о том, что вообще крепостное право служит источником зол в народе» и «бросается сильное сомнение на законность самого принципа крепостных отношений». Намерение автора «Отрывка» (до сих пор ведется спор, был ли им сам Новиков или молодой Радищев) показать на страницах «Живописца» «жителей Благополучныя деревни» осталось неосуществленным. Зато в новиковских «Письмах к Фалалею» перед читателем предстали колоритнейшие образы невежественных, жестоких и суеверных уездных помещиков — крепостников Трифона Панкратьевича и Акулины Сидоровны, у которых «год от году все больше мужики нищают». Сатирическим мастерством раскрытия характеров, точностью воспроизведения колоритной бытовой речи провинциальной помещичьей среды «Письма к Фалалею» прокладывали дорогу Фонвизину.

Новиков проявил большую изобретательность в создании образцов и приемов сатирической публицистики на основе обращения к жанрам внелитературным. Его «Копии» с отписки старосты Андрюшки к помещику Григорию Сидоровичу, с указа помещика крестьянам тонко воспроизводят стиль русской деловой прозы. По справедливому замечанию Н. А. Добролюбова, они производят нередко на современного читателя впечатление подлинных документов эпохи.

В своих сатирических журналах Новиков ориентировался на вкус не только дворянского, но и широкого третьесословного читателя. Он уверял, что только «книги, на вкус наших мещан не попавшие» залеживаются в книжных магазинах и, наоборот, книги, которые нравятся «сим простосердечным людям», выходят повторными изданиями. И не случайно «Живописец» с успехом переиздавался в 1773, 1775, 1781 и 1793 гг. (причем начиная с издания 1775 г. в него были включены и наиболее острые материалы «Трутня»).

70—80‑е годы были временем широкого распространения в среде русского дворянства масонского движения. «Странная смесь мистической набожности и философического вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия» были, по замечанию Пушкина, на русской почве примечательными чертами этого «полуполитического, полурелигиозного общества».

В масонских организациях, кроме Новикова, принимают участие М. М. Херасков, В. И. Майков, И. П. Елагин и ряд других последователей Сумарокова.

С печальной судьбой просветительских начинаний передовой части дворянства, входившей в масонскую организацию, связан трагический конец Новикова. В 70‑х годах он выступает в качестве крупнейшего русского книгоиздателя — просветителя («Опыт исторического словаря о российских писателях», 1772; десять томов материалов по русской истории XIV–XVII вв. — «Древняя российская вивлиофика», 1773–1775, и др.), в 1779 г. берет в аренду московскую университетскую типографию, а в 1784 г. организует в Москве вместе с другими деятелями масонства «Типографическую компанию», издавая несколько журналов и огромное по тем временам количество книг — оригинальных и переводных. Активная просветительная деятельность Новикова навлекла на него преследования церкви и гнев Екатерины. В 1792 г. он был арестован и заключен в Шлиссельбургскую крепость, откуда вышел в 1796 г., после восшествия на престол Павла I, умственно и физически разбитый.

Фонвизин

С национальными сатирическими традициями, кругом идей и образов, нашедших выражение в журнальной прозе Новикова, преемственно связано творчество крупнейшего русского комедиографа XVIII в. — Дениса Ивановича Фонвизина (1744–1792).

Фонвизин начал свою литературную деятельность как переводчик («Басни нравоучительные» датчанина Л. Хольберга, трагедия Вольтера «Альзира» и др.). В 1770 г. было опубликовано его стихотворное сатирическое «Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке» (написано между 1763 и 1766 гг.). Вошедшее в состав множества рукописных сборников XVIII — начала XIX в., оно получило широкое распространение в читательской среде.

Перед нами — отражение живой, остроумной беседы, где Фонвизину принадлежат вопросы и авторские «ремарки», дополняющие ответы трех его несходных по летам и характеру собеседников замечаниями об их мимике, жестах, интонации. При всей индивидуально — психологической характеристике образов слуг в словах Ваньки и Петрушки прорывается и голос самого автора. «Послание» — любопытнейший памятник русского философского свободомыслия XVIII в. Сомнения в разумном смысле мироздания («на что сей создан свет?») сопровождаются горестными наблюдениями над окружающей социальной жизнью.

В «Послании», как и в позднейшей басне «Лисица — казнодей» (перевод прозаической басни Х. Ф. Шубарта, где лиса — проповедница хитроумно восхваляет подвиги умершего тирана — льва), проявилось свойственное Фонвизину — стихотворцу стремление к драматизации повествования. Оно глубоко закономерно для писателя, с юных лет испытывавшего одинаковое пристрастие к сатире и театру. В том же году, когда впервые было напечатано «Послание», Фонвизин закончил комедию «Бригадир», ставшую важнейшей вехой в истории русской драматургии и театра.

Русский театр испытывал потребность в национальном комедийном репертуаре. Первые попытки создания его осуществлялись зачастую в России, как и везде, путем «склонения» на русские нравы заимствованного материала. Таковы были, например, комедии Владимира Игнатьевича Лукина (1737–1794). За исключением лучшей его пьесы, «Мот, любовью исправленный» (1765), остальные произведения были переделками пьес зарубежных драматургов: сохраняя сюжетную схему первоисточника, Лукин заменял иностранные имена и географические названия русскими и вносил приметы русского быта. Чувствительность, свойственная пьесам Лукина, отражает связь его творчества со смешанными жанрами западноевропейской просветительной драматургии.

Первая стихотворная комедия Фонвизина, «Корион», поставленная в 1764 г., также была переделкой французской пьесы Ж. — Б. — Л. Грессе. Но уже вскоре Фонвизин создает свою первую оригинальную прозаическую комедию — «Бригадир» (написана между 1766 и 1769 гг., напечатана в 1786 г.). Пафос «Бригадира» — в обличении как невежественной и грубой старозаветной дворянской среды, так и новомодной французомании, скрывающей под собой иной вариант той же нравственной дикости и невежества.

В «Бригадире» Фонвизин вводит нас в комнату помещичьего дома, стоящего в глубине России. В комедии действуют представители двух достаточно заурядных, типичных для тогдашнего дворянства семей. Глава одной из них — отставной Бригадир (военный), другой — Советник, бывший судья (штатский), член губернской администрации, покинувший службу, чтобы избежать наказания за взятки, и ставший в неправедно нажитом имении скупым, рачительным хозяином. Фонвизин, отступая от однолинейности в трактовке отрицательных персонажей, наделяет их, благодаря сложности бытовой и идейно — психологической характеристики, своего рода «стереоскопичностью». Бригадир — тупой и невежественный служака, привыкший говорить языком военного артикула, неумелый обольститель и притом домашний тиран; однако он не лишен здравого смысла и известного прямодушия. Советник — бывший взяточник, скупец и лицемер; как мольеровский Тартюф, он одновременно ханжа и полон грубых сладострастных вожделений. Эта «стереоскопичность» главных характеров комедии определена тем, что и в Бригадире, и в Советнике драматургом как бы спрессованы воедино их прошлое (у одного — военное, у другого — судейское) и настоящее (унылое, праздное и бескультурное помещичье существование): жизнь человека в ее движении, его язык и психология предстают в комедии в определенном единстве.

В наибольшей мере искусство Фонвизина — отца национальной русской комедии — раскрылось в замечательном образе Бригадирши. Тупая, суеверная и невежественная женщина, ум которой постоянно погружен в узкокорыстолюбивые интересы и мелочные хозяйственные заботы, Бригадирша Фонвизина в то же время — забитая грубым, деспотическим мужем жена и любящая мать глупого, ничтожного сына — бездельника, в ничтожестве которого во многом она сама, как и ее муж, виновата. Фонвизин делает Бригадиршу одновременно и ярким воплощением резко отрицательных начал, и жертвой окружающей среды. Драматург вкладывает в ее уста потрясающий по силе рассказ о мучениях другой простой русской женщины — жены армейского капитана Гвоздилина — одной из многих безвестных жертв дикого и невежественного быта российского захолустья. Рассказ Бригадирши о капитане Гвоздилине и его несчастной жене раздвигает рамки комедии — перед зрителем как бы раскрывается широкая пространственная перспектива и предстает обобщенный образ судеб страдающей и угнетенной простой русской женщины. Сочувствие недалекой и невежественной Бригадирши страданиям безвестной капитанши, также обойденной подлинно человеческой жизнью, как и она сама, поднимает и просветляет образ самой Бригадирши. Со своим горьким и трезвым жизненным опытом и воспитанным тяжелой жизнью искренним, хотя и непросветленным сочувствием чужой беде, Бригадирша оказывается в этой сцене, как проницательно заметил Достоевский, выше, чем «положительная» героиня комедии, дочь Советника Софья, образ которой остался всего лишь бледным типом благородной резонерки.

Комедия строится на противопоставлении двух типов русских дворян — слепо преданных старине и зараженных модной французоманией. К первой группе персонажей относятся Бригадир, Бригадирша и Советник, ко второй — сын Бригадира, Иван, и Советница. На самом деле, как беспощадно показывает Фонвизин, между этими группами персонажей больше общего, чем различного: они одинаково закоснели в своих сословных предрассудках, одинаково грубы и невежественны.

Перенося действие в глубь России, широко распахивая перед зрителем и читателем двери обычного, среднего помещичьего дома, автор впервые правдиво и ярко рисует картину повседневной, домашней жизни русского поместного дворянства. Характерно начало комедии: в комнате, «убранной по — деревенски», Бригадир курит трубку, сын его пьет чай, Советник просматривает календарь, Бригадирша вяжет чулок; далее на сцене появляются карты и шахматы. Бригадир пересыпает свои речи военными терминами, Советник — приказными и книжными церковнославянскими выражениями, Иванушка и Советница изъясняются комически — на полурусском, полуфранцузском жаргоне. Характерен отзыв одного из первых слушателей «Бригадира», Н. И. Панина, который заметил Фонвизину: «Я вижу, что вы очень хорошо нравы наши знаете, ибо Бригадирша ваша всем родня: никто сказать не может, что такую же Акулину Ивановну не имеет или бабушку, или тетушку, или какую — нибудь свойственницу».

В комедии «Недоросль» (1782) Фонвизин делает следующий шаг по тому пути, на который вступил в «Бригадире». И здесь перед зрителем встает живая картина домашнего быта дикой и невежественной провинциальной семьи русских помещиков. Но с первой же сцены семейные взаимоотношения в доме Простаковых оказываются неразрывно сплетенными в один узел с отношением героев комедии к дворовым и крепостным крестьянам. На сцене действуют и главная отрицательная героиня комедии — деспотическая и властная помещица — самодурка Простакова, и ее забитый и запуганный муж, привыкший во всем подчиняться жене, и брат Простаковой, Тарас Скотинин, больше всего на свете любящий своих свиней, и дворянский «недоросль» — любимец матери, не желающий ничему учиться сын Простаковых Митрофан, избалованный и развращенный материнским воспитанием. Но рядом с ними выведены дворовый Простаковых — портной Тришка, крепостная нянька, бывшая кормилица Митрофана Еремеевна, его учитель — сельский дьячок Кутейкин, отставной солдат Цифиркин, хитрый пройдоха немец — кучер Вральман. Этого мало, реплики и речи Простаковой, Скотинина и других персонажей — положительных и отрицательных — все время напоминают зрителю о незримо присутствующих за сценой, отданных Екатериной II в полную и бесконтрольную власть Скотининым и Простаковым крестьянах русской крепостной деревни. Именно они, оставаясь за сценой, становятся фактически главным страдательным лицом комедии, их судьба бросает грозный, трагический отблеск на судьбы ее дворянских персонажей.

В «Недоросле» сталкиваются два противоборствующих взгляда на роль дворянства в общественной жизни страны. Госпожа Простакова заявляет, что указ «о вольности дворянской» (освободивший дворянина от обязательной службы государству, установленной Петром I) сделал его «вольным» прежде всего в отношении к крепостным, освободив его от всех обременительных для него человеческих и нравственных обязанностей перед обществом. Иной взгляд на роль и обязанности дворянина Фонвизин вкладывает в уста Стародума — лица, наиболее близкого автору. Стародум по политическим и нравственным идеалам — человек Петровской эпохи, которая противопоставлена в комедии в качестве положительного идеала эпохе Екатерины. Враг екатерининского фаворитизма, он не нашел счастья при дворе императрицы и предпочел добиться успеха не в Петербурге, а вдали от него, в Сибири, путем упорного честного труда и независимого гражданского служения отечеству. Противник тирании, невежества, праздности и крепостничества, олицетворением которых являются Простаковы, Стародум выступает в роли наставника и воспитателя по отношению к молодым положительным героям комедии — Софье и Милону. В качестве его союзника в борьбе с бесконтрольностью и всевластием диких и невежественных помещиков — крепостников в комедии выступает Правдин, берущий от имени правительства под опеку имение Простаковой за нарушение ею элементарных норм человеческой нравственности в отношениях с крепостными. При этом Фонвизин опирается на показные, формальные нормы екатерининского законодательства, вдохновленные идеями просветителей и не применявшиеся на практике.

Фонвизин — драматург в «Недоросле» неопровержимо показал, что сословные привилегии дворянства и крепостное право — бедствие не только для крестьянина: они неизбежно действуют развращающе на само русское дворянство. Привыкнув к ничем не ограниченной, безнаказанной власти над крепостными, оно в массе своей теряет человеческий облик, превращаясь в Скотининых и Простаковых. Неограниченное тиранство и самодурство в отношениях с нижестоящими, с «черным народом» ведет к понижению умственного и нравственного уровня дворянского класса, к тиранству и самодурству в семейном быту, к потере рядовым дворянином нормального человеческого лица. При этом сам Фонвизин не был чужд мысли о том, что падение нравов екатерининского дворянства — и при дворе (о чем свидетельствует Стародум), и в помещичьих усадьбах, где его обнаруживает с особой силой и наглядностью пример Простаковых, — может быть предотвращено реформами «сверху». Но независимо от сознательных намерений драматурга его комедия объективно приобретала значительно более широкий, чем предполагал он, социально — обличительный смысл.

Правительство Екатерины долгое время противилось представлению «Недоросля». После того как другу и покровителю Фонвизина Н. И. Панину через наследника престола, будущего Павла I, все же удалось добиться постановки комедии, отношение Екатерины и правящих кругов к Фонвизину резко меняется: до конца своей жизни автор «Недоросля» ощущал себя с этой поры опальным, гонимым писателем.

«Злонравие» Простаковой воспринимается зрителем и читателем не как следствие того лишь, что ее «ничему не учили», но и как «злонравие», развившееся на определенной исторической и социальной почве, органическое порождение тупого и дикого крепостнического уклада. Митрофан, как это становится очевидным зрителю, со временем неизбежно должен превратиться из лодыря и неуча в такого же «изверга» и крепостника, каковы его мать и дядя.

Имена Простаковой, Митрофана, Скотинина, Кутейкина, Вральмана стали нарицательными. Но наивысшее художественное достижение Фонвизина — образ Простаковой. П. А. Вяземский заметил, что, «как Тартюф Мольера, образ ее стоит «на меже трагедии и комедии»». Безрассудной и уродливой, животной любовью к сыну она сама и губит его, и готовит себе заслуженное наказание, в тяжелую для себя минуту сталкиваясь с его бесчувствием и грубостью. Сложной психологической обрисовкой Простаковой Фонвизин подготовил завоевания Гоголя, Щедрина и других мастеров русской реалистической классики.

По общей драматической структуре «Недоросль» создавался еще в рамках эстетических правил классицизма, осложненных воздействием западной «чувствительной» и мещанской драмы (пьесы Дидро, Лашоссе и др.). В комедии Фонвизина есть и гротеск, и сатирический комизм, и фарсовое начало, и очень много серьезного, такого, что заставляет зрителя задумываться. Всем этим «Недоросль» оказал сильнейшее воздействие на развитие русской национальной драматургии, как и всей «великолепнейшей и, может быть, наиболее социально плодотворной линии русской литературы — линии обличительно — реалистической» (М. Горький). «Комедией народной» назвал «Недоросля» Пушкин.

В годы создания «Недоросля» достигло расцвета и сатирико — публицистическое дарование Фонвизина. В связи с активизацией русской оппозиционной общественной мысли Екатерина II в это время предприняла новую попытку направить ее развитие в соответствующее собственным предначертаниям русло. Императрица выступила в роли руководительницы журнала «Собеседник любителей российского слова» (1783), официальным редактором — издателем которого была стоявшая тогда во главе императорской Академии наук Е. Р. Дашкова. В «Записках касательно российской истории» Екатерина пропагандировала мысль о том, что сущность «древних российских добродетелей» составляют послушание и покорность воле монарха.

В «Собеседнике» был напечатан ряд блестящих образцов сатирико — публицистической прозы Фонвизина. В его «Опыте российского сословника», в самом подборе примеров и их толковании, сказывался язвительный, иронический склад ума Фонвизина («Можно запамятовать имя судьи, который грабит, но трудно забыть, что он грабитель, и само правосудие обязано преступление его не предавать забвению»). Полны едких политических намеков были направленные Фонвизиным издателю «Собеседника» «несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание». Фонвизин достиг цели — его вопросы вызвали широкий общественный резонанс. Разгневанная Екатерина обвинила автора в «свободоязычии, которого предки наши не имели».

Репутация «свободоязычия», закрепившаяся за Фонвизиным, была причиной запрещения задуманного им в 1788 г. журнала «Друг честных людей, или Стародум». Предназначавшиеся для этого журнала произведения Фонвизина получили широкое хождение в списках, в том числе «Всеобщая придворная грамматика» — уничтожающая, сатирическая характеристика фаворитизма сановной знати и нравов двора.

В «Друге честных людей» вновь оживают персонажи «Недоросля», причем по сравнению со знаменитой комедией Фонвизина здесь как бы стираются грани между невежественной массой дворянства и его «просвещенной» верхушкой. Знаменательны печальные суждения любимого героя Фонвизина о судьбах «российского витийства», которое достигало бы блистательного развития, если бы отечественным ораторам было «где рассуждать о законе и податях и где судить поведение министров, государственным рулем управляющих».

Замечательным памятником русской публицистической мысли XVIII в. являются заграничные письма Фонвизина 1777–1778 гг. к Н. И. Панину, ярко рисующие голодное и нищее положение французского крестьянства, бичующие жизнь и нравы французского общества предреволюционной эпохи (опубл. 1806 г.). В повести «Каллисфон» (1786), имеющей явный автобиографический подтекст, Фонвизин изобразил горестное положение философа при дворе «просвещенного» монарха — самодержца, окруженного льстецами и фаворитами. Последнее произведение великого писателя — незавершенная исповедь «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях» (конец 80‑х — начало 90‑х годов; опубл. 1798) — первый в русской литературе опыт автобиографии, анализирующей путь нравственного и философского развития автора. Бывший вольнодумец, Фонвизин предстает здесь консерватором и моралистом, раскаивающимся под влиянием болезни и разочарований в грехах своей молодости.

Русский классицизм второй половины века. Ироикомическая и героическая поэма (Майков, Богданович, Херасков). Трагедия (Княжнин)

Классицизм на русской почве с момента зарождения был отмечен чертами своеобразия: это особенно ярко проявилось в творчестве Ломоносова с его тягой к барочному гиперболизму, насыщенностью силой и напряженностью мысли и чувства, выходящими за пределы рационализма XVII–XVIII вв. В позднейший период классицизм у Сумарокова приобретает большее родство с другими европейскими национальными его вариантами. Но для Сумарокова не прошло бесследно то, что он творил в XVIII в., в условиях эпохи Просвещения, а не в XVII, во времена Расина и Буало. Просветительские идеалы накладывают на трагедии Сумарокова особый отпечаток: они сохраняют связь не только с традициями школьной драмы, в них чувствуется влияние драматургии Вольтера. Не случаен был и интерес Сумарокова к Шекспиру. И позднее, на каждом этапе развития русского классицизма, с одной стороны, его система осложняется за счет использования новых, нарушавших ее «чистоту» художественных элементов, а с другой — развитие классицизма совершается в напряженной полемике с новыми, противостоящими ему и идущими ему на смену литературными направлениями, подрывающими веру в незыблемость установленных и освященных Буало и другими теоретиками классицизма «вечных» законов и норм поэтического творчества.

Уже русский читатель XVII в. любил грубоватое, вольное слово, не чуждался веселой, озорной, сатирической перелицовки церковных текстов.

В XVII столетии вольное площадное поэтическое слово обрело новую жизнь в творчестве И. С. Баркова (ок. 1732–1768). Издатель сочинений Кантемира, переводчик сатир Горация и басен Федра, Барков получил, по оценке современника, широкую известность как автор «стихотворений в честь Вакха и Афродиты, к чему веселый его нрав и беспечность много способствовали». Сборник написанных в духе бурлеска, нарочито низким слогом «срамных» стихотворений Баркова «Девичья игрушка» дошел до нас в многочисленных позднейших рукописных списках XVIII и XIX вв., где произведения его дополнялись и расцвечивались новыми непристойно — комическими подробностями многочисленными его молодыми поклонниками и продолжателями.

Особую популярность в России XVIII в. получил жанр ироикомической поэмы, «выворачивающей» привычные образы и мотивы героической эпопеи наизнанку. Выдающимся представителем этого жанра выступил Василий Иванович Майков (1728–1778), автор поэм «Игрок ломбера» (1763) и «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1771). Во второй поэме Майков проявил подлинное новаторство. Сохраняя внешние структурные особенности то героической эпопеи классицизма (торжественный зачин, обращение к лире и к своему вдохновителю, элемент волшебного), то поэмы скарроновского образца («стихи, владеющи высокими делами… пишутся пренизкими словами»), Майков идет дальше и о «низких делах» ямщика Елисея рассказывает «низкими» же словами. В пределах одного и того же произведения Майков свободно и непринужденно сочетает черты бурлеска и шутливой перелицовки героической поэмы. Многие эпизоды «Елисея» представляют собой остроумную пародию на «Энеиду» Вергилия, первая песня которой как раз в начале 1770 г. вышла в свет в переводе В. П. Петрова, официального придворного поэта — одописца, пользовавшегося покровительством Екатерины II. Но главное в поэме Майкова — горячее восхищение автора его «низким» героем — кулачным бойцом, своеобразным русским богатырем, ямщиком Елисеем, его широкой и разгульной натурой. Грубоватая, не гнушающаяся натуралистических подробностей, но запечатлевшая колоритные картинки быта городских «низов», чуждая какой бы то ни было жеманности и чопорности, полная непринужденного комизма, поэма заслужила благодарное воспоминание Пушкина.

Другой, значительно более утонченный вариант шутливой поэмы создал Ипполит Федорович Богданович (1743–1803). Его поэма «Душенька» (1778) сюжетно восходит к роману Ж. Лафонтена «Любовь Психеи и Купидона» — обработке сказочной истории, почерпнутой из «Золотого осла» Апулея. Написана она разностопным ямбом со свободной рифмовкой, что предрасполагает к легкому, непринужденному и живому разговорному тону, и с сочетанием условных античных и фольклорных сказочных мотивов. Богданович воздерживается от снижения персонажей, но модернизирует их психологию и ведет разговор в изысканной манере, предвещающей «легкую поэзию» рококо. В таком же духе выдержаны пасторали, идиллии, мадригалы Богдановича.

Наиболее сложной была в эпоху классицизма в России, как и в большинстве других стран, судьба жанра героической поэмы. К созданию героической эпопеи на национально — историческую тему приступали уже Кантемир («Петрида»), Ломоносов («Петр Великий») и Сумароков («Димитриада»). Но их начинания не случайно остались незавершенными: каждый из них в той или иной мере ощущал противоречие между живыми потребностями времени и каноном героической эпопеи, узаконенной теоретической догмой классицизма. Появившаяся в 1779 г. поэма Михаила Матвеевича Хераскова (1733–1807) «Россиада» завершила долгий период исканий поэтов и теоретиков русского классицизма на пути к созданию героической эпопеи и в то же время особенно отчетливо обнаружила внутренние противоречия, свойственные жанру национально — героической поэмы эпохи классицизма.

В предваряющем третье издание «Взгляде на эпические поэмы» Херасков заявил, что, создавая ее, он имел в виду читателей, умеющих «любить свою отчизну и дивиться знаменитым подвигам своих предков, безопасность и спокойствие своему потомству доставивших». И не случайно в основу своей поэмы Херасков положил историю покорения Казанского царства Иваном IV. Покорение Казани рассматривается поэтом в перспективе как многовековой борьбы русского государства с монголо — татарским игом, так и войн России против Турции в XVIII в. При этом Херасков, по собственным словам, ставил задачу прославить победу гуманности и просвещения над невежеством и фанатизмом и при этом показать «знаменитые подвиги не только одного государя, но и всего российского войска».

Пользуясь не только летописными, но и народно — поэтическими источниками при воссоздании исторических эпизодов, Херасков в то же время в общем построении поэмы следовал традициям эпического жанра, каким он сложился в эпоху европейского классицизма (зачин, излагающий тему, замедленное повествование со множеством отклонений, высокий слог, элемент чудесного и фантастического, олицетворения отвлеченных понятий, мотив пророческого предвидения славного будущего, венчающего трудные и кровавые пути отечественной истории).

Куратор Московского университета Херасков долгое время рассматривался как глава русского классицизма, наследник и продолжатель сумароковских традиций. В журналах «Полезное увеселение» (1760–1762), «Свободные часы» (1763) и «Доброе намерение» (1764) он объединил группу своих учеников. Любимыми жанрами Хераскова — поэта и его кружка была анакреонтическая и горацианская ода, стансы, дружеское послание, а центральными идеями — идеи душевной добродетели, нравственного совершенствования личности. В политико — дидактическом романе «Нума, или Процветающий Рим» (1768) Херасков нарисовал в назидание Екатерине II утопическую картину идеальной монархии, где законы и учреждения полезны «общему установлению». Из других произведений его в эпическом жанре, кроме «Россиады», интересна героическая поэма «Чесменский бой» (1771), воспевающая победу русского флота над турецким в 1770 г., имевшую большой международный резонанс. Поэма была переведена на французский (1772) и немецкий (1773) языки. В предисловии к французскому переводу Херасков кратко знакомил западного читателя с современной русской поэзией. Херасков был также автором ряда трагедий, посвященных героико — патриотической теме («Пламена», 1765; «Борислав», 1774; «Освобожденная Москва», 1798, и др.).

Углубление тираноборческой темы на последнем этапе развития русской трагедии эпохи классицизма, сказавшееся в поздних трагедиях Сумарокова, пьесах А. А. Ржевского, В. И. Майкова и др., особенно заметно в творчестве Якова Борисовича Княжнина (1742–1791).

Его трагедия «Росслав» (1783) полемична по отношению к насаждавшемуся Екатериной представлению об «образцовом послушании» и «преданности» монаршей воле как высшем долге русского человека, основе его национального характера. В трагедии выведен образ героя — патриота, ненавидящего тиранию, разграничивающего любовь к отечеству и слепое повиновение. В трагедии Н. П. Николева (1758–1815) «Сорена и Замир» (1784) насильственное ниспровержение тирана не только оправдывается, оно объявляется долгом подданных:

Тирана истребить есть долг, не злодеянье,

И если б оному внимали завсегда,

Тиранов не было б на свете никогда,

Имел бы на земле закон единый царство…

Эта трагедия Николева, как и «Димитрий Самозванец» Сумарокова, заканчивается сценой возмущения подданных против власти тирана. Но пафос пьесы Николева значительно радикальнее. Автор призывает к прямому ограничению самодержавия:

Исчезни навсегда сей пагубный устав,

Который заключен в одной монаршей воле.

Своего высшего накала пафос тираноборчества достигает в трагедии Княжнина «Вадим Новгородский» (1789; напечатана посмертно в 1793 г., затем — в полном виде — в 1914). Конфликт основан здесь на столкновении двух правд — правды идеального монарха Рюрика, призванного на царство новгородцами, с гордой непреклонностью идеального республиканца Вадима, отстаивающего исконную «вольность» новгородских граждан, равенство их перед лицом закона. И хотя побеждает Рюрик, Вадим погибает морально не сломленным, не поколебленным в правоте своих убеждений. Он произносит строгий суд над своими согражданами: в них он видит «гнусных рабов», которые сами просят неволи. В словах соратника Вадима Пренеста выносится приговор не одному лишь деспотизму как извращенной форме монархии, но и вообще самодержавию, ибо оно развязывает руки деспотизму, рождает его непроизвольно, независимо от личных качеств монарха («Самодержавие повсюду бед содетель, // Вредит и самую чистейшу добродетель»). В подобных тирадах Екатерина II, напуганная революционными событиями во Франции, увидела прямую крамолу. Тираж «Вадима Новгородского» она поэтому предписала «сжечь публично», тем более что трагедия Княжнина была полемически направлена против тезиса императрицы о «послушании» подданных монарху как «корени» всех российских добродетелей и против иллюстрировавшего этот тезис ее собственного «исторического представления» на тот же сюжет о Вадиме («Из жизни Рюрика»), написанного без соблюдения «театральных правил» классицизма в «подражание Шакеспиру» (1786).

В политических тенденциях русской трагедии от Сумарокова до Княжнина прослеживается очевидная эволюция. При всем дидактизме, свойственном тираноборческим трагедиям классицизма, они были для общества школой гражданского воспитания, учили патриотической доблести, мужеству, чести. Слова «общество», «сыны отечества», «народ» наполнялись в сознании публики политическим содержанием, нередко более широким и объемным, чем то, которое вкладывал в них сам драматург. От тираноборческой трагедии классицизма тянутся живые нити к позднейшему русскому граждански — патриотическому театру.

Державин

Новый подъем русский классицизм переживает в период с 70‑х годов XVIII в. и до 10‑х годов XIX в. в творчестве Гавриила Романовича Державина (1743–1816). Значительно обновив литературную систему классицизма по сравнению с Ломоносовым и Сумароковым, обогатив оду (как и другие «легкие» жанры поэзии русского классицизма) сочными бытовыми, сатирическими и оссиановскими красками, Державин сумел создать в каждом случае сложное поэтическое целое. Однако литературная деятельность таких наиболее выдающихся современников Державина, как Радищев и Карамзин, указавших русской литературе новые пути, свидетельствовала о том, что к концу XVIII в. дни русского классицизма как живого и плодотворного литературного явления были сочтены. Борьба между эпигонами классицизма и представителями новых литературных направлений, выступавших в 1790–1800‑е годы под знаменем сентиментальной «чувствительности», а позднее — под знаменем русского романтизма, продолжалась до середины 20‑х и даже до начала 30‑х годов XIX в., но после Державина русский классицизм уже не смог выдвинуть представителя, равного ему по дарованию.

Державин по происхождению принадлежал к неродовитому, бедному дворянству. Долгие годы он служил солдатом, на своем личном жизненном опыте узнал горе и нужду, изучил екатерининские военные и гражданские порядки. Это позволило ему сохранить в своем творчестве трезвость ума и присущий человеку из народа здравый смысл.

Вниманию императрицы Державин был обязан одой «Фелица» (1782) — похвалой Екатерине II. Но уже очень скоро после ее создания и приближения поэта ко двору отношения его с императрицей осложнились конфликтами с нею и ее фаворитами. Желание императрицы сделать из Державина придворного певца потерпело крушение. И хотя одно время он был секретарем императрицы, позднее — сенатором, а в 1802–1803 гг., при Александре I, служил министром юстиции, придворная карьера Державина каждый раз оканчивалась ссорой между гордым, неуступчивым поэтом и его венценосными покровителями.

Своеобразие поэтического таланта Державина проявилось рано. «Благородную смелость, строгие правила и резкость в выражениях» находил младший его современник, И. И. Дмитриев, уже в первой книжке стихов Державина («Оды, переведенные и сочиненные при горе Читалагае»), выпущенной анонимно в 1776 г.

В своем поэтическом развитии Державин был многим обязан Ломоносову. Лирическая мощь ломоносовских переложений псалмов и философских «размышлений» воскресла в гневном обличительном пафосе державинского переложения 81‑го псалма, озаглавленного «Властителям и судиям» (1780; окончательная редакция — 1787). Великолепные в своей беспощадности строфы были не без основания восприняты Екатериной II как крамольные. Страница с текстом стихотворения была изъята из журнала «Санкт — Петербургский вестник». Не забывшим крестьянской войны 1773–1775 гг. правящим кругам России не могли не казаться опасными строки, предрекающие неизбежную гибель тиранов:

Мучительства и бедных стон

Смущают, потрясают царства

И в гибель повергают трон.

Космические картины жизни Вселенной, стоические размышления о месте человека в мироздании позволяют причислить оды «На смерть князя Мещерского» (1779) и «Бог» (1784) к вершинам русской философской лирики. В них тема величия человека, его «богоподобности» сложно сплетена с темой непрочности и кратковременности земного величия.

Уже сравнительно рано Державин создает произведения, которые свидетельствуют о его отступлении от канонов сумароковского классицизма. В 1779 г. он печатает «Стихи на рождение в Севере порфирородного отрока» (Александра I). Считая «велелепие и пышность» торжественной оды «несвойственными» своему таланту, Державин, по собственному признанию, вступает здесь на «совсем другой путь». Античные мифологические образы (нимфы, сатиры) перенесены в суровую атмосферу реальной русской зимы. Борей назван «лихим стариком». Гении с дарами по — прежнему окружают колыбель новорожденного, но один из них, говорящий от лица автора, внушает младенцу, каким должен быть монарх, воспитанный на гуманистических идеях Просвещения: «Будь страстей твоих владетель, // Будь на троне человек!». Вступлению Державина «на новый путь» способствовали советы друзей — членов его кружка поэтов Н. А. Львова (1751–1803), В. В. Капниста (1758–1823) и талантливого баснописца И. И. Хемницера (1745–1784), придавшего этому дидактическому жанру лаконизм и психологическую точность характеристик.

Но еще более новаторским произведением была адресованная царице «Ода к премудрой киргизкайсацкой царевне Фелице», написанная будто бы «некоторым татарским мурзою» и переведенная «с арабского». В ней опоэтизирован живой образ Екатерины. Ее человеческие качества (энергия, работоспособность, снисходительность, простота, справедливость и т. п.) противопоставлены поэтом погрязшему в лени и роскоши ироническому двойнику автора — мурзе. Изображая его, поэт не поскупился на сатирические колкости по адресу многих влиятельнейших сановников екатерининского двора. Живой юмор, элементы нравописания, разговорно — непринужденный тон, усвоенный Державиным, противоречили традиционным жанрово — стилевым признакам похвальной, панегирической оды. Здесь впервые налицо то «необыкновенное соединение самых высоких слов с самыми низкими и простыми», которое Гоголь считал главной особенностью поэтического стиля Державина. Нужна была большая смелость, чтобы без оглядки на авторитеты в похвальной оде написать о себе:

Иль, сидя дома, я прокажу,

Играю в дураки с женой;

То с ней на голубятню лажу,

То в жмурки резвимся порой;

То в свайку с нею веселюся,

То ею в голове ищуся…

И все это — в стихотворении, где о царице сказано:

Фелицы слава — слава бога,

Который брани усмирил,

Который сира и убога

Покрыл, одел и накормил…

Будни, реальный быт властно вторгаются в строфы державинской оды, и это ведет к трансформации установленной Ломоносовым структуры одического жанра, всей его изобразительной и словесной ткани.

Смелое скрещение бытового просторечия и высокого слога, определившее тот новый путь, на который встал Державин — одописец, обнаруживается и в позднейших его одах — «На счастие» (1789), «Вельможа» (1794), «На рождение царицы Гремиславы…» (1796). Ода «Вельможа» имела для Державина программный характер. В политической трагедии классицизма идеалу просвещенного монарха противопоставлялся тиран, точно так же в оде этой дано контрастное изображение вельможи идеального и вельможи, позорящего свое звание. Последний вобрал в себя черты многих сановных современников поэта, в том числе фаворитов императрицы, ради собственного блага забывавших о долге перед государством и страной. В таких эпиграмматически заостренных афористических строках, как:

Осел останется ослом,

Хотя осыпь его звездами;

Где должно действовать умом,

Ои только хлопает ушами, —

доведен до конца тот сплав одического и сатирического жанров, началом которого была «Фелица». Идейная насыщенность, художественная мощь и величие произведений Державина дали право декабристам видеть в нем образец поэта — гражданина (дума К. Ф. Рылеева «Державин»).

Державин первым из русских поэтов подошел к изображению собственного человеческого облика — внешнего, портретного и внутреннего — в его неповторимой исторической и бытовой индивидуальности. Благодаря присущему им автобиографизму стихи его зачастую требуют для потомков исторического комментария. Не только сам поэт, но и многие его выдающиеся современники оживают для нас в его одах и других произведениях. Так, например, в стихотворении на смерть Суворова «Снигирь» (1800) оплакивается не только Суворов — великий полководец, «сильный, храбрый» и «быстрый», но и Суворов — реальный человек, друг солдат, разделяющий с ними все тяготы походной жизни, «стужу и зной», Суворов, спящий «на соломе» и довольствующийся «сухарями».

Внимание к человеку, к реальной обстановке его быта позволяет Державину создавать яркие портреты людей своей эпохи, сочные натюрморты. И точно так же, в отличие от условных и бесцветных картин природы в идиллиях и эклогах Сумарокова, пейзаж у него отличается чувственной предметностью и живописностью. Природа интересует поэта не как повод для выражения возбуждаемых ею чувств, она интересует его во всем богатстве своих неповторимых красок и звуков. Олицетворенные по традиции классицизма образы природы («уже румяна Осень носит // Снопы златые на гумно») не мешают поэту воспроизвести реальные черты пейзажа:

Ковыль сребрится по степям,

Шумящи красно — желты листья

Расстлались всюду по тропам.

(«Осень во время осады Очакова», 1788)

Пейзаж Державина писан «с натуры» даже в тех случаях, когда выполняет иносказательную функцию. В оде «Водопад» (1791) образ свергающегося с крутизны потока — символ преходящего земного величия. Но при этом описание водопада детально воспроизводит водопад Кивач. Большую роль в пейзаже Державина играют воздух и цвет. Его живописная палитра богата разнообразными красками, и среди них преобладают яркие, сверкающие тона.

Новаторство Державина проявилось не только в пределах разработки существовавших до него стихотворных форм, но и в поисках новых. Особенным разнообразием и сложностью отличается державинская строфика. В области метрики он отваживается на «смешение мер» — сочетание в рамках одного произведения разных стихотворных размеров (например, в стихотворении «Ласточка», 1794), чем достигает ритмических эффектов, казавшихся чересчур дерзновенными его друзьям и почитателям.

Державин был необычайно чуток к проникавшим в литературу новым веяниям. В «Водопаде» есть строфы, подсказанные впечатлениями от макферсоновских «Поэм Оссиана», которыми увлекались западноевропейские и русские читатели того времени (прозаический русский перевод «Поэм Оссиана» был выпущен в 1792 г. Е. И. Костровым). Еще больший след в творчестве Державина оставило знакомство со сборником стихов подражателей Анакреонта, изданным в русском переводе (параллельно с греческим оригиналом) другом Державина Н. А. Львовым в 1794 г. Ближайший советчик Державина в вопросах поэзии, внимательно изучавший труды Винкельмана, одаренный поэт, художник и архитектор, Львов стремился отойти от канонов классицизма, приблизиться к его античным первоисточникам, занимался разработкой национальных поэтических форм на основе творческого освоения фольклора. Созданные Державиным главным образом во второй половине 90‑х годов оригинальные и переводные анакреонтические произведения (изданы отдельной книжкой в 1804 г.) по своему духу более всего близки к «легкой поэзии» классицизма и рококо. Но порою в них проскальзывают и чувствительные нотки сентиментализма, а в некоторых песнях замечаются своеобразная русификация традиционной анакреонтики (картина русской деревенской пляски в стихотворении «Русские девушки» — 1799), внесение в нее автобиографической окраски.

Во вторую половину жизни в одах Державина все чаще звучат горацианские мотивы. Поэт с редкой любовью и красочностью прославляет блага счастливой, сытой и привольной жизни екатерининского вельможи, его богатство, радость и утехи. Но в поэзии его постоянно звучит и мысль о скоротечности жизни с ее утехами и богатством перед лицом вечности, неумолимо стирающей с лица земли и отдельных людей, и целые царства, и народы. Свидетель войн и революций конца XVIII в., Державин предчувствует гибель богатой, блестящей и пышной культуры, связанной в его представлении с веком Екатерины, человеком которого он был и навсегда остался. И в то же время он не утрачивает жизнерадостности, бодрости, открытости всем горячо любимым им радостям бытия. В горацианской «умеренности», прославлении мудрой «золотой середины», радостей сельской жизни, воспринятой в единстве ее поэзии и каждодневной, будничной прозы, Державин находит выход из трагических противоречий бытия.

Удивительную по щедрости и богатству красок картину домашней жизни стареющего вельможи, доживающего ее вдали от придворных треволнений в богатом и привольном сельском поместье на Званке, — картину, согретую чувством глубочайшей внутренней сопричастности поэта миру земных — простых и здоровых — жизненных благ, — Державин нарисовал в стихотворении «Евгению. Жизнь званская» (1807). Несокрушимой стойкостью, верой в достоинство поэзии и человеческой жизни вопреки всем превратностям судьбы и историческим переменам проникнут державинский «Памятник», как и строки написанной на смертном одре незаконченной поэтической оды — эпитафии.

Радищев

Величайшим русским революционным мыслителем XVIII в., выдающимся художником — публицистом, которого по исторической прозорливости и силе мысли можно поставить в один ряд с наиболее смелыми умами эпохи Просвещения, был Александр Николаевич Радищев (1749–1802). Пугачевское восстание, американская Война за независимость, Великая французская революция способствовали формированию мировоззрения Радищева, который, творчески восприняв и переработав наследие крупнейших писателей и мыслителей других народов — Вольтера, Руссо, Дидро, Мабли, Гельвеция, Гердера, Дж. Вико, — воспользовался широким комплексом учений и идей русского и западноевропейского Просвещения для глубокого и всестороннего анализа основных вопросов русской общественной и политической жизни.

Одним из первых литературных трудов Радищева был перевод (1773) «Размышлений о греческой истории» Мабли. Перевод был выполнен им вскоре по возвращении из Лейпцига (где он изучал юриспруденцию) после первого знакомства с новейшими течениями западноевропейской философской и политической мысли. Перевод свой Радищев снабдил примечаниями, в одном из которых он высказал мнение о «самодержавстве» как «наипротивнейшем человеческому естеству состоянии». Называя монарха «первым гражданином народного общества», с которым его связывают (хотя и неписаные) договорные обязательства, автор смело заявляет: «Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками». Мысль о справедливом возмездии тиранам развита Радищевым в оде «Вольность» (1781–1783; напечатана в отрывках в 1790 г.) — вершине русской гражданской поэзии XVIII столетия.

В оде «Вольность» Радищев дерзнул воспеть право народа судить царя и возвести его на плаху. Он утверждал закономерность и неодолимость борьбы народа за свободу (в качестве исторических примеров Радищеву послужили английская революция XVII в. и американская революция XVIII в.). Отрывки из оды были напечатаны менее чем год спустя после взятия Бастилии, за три года до казни Людовика XVI.

Политический характер носит «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске» (1782; напечатано отдельно в 1790 г.). Рассказывая здесь об открытии Фальконетова памятника Петру I в Петербурге («Медного всадника»), Радищев признает право Петра, в отличие от многих других, незаслуженно прославленных монархов, «великим назваться», ибо он «дал первый стремление столь обширной громаде, которая яко первенственное вещество была без действия». Но при этом Радищев делает дерзкую оговорку: «Мог бы Петр славнее быть, возносяся сам и вознося отечество свое, утверждая вольность частную». Между тем «нет и до скончания мира примера, может быть, не будет, — пишет русский писатель, — чтобы царь упустил добровольно что — либо из своея власти, седяй на престоле». В контексте позднейшего творчества Радищева утверждение это звучит как грозное предупреждение самодержцам. В 1788 г. Радищев пишет «Житие Федора Васильевича Ушакова», где прославляет не обычного героя жития, святого или подвижника, а друга своей молодости, борца за «твердость мыслей и вольное оных изречение», с юных лет воодушевленного «негодованием на неправду». В остропублицистической «Беседе о том, что есть сын Отечества» (1789) Радищев оспаривает узкосословный смысл, который в условиях русской крепостнической монархии обрело «величественное наименование сына отечества (патриота)». Негодуя на то, что «под игом рабства находящиеся», в том числе крепостные крестьяне, считаются недостойными «украшаться сим именем», Радищев со своей стороны отказывает в праве именоваться истинными сынами отечества большинству представителей дворянского сословия, которым свойственны пороки, несовместимые с представлением об истинном гражданине и патриоте.

Главная книга Радищева, «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), настолько испугала Екатерину II, что в авторе ее она увидела «бунтовщика хуже Пугачева», «первого подвизателя» Французской революции в России. Мнимая поклонница просветителей поспешила жестоко расправиться и с книгой, и с ее автором: весь тираж издания был уничтожен (уцелело лишь считанное число экземпляров), а Радищев предан суду и приговорен к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь.

«Путешествие из Петербурга в Москву» написано в форме путевых записок мыслящего патриота и гражданина, полного горячего сочувствия русскому крепостному крестьянину и испытывающего глубокое негодование против его поработителей. Негодование сливается с чувством боли за униженное отечество, с протестом против любой общественно — политической несправедливости и притеснения. Рисуя путешествие своего героя от одной почтовой станции к другой, автор показывает читателю, что в России его эпохи везде и каждодневно совершаются бесчисленные акты несправедливости и тиранства, взывающие к совести и разуму. В своих политических концепциях Радищев намного опередил всех современных ему русских просветителей: он понял, что определяющая роль в истории принадлежит народу. Именно это сделало его книгу подлинно революционной. Радищева не испугало то, что устрашающе действовало на многие умы его времени, также проникнутые искренним стремлением помочь «страждущему человечеству», — угроза разрушения общества и культуры в результате революции низов. Он считал, что при отсутствии других путей к освобождению народ должен сам искать свободу от «тяжести порабощения» и что новые поколения восстановят нить исторической преемственности и создадут взамен утраченных новые материальные и культурные ценности. Екатерина II пришла в ужас оттого, что автор «надежду полагает на бунт от мужиков». Хвалит Франклина как зачинщика и «себя таким же представляет», хочет «изторгнуть скиптра из рук царей»».

В то же время Радищев отдавал себе отчет в стихийном характере крестьянского движения и не питал иллюзий на его счет. «Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз», — пишет он о пугачевцах. Поэтому он включил в «Путешествие» проект (приписав его своему «искреннему другу»), где набросал «путь повременным законоположениям к постепенному освобождению земледельцев в России» (глава «Хотилов»). Автор проекта, «гражданин будущих времен», — убежденный противник «рабства в России». В отличие от других дворянских просветителей он не проводит различия между рабством и крепостным правом. Составляя свой проект, Радищев сознавал, что «высшая власть недостаточна в силах своих на претворение мнений мгновенно». Он стремился возбудить в дворянстве сознание неизбежности «мщения» народа, подвигнув его на отказ от сословных привилегий и на восстановление «природного всех равенства». Любовью к народу, протестом против его притеснения, горячей проповедью равенства людей, беспощадной критикой екатерининского деспотизма проникнуты и другие главы «Путешествия» («Любань», «Зайцово», «Едрово» и др.)

Понимание Радищевым исторической роли народа позволило ему, провидя «сквозь целое столетие», предсказать реальную возможность возникновения на развалинах дворянской культуры новой, народной культуры, основанной «великими мужами» иного круга, социальных взглядов и понятий. С верой Радищева в ум, здравый смысл, способность народа к исторической активности тесно связан демократизм его этики и эстетики, отвергающих условные нормы дворянского искусства, находящих в народе, в национальных чертах его характера и его устном поэтическом творчестве подлинный источник здоровой нравственности и красоты.

В русской литературе XVIII в. нет произведения, которое столь глубоко изобличало бы все стороны русской самодержавно — крепостнической действительности, «где две трети граждан лишены гражданского звания и частию в законе мертвы», а одна треть состоит из «зверей алчных, пиявиц ненасытных».

Поразительный по смелости политический памфлет — глава «Спасская Полесть», где в аллегорическом сне Истина открывает глаза властителю, привыкшему к подобострастию и лести придворных, и он видит, кто «первейший в обществе … убийца, первейший разбойник, первейший предатель, первейший нарушитель общия тишины, враг лютейший, устремляющий злость свою на внутренность слабого».

Коллективным многоликим героем книги Радищева выступает народ. Образы крестьян и крестьянок, от крепостного пахаря до крепостного интеллигента, их горестные судьбы рисуются с неизменной искренней теплотой и сочувствием. Писатель стремится не просто изображать человеческие характеры, но показывать их обусловленность внешними обстельствами.

Образы крестьян у Радищева — качественно новое явление в русской литературе, хотя у него еще нет полнокровных индивидуализированных типов.

Выбор Радищевым жанровой формы «путешествия», подсказанный опытом западноевропейского сентиментализма, был обусловлен возможностью посредством рассказа от первого лица пронизать повествование повышенной эмоциональностью. Но, в отличие от Стерна или Карамзина, эта эмоциональность связана у Радищева не с авторской иронией или погружением в мир интимных чувств и переживаний, а с гневной и страстной реакцией на «страдания человечества», понимаемые не абстрактно, а в их конкретном социально — историческом облике. Под «страданиями человечества» он подразумевает прежде всего участь трудового и обездоленного большинства — крепостного крестьянства. Стремление «соучастником быть во благоденствии себе подобных» определяет высокий дидактико — патетический стиль, к которому прибегает автор «Путешествия». Образцом служили ему ораторская проза Ломоносова, сочинения передовых революционных мыслителей, ораторов и публицистов Европы и Америки.

Революционная «чувствительность» Радищева сближает его с сентименталистами. Одним из интересных его повествовательных опытов был «Дневник одной недели» — детальный анализ смены чувств и настроений человека в течение нескольких дней, несущих ему горесть расставания и радость встречи с близкими. Но в «Путешествии» в рассказах о дорожных впечатлениях, наблюдениях и встречах, в стремлении героя беспощадно и трезво обнажать социальные противоречия русского общества, как и в фонвизинском «Недоросле», пробиваются также черты просветительского реализма.

Крупнейший политический мыслитель России своего времени, первый русский дворянский революционер, предшественник декабристов и Герцена, Радищев был также замечательным теоретиком стиха и поэтом — новатором. Его ода «Вольность» была первым классическим памятником русской революционной поэзии. Новаторский для русской поэзии XVIII в. характер имели и другие поэтические опыты Радищева — поэма «Песнь историческая», написанная стихом без рифмы (как и стихотворения «Идиллия» и «Журавли»), незаконченные «песнословие» «Творение мира» и поэма «Бова», подражания античным размерам и строфам (элегия «Осмнадцатое столетие», «Сафические строфы» и др.). В высоко оцененной Пушкиным элегии «Осмнадцатое столетие», созданной незадолго до гибели, Радищев воздвиг замечательный поэтический памятник своему бурному столетию — веку необратимых революционных изменений в социальной, политической и умственной жизни человечества: «Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро, // Будешь проклято во век, ввек удивлением всех…// Мудрости смертных столпы разрушив, ты их паки создало; // Царства погибли тобой, как раздробленный корабль. // Царства ты зиждешь; они расцветут и низринутся паки».

Крылов. Комедия конца века

В первую половину своей литературной деятельности Иван Андреевич Крылов (1769–1844) — впоследствии крупнейший русский баснописец — был завершителем традиций русской сатирической литературы и журналистики XVIII в.

Сатирический журнал молодого Крылова «Почта духов» (1789) был облечен в форму переписки «арабского философа Маликульмулька» с «водяными, воздушными и подземными духами». По глубине философской мысли, дерзости и запальчивости обличения, бескомпромиссной и понятной читателю (несмотря на иносказательную, эзоповскую форму) критике деспотизма Екатерины II, взяточничества, казнокрадства, лицемерия верхов, а также по разнообразию выразительных типов дворянского и бюрократически — чиновничьего общества «Почта духов» — одна из вершин русской сатирической прозы XVIII в. Последователь западноевропейской просветительной мысли, органически объединивший в журнале свое и переводное, молодой Крылов настроен антидворянски. Размышляя об идеале гражданина, приносящего пользу обществу «во всех местах и во всяком случае», где он может ее принести, издатель «Почты духов» полагал, что «учиниться истинно честными людьми» часто гораздо легче могут «мещанин добродетельный и честный крестьянин, преисполненный добросердечием», чем дворянин, умножающий «число бесплодных ветвей своего родословного дерева».

После вынужденного прекращения в августе 1789 г. «Почты духов» Крылов снова вернулся к журнальной деятельности в 1792 г.: совместно с драматургами А. И. Клушиным и П. А. Плавильщиковым и актером И. А. Дмитревским он основал типографию, где начал издавать ежемесячный журнал «Зритель».

Здесь были помещены остросатирические «восточная повесть» Крылова «Каиб» и его гротескно — пародийная «Похвальная речь в память моему дедушке, говоренная его другом в присутствии его приятелей за чашею пунша». В «Каибе» Крылов по примеру Монтескье и Вольтера обратился к форме восточной повести для воссоздания прозрачной сатирической картины русских самодержавных порядков. Полная иронии и сарказма, «Похвальная речь» дополнила богатую портретную галерею, созданную русскими сатириками XVIII в. от Кантемира до Сумарокова, Новикова и Фонвизина, еще одним ярким образом тупого и жестокого помещика — крепостника.

«Зритель» уделял пристальное внимание национальной драматургии и театру. Программный характер носят две опубликованные в нем втатьи драматурга Петра Алексеевича Пласильщикова (1760–1812), купца по происхождению, выступавшего за изображение в искусстве жизни мещанства. Плавильщиков ратует в них за расширение национального репертуара, воспроизведение живых русских нравов и характеров. В трагедиях Плавильщикова сочетаются принципы трагедии и чувствительной драмы, а его комедии воспроизводят ряд колоритных черт купеческого и крестьянского быта («Бобыль», 1790; «Сиделец», 1803), предваряя порой комедии А. Н. Островского.

Выдающимся драматургом был и сам Крылов — автор комической оперы «Кофейница» (1782), нравоописательных комедий «Бешеная семья» (1786), «Сочинитель в прихожей» (1786), «Проказники» (1788) и ряда других — вплоть до направленной против Павла I «шутотрагедии» «Подщипа» (1799–1800) и написанных уже в XIX в. и сделавших его одним из видных предшественников Грибоедова сатирических комедий «Модная лавка» и «Урок дочкам» (обе — 1807).

Вообще 80–90‑е годы XVIII в. — время интенсивного развития русской драматургии и театра, в которых все более явно развертывается в различных формах то борьба, то сложное взаимопроникновение традиций классицизма, просветительского рационализма и сентиментальной чувствительности. Жанры высокой стихотворной трагедии и комедии сосуществуют и конкурируют на сцене с прозаической бытовой комедией и драмой — переводными и оригинальными.

Из стихотворных комедий этих десятилетий, продолжавших традиции классицизма, наиболее значительны «Хвастун» (1784 или 1785) и «Чудаки» (1790) Я. Б. Княжнина, переводчика комедий Гольдони, и написанная не позднее 1794 г., но напечатанная и поставленная в 1798 г. «Ябеда» В. В. Капниста (1757 или 1758–1823). Особенно остра по общественно — политическому звучанию «Ябеда», где с необычайной наглядностью обнаружены скрытые пружины тогдашнего судопроизводства. Длительная тяжба, которую пришлось вести самому Капнисту, помогла ему на своем опыте изучить судебные порядки самодержавно — крепостнической России. Острота их критики сделала комедию Капниста непосредственной предшественницей гоголевского «Ревизора».

Сентиментализм. Карамзин

Последнее десятилетие XVIII в. — время расцвета сентиментализма и зарождение преромантизма в России.

Проникновение в русскую литературу элементов сентиментализма начинается уже в 60–70‑х годах. Особенно заметно оно в творчестве М. М. Хераскова и поэтов его круга, объединившихся в московском университетском журнале «Полезное увеселение» (1760–1762). В 70‑х годах Михаил Никитич Муравьев (1757–1807), провозглашая идеал внутренней свободы человека («Того лишь, кто владеть умеет сам собою, // Зову свободным я»), признает, что в нем самом заключен источник и его бед, и его счастия. Гражданской поэзии классицизма и его «громкости» предвестники сентиментализма противополагают идеал нравственного воспитания личности, поэзию «тихого» покоя и мечтательного уединения. Богатой питательной почвой для сентиментализма явилось увлечение масонством. В русле идей сентиментализма развивается в творчестве того же Муравьева и других поэтов и прозаиков конца XVIII в. русский оссианизм, сочетающий в себе поэзию мечтательного уединения и овеянный меланхолией героико — патриотической культ противопоставленного убогому настоящему великого исторического прошлого.

Наиболее выдающимся деятелем русского сентиментализма был Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) — теоретик этого литературного направления, практически развивший его принципы в своих произведениях.

Ранний период творчества Карамзина связан с кругом Новикова. В годы, когда Новиков арендовал университетскую типографию и возглавлял Типографическую компанию, он привлек Карамзина к сотрудничеству в качестве переводчика, поручил ему редактирование первого в России специального журнала для детей «Детское чтение» (1785–1789).

Мистические идеи масонства, с деятелями которого общался Карамзин в это время, остались ему чужды. Но он разделял интерес своих друзей из круга масонов к проблемам этическим, их стремление к внутреннему самопознанию и нравственному самоусовершенствованию. В то же время уже с молодых лет Карамзин испытал воздействие философских и эстетических идей английского, французского и немецкого Просвещения. Он верил «в изящность законов чистого разума», усвоил учение просветителей о внесословной ценности личности. Культура, просвещение навсегда стали в глазах Карамзина «палладиумом благонравия».

«Республиканец в душе», Карамзин переводит на русский язык шекспировского «Юлия Цезаря» (1787) и трагедию Лессинга «Эмилия Галотти» (перевод напечатан в 1788 г.), увлекается в молодые годы ораторами Французской буржуазной революции. Относя ее к «таким явлениям, которые определяют судьбы человечества», Карамзин внимательно следит за развертыванием событий во Франции вплоть до эпохи якобинской диктатуры, которую он переживает болезненно и под влиянием которой испытывает глубокий внутренний кризис. В письмах — «Мелодор к Филалету» и «Филалет к Мелодору» (1793–1794) — сказалось трагическое разочарование писателя в идеалах Просвещения. «Век просвещения! Я не узнаю тебя — в крови и пламени не узнаю тебя, среди убийств и разрушения не узнаю тебя!» — восклицает Мелодор. В ответ на его сетование Филалет горестно призывает искать «источника блаженства в собственной груди нашей».

Утверждая вслед за Руссо, автором «Общественного договора», что республика — лучшая форма правления для малых стран, Карамзин отныне твердо отстаивает благотворность для России и для крупных государств вообще монархии как гарантии прочного общественного порядка. Он признает прочными лишь те изменения государственного и общественного уклада, которые осуществляются мирно, «неприметным действием времени», «посредством медленных, но верных, безопасных успехов разума, просвещения, воспитания, добрых нравов».

Карамзин — художник формировался под широким влиянием западноевропейской культуры. Впервые он выступил в печати с переводом идиллии С. Геснера «Деревянная нога». Особенно сильным было воздействие, оказанное на Карамзина творчеством Руссо.

Эстетика и поэтика классицизма в России, как и на Западе, имели иерархический характер. «Высокими» жанрами искусства слова поэты и теоретики классицизма считали в первую очередь стихотворство и ораторское красноречие. Первым из признанных и авторитетных русских писателей XVIII в. Карамзин избирает главной областью своей творческой деятельности прозу, желая поднять ее в России на уровень высших достижений прозы европейской, сделать ее предельно гибкой, высокоодухотворенной и поэтичной, способной не только изображать все богатство явлений внешнего мира, но и передавать «музыку души» — сложные оттенки человеческих чувств и настроений.

Карамзин — просветитель оспаривал в статье «Нечто о науках, искусствах и просвещении» мнение женевского философа о пагубном влиянии наук и искусств на развитие человечества. Но это не мешало ему находить, что «в самых заблуждениях» Руссо «сверкают искры страстного человеколюбия». С горячим восхищением Карамзин относился к Ариосто, Шекспиру, Т. Мору, Ричардсону, Руссо, Стерну, Юнгу, Гольдони, Гердеру, Гете. Его знание европейской культуры — литературы, философии, общественной мысли — носило подлинно энциклопедический характер.

Основной пафос эстетики Карамзина выражает статья «Что нужно автору?» (1793). Объявляя здесь чувство главным двигателем творческого процесса, Карамзин заявляет, что только «доброе, нежное сердце», воодушевленное «желанием всеобщего блага», сочувствием «всему горестному, всему угнетенному, всему слезящему», дает писателю право браться за перо. И памятуя, что в любом произведении писатель пишет вольно или невольно «портрет души и сердца своего», он должен прежде всего спросить себя, «наедине, без свидетелей, искренно: каков я?». «Дурной человек не может быть хорошим автором».

Личность автора — благородного и чувствительного человека, писателя — сентименталиста — неизменно присутствует в произведениях Карамзина. В этом отношении особенно примечательны «Письма русского путешественника» (первая часть напечатана в 1791 г.), явившиеся итогом длительного пребывания за границей (с мая 1789 по сентябрь 1790 г.) и надолго ставшие образцом для многочисленных позднейших писателей — «путешественников» эпохи русского сентиментализма.

Карамзин побывал в Германии, Швейцарии, которую посетил «с Руссовою «Элоизою» в руках», в Париже и Лондоне. Его «Письма» содержат обширный информационный материал об общественной и культурной жизни западноевропейских стран, описание их исторических и художественных достопримечательностей. Карамзин приехал на Запад не как чужой ему человек — он с юношеских лет хорошо знал культуру, литературу, памятники искусства западноевропейских стран — и теперь получил возможность проверить сложившиеся у него впечатления. Рассказывая о встречах и беседах со знаменитыми людьми Запада, Карамзин дает их любовно написанные яркие портреты (Кант, Гердер, Виланд, швейцарский натурфилософ Боннет и др.), он охотно знакомит читателя с красотами тех мест, где ему довелось быть. При этом Карамзин — путешественник стремится передать читателю чувства, возникавшие у него под влиянием увиденного и накладывавшие на его душу свой отпечаток; анализ этих чувств ведет автора к самоуглублению и самонаблюдению. Прощаясь с читателем в последнем письме, Карамзин делает знаменательное признание: «Вот зеркало души моей в течение осьмнадцати месяцев, оно через двадцать лет (если столько проживу на свете) будет для меня еще приятно — пусть для меня одного! Загляну и увижу, каков я был, как думал и мечтал; а что человеку (между нами будь сказано) занимательнее самого себя?»

«Письма русского путешественника» печатались в «Московском журнале» (1791–1792), издание которого Карамзин предпринял по возвращении из — за границы. Наряду со стихами и прозой в журнале систематически помещались разборы новых книг, рецензии на спектакли. Благодаря широте и богатству содержания «Московский журнал» занял видное место в истории русской литературы и театральной критики. Немалую роль он сыграл в ознакомлении русского читателя с выдающимися классическими произведениями и новинками зарубежной литературы. О широком диапазоне литературных интересов издателя свидетельствует то, что выход немецкого перевода древнеиндийской «Шакунталы» побудил Карамзина напечатать в «Московском журнале» переведенные им сцены из пьесы Калидасы.

В «Московском журнале» появилась и повесть Карамзина «Бедная Лиза» (1792), с восторгом принятая современниками. В основу ее положен сюжет, широко распространенный в литературе сентиментализма: трогательная и трагическая судьба соблазненной молодым дворянином чистой душой девушки из крестьянской среды. Поэтический образ Лизы обрисован Карамзиным как воплощение трудолюбия, скромности, бескорыстной, бесхитростной доверчивости и самоотвержения. Писатель стремится тонкими штрихами передать постепенное развитие в ее душе чувства любви к Эрасту, возрастание этого чувства от робкой привязанности до пылкой страсти. Сложнее характер Эраста. Не злодей и не коварный соблазнитель, Эраст — человек умный и добрый, но ветреный и малодушный. «Он читывал романы, идиллии; имел довольно живое воображение и часто переселялся мысленно в те времена (бывшие или не бывшие), в которые, если верить стихотворцам, все люди беспечно гуляли по лугам, купались в чистых источниках, целовались, как горлицы, отдыхали под розами и миртами и в счастливой праздности все дни свои провождали. Ему казалось, что он нашел в Лизе то, чего сердце его давно искало». Душевная красота Лизы и ее чистая любовь оказали на Эраста, привыкшего к «презрительному сладострастию», на минуту облагораживающее воздействие. Но хватило этого воздействия ненадолго, так как по самой своей природе Эраст не способен к сильному и глубокому чувству. Рассказывая о последнем свидании Лизы и Эраста и о его трусливой попытке откупиться от Лизы ста рублями, которые он кладет ей в карман, выпроваживая из своего кабинета, автор пишет: «Сердце мое обливается кровию в сию минуту. Я забываю человека в Эрасте — готов проклинать его, — но язык мой не движется — смотрю на небо, и слеза катится по лицу моему». Эраст «был до конца жизни своей несчастлив», узнав о гибели Лизы, бросившейся в пруд, и считал себя ее убийцей. Осуждая героя, автор оправдывает его несовершенством человеческой природы, мечтает о примирении Лизы и Эраста за гробом.

Лаконизм повествования, тонкость художественного письма, умение сделать читателя соучастником переживаний героев, одухотворенность и лиричность то мрачного, оссианского, то радостного весеннего или бурного и грозного пейзажа, созвучного чувствам автора и персонажей повести, сложность психологического рисунка — все это было ново для русского читателя. Повесть Карамзина воспринималась как быль (так же, как это было в Германии со «Страданиями юного Вертера» Гете): окрестности Симонова монастыря, где жила и погибла Лиза, «Лизин пруд» стали надолго любимым местом паломничества образованной дворянской публики.

Прозаические опыты Карамзина по жанровой структуре не повторяли друг друга. Среди них — и образцы бессюжетной лирической прозы («Деревня», 1791; «Цветок на гроб моего Агатона»); несколько вариантов любовно — психологической повести из современной жизни («Юлия», 1796; «Бедная Лиза»); ироническая повесть — сказка («Прекрасная царевна и щастливый Карла»); и таинственный рассказ — миниатюра с элементами преромантической готики («Остров Борнгольм», 1794); и полная романтической экзотики, бурная, мелодраматическая «Сиерра — Морена» (1795); и философско — психологический очерк, построенный на контрастном сопоставлении двух разных характеров («Чувствительный и холодный», 1803); и написанная от первого лица сатира на тип современного дворянина с сухой и извращенной душой и сердцем («Моя исповедь», 1802); и сентиментально — умиленное повествование о кротком и трудолюбивом безвестном русском герое, всегда довольном своей участью и проникнутом верой в благость Провидения «благодетельном поселянине» («Фрол Силин», 1791; в повести ярко сказывается консервативная позиция Карамзина в крестьянском вопросе); и незавершенный опыт романа о «сентиментальном воспитании» типичного героя эпохи («Рыцарь нашего времени», 1802–1803); и две — разные по типу — исторические повести («Наталья, боярская дочь», 1792, и «Марфа — посадница», 1803). Это разнообразие прозаических жанров было результатом сознательного стремления Карамзина — реформатора усвоить отечественной словесности разные типы повествования. Пейзажные зарисовки, лирические медитации, элегии в прозе делают достоянием его прозы мотивы, которые прежде были исключительным владением поэзии. Большое значение приобретают сложные перифразы, психологические эпитеты, лексические и синтаксические повторы, звукопись, приемы музыкально — ритмического построения. В природе и человеке подчеркивается то мирное, идиллическое, то скорбно — меланхолическое начало. Причем восхваление естественности, простоты и чувствительности не чуждо манерности, социальной позы.

Искусство Карамзина — прозаика — искусство акварелиста. Избегая широкого охвата явлений, обилия деталей, разработанного, последовательного фабульного развития, ограничивая каждый раз повествование небольшой, искусно выбранной сценической площадкой и всего лишь одним — двумя главными героями, Карамзин — повествователь стремится к одухотворенности повествования, его несколько условной поэтичности, тщательной проработке каждого штриха. Графическую тонкость письма, нежные акварельные краски он искусно соединяет со своеобразной «музыкальностью» произведения, все элементы которого проникнуты единым эмоциональным началом и как бы настроены по одному камертону.

В молодые годы переводчик Лессинга и Шекспира, сам Карамзин не пишет для сцены. Он предпочитает лирическую прозу и повесть, рассчитанные на уединенное чтение и размышление. Но в то же время вслед за «Московским журналом» Карамзин основывает в 1802–1803 гг. надолго ставший лучшим русским литературным журналом «Вестник Европы». Появившиеся здесь критические, публицистические, исторические статьи и фрагменты Карамзина подготовили вторую его, полную возвышенной национально — патриотической гражданской патетики повесть «Марфа — посадница, или Покорение Новагорода» — на тему о взятии Новгорода Иваном III, трагическом столкновении последней республиканки, верной своему долгу жены и матери и молодого самодержца.

Венцом деятельности Карамзина — писателя и историка стала многотомная «История государства Российского» (опубл. 1816–1829). «История» Карамзина познакомила несколько поколений русских читателей с отечественной историей, содействовала процессу становления в стране национального самосознания в годы, предшествовавшие восстанию декабристов. Несмотря на то что она вызвала недовольство и возражения декабристской молодежи (в том числе молодого Пушкина) из — за своей монархической тенденции, «История» Карамзина была для того времени не только школой критики источников и вообще важной вехой в развитии национальной исторической мысли, она имела большое воспитательное значение и явилась одним из первых опытов многостороннего, шекспировского по духу изображения главнейших характеров и событий русской истории от ее истоков до начала XVII в.

И в прозе, и в стихах (шутливая поэма «Илья Муромец», баллада «Граф Гваринос», «Осень», «Меланхолия») Карамзин стремился устранить разрыв между языком письменным, книжным и разговорным языком «хорошего» общества.

Языковая реформа Карамзина противостояла ломоносовскому принципу «трех штилей». Отвергая архаизированный высокий слог классической трагедии и оды, как и бытовое просторечие низкого, Карамзин ориентировался на единый для всех литературных жанров «средний» слог. Однако, хотя Карамзин значительно обогатил русскую лексику и семантику новыми смысловыми оттенками, новыми словами и понятиями, разработанные им языковые формы оставались оторваны от народной речи. Нормой для Карамзина служил разговорный язык образованного общества, язык дворянской интеллигенции, и это делало его языковую реформу половинчатой и ограниченной. Неотшлифованный, повседневный бытовой язык народа представлялся Карамзину грубым и непоэтичным. Сильные и слабые стороны его позиции раскрыла полемика о «старом» и «новом слоге», разгоревшаяся в первом десятилетии XIX в.

Ближайшим соратником Карамзина был его друг, поэт Иван Иванович Дмитриев (1760–1837). Им разработаны многочисленные стихотворные жанры поэзии сентиментализма: песни, романсы, альбомные стихи и другие поэтические мелочи, сатирические сказки и басни. Широкую известность завоевали его стихотворный сатирический портрет «пыжащегося» от натуги сочинителя (и вместе с тем пародия на стиль высокопарной торжественной оды эпигонов классицизма) «Чужой толк» (1794), дружеские поэтические послания; чувствительная песня «Стонет сизый голубочек…» (1792), историко — патриотические стихотворения «Ермак» (1794) и «Освобождение Москвы» (1795), ироническая сказка — сатира «Модная жена» (1791).

Талантливым автором сентиментальных песен был также Юрий Александрович Нелединский — Мелецкий (1752–1829), ряд песен которого («Выйду я на реченьку…»), как и песня Дмитриева «Стонет сизый голубочек…», проникли в популярные песенники и были восприняты устной народной традицией.

В XVIII в. русская литература, как и русская культура в целом, в своем стремительном развитии решала важную задачу, которую Пушкин определил формулой: «…в просвещении стать с веком наравне». Задача эта являлась естественным результатом выхода России как великой державы на мировую арену и усвоения ею общеевропейских достижений. Оды Ломоносова и Державина, комедии Фонвизина, «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, проза Карамзина и его «История государства Российского» образовали тот прочный и необходимый фундамент, без которого было бы невозможным здание позднейшей русской классической литературы.

Наиболее сильную сторону русской литературы XVIII в., в лучших ее образцах тяготевшей к сближению с жизнью, к глубине и широте ее осмысления, составляли патриотизм, гражданственность, высокая человечность и мужественность, восприимчивость к передовым идеям века, могучая изобразительность и музыкальность. Широкое распространение сатиры, проникновение социально — критических, сатирико — обличительных элементов даже в далекие от нее литературные жанры, внимание к жизни народа и меткому народному слову и глубокая постановка крестьянского вопроса, характерный для русской литературы «смех сквозь слезы» отличают лучшие произведения литературы XVIII в.

Все эти особенности ее подготовили последующие великие достижения русской литературы в XIX в.

Глава 2. Украинская литература

О. В. Мишанич

Историческая, политическая и культурная ситуация на Украине в XVIII в

Украинские земли в XVIII в. были разделены. Правобережье и Галиция входили в состав Польши, Левобережье — в состав Российского государства. Закарпатская Украина оставалась под властью Австро — Венгрии. Население Правобережья находилось в крепостной зависимости от польских магнатов и шляхты, на Левобережье продолжался процесс постепенного закрепощения крестьян и беднейшего казачества казацкой старшиной. В 1775 г. была ликвидирована Запорожская Сечь, бывшая до этого в какой — то степени защитой и опорой крепостного крестьянства.

Участие украинского казачества в антикрепостнических крестьянских войнах К. Булавина (1707–1708) и Е. Пугачева (1773–1775), выступления народных мстителей — карпатских опрышков в первой половине XVIII в., широкое гайдамацкое движение в 60–70‑х годах на Правобережной Украине, восстание запорожской казацкой бедноты против старшины — все это убедительно свидетельствует, что народ не хотел мириться с подневольным положением и выступал в защиту своих социальных и национальных прав.

Центрами культурной жизни Украины XVIII в. продолжают оставаться Киев и Львов, где были сосредоточены учебные заведения, типографии. Единственное высшее учебное заведение Украины — Киево — Могилянская академия пользовалась большим авторитетом не только у восточных, но и у южных славян. По ее образцу создавались и средние учебные заведения — коллегиумы в Чернигове, Харькове, Переяславе. Учебные заведения были открыты на западноукраинских землях и в Закарпатье — Studium Ruthenum, при Львовском университете, семинарии и коллегиумы во Львове, Тернополе, Мукачеве, Ужгороде и др.

Указ царского правительства и Синода от 1721 г. запрещал печатать на Украине оригинальные произведения и разрешал перепечатывать только старые церковные книги, сличая их «с теми великороссийскими печатьми и дабы никакой разни и особого наречия во оных не было». В Киеве, Чернигове, Львове, Почаеве и других городах издавались главным образом богослужебные книги, которые не имели большого художественного значения. Но украинская литература продолжала существовать как литература рукописная; большинство ныне известных произведений было опубликовано позднее. Обилие списков и их популярность свидетельствуют о том, что они находили своего читателя, отвечали его духовным интересам.

Основная часть литературных произведений XVIII в. анонимная. Можно назвать лишь отдельных литераторов, имена которых точно известны, — это Феофан Прокопович, Митрофан Довгалевский, Георгий Конисский, Георгий Щербацкий, Мануил Козачинский, Семен Дивович, Григорий Сковорода, Иван Некрашевич, Антон Головатый. Некоторые имена удалось определить по акростихам. Имена авторов ряда значительных произведений — летописи Самовидца, политического памфлета «История русов», исторической драмы «Милость божия», а также исторических, сатирико — юмористических стихов, интермедий, вертепной драмы — до сих пор не известны.

Украинская литература XVIII в., особенно первой его половины, носит по преимуществу барочный характер, развивает традиции предыдущей эпохи. Но в ней уже зарождаются и крепнут черты новой литературы. Постепенно к концу века завершается идеологическая переориентация литературы: она освобождается от влияния церковной идеологии и приобретает светское содержание. К середине XVIII в. большинство старых традиций — полемическая, житийная и ораторско — проповедническая проза, школьная драматургия, религиозно — морализаторская лирика — исчерпали себя. Появляются новые, светские произведения, проникнутые критикой существующего строя, в частности юмористическо — сатирическая поэзия, которая, развиваясь в тесной взаимосвязи с фольклором, сыграла важную роль в становлении новой украинской литературы. В письменность все чаще проникает народный разговорный язык.

Значительно расширяются в этот период и украинско — русские литературные связи. Многие деятели украинской культуры, прежде всего воспитанники Киево — Могилянской академии, переезжают в Петербург и другие города России, вносят ценный вклад в развитие русской культуры Феофан Прокопович, С. Яворский, Д. Туптало (Дмитрий Ростовский), И. Богданович, В. Капнист, В. Рубан и др. В свою очередь, из России на Украину проникают просветительские идеи. Под их влиянием в украинской словесности укрепляются рационалистические идеи, дух критицизма, возникают новые жанры.

Украина в XVIII в. не была единым государственным организмом, но ее литературное развитие отмечается определенной общностью, несмотря на то что на Правобережной Украине преобладала духовная литература и публицистика, а на Левобережной Украине с начала XVIII в. — светская. Литература XVIII в. четко отразила классовые и сословные интересы украинского общества. Казацкая старшина, получившая наконец права «малороссийского» дворянства, создает литературу, в которой отстаивает прежде всего свои классовые привилегии. Зарождается и приобретает все большую популярность народная демократическая литература. Героический эпос — думы и исторические песни — продолжает бытовать, хотя новые думы в XVIII в. почти не создаются. В народном творчестве, главным образом в исторических песнях, отражается недовольство народа политикой казацкой старшины и царского правительства, борьба гайдамаков и опрышков, жизнь чумаков, отходников, батраков, рекрутов и т. д.

Широко представлена на Украине в XVIII в. календарно — обрядовая поэзия: колядки, щедривки, песни, связанные с годичным кругом сельскохозяйственных работ. Большим разнообразием и высокой поэтичностью отличаются свадебные песни и обряды, впитавшие в себя многовековую поэтическую традицию. Ко второй половине XVIII в. относится «Описание свадебных украинских простонародных обрядов» (1777), изданное Григорием Калиновским. Авторы все чаще используют в своих произведениях пословицы и поговорки. В начале XVIII в. поэт Климентий Зиновиев составил первый в украинской фольклористике рукописный сборник, в который вошло более полутора тысяч народных пословиц и поговорок. Позже рукописные сборники пословиц и поговорок составили также Иван Ушивский (1738–1743) и Андрей Ищенко (1780–1782). Народная лирическая поэзия занимает видное место и в русских песенниках последней четверти XVIII в. Народное творчество явилось одной из главных идейно — эстетических предпосылок развития новой украинской литературы.

В стилевом отношении украинская литература XVIII в., особенно первой его половины, как было сказано, наиболее близка к барокко. Однако уже Феофан Прокопович в читаемых им в Киево — Могилянской академии курсах поэтики (1705) и риторики (1708), руководствуясь классицистическими эстетическими вкусами, критикует крайности этого стиля. После Феофана Прокоповича украинские теоретики словесности расходятся в своих стилистических ориентациях: одни ратуют за отход от барокко в сторону классицизма (Лаврентий Горка), другие продолжают барочные традиции (Митрофан Довгалевский). Наряду с барокко продолжаются традиции средневековых стилей (переписываются и существенно перерабатываются произведения предыдущих веков, в частности переводные повести) и Ренессанса (ряд характерных для Ренессанса идей, мотивов, сюжетов и образов мы наблюдаем в оригинальном творчестве писателей и в переводах, в частности, в переводе рассказов Лодовико Гвиччардини). Вместе с тем зарождаются элементы сентиментализма (прежде всего в интимной лирике) и реализма. Ему предшествуют натуралистические тенденции низового барокко, бурно расцветшие в юмористически — сатирических и бурлескно — травестийных жанрах, в школьных и вертепных интермедиях, в поэтических рассказах типа «Отца Негребецкого», автобиографической повести Ильи Турчиновского или известной анонимной повести о бражнике.

Мемуарно — историческая, паломническая проза. Летописи

Народно — освободительная война 1648–1654 гг. и воссоединение Украины с Россией дали мощный толчок для развития украинской литературы, в том числе мемуарно — исторической прозы.

Авторы не только рассказывали о событиях недавнего прошлого, но и стремились вообще осмыслить украинскую историю, обосновать закономерность воссоединения Украины с Россией, используя древнерусские летописи, произведения польских историков — М. Бельского, М. Стрыйковского, А. Гваньини, С. Твердовского, а также документальные источники. От сухой регистрации фактов они переходили к широкому эпическому рассказу, часто привлекая произведения устной словесности — исторические предания, песни, думы. В оценке исторических событий и фактов мемуаристы опирались чаще всего на фольклор. Украинская мемуарно — историческая проза конца XVII — первой половины XVIII в., по определению И. Франко, создала грандиозную «конструкцию Хмельниччины», значение которой в большей степени идейно — эстетическое, нежели документально — историческое. Лучшие произведения украинской мемуарно — исторической прозы начала XVIII в. продолжают традиции летописей второй половины XVII в. — Густынской, «Кройники» Ф. Сафоновича, «Хроники» Л. Боболинского и др. В центре так называемых «казацких летописей» Самовидца (вторая половина XVII — начало XVIII в.), Григория Грабянки (ум. ок. 1738) и Самуила Величко (1670 — после 1728) — народно — освободительная война под руководством Богдана Хмельницкого и события второй половины XVII в. Самовидец (так назвали автора первые издатели; предполагается, что им был генеральный войсковый подскарбий Р. О. Ракушка — Романовский) рассказывает о событиях на Украине в 1647–1702 гг. Грабянка изложил историю казачества до 1709 г., а наибольшее по объему, четырехтомное «Сказание о войне казацкой с поляками через Зиновия Богдана Хмельницкого» С. Величко, законченное в 1720 г., охватывает события 1648–1700 гг.

Основное внимание в летописях уделено Богдану Хмельницкому, «преславному вождю запорожскому», который «поистине имени гетманского достоин». Образ Хмельницкого наделен всеми чертами эпического героя — умного, сильного, отважного, целью жизни которого стало освобождение Украины от польско — шляхетского ига. Авторы одобряют мудрый государственный акт гетмана — воссоединение Украины с Россией, ведь «по всей Украине весь народ с охотою тое учинил». Они осуждают гетманско — старшинские раздоры второй половины XVII в., междоусобные войны, приведшие народ к полному разорению, с презрением говорят о гетманах, изменивших делу Хмельницкого и скрепивших свой союз со шляхетской Польшей и султанской Турцией. Отражая взгляды казацкой старшины, они неприязненно говорят о бунтующей «черни».

«Казацкие летописцы» широко использовали формы сказаний, обрабатывали фольклорные источники, вводили в текст фрагменты из произведений других авторов на украинском и польском языках. Все это дает основание говорить о казацких летописях как о новом жанре историографической литературы. К сожалению, в свое время они не были напечатаны и распространялись только в рукописных списках.

В последней четверти XVIII в. появился еще один интересный анонимный памятник мемуарно — исторической прозы — «История русов» («русами» автор называет украинцев), в нем описываются события на Украине до 1769 г. и особое внимание отводится народно — освободительной войне под руководством Богдана Хмельницкого.

«История русов» стоит на грани между научной историографией и художественной литературой. В книге дана резкая критика политики царизма, произвола приспешников и фаворитов монарха; автор создал острый историко — политический памфлет. Книга носит ярко выраженное антимонархическое и антикрепостническое направление.

В «Истории русов» автор широко привлекает фольклорный материал — исторические предания, песни, пословицы. Эту книгу ценил Пушкин, к ней обращались Гоголь, Костомаров, Шевченко.

В первой половине XVIII в. продолжает развиваться такой жанр древней литературы, как паломническая проза. Кроме переработок старого «Хождения» игумена Даниила, возникает целый ряд описаний путешествий к «святым местам».

Наиболее известный памятник этого жанра — «Странствования» Василия Григоровича — Барского (1701–1747). Автор — киевлянин, он начал свое путешествие в 1724 г. и возвратился в Киев незадолго до смерти. Он побывал в Венгрии, Австрии, Италии, Греции, Египте, Палестине, Сирии и других странах Европы и Ближнего Востока. Григорович — Барский обращал внимание на быт, обычаи, искусство, хозяйство и другие стороны жизни различных стран. Произведение написано живым, образным языком. Оно было очень популярным в свое время. В 1778–1819 гг. оно издавалось шесть раз.

Заметную роль продолжает играть и переводная литература, главным образом светского характера: «Александрия», повести о рыцаре и смерти, о гордом царе Агее, о Трое, рыцарские романы о Тристане, Бове, Петре Златые Ключи, кесаре Оттоне и графине Альтдорфской и др. Украинские переработки этих произведений, которые появились еще в Средние века и проникли на Украину через польское посредничество, относятся к XVII–XVIII вв. Рыцарские повести авантюрно — куртуазного характера были весьма популярны. Большое распространение имели также малые повествовательные жанры развлекательного характера — рассказы из сборников «Великое зерцало» и «Римские деяния». Многие сюжеты из этих переводных произведений перешли в фольклор.

Поэзия

Господствующее положение в литературной жизни Украины XVIII в. занимает поэзия. Авторство большинства произведений не установлено, но, как правило, они создавались выходцами из низшего сословия — странствующими дьяками, учителями, мелкими чиновниками, монахами, грамотными крестьянами. Религиозно — моралистическая, панегирическая, историческая, лирическая и особенно активно развивающаяся юмористически — сатирическая поэзия — весь этот могучий стихотворный поток в отдельных частностях довольно близко соприкасается с народно — песенной стихией, усваивает ее образность, перенимает поэтические размеры. Для поэзии XVIII в. характерен еще силлабический стих, но уже со второй половины века появляется силлабо — тоническое стихосложение. Переход же на силлабо — тонику осуществляется как под влиянием народной тонической поэзии, так и русской поэзии, которая уже в 30–40‑х годах перешла на силлабо — тоническое стихосложение.

К концу XVII — началу XVIII в. относится расцвет творчества иеромонаха Климентия Зиновиева (вторая половина XVII — первая треть XVIII в.). Его рукописный сборник, составленный в начале XVIII в., насчитывает 350 стихотворений. Поэт выступает против алчности, осуждает богатых, с глубоким сочувствием пишет о беглецах от господского произвола. Представитель духовного сословия, Климентий Зиновиев развенчивает монашество, показывает неприглядность монастырской жизни. Он прославляет труд хлебопашца, ремесленника, создает большой цикл стихов о ремеслах. Его стихотворения преисполнены любовью к людям труда, их быту, обычаям. Климентий Зиновиев широко использовал народно — поэтическую образность, разговорный язык.

По свежим следам событий возникали стихи на общественно — политические темы, близкие по характеру к историческим народным песням. Так, в начале XVIII в., после Полтавского сражения, появились анонимные стихи, осуждающие измену Мазепы и захват шведами Левобережной Украины. Авторы называют Мазепу «лютым врагом», «духовною гадиною», весьма благожелательно отзываются о Петре I. Исторической Полтавской битве посвящено одно из лучших поэтических произведений Феофана Прокоповича (1681–1736) — ода «Епиникион си есть песнь победная» (1709).

В стихотворном диалоге «Разговор Великороссии с Малороссиею», написанном в 1762 г. переводчиком генеральной канцелярии Семеном Дивовичем, утверждается мысль об историческом единстве двух братских народов, говорится об их совместной борьбе с врагами. На поэтическую структуру и образность диалога заметное влияние оказали народные думы, причитания, исторические песни и предания о народно — освободительной войне и ее героях. Об истории казачества рассказывается и в «Героических стихах о славных военных действиях войск запорожских» (1784) неизвестного автора. В них обращается внимание на казацкие сражения и победы, особенно на освободительную войну 1648–1654 гг. Автор героизирует образ Богдана Хмельницкого, подчеркивает, что под его руководством Украина сбросила польско — шляхетское иго панов и «под российским покровом мирно отдохнула».

Поэтическим настроением, стихотворной формой и образностью исторические стихи близки к народной поэзии, историческим песням украинского народа, некоторые из них перешли в фольклор.

Ряд стихотворений последней четверти XVIII в. посвящен таким историческим событиям, как разорение Запорожской Сечи, закрепощение крестьянства, переселение запорожцев на Кубань. Автором исторических песен, имитирующих народные песни, был атаман Черноморского казацкого войска Антон Андреевич Головатый (1744–1797), выразивший настроения казацкой старшины в связи с созданием Черноморского войска на Кубани.

В демократическом направлении развивалась сатира. Автор «Сатирической коляды», датированной 23 декабря 1764 г. и подписанной инициалами «Р. К.», от конкретного факта — запрещения гнать водку — переходит к разоблачению тех, кто «всякий день ходит пьяным от людской крови». Он выступает против несправедливого суда, взяточничества, произвола помещиков, праздности монахов:

Ни одного не сыщешь малого куточка,

Чтоб где лиха не была великая бочка!

Большой популярностью пользовались антиклерикальные сатирические стихи. Одним из лучших произведений является «Плач киевских монахов», появившийся как отклик на царский указ 1786 г. о секуляризации монастырских имений. В этом произведении изображена монастырская верхушка Киево — Печерской лавры, которая занималась совсем не «божьими» делами. Сатирические образы попов встречаются также в стихах «Замысел на попа», «Песнь Пастелия». Во второй половине XVIII в. появился целый ряд сатирико — юмористических стихотворений, рассказов, тоже направленных против духовенства («Отец Негребецкий», «Пекельный Марко», «Вирша про Кирика», «Пословица за мужика Гаврила» и др.). Они возникли как стихотворные обработки народных антиклерикальных произведений.

Сатирически изображались и другие характерные явления того времени. Так, например, превращение казацкой старшины в «малороссийское» дворянство и допущенные при получении дворянских грамот злоупотребления высмеивают сатиры «Доказательства Хама Данилея Куксы потомственны» и «Плач дворянина».

В конце XVIII в. с сатирико — юмористическими стихами выступил священник из Черниговщины Иван Некрашевич (1742 — после 1796). В таких известных произведениях, как «Ярмарок» (1790) и «Исповедь 1789 года февраля дня», он изображает сцены из сельской жизни, показывает антагонизм между крестьянами и священником, свысока смотрящим на свою паству.

Во второй половине XVIII в. сатирико — юмористическое стихосложение, продолжая прежние традиции, приобретает и новые черты, появляются рождественские и пасхальные вирши — травестии, в которых библейские герои — Адам, Ева, Иосиф, Петр, Ирод, Люцифер — живут как простые крестьяне и ремесленники. Эти произведения проникнуты народным юмором, неподдельным комизмом. Они написаны живым, разговорным народным языком, как правило, силлабо — тоническим размером.

Недоучившиеся студенты, беглые монахи странствовали по селам и городам Украины. О своих бедах и невзгодах они рассказывали в виршах — орациях. Творчество странствующих дьяков, или, как называли их еще в народе, миркачей, пиворезов, бакаляров, благодаря своей демократичности, юмористически — сатирическому пафосу стало подлинным достоянием широких народных масс.

Значительное место в литературе Украины XVIII в. занимают духовные стихи на евангельские сюжеты. Из рукописных сборников была отобрана часть стихов, и в 1790 г. в Почаеве был издан большой сборник — «Богогласник» (248 стихов с нотами). Эта книга — выдающийся литературный памятник своего времени — подвела итог более чем двухсотлетнего развития духовной лирики на Украине.

Светская лирика XVIII в. носила преимущественно элегический характер, на ней заметно влияние народной песенности. Авторы сетуют на горькую судьбу, социальную несправедливость, вынужденную разлуку с семьей и жизнь на чужбине («Песнь свитова» Ильи Бачинского, «Песнь о свете» Александра Падальского, «Песнь светска» Левицкого и др.). Главные темы любовной лирики — неразделенная любовь, сиротство, быстротекучесть человеческой жизни. Постепенно освобождаясь от силлабического стихосложения, лирическая поэзия XVIII в. приближается к народному силлабо — тоническому стиху со свободным построением строфы.

Сковорода

В становлении новой украинской литературы весьма важную роль сыграл выдающийся философ — гуманист и писатель Григорий Сковорода (1722–1794).

Родился Сковорода в местечке Черноухах на Полтавщине в семье малоземельного казака. Учился он в Киево — Могилянской академии; в 1742–1744 гг. был певцом придворной хоровой капеллы в Петербурге, а в 1745–1750 гг. в составе российской миссии находился в Венгрии, путешествовал по Австрии, Словакии, Польше. С 1751 г. Сковорода преподавал поэтику в Переяславском коллегиуме, но вскоре был уволен за «вольнодумство». В том же году он возобновляет учебу в Киево — Могилянской академии, но, не окончив двух последних богословских классов, становится в 1753 г. домашним учителем в семье помещика Степана Томары (с. Коврай на Переяславщине). Последним местом работы Сковороды был Харьковский коллегиум (1759–1769).

В историю украинской литературы Сковорода вошел прежде всего как подлинно народный философ — просветитель. Это был энциклопедически образованный человек, он знал древние и новые языки, античную философию, философию отцов церкви, был знаком с достижениями новейшей европейской философии. Взгляды Сковороды в значительной мере формировались под влиянием передовой отечественной общественно — политической мысли — материалистических концепций Ломоносова, Кантемира, Козельского. Вместе с тем в его произведениях встречаются многочисленные ссылки на представителей различных философских школ — пифагорейцев, киников, киренаиков, стоиков, скептиков. Излагая же свое морально — этическое кредо, Сковорода опирался на авторитеты Пифагора, Диогена, Сократа, Платона, Аристотеля, Эпикура, Плутарха, Сенеки; ему принадлежат переводы — изложения философских трактатов (например, «Книжечка о спокойствии души» Плутарха).

Сковороде было близко учение европейских гуманистов, ратовавших за возрождение античных идеалов. В частности, большое влияние на него оказал Эразм Роттердамский, которого он называл «божественным», «нашим Эразмом». Утверждение завоеваний античной культуры, демократическое толкование Библии, критика религиозных суеверий, лицемерия, невежества, ориентация на утопические идеалы раннего христианства, отрицание церковной обрядности и церковной иерархии — все эти черты гуманистических учений его времени присущи и воззрениям Сковороды.

Сковороде принадлежит около двух десятков трактатов, излагающих многие философские, общественно — политические, этические и педагогические вопросы. И можно со всей уверенностью утверждать, что он создал оригинальную философскую систему, в которой преобладали материалистические тенденции.

Философ исходил из того, что материя вечна, и доказывал, что существуют «две натуры»: одна видимая, материальная, а другая — невидимая, духовная. Признавая бога, он тем не менее возражал против понимания его как некой сверхъестественной сущности — растворял его в природе, т. е. развивал пантеистические идеи, отстаивая единение человека с природой. Идеалистический характер носило в своей основе его учение о трех мирах. Первый мир — это Вселенная, «великий мир»; второй мир — человек и третий — мир символов, или Библия («Диалог. Имя ему — Потоп змиин», «Диалог, или Рассуждение о древнем мире», 1772; «Разговор пяти путников о истинном счастьи в жизни», 70‑е годы; «Кольцо», 70‑е годы; «Разговор, называемый Алфавит, или Букварь мира», 70‑е годы; «Икона Алкивиадская»). Каждый из этих трех миров, по мнению философа, имеет опять — таки две натуры — материальную и духовную, видимую и невидимую. Признавая Библию особым миром символов, Сковорода, однако, подверг ее резкой критике («Книжечка о чтении Священного писания, нареченна Жена Лотова», 1780–1788).

Сковорода считал, что мир познаваем, что человек может познать обе «натуры»; суть дела лишь в том, что вначале он должен познать самого себя. В трактатах «Наркисс. Рассуждение о том: узнай себя» (1769–1771) и «Симфониа, нареченная книга Асхань, о познании самого себя» (80‑е годы) он развил теорию самопознания и морального самоусовершенствования. Его постоянными призывами были: «Узнай себя», «Брось Коперниковы сферы, глянь в сердечные пещеры». Таким образом, человек у Сковороды выступает одновременно и объектом и субъектом познания. В центре его философского учения — вопрос о счастье человека. Это счастье он видит в труде, однако не во всяком, а лишь в «сродном». Счастье человека, подчеркивал философ, в нем самом, он не должен стремиться к материальному благополучию, почестям, довольствуясь малым, самым необходимым. Именно из такого понимания счастья исходил Сковорода, критикуя существующий общественный строй. Его идеалом была «Горняя Республика», где все счастливы, равны между собой, хотя при этом философ не видел (да и не мог видеть в силу исторических обстоятельств) реальных путей, ведущих к раскрепощению людей труда, к освобождению их от эксплуатации. Сковорода развивал мысль о праве человека на земное счастье и о борьбе в его душе двух начал — добра и зла, рассматривая отдельную личность как микрокосмос, отражающий в своей деятельности весь макрокосмос; это не пассивный созерцатель, а активный участник борьбы двух противостоящих сил, сам выбирающий для себя нужный, желанный путь. Сковорода выступил в защиту человека труда, раскрыл красоту его деяний, являющихся источником его земного счастья.

Выдающийся педагог своего времени, Сковорода ратовал за общее образование для всех сословий общества. Главной в его педагогических воззрениях, нашедших свое отражение в притчах «Благодарный Еродий» (1787) и «Убогий Жаворонок» (1787), была передовая для того времени идея естественного воспитания.

Философские трактаты и притчи Сковороды, как правило, написаны в форме диалогов живым, образным языком, пересыпанным народными образными изречениями, сравнениями, пословицами, поговорками. Для подтверждения своих мыслей автор вводит в философские диалоги народные рассказы, сказки, анекдоты, басни, песни.

Сковорода был также баснописцем и поэтом. В 1769–1774 г. он написал 30 басен (сборник «Басни харьковские»), в основу большинства которых положены оригинальные сюжеты. Басни эти отличает пафос гуманизма и демократизма. Более всего писатель ценит в человеке честность, доброту, трудолюбие, скромность, ум. И он осуждает стремление к чинам, высоким титулам («Пчела и Шершень», «Оленица и Кабан»). По его мнению, только «сродный» труд приносит счастье человеку и пользу обществу. Обличая паразитизм и тупость господствующих классов, их погоню за чинами, Сковорода поэтизирует честный труд, дружбу между людьми («Собака и Волк», «Сова», «Дрозд», «Кукушка и Косик»).

Отдельные басни поэта написаны на известные басенные сюжеты, в частности произведений Эзопа («Жаворонки», «Навоз и Алмаз», «Орел и Черепаха», «Жабы»), Их идейно — тематическая направленность созвучна с оригинальным басенным творчеством писателя.

Сковорода в своих баснях продолжает и обогащает сатирические мотивы древней украинской литературы. Он фактически завершил украинскую басенную традицию XVII–XVIII вв. и вывел басню как литературный жанр на путь самостоятельного развития. В баснях Сковороды проявились его философские и эстетические взгляды. Они носят отчетливо выраженный демократический характер. Эти произведения поэта — одна из ярких страниц в украинской дооктябрьской литературе.

Талант Сковороды — поэта в полной мере раскрылся в его стихотворениях, отличающихся тематическим разнообразием, глубиной мысли, оригинальной поэтической образностью. Большинство своих стихотворений поэт объединил в сборник «Сад божественных песен» (50–80‑е годы). И в поэзии он остается философом. Поэт размышляет о смысле человеческой жизни, истинном счастье, доброте, честности. Личные переживания автора чередуются с изображением живых картин природы. В стихотворении «De libertate» («О свободе») он прославляет «отца вольности», Богдана Хмельницкого, руководителя народно — освободительной борьбы украинского народа 1648–1654 гг. против польско — шляхетского угнетения:

Будь славен вовек, о муже избранне,

Вольности отче, герою Богдане!

В сборнике выражены бунтарские, антимонархические настроения автора (песни 9, 12, 20). Миру стяжательства и богатства здесь противопоставлено спокойствие души, честный труд, скромность и мудрость.

Большой разоблачительной силой исполнена «Песнь 10‑я. Всякому городу нрав и права». Она считается классическим образцом сатиры в украинской литературе. В ней Сковорода резко сатирически высмеивает пороки современного ему общества, которому он противопоставляет свой идеал человека, чья «совесть, как чистый хрусталь»:

А мне одна только в свете дума,

ак бы умерти мне не без ума.

Песня «Всякому городу нрав и права» перекликается с сатирическими произведениями современников Сковороды — русских писателей Новикова и Фонвизина. Она выражала настроения широких слоев трудового народа и вошла в репертуар народных певцов — кобзарей и лирников.

В Киево — Могилянской академии Сковорода познакомился с латинской классической поэзией и новолатинской гуманистической литературой XVI–XVII вв. В его поэтическом наследии значительное место занимают переводы из Горация, Вергилия и Овидия. Из новолатинских поэтов он переводил француза Марка Антуана Муре и фламандца Сидрония Гозиуса. Тема античности пронизывает все литературное творчество Сковороды. В своих песнях и фабулах (стихах), написанных частично на латинском языке, он разрабатывал сюжеты и образы античной мифологии (о мудреце Фалеев, Зевсе и Тантале, пустыннике Филарете и др.). В произведениях мировой литературы Сковороду интересовали прежде всего близкие ему морально — этические темы и проблемы.

Своим поэтическим творчеством Сковорода завершил более чем двухсотлетний путь развития силлабического стихосложения в украинской литературе и положил начало стихосложению силлабо — тоническому, основанному на народной силлабо — тонике и опыте русской поэзии XVIII в.

Произведениям Сковороды присущи аллегоризм, символическая и эмблематическая образность, в них использованы разнообразные средства барочной риторики — аллегории, метафоры, фигурные изречения, уподобления, богатая синонимика.

В конце XVIII в. развернулась литературная деятельность И. П. Котляревского (1769–1838) — зачинателя и первого классика новой украинской литературы. В 1798 г. в Петербурге вышла из печати его поэма «Энеида», которая своими ведущими мотивами органически связана с разоблачительной струей народного творчества, с развитием всей предыдущей украинской и особенно русской просветительской литературы второй половины XVIII в., в частности с сатирическими журналами Н. Новикова и И. Крылова. Перерабатывая поэму Вергилия, И. Котляревский использовал традиции бурлескно — травестийной и сатирической литературы XVIII в. В «Энеиде», написанной подлинно народным языком, силлабо — тоническим стихом, реалистически изображены жизнь и быт разных слоев украинского общества второй половины XVIII в. В образах Энея и троянцев, античных богов и царей воссозданы колоритные художественные типы запорожцев, украинских панов, помещиков и чиновников. Остросатирический характер носят (в третьей части поэмы) картины ада, в котором оказались и те, «что людям льготы не давали, на них смотрели, как на скот». Полностью поэма увидела свет в 1842 г. Историческая заслуга Котляревского как автора «Энеиды» состоит в том, что он первым среди украинских писателей смело и уверенно стал на путь народности и национальной самобытности.

Второй половиной XVIII в. заканчивается древний период истории украинской литературы.

В это время созрели все необходимые предпосылки для полного перехода от старых литературных форм и традиционного содержания к новым художественным завоеваниям, опирающимся на народную основу и строящимся на новаторских идейно — эстетических принципах. В XVIII в. литература освобождается от многовековой религиозной оболочки, сбрасывает с себя оковы старой книжной речи.

Новые литературные веяния прокладывали себе путь в острой идейно — эстетической борьбе с отжившими, консервативными взглядами на роль художественного слова. В этой борьбе украинская литература опиралась на опыт и достижения передовой русской литературы. Во второй половине XVIII в. заметно усиливаются демократические тенденции в литературном развитии, все больший удельный вес приобретают элементы реализма. Литература становится действенным фактором общественной жизни.

Лучшие произведения, созданные в XVIII в., продолжали жить полнокровной жизнью в XIX в., переписываясь и распространяясь в рукописных списках.

Традиции литературы XVIII в. широко использовали писатели первой половины XIX в. — И. Котляревский, П. Гулак — Артемовский, Г. Квитка — Основьяненко, Е. Гребенка, П. Белецкий — Носенко и др.

Глава 3. Белорусская литература

А. И. Мальдис

Белорусская литература XVIII в. развивалась в крайне неблагоприятных условиях общего кризиса феодальной системы. Полонизация и католицизация белорусских земель в составе Речи Посполитой вели к денационализации крупной и средней шляхты, части горожан. Белорусский язык постепенно вытеснялся из официальной сферы. Его место в общественной жизни все больше занимал польский язык. За исключением Могилевской, были закрыты все братские типографии. Забывались и сознательно уничтожались достижения времен Ренессанса и Реформации. В первой половине XVIII в. продолжалось наступление сил Контрреформации, возглавляемых орденом иезуитов: насаждались средневековая схоластика, религиозный фанатизм, нетерпимость к иноверцам. Официальная, церковная и летописная проза перешла на польский, латинский и старославянский языки (исключением является только униатское «Краткое собрание случаев», изданное в Супрасле в 1722 г.).

Все это весьма отрицательно сказалось на развитии белорусской литературы, ставшей за редким исключением рукописной и анонимной. Многие ее произведения до нашего времени не дошли, а дошедшие, как правило, не поддаются точной локализации и датировке. В XVIII в. большинство местных авторов писали на польском, латинском, старославянском, а с 70‑х годов — и на русском языках, что придавало литературе Белоруссии полилингвистический характер. Появились произведения двуязычные (белорусско — польские, белорусско — украинские), принадлежащие одновременно двум литературам. В Белоруссии перекрещивались и плодотворно синтезировались традиции польской, русской и отчасти украинской литератур.

В белорусской литературе XVIII в. продолжался начавшийся в середине XVII в. сложный переход от средневековых идей и художественных форм к идеям и формам Нового времени. Литература становилась все более светской и демократической. Отмирали одни жанры (полемическая и житийная проза, панегирическое стихотворство) и нарождались другие (песенная любовная лирика, юмористическая и пародийно — сатирическая поэзия, комедия). Книжный старобелорусский язык постепенно уступал место новому литературному языку, основанному преимущественно на живой, разговорной речи. Однако в связи с тем, что литература была рукописной и анонимной, выработка общих языковых норм протекала долго и мучительно. Каждый автор опирался на говор своей местности. В итоге переходный период затянулся более чем на полтора столетия.

В развитии белорусской литературы XVIII в. отчетливо выделяются два этапа. В первой половине столетия это развитие шло преимущественно в русле барокко. Второй этап начинается в 50–60‑е годы, когда белорусская литература начинает приобщаться к просветительскому движению, прежде всего под влиянием польских просветителей. Из Польши же проникают новые для белорусской литературы классицистические и сентименталистские тенденции.

Первая половина века. Традиция барокко

Как и во второй половине XVII в., ведущим художественным направлением белорусской литературы первой половины XVIII в. остается барокко, пришедшее сюда из Польши и Украины. В свою очередь Белоруссия, как отмечает Д. С. Лихачев, выступила посредником в распространении барокко дальше на восток, в Россию. Отдельные черты этого направления заметны уже с середины XVII в. (прежде всего в поэзии Симеона Полоцкого). Однако наиболее отчетливо и полно барокко проявилось в поэзии, прозе и драматургии первой половины XVIII в. Подобно европейскому, белорусское барокко было тесно связано с идеями Контрреформации. Но как художественное мировосприятие оно значительно шире их, поскольку синтезирует средневековые и ренессансные традиции, книжные и народно — фольклорные элементы (интермедии к школьным драмам, любовная лирика).

Как и восточнославянскому барокко в целом, белорусской барочной литературе свойственны различные идейно — философские и формально — стилевые тенденции. Наряду с «высоким», чаще всего элитарным барокко (религиозная лирика, панегирики) существовало «среднее» и «низкое» барокко. Последнее было представлено пародийно — бурлескной поэзией и прозой, народно — демократическими по своему содержанию. Между этими течениями шла непрерывная борьба, которая, однако, не исключала и плодотворного взаимопроникновения.

В первой половине XVIII в. еще продолжала развиваться религиозно — дидактическая лирика. Метафизическая, в традиции Средневековья, она все больше отрывалась от реальности. Сюжеты и образы религиозных, преимущественно униатских, кантов и дидактических стихотворений («О Страшном Суде», «Размышление о смерти», «Карай меня, господи мой» и др.) брались из Библии и житий святых. В морально — дидактических поучениях проповедовались смирение, бренность жизни, страх перед потусторонним миром. Религиозно — назидательная поэзия изображала человека как беспомощное, пассивное существо. Художественные образы этой поэзии были связаны со старой традицией.

Достигнув апогея во второй половине XVII в. в творчестве Симеона Полоцкого и его учеников, высокий стиль белорусской поэзии начинает в первой половине XVIII в. разрушаться изнутри под воздействием проникновения в нее фольклорной стихии. Религиозное содержание постепенно вытесняется светским, земным. Красноречивым свидетельством обмирщения духовной поэзии являются белорусские стихотворения на приезд в Вильно епископа Шембека и на пребывание в Пинске епископа Стефана (20‑е годы). Эти стихи принадлежат, очевидно, перу преподавателя иезуитских коллегий Доминика Рудницкого (1676–1739). В них характерная религиозная символика, барочная эмблематичность (обыгрывание геральдических образов лилии и розы) своеобразно сочетаются с народно — песенными элементами. В это время появляются первые белорусские колядки, генетически связанные с польской и украинской пасторалью. От религиозного, библейского содержания в них остается только внешний антураж.

Более успешно развивалась светская морально — дидактическая лирика, бытовавшая среди беднейшей шляхты и купечества. Авторы объясняли читателю, что такое добро и зло, поучали, что истинное счастье дают не богатство и знатность, а добродетели («К тому, кто с хорошей совестью»). Земное счастье объявлялось высшей целью человеческого бытия («О бедности человека», «Чего же ты, молодец, печалишься», «Пора приходит по счастью тосковать», «Бывало лиха много на свете»). Лирический герой жалуется на превратности судьбы, преследования недругов, тоскует по лучшей жизни:

Я никак все не пойму, за что погибаю,

Что нигде от злых людей покоя не знаю?

Ни скрытися не могу, ни жить явно в свете:

Явно — гонят, а втайне расставляют сети.

А что кому за вина, какая причина,

За что меня гонят, бьют? Ведь я сиротина.

(Перевод здесь и далее В. Короткевича)

Художественно — стилевые средства этой лирики почерпнуты из поэзии барокко. Стремясь вызвать у читателя нужный эффект, неизвестные нам авторы прибегали к резким смысловым и формальным сопоставлениям (жизнь и смерть, добро и зло, счастье и недоля, свет и тьма). Возвышенное и фантастическое совмещалось с идиллическим, юмористическим и даже натуралистическим. По сравнению с поэзией предшествующего периода действительность стала изображаться в развитии («Ах ты, лестный свет»). Герой предстает перед читателями как существо сложное и противоречивое, наделенное и добродетелями и пороками.

К этому периоду относится расцвет и белорусской песенной лирики. По своему светскому содержанию и по языку она относится уже целиком к новой традиции. Сегодня известно около 150 любовных стихов — песен, найденных в последнее время в различных рукописных сборниках. Произведения интимной лирики создавались бродячими школярами и дьяками, актерами и музыкантами, исполнялись, сопровождая танец, в домах шляхты и горожан, откуда проникали в деревенскую корчму, часто становились фольклорными.

В песенной лирике синтезировались различные литературные и фольклорные традиции и влияния. От Ренессанса шло прославление радостей жизни, непреодолимой силы любви. Лирический герой достаточно активен, способен крепко и преданно любить. От барокко любовная лирика взяла цветистую декоративность, контрастность, парадоксальность, усложненность ритмики и строфики, изощренность риторических фигур («Как чудесно личико по той же причине»). Наряду с активным выступает герой пассивный. Любовь для него — чувство иррациональное, дисгармоничное, «хворость» или «неволя», но неволя сладкая и желанная:

Неволюшка моя с вами,

С пригожими очесами,

Что мне спать вы не даете,

Тоску сердцу задаете.

(«Неволюшка моя с вами»)

Одновременно в этой лирике отчетливо чувствуется фольклорная стихия. Здесь проявилось характерное для барокко творческое соединение литературных и народных традиций, «высокой» и «низкой» поэзии. Порой создавалась умелая стилизация под народную песню («На долине мак, мак», «Ой, я в лесу не была»). Но чаще всего влияние фольклора проявлялось в использовании народных образов, символов, эпитетов и параллелизмов, персонифицированных обращений к силам природы. Интимной лирике присущ народный, далекий от религиозного пуризма взгляд на любовь и женщину. Горячо полюбив, девушка легко расстается со своим «рутяным венком». Осуждается брак, основанный на расчете, социальном неравенстве.

Белорусская лирика была тесно связана с украинской и польской любовной поэзией, часто попадала в русские рукописные сборники. В стихах — песнях слышатся отзвуки различных политических событий, освободительных войн украинского народа («Не печалься, девонька, что я иду на Украину»). По своим художественным достоинствам и массовости любовная лирика — наиболее интересное явление белорусской поэзии того периода.

В первой половине XVIII в. успешно развивалась также юмористическая и сатирическая поэзия, принадлежащая к «низкому», полуфольклорному слою барочной литературы: «Собрание птиц», «Птичьи ссоры и суд над вороном», «Военный поход грибов», «Описание птичьей хвори» и др. В аллегорической форме в них повествуется о нелегкой жизни простого человека.

В сатирических произведениях осуждалась жадность и жестокость магнатов (стихотворение на смерть гетмана А. Сенявского), невежество и нечистоплотность духовенства («Разговор одного митрополита со слонимским протопопом»), пьянство («Про хмель»). Комические черты современников порой гиперболизировались до гротеска. Юмористическая и сатирическая поэзия пользовалась большой популярностью, бытовала в народе наряду с фольклорными произведениями.

Пародийно — сатирические произведения, оппозиционные к литературе господствующих классов, принадлежали уже к новой литературной традиции. Подделки, плоды мистификации сознательно выдавались за церковные проповеди, сеймовые речи или деловые послания. Пародируя Библию, эти произведения объективно были направлены против идеологии Контрреформации.

Значительными памятниками пародийно — сатирической прозы являются «Речь русина», «Вторая речь русина» и «Русская схизматическая проповедь», возникшие примерно в середине XVIII в. Парадоксальность, орнаментальная цветистость свидетельствуют о барочных истоках этих произведений. В «Речи русина» мир аллегорически сравнивается с жерновами, куда бог, будто зерно, засыпает людей. «Вторая речь русина» построена по канонам церковной проповеди. Но традиционный евангельский сюжет наполнен актуальным содержанием. Пастырям, утверждается здесь, надо бояться не столько волков, сколько солдат, грабящих всех на своем пути. Автор предлагает исходить не из суеверий, а из собственного опыта: «Не всегда нужно доверять ушам, которым сладко поют ангелы — подхалимы, надо и собственным оком посмотреть, если хочешь правду узнать». В «Русской схизматической проповеди», возникшей, вероятнее всего, на Витебщине, местные феодалы показаны ханжами, блудливыми людьми. Им противопоставляется Петр I, завоевавший бессмертную славу полезными деяниями.

Белорусская драматургия периода барокко была представлена интермедийными вставками к польским драмам, которые ставились на сценах иезуитских школьных театров (Гродно, Полоцк, Новогрудок, Витебск и др.). Эти драмы создавались преподавателями поэтики и риторики с утилитарно — дидактическими целями — содействовать воспитанию христианских добродетелей и распространению «хорошего вкуса». Реальное здесь сочеталось со сверхъестественным («Житие святых Бориса и Глеба»). В драмах — моралите чаще всего действовали абстрактные воплощения Добра и Зла. Иное дело — комические интермедийные вставки, писавшиеся по — белорусски местными школярами. В отличие от драм их сюжеты брались из повседневной жизни, бродячих анекдотов, произведений иноязычной литературы (интермедия «Игра фортуны», например, представляет собой переделку польской комедии П. Барыки «Мужик — король»). Этнографически достоверно переданы в интермедиях реалии крестьянской жизни. Так, в интермедии «Крестьянин, ученик» главный герой жалуется, что все деньги у него «забрали урядники», урядник же «рассудит все дело вожжами». При крепостном строе мужику холодно и голодно, приходится «в кулак трубить», когда «детки дома зубами звонят».

Возникнув в XVII в., белорусская интермедия в первой половине XVIII в. претерпевает значительную эволюцию: она приобретает самостоятельный характер, становится независимой от содержания самой драмы. Изменяется и главный герой. Если в иезуитских сценках XVII в. невежественный и неуклюжий белорусский мужик был преимущественно объектом насмешек и нравоучений, то в интермедиях «Литератор, крестьянин, Самохвальский», «Крестьянин, ученик», «Крестьянин и ученик — беглец», содержавшихся в Ковенском сборнике (ок. 1730 г.), он выступает как победитель в единоборстве с господами и школярами. Герой получает собственное имя и индивидуальный характер. Его речь образна, насыщена народными оборотами и поговорками.

Постепенно совершенствуется структура и сценическая форма интермедий, появляется тенденция к перерастанию интермедии в комедию («Вакханалия», 1725). Возникшие на перекрестке профессиональной литературы и фольклора школьные комические игралища имели большое значение в развитии белорусской литературы. Благодаря им в качестве не только главного, но и положительного героя впервые на сцене появился крестьянин. (От иезуитского школьного театра сохранилось около двадцати белорусских и польско — белорусских сценок.)

Несмотря на неблагоприятные условия, белорусская литература сделала в первой половине XVIII в. определенный шаг вперед. Из письменности выделялось собственно художественное творчество, повысился интерес к народной жизни.

Вторая половина века. Распространение идей Просвещения

В несколько иных условиях протекало развитие белорусской литературы во второй половине XVIII в. Затяжной экономический и идеологический кризис сменился некоторым оживлением. Тон в общественной мысли, в публицистике начали задавать реформаторы (И. Хрептович, М. Бутримович, М. Карпович, И. Еленский), многие философы Белоруссии стали поборниками идей Просвещения (М. Почобут — Одляницкий, Б. Добшевич, А. Довгирд и др.). Постепенно средневековая схоластика и обскурантизм времен Контрреформации уступали место религиозному скептицизму и рационализму. Расширялась сеть светских школ, типографий, значительного подъема достигло театральное (придворные театры), декоративно — прикладное (например, знаменитые слуцкие пояса и уречское стекло) и изобразительное искусство. В 1772–1795 гг. земли Белоруссии вошли в состав Российской империи, что создало благоприятные условия для дальнейшего экономического и духовного развития, проникновения сюда произведений русской классики (Ломоносова, Державина, Радищева).

Белорусская литература второй половины XVIII в. испытала влияние польского, русского и западноевропейского Просвещения. Она все решительнее освобождалась от средневековых канонов, становилась все более светской. Однако часто новые идеи отчетливее всего проявлялись не в собственно белорусской литературе, а в многоязычной литературе Белоруссии (польские произведения А. Нарушевича, И. Быковского, Т. Глинской, И. Ляхницкого, русские оды И. Сокольского, И. Голеневского, латинская поэзия М. Корицкого). С середины XVIII в. барокко утратило свое значение. Литература и искусство Белоруссии стали все больше следовать канонам классицизма и сентиментализма, проникавшим сюда преимущественно при посредничестве польской литературы. Нормативная эстетика классицизма оказала на белорусскую литературу двойственное воздействие: стимулировала развитие одних видов и жанров и замедлила или приостановила развитие других (дидактическая поэзия, любовная лирика, пародийная проза). Просторечье, каковым считался белорусский язык, признавалось пригодным лишь для низких, комических жанров, для выражения же высокого — эпического или трагического содержания употреблялись польский или латинский языки.

Две тенденции, обусловленные воздействием классицистической эстетики, прослеживаются в белорусской поэзии. Религиозная и панегирическая поэзия перешла преимущественно на польский язык. В редких исключениях (стихотворения на смерть Антона Соллогуба, на приезд в Дубою польского короля Станислава Августа) чувствуется сознательная архаизация, возвращение к высокой лексике древней белорусской литературы. Успешно развивается бурлескная поэзия, пародирующая канонические духовные тексты. В колядках второй половины XVIII в. («В Вифлееме, доме убогом», «Старый Осип бородатый», «Того дня весьма славного») от библейского содержания остаются лишь традиционные имена. Отношения небожителей напоминают реальные отношения людей. Достоверно передаются реалии повседневной жизни крестьян. В конце XVIII в. возникло травестийное «Воскресение Христово и сошествие его в ад», являющееся свободной переделкой украинской «Вирши на Велик день». В нем ярко выразилось просветительское вольнодумство. Христос, апостолы, святые, пророки наделены человеческими слабостями, ведут себя как обыкновенные грешники:

Ринулся силач Самсон,

Что охочий был на сон,

И от страха заорал,

Чтоб его кто подождал.

Тут пришел черед Мойсею —

Он поднял его скорее,

Чтоб дорогу дать Якубу,

Ибо сзади, как на сгубу,

Мчал Илья на жеребцах, —

Гром пущал такой — аж страх!

«Студная», бурлескная поэзия, создававшаяся странствующими школярами, сыграла, по словам современного исследователя М. Лазарука, прогрессивную роль как наиболее соответствующая тому времени «форма для развития народной по своему характеру литературы, для введения в литературу образов, картин, сцен, взятых из жизни простых людей». Книжные, барочные и классицистические традиции сливались здесь с фольклорными. Многие пародийные произведения стали народными и записывались собирателями вплоть до XX в.

Во второй половине XVIII в. развивается политическая поэзия. По горячим следам Семилетней войны написаны «Указ горячий» и «Проект» (1762). В них дана резко отрицательная оценка политике Петра III, всему царскому двору. События польского национально — освободительного восстания под руководством Т. Костюшко подробно изображены в стихотворном «Разговоре в письмах императрицы с Игельстромом», изданном в 1794 г. в Варшаве. В политической поэзии наиболее значительна «Песня белорусских солдат 1794 года», направленная против царской России и кайзеровской Пруссии. Она призывала крестьян взять в руки «косы да янчарки», чтобы сообща отплатить внешним и внутренним врагам за все социальные и национальные обиды:

Помним добре, что творили,

Как нас драли, как нас били.

Что ж терпеть ярем проклятый?!

Хватит бабиться по хатам.

Народные, крестьянские массы объявляются в «Песне» главным вершителем исторических судеб. Только они способны, устроив объединенными силами «жатву», освободить «батьковщину». Неизвестный автор апеллирует к чувству собственного достоинства белорусского народа, призывает его пожертвовать ради победы своим имуществом, осуждает предательство шляхты. Одновременно в «Песне» ощущаются и слабые стороны просветительской идеологии — чрезмерная надежда на социальные реформы, на «доброго» пана, который, признав крестьян людьми, даст им «вольность».

Значительные изменения произошли в белорусской драматургии. В середине XVIII в. иезуиты потеряли прежнюю монополию на школьные представления. Одновременно белорусская интермедия появилась на православной и униатской школьной сцене, приобретя там новое социальное звучание. Вольнодумство белорусского народа, его отрицательное отношение к католицизму и религиозным догмам проявились в интермедиях «Крестьянин в костеле» и «Крестьянин на исповеди», которыми в 1752–1755 гг. сопровождалась смоленская постановка драмы — моралите «Декламация» М. Базилевича. Герой первой из них, подвыпивший Терех, услышав органную музыку, пустился в костеле в пляс, за что был закован в цепи. Крестьянин и его сын, возмущенные насилием, избивают шляхтича. Просветительская идея естественного равенства всех людей выражена в интермедии «Слепой, хромой, потом пан и тивун», показанной на сцене Жировичской униатской школы в 1751 г. В той же школе исполнялись польско — белорусские орации, осуждавшие феодальную анархию и продажность шляхты во время выборов в сейм.

Развитие школьной драматургии переходного периода нашло логическое завершение в произведениях, поставленных на сцене Забельской коллегии, где на интермедийной основе возникла «Комедия» (1787) Каетана Марашевского — наиболее значительное явление белорусской литературы второй половины XVIII в. В «Комедии» еще ощущается зависимость от барочной драмы — моралите (назидательность финала, отсутствие женских ролей, использование библейских мотивов); отдельные сцены напоминают вставные интермедии. Однако в целом в «Комедии» преобладают уже черты новой литературы.

В злоключениях главного героя Демки виноват прежде всего пан, не считающий крестьян за людей, затем корчмарь — арендатор, спаивающий и обманывающий сельчан, наконец, черт, предстающий перед героем в облике панича. Демке же кажется, что первопричина всех несчастий — в «первородном грехе» библейского Адама. Черт заключает пари, что Демка не сможет промолчать и получаса. Ставка в споре — демкина душа. В соответствии с фольклорными принципами мужик трижды нарушает обет молчания. Формально пари выиграл черт. Но морально победил Демка, ибо во всех трех случаях он заговорил по своему бескорыстному благородству. Своим поведением он опроверг самого себя, доказал, что ни первородный грех, ни божий рок не имеют отношения к человеческой судьбе, так как все зависит от самого человека.

Такая просветительская тенденция «Комедии» была полемически направлена против средневековой схоластики, насаждавшейся во времена Контрреформации. Но панацею от всех социальных бед Марашевский видел в нравственном усовершенствовании человека. Поэтому социальный конфликт, наметившийся в «Комедии», разрешается в чисто морально — этическом плане. Позиция автора двойственна: с одной стороны, он симпатизирует своему герою, одобряет его протест, с другой — призывает к смирению, к послушанию.

«Комедия» К. Марашевского написана в соответствии с канонами классицистической эстетики. В ней соблюдено единство времени, места и действия, чувствуется рационалистическая заданность. Но автор стремился вдохнуть жизнь в схематические образы. Демка не только тип, обобщенный интермедийный «русин» или «литвин». У него есть имя, характер и индивидуальность. Речь героев индивидуализирована, насыщена народными фразеологизмами. Предназначенную крестьянскому зрителю «Комедию» надлежит, следуя за В. Н. Перетцем, отнести к «категории пьес народного, национального театра».

Таким образом, неблагоприятные общественные условия существенно замедлили развитие белорусской литературы в XVIII в.; сыграло свою негативную роль многоязычие, сложившееся на белорусских землях. Литература на белорусском языке стала преимущественно рукописной. Но те же условия побуждали анонимных авторов ориентироваться на народного читателя, народную поэтику. Профессиональное художественное слово впервые приблизилось к фольклору. Белорусская литература XVIII в. — литература переходного типа. Новое часто сосуществовало в ней одновременно со старым. Однако лучшие произведения XVIII в. относятся уже не столько к заключительной стадии древней литературы, сколько к начальной фазе новой белорусской литературы, окончательно сформировавшейся в XIX — начале XX в.

Раздел IV. Литературы Прибалтики

Введение

К. В. Настопка

В литературах Прибалтики, как и во многих других литературах, XVIII век является гранью между двумя культурно — типологическими системами — древней и новой литературой. Сохраняется преемственность традиции, идущей от первых письменных памятников на национальных языках, но вместе с тем внутри старой системы начинает проявляться новое. Происходит дифференциация литературных функций, подготавливается почва для создания литературы нового типа.

Общественные условия способствуют политической и культурной консолидации прибалтийских народов и всего культурного региона. В начале столетия (1710 г.) в состав Российской империи входит Эстония (Эстляндия и Лифляндия) и северная часть Латвии (Видземе), в 1772 г. — Латгалия (Латгале), а в 1795 г. — Курземе и Великое княжество Литовское. Таким образом, вся Прибалтика, за исключением Малой Литвы, оказывается под эгидой одного государства. Между прибалтийскими народами крепнут экономические и культурные контакты. Основой эстонского литературного языка становится североэстонский диалект, и тем самым преодолевается языковая раздробленность литературы, возникшая в связи с соперничеством между Таллинским и Рижским епископствами. Центр интенсивного развития литовской литературы перемещается в Восточную Пруссию (Малую Литву). Здесь создается поэма «Времена года» К. Донелайтиса — памятник, выделяющийся на фоне древней литературы Прибалтики. К концу столетия намечаются признаки преодоления стагнации и в литературе, создаваемой на территории бывшего Великого княжества Литовского. Именно здесь позднее, в период формирования буржуазных наций, будет заложена основа национальной литовской литературы.

Господствующая феодальная система сталкивается с развитием капиталистических отношений. Несоответствие между производительными силами и производственными отношениями обостряет социальные противоречия. Усиливается сопротивление народных масс крепостному гнету. Политический протест проявляется в форме религиозного сектантского движения. При всей его противоречивости и неоднородности оно имело позитивное значение для прибалтийских литератур. В Восточной Пруссии борьба между ортодоксальным протестантизмом и пиетизмом отражала недовольство литовских крестьян насилием официальной церкви, ущемлением прав литовского языка. В Эстонии и Латвии движение гернгутеров, направленное против системы крепостного гнета, привлекло к литературному творчеству представителей коренного местного населения. В русле традиций рукописной литературы гернгутеров вырос первый известный поэт латышского происхождения Екабс из Кикулиса. Его песни, выражая типичную для патриархального крестьянства веру в доброго государя, вместе с тем поднимают главные социальные вопросы эпохи кризиса крепостного строя.

Вопреки апологии крепостного права и проповеди церковного послушания в Прибалтику проникают идеи Просвещения. Под их воздействием в защиту прав угнетенных народов выступает прогрессивная немецкая интеллигенция Прибалтийского края. Огромное влияние на развитие латышской и эстонской общественной мысли оказала литературная деятельность Г. Х. Меркеля. В его трудах крепостной строй подвергается критике с позиций разума и справедливости; прибалтийские помещики обвиняются в насилии и бесчеловечности, выдвигаются проекты освобождения крестьян. Неволе и деспотизму, оскверняющим век Просвещения, противопоставляется свободная жизнь и самобытная культура прибалтийских народов до немецкого вторжения.

Потребности экономического развития благоприятствуют развитию просвещения. Увеличивается число школ, растет спрос на книги на национальных языках. В Эстонии и Латвии зарождается периодическая печать, складываются традиции книгоиздания. Появляется постоянная читательская аудитория, которая требует развлекательной литературы, дидактических повествований, элементарной научной популяризации. Создаются предпосылки для непрерывного развития литературы.

Стремясь удержать народные массы под своим идейным воздействием, организаторы культурной жизни Латвии, Эстонии и Малой Литвы (преимущественно немецкие пасторы) вынуждены изучать местные языки. В Восточной Пруссии оживленно обсуждаются основные принципы литовского литературного языка, усиливается интерес к разговорной речи, материал которой составляет основу словарей и грамматик. В Латвии аналогичные тенденции проявляются в языковедческих трудах Г. Ф. Стендера. Вынужденные считаться с крестьянством как с серьезной политической силой, власти обращаются к нему на его родном языке. В Восточной Пруссии на литовский язык переводятся многочисленные указы прусских королей. В 1794 г. на литовском языке публикуют воззвания к крестьянам и восставшая шляхта, и царское правительство.

В XVIII в. в прибалтийских литературах преобладала религиозная письменность — идеологическая опора господствующих классов. Важно, однако, что к концу века ее монополии приходит конец. Религиозную схоластику вытесняют проблемы рационального устройства земной жизни.

Первые произведения светского характера — типичные для литературы барокко стихотворения «на случай» — создаются с ориентировкой на жанровые каноны других литератур (ода, приветствие, панегирики, эпиграмма, литературное письмо). Дидактическая установка, перешедшая в сочинения светского содержания из церковной письменности, определила популярность басни и назидательных повествований. Адресату литературы — крепостному крестьянину — внушается мысль о неизменности социального строя, улучшении своего состояния прилежным трудом, скромностью и бережливостью.

В культуре прибалтийских народов XVIII в. как дополнительные системы существуют, с одной стороны, церковно — дидактическая письменность, которая развивает навыки чтения и эстетического восприятия, создает основу средств художественного выражения для дальнейшего литературного развития, и, с другой стороны, фольклор как традиционное средство эстетического общения. Начавшийся процесс их сближения имел значительные последствия для национальной специфики прибалтийских литератур. Живой отклик находит идея культурной самостоятельности малых народов, выдвинутая немецкими просветителями. Особенно значительна для Прибалтики деятельность И. Г. Гердера, открывшего для европейской эстетической мысли ценность словесного творчества литовцев, латышей и эстонцев. В 1764–1768 гг. Гердер занимал должности сначала учителя в церковной школе, а потом проповедника в двух главных церквах Риги.

Отношение авторов письменной литературы к народному творчеству двойственно. И ортодоксальный протестантизм, и пиетизм отвергали фольклор как недостойные потехи и пережиток язычества. Г. Ф. Стендер стремился своими собственными сочинениями вытеснить народные песни из крестьянского быта. Однако он же публиковал латышский фольклор как этнографическую и языковую ценность, а в отдельных случаях сам пользовался элементами фольклорной поэтики. Устное народное творчество (главным образом изречения) широко использовалось в языковедческих трудах литераторов Малой Литвы. Во «Временах года» Донелайтиса недоброжелательному отзыву о народных песнях, идущему от этических установок пиетизма, противостоят связи с фольклором на уровне мировосприятия и фразеологии.

Поэма Донелайтиса выступает на фоне литературы XVIII в. как выдающийся памятник художественного слова и воплощение идеологии патриархального крестьянства. Литовский крепостной крестьянин (бурас) здесь не только объект и адресат изображения, но и носитель главных идеологических и эстетических ценностей. Автор и персонажи выступают от имени коллектива, сплоченного общей судьбой, горем, заботами, взаимной зависимостью. Предметом изображения является жизнь бураса — его повседневные заботы и радости, постоянство природного и аграрного циклов. Закрытому, статичному миру патриархальной общины противопоставляется среда поместного дворянства. С точки зрения угнетаемого крестьянина раскрывается непримиримый классовый антагонизм. Высмеивается образ жизни помещиков, их мораль и поведение. Автор поэмы пробуждает чувства социального и национального достоинства бурасов, провозглашает идею природного равенства всех людей. Во «Временах года» личность крепостного крестьянина впервые выступает как мера человеческой жизни.

Идейная позиция Донелайтиса определяет художественное своеобразие поэмы. Характерная для эпохи классицизма ориентация на античную литературу, торжественный гекзаметр здесь своеобразно сочетается со стихией народной речи. Как и в разговорной речи, здесь сливаются грубоватость и нежность, вещи называются своими именами, демонстративно отвергаются эвфемизмы. Пользуясь народными изречениями, Донелайтис тяготеет к низкому стилю фольклорной речи, к поэтике «низа», «тела», материальности. В поэме дает себя знать связь с архаичными формами сознания — в унаследованных от фольклора архетипах, в структуре художественного пространства и времени. Конкретной языковой образностью поэма Донелайтиса оказала плодотворное влияние на становление и развитие реализма в литовской литературе.

В отличие от «Времен года» точка зрения народа на главные вопросы эпохи во многих других памятниках прибалтийских литератур XVIII в. не была выражена. Прибалтийское немецкое дворянство, крепко удерживая рычаги просвещения в своих руках, не допускало открытого протеста против социального и национального гнета. Немногочисленные авторы латышского и эстонского происхождения либо отстранялись от активной литературной деятельности, либо были вынуждены придерживаться установленного направления. По мере того как новые социальные сдвиги пробуждают в Прибалтике национально — освободительные движения, прежняя ориентация литературы коренным образом меняется.

Глава 1. Литовская литература

Л. Гинейтис

Историко — культурная ситуация

Во второй половине XVII в. и в XVIII в. литовская литература продолжала развиваться на территории двух государств — Речи Посполитой, к которой принадлежало Великое княжество Литовское, и Пруссии, в состав которой входила так называемая Малая Литва.

Если в Великом княжестве Литовском в XVI в. наблюдался некоторый подъем в культурной и литературной жизни, то примерно с середины XVII в. положение постепенно меняется. Хотя количество издаваемых литовских книг увеличивалось, однако их художественный и полиграфический уровень ухудшился. Доминировала в этот период также религиозная письменность. Просветительские тенденции проявились в деятельности так называемой Эдукационной комиссии (1773–1794), но первые признаки нового культурного и литературного подъема стали ощущаться здесь лишь в самом конце XVIII в.

В Восточной Пруссии известную роль в развитии литературы сыграли семинары литовского языка, предназначавшиеся для будущих сельских пасторов, организованные в Кенигсбергском (с 1723 г.) и в Галлеском (1727–1740) университетах. В стране нарастала борьба между ортодоксальным протестантизмом, пиетизмом и рационализмом. Характерный для Восточной Пруссии пиетизм расценивал искусство как «выдумку злого духа» и укреплял в литературе дидактические тенденции.

Соперничество между пиетистами и ортодоксами способствовало подготовке и изданию литовских книг. Популярная в те времена форма общения просвещенных людей, так называемые «застольные беседы», а также первые «нравоучительные еженедельники» поощряли пасторов уделять больше внимания языку, вести литературную переписку, сочинять стихи «на случай». Пасторы, деятельность которых протекала в местностях преимущественно с литовским населением, были вынуждены больше интересоваться литовским языком, понятным народу. М. Мерлин в брошюре «Основной принцип литовского языка» (1706) настаивал на необходимости издания книг религиозного характера на литовском языке. Протестантский архиепископ Й. Квант организовал в Кенигсберге коллективный перевод Библии на литовский язык (1735; 2‑е изд. — 1755 г.), который в языковом отношении значительно превзошел уровень религиозных книг того времени, издававшихся в Великом княжестве Литовском. Успехи в развитии языка отражаются и на сборниках духовных песнопений (например, сб. А. Шимельпенига, 1750). О возможностях литовского языка писал П. Руйгис в «Суждениях о литовском языке» (1747). Появился ряд работ о нормах литовского языка: словари, грамматики. В объемистом незаконченном словаре Й. Бродовскиса (написан примерно в 1740 г.) много народных пословиц и поговорок. Авторы языковедческих сочинений стремились привлечь к ним внимание общественности. Так, например, одно из трех вступлений к словарю К. Милкуса (1800) написал немецкий философ И. Кант, подчеркнувший значение языка литовцев как очень древней народности для уяснения истории миграций европейских народов.

Внимание отдельных деятелей к литовскому языку сочеталось с изучением литовского устного поэтического творчества. От фольклора как источника лексических иллюстраций постепенно подошли к фольклору как искусству, преодолевая господствовавшее в XVIII в. пренебрежительное отношение к устному народному творчеству вообще и к литовскому в частности. В «Суждениях о литовском языке» П. Руйгиса впервые были опубликованы три литовские народные песни, признанные в других странах. «Какое наивное остроумие! Какая очаровательная простота!» — писал Лессинг в 1759 г. и приводил переводы двух этих песен. Гердер в 1779 г. опубликовал переводы уже восьми литовских песен. Одна из них — «Не раз я матушке твердила» — привлекла внимание Гете, включившего ее целиком в свой зингшпиль (пьесу с пением) «Рыбачка» (1782).

Уже в религиозных сочинениях, особенно в молитвах и духовных песнях о стихийных бедствиях, изображается не только природа, но и реалии народной жизни. В поэзии все чаще встречаются светские мотивы, И. Шульц перевел на литовский язык десять басен Эзопа. Это была первая книга светского содержания («Басни Эзопа», 1706). К. Милкус оставил вольные переводы басен Геллерта. В своей небольшой поэме «Пилкайнис» (примерно 80‑е годы) К. Милкус осуждал набеги крестоносцев на Литву, говорил о роли литовского народа в разгроме врага и о его трудолюбии. Поэма отличается композиционной стройностью, яркими развернутыми сравнениями и параллелями.

Донелайтис

Усилия по развитию литовского литературного языка, обращение к народному языку, все возрастающий интерес к ценности фольклора, кристаллизация светской поэзии как самостоятельной области художественного творчества — все эти существенные тенденции, временно сдержавшие ассимиляционные процессы в Восточной Пруссии, создали благоприятную почву для творчества крупнейшего литовского поэта XVIII в. Кристионаса Донелайтиса (1714–1780).

Донелайтис родился в семье небогатого литовского крестьянина Восточной Пруссии. В 1736–1740 гг. в Кенигсберге он изучал теологию, иностранные языки, античную литературу. Сначала он работал сельским учителем, затем стал пастором.

Ряд стихотворных посланий Донелайтиса к друзьям написан на немецком языке. Его первые произведения на литовском языке — это басни, из которых до нас дошли только шесть. Некоторые мотивы басен Донелайтиса восходят к Эзопу. Определенное воздействие на него оказали и дидактические басни Геллерта. Басни Донелайтиса свидетельствуют о творческой эволюции их автора. Если в баснях «Рыжка на ярмарке» и «Басня о навозном жуке» поэт еще довольно абстрактно рассуждает о человеке вообще, то басни «Пес — голован» и «Волк — судья» социально более конкретны: раскрывают пристрастность суда, тяжелую долю простых людей. А в басне «Пиршество лисицы и журавля» автор говорит о том, «что в барских усадьбах творится. Мягким пушистым хвостом там гладят раны сиротам, а бедняка обирает злодей втихомолку» (все переводы текстов Донелайтиса — Д. Бродского). В басне «Дуб самохвал» сломанный бурей дуб вызывает представление о феодале, который «вовсю бедняков прижимает и беззащитных сирот ногой пинает с презреньем», а уцелевшая от бури тростинка олицетворяет всеми помыкаемого крестьянина.

Творческие поиски поэта видны и в области формы басен. В некоторых случаях он отказался от развернутой морали и обратился к древнеклассической афористической концовке. Басни Донелайтиса сатиричны, они отличаются реалистичностью бытовых деталей, грубоватым крестьянским юмором, народным языком.

Главное произведение Донелайтиса — поэма «Времена года». Над ней поэт работал, по — видимому, на протяжении целого десятилетия (1765–1775), постепенно ее расширяя. Один из двух уцелевших фрагментов, полностью не вошедших в поэму, — «Сказ Причкуса о литовской свадьбе» — часто публикуется как самостоятельное произведение. Окончательный вариант поэмы, насчитывающей почти 3000 строк, состоит из четырех частей: «Радости весны», «Летние труды», «Блага осени» и «Зимние заботы».

По тематике, по просветительской направленности и характеру дидактически — моральных поучений поэма Донелайтиса связана с традицией описательной поэзии XVIII в. (Дж. Томсон, Ж. Сен — Ламбер, Э. Х. Клейст и др.). Однако в поэме заметны и яркие новаторские черты, свидетельствующие о самобытности зарождающейся национальной литературы.

Новаторским явилось в поэме «Времена года» изображение феодального поместья глазами крестьянина — труженика. Поместье предстает как непримиримый антипод деревни, а помещик (амтман, амтсрат) и крепостной крестьянин (бурас) противостоят как враждебные друг другу социальные силы. Бурасы называют амтмана Каспараса «злодеем окаянным», «колючим терновником» и т. п. В поэме изображен амтман волости Вижлаукис (букв. — лапотное поле) — скряга, лицемер и мучитель, от побоев которого умирает один из главных героев «Времен года» — сельский староста (солтыс) Причкус. Как бы для контраста представлен в поэме «добрый» амтсрат, в изображении которого явно чувствуется юмористический подтекст — «он умер в прошлом». Автор раскрывает и моральное разложение в среде поместного дворянства (например, эпизод с паном — самоубийцей). Во «Временах года» показана местная прусская машина управления: советники, полицейские — вахмистры, смотрители и др.

Композиционно — сюжетную основу поэмы составляют картины жизни, труда, быта, обычаев бурасов. Особенно ярко нарисован сельский солтыс Причкус, постоянно колеблющийся между угождением управляющим и симпатией к своим сельчанам. Индивидуальными чертами наделены и другие бурасы: Энскис, преисполненный живого, бойкого юмора; Кризас, жалующийся на непослушание батраков; Слункюс, с его оправдывающей лень философией, Пеледа и Плаучюнас, ставшие пьяницами, и т. д. Все они показаны не в идиллической, а в реальной, типичной для того времени среде. В поэме с большим мастерством раскрыт социальный быт крепостной деревни — подневольный труд, нищета, насилие. От непосильной работы у бураса «пот ручьем по спине натуженной льется», а когда «проклятое брюхо, глядишь, докучать начинает», оказывается, что «в его узелке лишь корки да сыр пересохший». Работяга «нагрызает черствую корку», а потом, побежав «к зацветшей луже… лежа ничком, задыхаясь, глотает воду, где шевелятся жуки, где скачут лягушки и жабы». Бурасы вынуждены лицемерить, увиливать от барщины, воровать господский лес, чтобы тайно продать его и уплатить налоги. Разорившийся бурас Дочис, которого судят за отстрел ворон для пропитания и за поджог сарая, уже открыто бросает обвинение феодалам:

Вы, господа, по правде, крестьян вконец уходили,

Скоро останется нам за крыс да сов приниматься.

Донелайтис отстаивает самостоятельность и национальное достоинство литовцев. Но поэту чужда и местная ограниченность. Он поощряет бурасов учиться у немцев трудолюбию, экономности, хозяйственности: «Вот и с орехами нынче великий срам получился: немки — те ухитрились собрать их целые бочки…». Набирать силы, впитывая в себя все положительное, и упорно сопротивляться ассимиляции и губительным моральным влияниям — такую задачу выдвигает поэт перед читателем.

Идейной направленностью и достоверностью изображения жизни трудового народа «Времена года» Донелайтиса напоминают «Деревню» (1783) английского поэта Дж. Крэбба, только последний заканчивает свое произведение риторическим панегириком вельможе, а литовский поэт — благословляет весь прожитый год. Как во всей описательной поэзии XVIII в., так и в поэзии Донелайтиса немало дидактики, которая носит просветительский характер. Но хозяйственно — бытовые советы, нравоучения Донелайтис пропускает через психологию и понимание бурасов. Даже дидактика пасторско — религиозного толка во «Временах года» органически сливается с житейскими размышлениями действующих лиц. В этом отношении многозначительна сама позиция автора — просветителя. Если в описательной поэзии автор, от лица которого ведется повествование, обычно являлся сторонним наблюдателем жизни простого народа, то Донелайтис связан с ним кровными узами. Характерны для поэмы такие авторские строки, как «Мы, бурасы…», «Мы ведь знаем, небось, как на барщине мается бурас…» и т. д. Позиция автора позволяет взглянуть на вещи по — иному, как бы изнутри.

Своеобразен и сочный бытовой, этнографический колорит, придающий поэме Донелайтиса большую познавательную и художественную ценность. Красочное и вместе с тем этнографически точное описание свадьбы бурасов составляет основу третьей части поэмы («Блага осени»). Работа бурасов, их пища, собрания (кривуле), обычаи (например, угощение по окончании совместных работ), народная медицина — все это говорит о глубоком знании автором народного быта.

Традиционную абстрактную идиллию крестьянского быта поэт заменяет конкретным образом, основанным на народном мировосприятии действительности. Изображая, например, осень в деревне, он замечает, как «оси визжат и скрипят… и колеса вертятся натужно», как они «вязнут по втулку в грязище… и копья взметают высоко». С жизнью природы тесно связана жизнь простых людей, чьи «сапожищи и лапти хлебают студеную воду, липкую грязь на дорогах меся, как тесто крутое». Цикл времен года, а также и человеческая жизнь, по Донелайтису, целиком зависят от солнца, которое весной «мир будит», летом «в небе на самой середине играет, стоя недвижно», а к осени — «удаляясь от нас неуклонно, наши края покидает». Солнце — это могучее сердце природы — диктует свой ритм всему живому на земле. Так, «осень и следом зима нам, дедам, венки из седин возложили на темя». В таких параллелях и в их подтексте переданы философские раздумья поэта над движением природы и человеческой жизни.

Литературный стиль поэмы Донелайтиса — новое явление в литовской литературе. В ней широко использованы разные виды комизма: юмор, ирония, сатира, направленные не только против помещиков, но подчас и против бурасов. Существенную роль во «Временах года» играет гипербола, заостряющая ситуацию или вскрывающая комический подтекст. Новаторское введение сатиры в поэму означало смелую ломку литературных канонов эпохи. Это было связано с народностью общественной позиции поэта, с его реалистическим мироощущением.

Важную роль в поэме выполняет язык. Если описательная поэзия о временах года предназначалась для просвещенного общества и писалась «салонным языком» того времени, то Донелайтис по существу обращается к читателю из народа. Критерием художественного достоинства произведения он считал «вкус народа». Предполагается, что Донелайтис, как позднее шведский поэт Э. Тегнер (1782–1846), отрывки из своих произведений включал в проповеди и читал их с амвона. В поэме Донелайтиса нет ни одного условно — литературного понятия, термина или имени (не упоминается даже муза). Язык «Времен года» по — крестьянски грубоват, конкретен и образен. Основная смысловая нагрузка в нем, как и в народном языке, приходится на динамическое начало — на глагол, изобразительные возможности которого у Донелайтиса просто неисчерпаемы: одной фразой он воссоздает целый образ. Широка также образная шкала звука, а особенно движения звука. Автор виртуозно пользуется синонимикой, он чужд всякого языкового жонглерства. Несмотря на германизмы, язык «Времен года» был большим шагом вперед в развитии литовского литературного языка.

Книжные влияния у Донелайтиса сказывались больше всего в использовании классического стихосложения — гекзаметра, которому поэт учился у античных авторов, особенно у Вергилия. Однако Донелайтис понимал, что литовский язык со свойственным ему непостоянным ударением чужд гекзаметру. Поэт отдался на волю языковой стихии и реформировал стихосложение: число безударных слогов в стопе варьируется. Поэтому гекзаметр «Времен года» содержит не так уж много строк классической формы, в нем сохраняется грамматический порядок слов, нет строгой цезуры и т. п. Строго соблюдается лишь дактиль пятой стопы и двусложность шестой.

Гекзаметр не сделал «Времена года» героической, возвышенной поэмой, как это не произошло и с гетевскими поэмами «Герман и Доротея» и «Рейнеке — Лис». Классическое стихосложение по — своему лишь помогло Донелайтису овладеть новой, крестьянской тематикой и сырьем «провинциального» языка, дало возможность поднять эти элементы до уровня поэзии. Спокойное эпическое течение гекзаметра позволило поэту избежать барочного сарматизма, избавило от чрезмерной гиперболизации и вульгарности. А эта опасность, если принимать во внимание образ жизни поэта, характер и адресат его творчества, была вполне реальной. Проверенная веками система стихосложения в значительной мере обусловила поэтическую гармонию и чувство меры, которые Донелайтису удалось воплотить во «Временах года».

Поэма сразу же привлекла к себе читательское внимание. Уже первое издание ее (1818), предпринятое Л. Резой, содержало параллельный перевод на немецкий язык. Хотя Л. Реза заметно сократил текст произведения, устранив слишком грубые для «тонкого слуха» места, «Времена года» вызвали отклик в немецкой печати. В XIX в. появились три перевода на немецкий язык. Есть сведения, что Гете сопоставлял поэму Донелайтиса с шедеврами античной литературы, а Мицкевич в пояснениях к своей поэме «Гражина» (1823) заметил, что поэма Донелайтиса «за выразительность и прекрасную изобретательность достойна похвалы», так как это «подлинная картина литовских народных обычаев». «Временами года» заинтересовались также Ю. Крашевский, польский лексикограф С. Линде, славист и санскритолог В. Маевский, чешский поэт, фольклорист и филолог Ф. Челаковский и др.

Ныне существуют переводы на русский, английский, немецкий (новый перевод), чешский, венгерский, на языки народов СССР, поэма переводится на японский и другие языки.

«Времена года» Донелайтиса — первое произведение литовской литературы, вставшее в один ряд с величайшими творениями мировой литературы и определившее дальнейшее развитие литовской литературы.

Глава 2. Латышская литература

Я. М. Упитис

В XVIII в. территория Латвии вошла в состав Российской империи: в начале столетия — Видземе (включая Ригу), а в конце — Латгалия и Курземе. Таким образом было покончено с феодальной раздробленностью, создались предпосылки для консолидации латышской нации. Но и в новых условиях немецкие помещики в Латвии сохранили свои привилегии. Их неограниченная власть над крепостными и жестокая эксплуатация вызывали крестьянские волнения, особенно участившиеся в конце века. Немецкие пасторы стремились заставить народ повиноваться помещикам, запугать его господней карой. Характерным примером является проповедь алуксненского пастора, прочтенная в 1771 г., в день подавления «беспорядков», которую затем напечатали и распространяли среди крестьян.

Однако среди самих немцев находились люди, выступавшие против крепостного права (пастор Иоганн Георг Эйзен, ректор рижской Домской школы Карл Спель). Некоторые прогрессивно настроенные прибалтийские немцы с интересом и симпатиями относились к жизни и культуре латышского народа. Один из них, конректор рижского лицея Иоганн Бротце (1742–1823), собирал материалы — документы и рисунки — по истории и культуре Ливонии. Особо следует отметить деятельность И. Г. Гердера, в 1764–1768 гг. преподававшего в рижской Домской школе. Он переводил на немецкий язык и популяризировал латышские народные песни, что способствовало возникновению интереса европейского читателя к латышскому фольклору и его собиранию.

В этот период латышское крестьянство не могло получить доступа к образованию. Делались первые шаги в развитии культуры. Во второй половине столетия возросло количество низших народных школ. Начало издаваться больше книг на латышском языке, значительная часть их может быть уже отнесена к светской литературе. Возникла латышская периодическая печать. На территории Латвии действовало несколько типографий (в Риге, Елгаве, в нескольких пасторатах). Первыми периодическими изданиями на латышском языке были календари, выходившие как в Риге, так и в Видземе приблизительно в 1750 г. В самом конце столетия, с 1797 по 1798 г., выходил и первый журнал на латышском языке, «Латышская годовая книга», которую издавал Стефенхаген в Елгаве и редактировал И. Стобе. В этом журнале впервые появились стихотворения, небольшие рассказы. Это и последующие периодические издания способствовали становлению письменного латышского языка.

Наиболее значительным представителем латышской литературы XVIII в. был немецкий пастор Готхард Фридрих Стендер (1714–1796), по прозвищу Стендер Старший. Он родился в Курземе, получил широкое и всестороннее образование, изучал теологию в Германии, там же учительствовал, несколько лет был профессором географии в Дании, прислал несколько научных трудов в Петербургскую Академию наук, переписывался с ее членами. Но осуществить свои научные замыслы Стендеру не удалось, он вернулся в Курземе и с 1766 г. до конца своих дней был пастором в сельском приходе.

Познакомившись в Западной Европе с идеями просветителей, Стендер стремится улучшить условия жизни латышских крестьян, много делает для развития латышской школы. Однако он старался развивать в крестьянах религиозные чувства, воспитать их в духе покорности своим господам.

Стендер создал много литературных произведений и научных трудов на немецком, латинском и латышском языках. Значительную ценность представляет его деятельность в области латышского языкознания. Хорошо зная латышский язык, он тщательно изучал его лексику и грамматику. Его «Латышский словарь» (1789) и другие языковедческие труды до сих пор используют языковеды и латышские писатели.

Стендера можно считать основоположником латышской светской литературы. Он писал песни, сказки, научно — популярные произведения дидактического характера. Ставя своей задачей пробуждение интереса латышского крестьянства к чтению, он стремился к простоте изложения.

Стихи Стендера светского содержания, названные им «зиньгес», собраны в книге «Песенные утехи» (вышла в двух частях в 1783 и 1789 гг.). В сборник включено более ста стихотворений. Из них оригинальных сравнительно немного, большая часть — это переделки стихов немецких поэтов того времени — И. Глейма, К. Вейсе, Ф. Гагедорна, X. Геллерта и др. Стендер призывает крестьян веселиться, петь, наслаждаться жизнью. Его зиньгес были популярными у нескольких поколений. Стендер создал новый для латышской литературы поэтический жанр, сентиментально — дидактический характер которого оказал влияние на последующих немецких литераторов, пишущих на латышском языке, и на первых латышских писателей.

Сказки и рассказы Стендера, собранные в книгах «Прелестные басни и рассказы» (1766), «Басни и рассказы» (1789), содержали вариации многих известных в мировой литературе басен {Эзопа, Федра, Лютера). Стендер свободно пересказывал их и снабжал поучениями, в которых он призывал крестьян трудиться, читать книги и прежде всего — повиноваться господам. В 1782 г. сказки Стендера Старшего были переведены на эстонский язык.

Особое место среди его произведений занимает научно — популярный труд «Книга высокой мудрости» (1774) — первая попытка дать в популярной форме сведения о естественных науках и по географии. Стендер — талантливый рассказчик и популяризатор, поэтому его книга получила широкое распространение в народе.

В духе Стендера Старшего развивалась деятельность его сына Александра Иоганна Стендера (1774–1819), известного как Стендер Младший. Он сочинял и переводил рассказы, сказки, песни, написал учебник немецкого языка.

В 1790 г. он опубликовал первую пьесу на латышском языке — «Комедия о мужике, который был превращен в дворянина» (во втором издании она получила название «Пьяница Бертулис»). Это была переработка пьесы датского писателя Л. Хольберга «Йеппе с горы, или Превращение крестьянина».

Во второй половине XVIII в. участились крестьянские волнения. В этих условиях громче зазвучали голоса, критиковавшие крепостное право и требовавшие его отмены.

В конце столетия началась деятельность выдающегося публициста, критика, журналиста и писателя Гарлиба Хельвига Меркеля (1769–1850).

Родившийся в Ледурге, в семье немецкого пастора, он писал на немецком языке, но его произведения были так тесно связаны с развитием латышской общественной мысли и литературы, что в истории латышской литературы его творчество занимает значительное место.

Мировоззрение Меркеля сформировалось под влиянием идей французских просветителей, прежде всего Вольтера и Руссо. В своей первой книге, «Латыши», изданной в 1796 г. в Лейпциге, Меркель резко осудил прибалтийских немецких помещиков за их жестокость по отношению к латышским крепостным крестьянам и настойчиво требовал отмены крепостного права. Написанная взволнованно, публицистически страстно, книга привлекла внимание европейских читателей к тяжелому положению латышских крестьян, вызвала смятение и злобу прибалтийских помещиков — немцев. В книге «Древние времена Лифляндии» (кн. I–II, изд. в Берлине в 1798–1799 гг.) Меркель говорил о свободной жизни и высокой культуре латышей до немецкого вторжения. Он привел много исторических фактов, расцветив их своей фантазией, например о священной роще Рамавы, о богах Перконе, Потримпе и др., которых у древних латышей не было. Но захватывающий рассказ Меркеля вдохновил многих последующих латышских поэтов на борьбу против остатков немецкого феодализма. В книге резко осуждалась культуртрегерская идеология немецких баронов.

В легенде «Ваннем Иманта» (Лейпциг, 1802), которую сам Меркель называл латышским преданием, в поэтической прозе говорится о борьбе древних латышей и эстонцев с немецкими захватчиками. Эта легенда впоследствии вдохновляла многих латышских писателей. Следует отметить, что до 1905 г. произведения Меркеля запрещалось печатать на латышском языке, чтобы оградить народ от их «пагубного» влияния, но в рукописях они были частично известны уже начиная с конца XVIII в.

Хотя литературная деятельность Меркеля свидетельствовала о появлении в латышской литературе новых сил и новых взглядов, в основном она по — прежнему оставалась в руках немецких пасторов, которые всеми силами противились новым идеям и стремились не допустить, чтобы сами латыши формировали собственную культуру и литературу.

Во время крестьянских волнений 1776–1777 гг. появляются первые созданные латышами оригинальные произведения светской литературы с резко антифеодальным содержанием.

Сохранились две песни, написанные крепостным из Видземе ткачом Екабсом из Кикулиса. Первая из них без заглавия, вторая — «Плач видземских заключенных, сотворенный в великом горе и страхе в году 1777». Под «заключенными» подразумеваются все угнетенные крепостные. Крепостной поэт правдиво рассказывает о жизни, где «каждый день вместо хлеба — слезы» и «беда идет за бедой, как паводок», «а бунтарей в Риге заковывают в цепи». Обличая поработителей, он взывает о помощи к царице Российской. Рукописи стихов сохранились вместе с документами расследования волнения видземских крестьян.

В конце XVIII в. начинаются первые контакты русских писателей с Латвией. Бесправное положение латышских крестьян отмечал Карамзин в «Письмах русского путешественника» (1791–1792). О восстании видземских крестьян писал Фонвизин, неоднократно бывавший в Латвии в конце XVIII в. Сведения о Латвии обнаруживаем и в трудах Радищева.

Начало светской литературы, резкая критика крепостничества и немецких феодалов в рукописной литературе и сочинениях немецких просветителей, первые контакты русских писателей с Латвией — это те черты литературы XVIII в., которые свое полное развитие получили в следующем столетии.

Глава 3. Эстонская литература

А. Винкель

В 1710 г. Эстляндия и Лифляндия были присоединены к Российской империи. Это положило конец длительному и изнурительному для народа периоду войн. К этому времени словесность Эстонии оставалась по преимуществу клерикальной. Перевод Библии был начат в 1641 г., в 1686 г. на южноэстонском диалекте был напечатан Новый Завет. На североэстонском диалекте Новый Завет появился в 1715 г., а полный перевод Библии — в 1739 г. Два последних издания в значительной степени способствовали тому, что североэстонский диалект развился и стал в конце концов основой единого эстонского литературного языка. Число грамотных было уже достаточно велико, и Библия занимала важное место в крестьянском чтении. Многие библейские выражения и поговорки вошли в народную разговорную речь.

В первой четверти XVIII в. продолжали создаваться так называемые стихотворения «на случай». Самым примечательным из них было поэтическое повествование о бедствиях города Тарту во время Северной войны. Автором этого произведения (1708), которое было известно в рукописи, был эстонец, кистер (священнослужитель) Кясуский Ханс.

Новым явлением в литературе XVIII в. стали произведения гернгутеров, участников религиозного движения, которое достигло Прибалтики в 1729 г. Среди написанного гернгутерами выделяются песни, как переведенные с немецкого, так и оригинальные. В 50‑х годах XVIII в. в Урвасте было переведено с немецкого известное произведение английского писателя XVII в. Джона Бэньяна «Путь паломника». Этот и еще несколько переводов распространялись в рукописи.

По всей вероятности, уже с 20‑х годов XVIII в. начали выходить календари на эстонском языке (сохранились они только с 1732 г.). Во второй половине века в приложениях к календарям библейские тексты уступают все большее место сведениям об исторических событиях, а также дидактическим и художественным текстам для чтения. В 1766–1767 гг. Петер Эрнст Вильде и Аугуст Вильгельм Хупель издают журнал по домашней медицине «Краткое поучение». Журнал этот свидетельствовал о начале проникновения в эстонскую словесность просветительских тенденций. Авторами книг для чтения были прежде всего немцы, которые недостаточно свободно владели эстонским языком.

В 1737–1740 гг. появились первые книги рассказов на эстонском языке, опиравшиеся отчасти на образцы немецкой литературы и проникнутые духом пиетизма. Наиболее примечательным был сборник, известный под названием «Беседа Ханса и Марта» (1739).

В сборниках рассказов, изданных в последней трети столетия, преобладал рационально — дидактический подход, причем в поучениях сквозило явное стремление внушить крестьянам послушание.

Наиболее видным автором этого периода был Фридрих Вильгельм Вильман (1746–1819). Его сборник «Рассказы и дела» (1782), переиздававшийся несколько раз, содержал множество широко распространенных басенных и повествовательных сюжетов, из которых некоторые перешли в эстонский фольклор. В качестве источника автор использовал сборник рассказов латышского писателя Стендера Старшего «Прелестные басни и рассказы» (1766). Другой прозаик этого периода, Фридрих Густав Арвелиус (1753–1806), опирался на немецкие образцы. В последней трети XVIII в. в календарях, сборниках и отдельными выпусками были опубликованы светские стихи.

В последние десятилетия XVIII в. эстонские народные песни появляются в изданиях других народов. Так, Гердер во втором томе своего сборника «Народные песни» (1779) и Христиан Иеронимус Юстус Шлегель в 1787 г. в журнале Виланда «Немецкий Меркурий» опубликовали несколько эстонских народных песен, отметив звучность их языка, подлинно народное содержание и тонкость чувств.

Общественная и культурная жизнь последней трети XVIII в. развивалась в условиях кризиса феодализма, обусловленного вторжением в мызное хозяйство прибалтийских губерний элементов капитализма. В это время в публицистике на немецком языке появляется критика крепостного права. Впервые она прозвучала у Иоганна Георга Эйзена (1717–1779). Эйзен был связан с русской экономической мыслью и участвовал в деятельности Вольного Экономического Общества в Петербурге. Другим критиком крепостных порядков выступил Генрих Иоганн Яннау (1753–1821). С наиболее острой критикой специфических условий крепостничества Прибалтики на рубеже XVIII и XIX вв. выступали Гарлиб Хельвиг Меркель, Иоганн Кристоф Петри.

Сама же эстонская словесность лишь в 40–50‑е годы XIX в., когда возникли предпосылки для зарождения национальной литературы, стала отражать чаяния и стремления народных масс.

Раздел V Литературы Американского континента

Введение

М. М. Коренева

Развитие литератур Американского континента в XVIII в. связано с центральным для всего региона событием — американской революцией (1775–1783), которую Ленин назвал «одной из первых и наиболее великих в истории человечества действительно освободительных и одной из немногих в истории человечества действительно революционных войн» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 344). Она положила конец колониальному господству Англии в самом крупном из ее североамериканских владений, в результате чего было создано независимое государство — Соединенные Штаты Америки.

По своему значению событие это далеко выходит за национальные рамки. Победоносно завершившаяся Война за независимость по существу впервые вывела Америку на мировую арену, оказав воздействие, по силе сопоставимое с Великими географическими открытиями. Тот факт, что первое суверенное государство, образовавшееся после завоевания континента европейцами, не просто сбросило колониальный гнет, но отказалось вместе с тем от монархического строя ради республики, сыграл революционизирующую роль в политическом развитии Европы того времени. Вдохновленная идеями Просвещения «Декларация независимости» (1776), написанная великим идеологом американской революции Томасом Джефферсоном, представляла собой одну из вершин политической мысли XVIII в., и ее идеи были подхвачены в Старом Свете.

Революционные преобразования, которые завершились созданием США, — результат длительного процесса формирования самосознания нации, складывавшейся на территории английских колоний. С завоеванием национальной независимости в новых, более благоприятных условиях этот процесс активизируется, приводя к подъему и в области художественного творчества. С этим связаны, в частности, наметившиеся в конце века попытки освоения жанровых форм, которых не знала американская литература колониального периода.

Идея национальной независимости окрылила литературу североамериканских колоний Англии. Участие в освободительной борьбе стало залогом ее подлинных достижений. Неудивительно, что в этот период, отмеченный острым накалом идейной борьбы, ведущее положение заняли в ней публицистические и философские жанры, которым в XVIII столетии принадлежит выдающаяся роль не только в колониях, но и в ряде европейских стран, очагов старинной культуры. Произведения Б. Франклина, Т. Джефферсона, Т. Пейна и поныне остаются ценными памятниками литературы и общественной мысли своего времени. Благотворным оказалось воздействие идей национальной независимости и на американскую поэзию, о чем красноречиво свидетельствует поэтическое наследие Филипа Френо.

Не менее значим оказался опыт североамериканских колоний и для Южной Америки. Успех борьбы за свободу с оружием в руках стал вдохновляющим примером для ее народов, увидевших в американской революции прообраз реального пути для достижения собственной независимости. И хотя латиноамериканские государства в силу исторических условий сумели добиться самостоятельной государственности лишь в иную эпоху, связь между этими разделенными несколькими десятилетиями событиями несомненна.

В целом же для испанских и португальских колоний XVIII век — время застоя: после пережитого в XVII в. подъема, связанного со стабилизацией общества, процесс формирования новых наций затормозился. Сказалось на их судьбе и состояние метрополий, которые в силу своей социальной и политической косности переживали в это время глубокий кризис, по существу оставшись в стороне от прогрессивных веяний эпохи. Лишь в передовых кругах Бразилии возникает в конце XVIII в. недовольство существующими условиями. Осознание необходимости борьбы за свержение колониального гнета объединяет лучших представителей бразильского общества. В 80–90‑е годы в различных провинциях Бразилии вспыхивает движение, ставившее целью завоевание национальной независимости. Большое влияние на его развитие оказали также идеи Французской революции. Широкое участие приняли в освободительном движении ведущие бразильские поэты, в том числе К. М. да Коста и Т. А. Гонзага. Но, как и повсюду в Латинской Америке, условия для этого еще не созрели. Заговор инконфидентов, в котором они участвовали, был раскрыт, заговорщики наказаны. Завоевание национальной независимости выпало на долю другого поколения. Однако идеи, вдохновлявшие участников заговора, сыграли важную роль в подготовке освободительного движения, а осознание стоявших перед нацией задач оказало живительное воздействие на бразильскую литературу того времени. Особенно ощутимо сказалось это в творчестве Т. А. Гонзаги, которое стало заметной вехой в развитии всей португалоязычной поэзии.

Социальное развитие Канады в XVIII в. шло крайне замедленными темпами в связи с длительными войнами между претендовавшими на нее Англией и Францией, которая по договору 1763 г. окончательно отказалась от своих притязаний. Переселение в Канаду после победы американской революции большого числа лоялистов укрепило в ней проанглийские настроения, надолго задержав процесс формирования национального самосознания, усилив тягу к метрополии, усугублявшуюся враждой англоязычной и франкоязычной общин.

Сложность и разнообразие социальных процессов в различных уголках континента обусловили и пестроту его литературной карты. В силу неравномерности исторического развития одни регионы, например Канада, находятся в это время еще на первичной стадии формирования национального сознания, тогда как другие, например Мексика, значительно опережают остальных на этом пути. Уже в XVII в. можно говорить о существовании в Мексике самостоятельной поэтической традиции, но впоследствии ее развитие, как и в других испанских колониях, приостановилось и шло в XVIII столетии крайне замедленными темпами.

При всем несходстве исторических процессов, которые прослеживаются в различных регионах Американского континента, развитие литературы отмечено и рядом общих черт. Хотя неравномерность развития ощутимо дает себя знать, в большинстве колоний к началу XVIII в. в основном заканчивается период «первоначального накопления», связанный с потребностями освоения новых земель. Изначально доминирующее положение среди литературных произведений, созданных в Новом Свете, занимали всевозможные «описания», как правило сочетавшие в себе разнородные черты, выступая одновременно в роли исторических хроник, географических очерков, ботанических, зоологических и минералогических реестров, а также богословских трактатов. Подчас они включали экскурсы в область мифологии и фольклора аборигенов, описания их нравов и обычаев. Художественные задачи в прямом значении этого слова играли в сочинениях подобного рода сугубо второстепенную роль.

На ранних этапах колонисты слабо ощущали связь с окружающим их миром. Их художественное сознание развивалось в то время всецело под воздействием господствовавших в метрополии литературных канонов. Постепенно, однако, происходит переориентация художественного сознания. Важнейший толчок к этому переходу дают рано или поздно неизбежно начинающиеся в каждой литературе попытки освоения местного материала. Его осмысление приводит к появлению в литературе колоний самобытных, исходно не связанных с метрополией черт. Закладываются, таким образом, основы самостоятельного художественного мышления.

Впервые за все время существования колоний в XVIII в. их взаимоотношения с метрополией начинают осознаваться как оппозиционные, а затем — откровенно враждебные, их интересы — как взаимоисключающие. Недовольство отдельными установлениями, исходящими от метрополии, сменяется неприятием колониального владычества. На повестку дня встает вопрос о национальном самоопределении.

Специфические признаки, которыми отмечен литературный процесс в Новом Свете, не выводят его за пределы единого в своей основе общеевропейского процесса. При всех различиях, коренящихся в несхожести социально — исторического опыта, литературы Европы и Америки выросли в XVIII в. на единой основе — идеологии Просвещения. Так, просветительское учение о всеобщем равенстве стало одним из главнейших постулатов, утверждавших правомерность свержения колониями власти метрополии. Провозглашенное просветителями «естественное право» явилось в Новом Свете отправной точкой теорий создания более справедливого и гуманного общества, которое станет возможным после свержения колониального гнета. Живо был воспринят здесь и просветительский идеал нового человека, свободного от иерархической регламентации феодального общества. Наконец, с европейским Просвещением объединяла писателей и философов Нового Света вера в возможность посредством разума и просвещения изменить условия человеческого существования, победить социальное зло и несправедливость.

Следует заметить, что на данном этапе общественная мысль Нового Света — это в первую очередь относится к представителям американского Просвещения — больше не довольствуется односторонней функцией воспреемника заокеанских идей. Она подвергает их проверке собственным опытом и, внося известные коррективы, в преображенном виде возвращает Старому Свету. Использованная в американской революции теория «естественного права» приобрела политическую окраску и в этом обновленном качестве была вновь подхвачена идеологами Французской революции. Подобную трансформацию претерпевает и образ «благородного дикаря», который стал для европейских мыслителей олицетворением «естественного человека». Разделяя идеальные представления своих европейских современников, американские писатели и философы обогащали этот чисто умозрительный образ бесценными чертами реальности, влияя в свою очередь на развитие европейской мысли.

Литература Американского континента XVIII в. обнаруживает сходство не только в идейном, но и в эстетическом плане. Заметную роль, как и в Европе, особенно в первой половине столетия, играют традиции барокко. Во второй половине, когда позиции барокко ослабляются, ведущее место занимает классицизм. И тот и другой выступают здесь в несколько трансформированном виде, что говорит не столько о копировании существующих канонов, сколько о попытках овладения ими для выражения новой реальности. Успехи литературы Нового Света в этой области были в целом довольно скромны, однако существенно, что как в сфере идеологии, так отчасти и в сфере художественного сознания идеи, воспринятые из Старого Света, не просто нашли отклик за океаном. Преломившись в иных условиях, они были использованы для решения важных исторических задач, стоявших перед молодыми нациями. В результате в развитии литератур этого региона начинается качественно новый этап. Он ознаменован переходом от сознательной ориентации на подражание к творчеству, выражающему исторический и духовный опыт нации. Не для всех стран Американского континента он совершается одновременно: к концу XVIII столетия на этот рубеж выходят лишь Соединенные Штаты, но для многих это становится делом ближайшего будущего.

Глава 1. Литература североамериканских колоний и США

М. М. Коренева

Общие тенденции литературного развития

XVIII век стал для литературы Североамериканского континента важным историческим рубежом: из литературы английских колоний она превратилась в американскую литературу в собственном смысле слова. Этот переход связан с глубоким общественным переворотом, имевшим огромное значение для данного региона в целом, — Войной за независимость (1775–1783), завершившейся свержением колониального владычества и провозглашением Соединенных Штатов Америки. О непреходящем ее значении напомнил в известном обращении к Линкольну в годы второго национального кризиса — Гражданской войны — К. Маркс, назвавший Америку местом, «где возникла впервые, около ста лет назад, идея единой великой демократической республики, где была провозглашена первая декларация прав человека и был дан первый толчок европейской революции XVIII века…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 16, с. 17).

Завоеванная американским народом (в XVIII в. термин «американец» стал впервые употребляться в отношении белых поселенцев — до того так именовались только индейцы) государственность, в основу которой были положены принципы демократии и республиканизма, явилась результатом не только победоносной революции, но и предшествующего периода, когда обнажились непримиримые социальные, экономические, политические, идеологические противоречия между метрополией и населением колоний. Интенсивно протекал в это время процесс формирования самосознания нации, достигнув наивысшей остроты в годы Войны за независимость. Он стал одним из решающих условий успешного завершения революции.

Диктовавшиеся временем насущные политические задачи предопределили основное направление и характер развития американской литературы XVIII в. Если в XVII столетии ведущее положение занимали в ней сочинения философско — теологического характера, то теперь на передний план выдвигается публицистика. Споры по вопросам теологической схоластики сменились острыми политическими дебатами, что не замедлило сказаться на жанровой системе американской литературы, вызвав ее перестройку. Политические и антирелигиозные трактаты, речи, декларации, воззвания, памфлеты, очерки, записки, философские эссе — таково богатое наследие литературы в XVIII в. Прибегая то к высокой риторике, то к насмешке, то к гневным сатирическим обличениям, она отстаивала идеи свободы и независимости. Публицистика была той сферой, в которой прежде всего выражало себя рождавшееся самосознание нации, избравшей самостоятельный путь развития. Закономерность этого подтверждается многочисленными параллелями развития литературного процесса в аналогичной историко — культурной ситуации, особенно у молодых наций.

Отсутствие рядом с публицистикой развитой художественной литературы, которая, решая средствами искусства стоявшие перед страной задачи, обогащала бы самосознание нации путем расширения ее эстетического опыта, объясняется особенностями сложившегося к этому времени американского общества.

Одна из них состояла в довольно сильном влиянии пуританизма. Его роль как ведущей идеологической доктрины в XVIII в. была заметно подорвана, тем не менее в широких массах, особенно в Новой Англии, он еще очень долго сохранял свое влияние. В свете пуританских воззрений искусство предстает порождением греха, и правоверные пуритане предавали его анафеме как занятие, недостойное истинного христианина. Это в значительной мере тормозило развитие искусства, хотя и было уже бессильно ему воспрепятствовать.

С течением времени все ощутимее сказывалось на развитии американской литературы воздействие буржуазного утилитаризма. Показательно в этом отношении высказывание одного из идеологов американской революции, Джона Адамса, дающее представление о взглядах той эпохи.

«Искусство, — писал Адамс в 1780 г., — это отнюдь не то, в чем нуждается наша страна, полезные ремесла — вот то, чем мы можем располагать в молодой стране, которая все еще отличается простотой и недалеко ушла по пути роскоши, хотя, возможно, и чересчур далеко для своего возраста и характера. Будь у меня на то время, я мог бы написать множество томов, заполнив их описаниями храмов и дворцов, картин, статуй, гобеленов, фарфора и т. д., и т. д., и т. д., но я мог бы это сделать, лишь пренебрегая своим долгом. А долг мой состоит в том, чтобы изучить искусство управления больше, нежели любые иные науки; искусство законодательства, административной деятельности и ведения переговоров должно занять место всех иных искусств, если в известном смысле не вытеснить их вовсе. Я должен изучать политику и военное искусство для того, чтобы мои сыновья смогли свободно заниматься математикой и философией. Мои сыновья обязаны изучать математику и философию, географию, естественную историю и кораблестроение, навигацию, коммерцию и сельское хозяйство, чтобы дать своим детям право заняться живописью, поэзией, музыкой, архитектурой, скульптурой, гобеленами и фарфором».

Суждения Адамса отражали господствовавшее в Америке представление об искусстве как о своего рода забаве, от которой нация может преспокойно отказаться без ущерба для себя. Хотя по видимости Адамс руководствуется высокими соображениями общественной пользы, в действительности выдвинутые им доводы диктовались не столько реальной ограниченностью возможностей молодого государства, сколько принципиальной несовместимостью утверждавшегося в стране утилитаризма с задачами духовного развития нации. В полной мере это выявилось уже в начале XIX в. Засилье грубого меркантилизма, возведенного в главный принцип жизнедеятельности общества, обрекало художника, и прежде всего писателя, на положение изгоя. Подтверждением тому служат трагические судьбы многих крупнейших американских писателей от Э. По и Г. Мелвилла до Ю. О’Нила. Однако корни этой трагедии уходят в XVIII в.

Каким бы своеобразием ни отличался литературный процесс в американских колониях Англии, а затем в Соединенных Штатах, типологически он соответствует тому направлению, в котором двигались и литературы Старого Света. Отчасти это объясняется сохранением тесных связей с Англией: вплоть до кризиса, вызванного введением закона о гербовом сборе, жители колоний рассматривали себя не иначе как подданных британской короны. Но главное — идеи, питавшие в XVIII в. литературу Европы, встретили за океаном живой отклик, сообщив мощный стимул развитию американской литературы. Идеология Просвещения стала не только ведущим и наиболее плодотворным течением американской общественной мысли, позволившим ей освободиться из — под диктата теологии, но, как впоследствии во Франции, идейной основой революции.

На пороге Просвещения. Эдвардс

Среди тех, кто сыграл важную роль в развитии американской мысли XVIII в., следует назвать Джонатана Эдвардса (1703–1758). Человек, далекий от социальных и политических бурь эпохи (он умер слишком рано, чтобы принять участие в спорах о национальном самоопределении), замкнувший свою деятельность кругом проблем пуританства, он отдельными положениями своей философии все же отдаленно предвосхищает просветительское движение. Современник века Разума, Эдвардс разделял страстное желание мыслителей своей эпохи определить меру возможностей человека, вырывавшегося из рамок сословных ограничений, хотя о последних он думал менее всего. Тогда как просветители, выступая в защиту человеческой свободы, в большинстве своем начинали с критики несправедливости сословных отношений, Эдвардс рассматривал человеческую личность и историю вне категорий социального бытия. Обращаясь лишь к сфере сознания, он словно даже и не подозревал о существовании экономических, социальных и правовых основ свободы человеческого разума и воли. Более того, все свои силы он отдал доказательству доктрин, в его время терявших популярность даже в рамках пуританской ортодоксии. Это ограничивало не только возможность постижения им общих закономерностей исторического процесса, но и степень его воздействия на современников. Тем не менее в предложенном Эдвардсом истолковании традиционных проблем пуританства ощутимо сказались новые веяния.

Что еще существеннее, они взросли на той же основе, что и идеи его более знаменитого современника, Франклина, — на учении Локка о человеческом разуме. Эдвардс был от природы щедро одарен той активностью чувственного восприятия, которая выдвигается Локком в качестве первичного этапа, имеющего решающее значение для всего процесса мышления. Еще в юном возрасте Эдвардс сделал несколько открытий, занесенных в историю естествознания. Его ждала сфера научных исследований, однако он отдал предпочтение метафизике. Именно с ее помощью полагал он разрешить мучившие его вопросы о пределах человеческого знания и человеческой свободы, о предназначении человека и смысле его существования и т. д.

Состояние, в котором пребывало современное Эдвардсу пуританство, не удовлетворяло его: оно слишком погрязло в эмпиризме, не позволяя надеяться на новое прозрение истины. В «Личном описании» (1739? — опубл. 1830) он писал: «С самого детства ум мой был полон возражений против доктрины верховной власти бога, который по своему усмотрению избирает одних для вечной жизни, а других по своему желанию отвергает, оставляя их на вечную погибель и бесконечные адские муки. Эта доктрина казалась мне ужасной».

Несмотря на внутреннее сопротивление, Эдвардс принял ее, но для этого ему пришлось переосмыслить ряд основополагающих понятий пуританства. В системе взглядов Эдвардса бог впервые в пуританской традиции утрачивает характер гневной и грозной силы и становится богом милосердия и любви. Она — то и лежит в основе божественного промысла, направляющего жизнь человеческую к человеческому же благу.

В этом плане трактовалась Эдвардсом и свобода воли — одно из краеугольных понятий философии XVIII в., — рассмотрению которой посвящен его главный философский труд — «Тщательное и подробное исследование основных современных представлений о свободе воли» (1754). В понимании Эдвардса, свобода воли, проявляющаяся в поступках и деяниях человека, в действительности призрачна, поскольку ее определяют среда и унаследованные от прошлого традиции, понятия о добре и зле. В результате он приходил к заключению: «Тот, кто обладает свободой действия согласно своей воле, есть Агент или деятель, которым обладает воля, а не обладающий ею». От произвола случайности человека и должно избавить божественное провидение, доказывал Эдвардс, идя в трактовке свободы воли вразрез с философией Просвещения, однако одновременно частично сближая пуританскую доктрину с деизмом.

Американские исследователи не раз высказывали сожаления по поводу того, что Эдвардс не стал поэтом. Богатство воображения, лирическая приподнятость, эмоциональная напряженность, внутренний драматизм повествования — все эти свойства, в высокой степени присущие сочинениям Эдвардса, в особенности «Личному описанию» и знаменитой проповеди «Грешники в руках разгневанного бога» (1741), говорят о том, что сожаления эти небезосновательны.

Произведения Эдвардса явились высшим достижением пуританской мысли на всем протяжении ее развития на Американском континенте. По этой же причине они стали и последним ее рубежом: двигаться дальше в направлении, предложенном Эдвардсом, значило окончательно разорвать связь с теологией. Сам он сделать этого не мог, что и определило судьбу его наследия. С кончиной Эдвардса влияние теологической мысли и ее удельный вес в духовной жизни нации заметно падают. В тех случаях, когда в XIX в. она вновь становится одним из ведущих идейных факторов, это происходит в первую очередь на основе ее обращения к насущным проблемам общественной жизни, как, например, в аболиционистском движении.

Наследие Эдвардса важно для понимания дальнейшего развития американской общественной мысли, хотя в значительной степени ее эволюция определяется не столько усвоением, сколько преодолением выдвинутых им концепций. Не утратила своей силы и исполненная огромного эмоционального накала образность, влияние которой сказывается в американской поэзии вплоть до наших дней.

Ранний этап Просвещения. Франклин

Франклину — младшему современнику Эдвардса — по праву принадлежит первое место в плеяде блестящих общественных деятелей, представлявших также и цвет американской мысли своего времени.

Бенджамин Франклин (1706–1790) — фигура в высшей степени характерная для века Разума. Собственной личностью и судьбой он словно был призван подтвердить правильность одной из центральных просветительских идей, направленных против иерархического феодального общества, — то, что мерой человеческого достоинства и залогом успехов на общественном поприще являются не знатность и богатство, а талант и труд. Выходец из низов, не получивший даже начального школьного образования, он достиг вершин науки. Общественный деятель и патриот, он служил делу освобождения родины на дипломатическом поприще и на скамье законодателя, участвуя в подписании первых законодательных актов республики. Писатель и философ, он оставил сочинения, в которых обрушивался на беззакония и рожденные невежеством предрассудки, надеясь изменить порядки и нравы своего времени, расчищая тем самым путь общественному прогрессу. Недаром повсюду, и в Америке, и в Европе, его приветствовали как живое воплощение просветительского идеала личности.

Свою деятельность Франклин начал рано, подмастерьем в типографии брата, а со временем обзавелся собственной. При отсутствии в Америке профессионализации писателя он нашел уникальную возможность соединить свои разнородные интересы и потребности. Типография позволяла Франклину и добывать средства к существованию, и обращаться к широкой читательской аудитории для распространения знаний и улучшения нравов общества. Она же стала и его «университетом».

Огромное влияние на формирование мировоззрения Франклина оказали произведения английских писателей — Шефтсбери, Коллинза, Мандевиля (с ним Франклин в юности познакомился лично, как впоследствии с Вольтером и другими французскими просветителями), и особенно «Опыт о человеческом разуме» Локка, на котором взросло все английское Просвещение. Материалистическая в своей основе теория познания Локка, отвергавшего существование «врожденных идей» и отводившего главную роль чувственному восприятию, отвечала духовным устремлениям Франклина, который перешел на позиции деизма. Освобождение человеческой мысли, и в том числе науки, из — под власти религиозных догм представлялось ему одной из насущных задач, хотя он и полагал, что ради поддержания нравственности религию следует сохранить.

Однако морально — этические взгляды Франклина в корне расходились с религиозной доктриной. Обещаниям загробного блаженства, достичь которого можно усердными молитвами и строгим соблюдением предписаний церкви, он противопоставил концепцию добрых дел, направленных на достижение общественного блага, считая, что в противном случае бессмысленно толковать о нравственности. Красноречиво подтверждает это и собственная жизнь Франклина, множество его «добрых дел», будь то сбор средств на больницу для бедных, благоустройство города, освещение улиц, создание публичной библиотеки, пожарной команды или американского Философского общества. Постепенно на этой практической основе выкристаллизовалось кардинальное понятие в системе этических воззрений Франклина — теория «полезного гражданина». Требование служения «общему благу», в котором отчетливо проявился демократизм писателя, он противопоставлял этике привилегированных сословий феодального общества, исповедовавших принцип «наслаждения».

Как и другие просветители, Франклин разделял убеждение в исключительной роли разума, который в системе просветительского мышления выступал в качестве не только главного критерия оценки человеческой деятельности и жизнедеятельности общества в целом, но и рычага социальных преобразований. Поскольку Франклин во многом опирался на традиции городского и сельского ремесленничества, не подвергшегося в ту пору сильному социальному расслоению, Разум нередко отождествлялся им со здравым смыслом.

Первые опыты Франклина на литературном поприще: заметки, напечатанные в 1722 г. под псевдонимом Сайленс Дугуд (нечто вроде «молчание — золото»), и очерки «Любопытный» (1728–1729) — отмечены явной печатью подражания. Даже если бы автор не пожелал сообщить об этом, нетрудно догадаться, что их источником был «Зритель» Аддисона и Стила, которым зачитывались многие его современники по обе стороны океана. В этих ранних очерках, по типу близких анекдоту, объекты, которые подвергает осмеянию писатель, весьма скромны. Описывая нехитрые житейские происшествия, Франклин в нелепом виде выставляет, например, глупую, дурно воспитанную женщину, которая, бесцеремонно вмешиваясь во все и без умолку болтая, отрывает соседку от дела, или искателей кладов, которые, гоняясь за призрачным богатством, по слухам оставленным испанскими и французскими завоевателями, не только попусту теряют время, но и последние гроши.

Уже в этих ранних сочинениях заметны черты, присущие зрелому творчеству Франклина. Утверждая этические нормы третьего сословия, он неизменно показывает труд как единственную основу достойной жизни. Франклин пока еще не научился следовать совету Попа, на который он ссылается в «Автобиографии»: поучать без поучений, и многие его страницы окрашены откровенным морализаторством.

Значительный шаг навстречу этому он сделал в «Альманахе Бедного Ричарда», выходившем ежегодно с 1732 г. на протяжении 25 лет. Обращаясь в первую очередь к земледельцам и ремесленникам, Франклин помещал в своем альманахе — календаре массу ценных сведений и советов, предлагая их в форме остроумных, метких, легко запоминающихся речений, напоминающих народные пословицы и поговорки. Скрывшись за маской Бедного Ричарда, Франклин вкладывал свои сентенции в уста человека, не только многоопытного и словоохотливого, у которого на любой случай непременно припасена какая — нибудь шутка — прибаутка, но, главное, близкого по опыту и образу мышления основному кругу читателей. Это и обеспечило ни с чем не сравнимую популярность франклиновского издания.

Другая причина его успеха — яркий, афористичный стиль. Изобретательность и остроумие Франклина были поистине неисчерпаемы. Он неоднократно возвращался к ранее сказанному, стремясь выразить свою мысль в самой лаконичной и совершенной форме. Немалым подспорьем служили ему в этом обширные познания в области мировой литературы: он черпал идеи, сентенции, образы у античных авторов, Рабле, Ларошфуко, Бэкона, Свифта, Попа, Гея и многих других писателей и поэтов, в сборниках поговорок и пословиц разных народов и в поэтических антологиях. Правда, порой ему приходилось, оставив на время маску Бедного Ричарда, говорить и от собственного лица.

Именно образ Бедного Ричарда, человека, способного, исходя не из книжной премудрости, а из здравого смысла и богатого опыта, разрешить любой трудный вопрос, собственным трудом равно обеспечивающего и пропитание семьи, и независимость своих суждений, первым открыл галерею национальных литературных героев.

Безусловно, за истекшие столетия он несколько потускнел. Это и закономерно: в отличие от обычных литературных героев он лишен опоры в виде компонентов художественного произведения (как, например, сюжет, фабула, взаимоотношения с другими персонажами и т. п.). Богатство характеристики Ричарда целиком зависит от сочности и выразительности его речи. Многие его высказывания вошли в копилку живой памяти народа, стали пословицами — лучшее доказательство того, сколь успешно выполнил Франклин свою задачу. В немалой степени повлияло на отношение к образу Ричарда и то, что чаще других издавалась часть альманаха, озаглавленная «Путь к изобилию» (1757), где сосредоточены рассуждения о бережливости, осторожности в делах, о пользе накопления и т. д., позволившие считать героя (а заодно и автора) глашатаем стяжательства.

Новый этап в творчестве Франклина начинается в предреволюционный период, когда рассмотрение проблем морали сменяется постановкой важнейших общенациональных политических вопросов. Обогащается и мастерство Франклина, который от сочного, близкого к народным истокам юмора переходит к сатире. Язвительной иронией пронизан, например, превосходный «Исторический очерк конституции и правительства Пенсильвании» (1759), которому Франклин предпослал эпиграф: «Те, кто готов отказаться от основной свободы ради кратковременной безопасности, не заслуживают ни свободы, ни безопасности». Очерк был горячо встречен передовыми кругами английской столицы, которые в разгоравшемся столкновении выступили в поддержку колонистов. Однако сам Франклин в ту пору исходил из необходимости сохранения союза с метрополией, веря, что можно ликвидировать злоупотребления посредством разумных законодательных мер. С этих позиций был написан также и «Допрос доктора Бенджамина Франклина в английской Палате общин» (1766). Однако его критика действий короны была столь сокрушительна, что даже не разделявший взглядов Франклина ярый противник всего просветительского учения Э. Берк был вынужден признать, что сам допрос напоминал попытку школьников атаковать своего учителя.

Убедившись в бесплодности попыток мирного урегулирования конфликта, Франклин обрушил на тиранов всю мощь своей сатиры. В таких произведениях, как «Эдикт прусского короля» (1773) или «Руководство к тому, как из великой империи сделать малую» (1773), он осыпает градом насмешек врагов американской свободы. Использовав в них одну из популярнейших в XVIII в. форм — форму просветительской притчи, Франклин беспощадно обнажает нелепость притязаний английской короны. Прибегнув к мистификации, он выступает в «Эдикте» от имени прусского монарха, требующего удовлетворения своих законных прав на Великобританию, а в «Руководстве», сохраняя усиливающую комический эффект невозмутимую серьезность тона, дает английскому королю советы, которые непременно должны привести к отторжению колоний, словно это и составляет предмет заветных желаний монарха. Перечисляя по сути дела реальные меры, которые предпринимала метрополия в отношении американских владений для укрепления своего господства, Франклин выставляет английских законодателей в смешном и жалком виде. От этих и других подобных им сатирических произведений Франклина тянется прямая нить к поздним памфлетам Марка Твена.

Не забывает он в это время и своих излюбленных тем: морали и воспитания. В разгар споров о судьбах Америки он пишет «Притчу против преследования» (1774), направленную против религиозной нетерпимости, которой особенно отличались пуритане. В конце 70‑х и на протяжении 80‑х годов XVIII столетия Франклин создает серию маленьких шедевров («Однодневка: символ человеческой жизни», 1778; «Свисток», 1779; «Диалог между Франклином и подагрой», 1780; «Искусство видеть приятные сны», «Нравственность игры в шахматы» — время написания последних не установлено), в которых с добродушным юмором, по — отечески наставляет в искусстве жить, довольствуясь скромными радостями и не отравляя существования ни бесплодной погоней за призрачным счастьем, ни упованием на потусторонний мир, призывает, несмотря на невзгоды и удары судьбы, твердо идти к намеченной цели.

Следует особо сказать о сочинениях Франклина, посвященных индейцам и неграм. Поборник просветительского учения о равенстве, он с поистине редкой для того времени широтой мышления утверждал принципы эгалитаризма в отношении всех рас. Непримиримый противник рабства, Франклин не раз призывал сограждан покончить с этим злом. Как и прежде, теоретические постулаты не остались простой декларацией, а нашли завершение в действии: видевший в рабстве «жестокое унижение человеческой природы» («Обращение к населению», 1789), Франклин основал первое в Соединенных Штатах аболиционистское общество и стал его первым председателем, положив тем самым начало движению, сыгравшему важную роль в общественной жизни страны.

Как никто другой, Франклин понимал, что освобождение рабов само по себе не решает вопроса. «При этих обстоятельствах, — справедливо замечал Франклин, — свобода для него (раба. — М. К.) может часто обернуться несчастьем, и это будет пагубно для общества». В наши дни обоснованность его опасений не вызывает сомнений. На пагубность последствий ссылались в качестве аргумента и сторонники рабства. В противовес им Франклин, не ограничиваясь требованием запрета рабовладения, разработал целую систему мер, целью которой было сделать негров полноправными гражданами республики («План улучшения условий существования свободных негров», 1775).

Своеобразным духовным завещанием Франклина прозвучал памфлет «О работорговле», опубликованный за 24 дня до смерти великого философа — просветителя. Вновь прибегнув к одному из излюбленных просветительских жанров — аллегорической восточной сказке, Франклин зло высмеял аргументацию сторонников рабства. Пародируя в сказке проходившие в 1789 г. дебаты в Конгрессе, когда он внес предложение о запрещении работорговли, Франклин ведет речь от лица восточного вельможи, члена дивана Алжира Сиди Магомета Ибрагима. Защищая институт рабства (особую остроту его разглагольствованиям придает то, что в роли рабов предстают «христианские собаки»), тот приводит доказательства, в сущности оставшиеся неизменными и поныне, начиная с того, что, если не иметь рабов, в жарком климате станет некому обрабатывать поля, и кончая тем, что христиане «только меняют одно рабство на другое, и я бы сказал, на лучшее, ибо их приводят в страну, где светит и сияет в полном блеске солнце Ислама. Здесь они имеют возможность познакомиться с единственно истинным вероучением и тем самым спасти свои бессмертные души».

Стремлением построить отношения на основах подлинного равенства и взаимного уважения народов проникнуты сочинения Франклина, посвященные судьбам индейцев. Он не только оставил бесценные с исторической и этнографической точки зрения описания их быта и обычаев, записи их преданий, но и выступил в защиту коренного населения, вытесняемого колонистами с его исконных земель. Еще в 50‑е годы он осудил ничем не оправданную резню индейцев, учиненную во время так называемых франко — индейских войн. В знаменитых «Заметках относительно дикарей Северной Америки» (1784) Франклин утверждал, что отличный от европейского уклад жизни индейцев — результат особых исторических условий — отнюдь не является свидетельством их неполноценности. И хотя европейцы называют их «дикарями», во многих отношениях краснокожие превосходят белых. В частности, отмечал он, «не ведая о многих искусственно созданных потребностях, они располагают избытком досуга для усовершенствования в разговоре. Наш трудолюбивый образ жизни они по сравнению со своим считают рабским и низменным, а ученость, которую мы высоко ценим, пустячной и бесполезной». Уступают европейцы «дикарям» и в области нравов и воспитания, в чем просветитель Франклин усматривал несомненное превосходство народа, живущего в согласии с природой, не зараженного торгашеским духом буржуазной цивилизации.

Достойным завершением жизненного и творческого пути Франклина стала его «Автобиография» (в подлиннике — «Мемуары»), признанная первым произведением американской классики. Франклин трудился над ней с большими перерывами с 1771 по 1789 г., доведя описание до 1757 г. «Автобиография» была напечатана в 1791 г. во французском переводе и лишь в 1868 г. опубликована по — английски с рукописи автора: до этого выходили переводы, выполненные с французских изданий. Не приходится сомневаться, что, работая над ней, Франклин был далек от наивного желания «просто» поведать историю своей жизни, как то сделал двумя столетиями раньше знаменитый Бенвенуто Челлини. Его «Автобиография» была призвана служить для современников наглядным и поучительным примером. Достоверность воссозданного в книге жизненного пути героя (а им, естественно, был сам автор) должна была, по мысли писателя, неопровержимо доказывать истинность учения просветителей. Образ героя, однако, это не просто точный портрет конкретной личности, но еще и воплощение идеала «нового человека», рожденного философией Просвещения. При этом Франклин стремился всячески подчеркнуть принципиальную возможность его осуществления, считая залогом преодоления «идеальности» в жизни распространение идей века Разума среди представителей поднимающегося третьего сословия. В тексте «Автобиографии» идеальность снимается с помощью юмора, направленного на снижение повествовательной интонации, а также обращением к сугубо реальному миру, воспроизведенному во всей его вещности с неторопливой обстоятельностью, близкой манере Дефо.

Повествуя о счастливой судьбе человека из низов, поднявшегося на вершину социальной лестницы, о судьбе, в которой, несмотря на ее исключительность, проявились закономерности исторического развития, Франклин уделяет большое внимание нравственному совершенствованию личности. Однако, не осознавая противоречий человеческой природы, сложной диалектики рационального и чувственно — эмоционального начала, он с откровенным недоумением отмечает ставящие его в тупик сбои разработанной им системы нравственного самовоспитания. Тем не менее наблюдения Франклина над своим жизненным опытом и личностью были для литературы Просвещения, а особенно такой молодой, как американская, шагом вперед на пути постижения человеческой психологии. Таким образом, в жанре автобиографии, как и в английском реалистическом романе XVIII в., философские категории переносились в сферу человеческих отношений, примеривались к человеку, благодаря чему абстрактные тезисы приобретали новое, несвойственное им измерение — неповторимость человеческой индивидуальности, которой нет места в теоретических выкладках. Тем самым литература вводила и активно осваивала категорию личности, внося соответствующие коррективы в систему общефилософских установок, что существенно повлияло на дальнейшее развитие реалистического метода.

С приходом нового столетия слава Франклина вскоре померкла. Как XVIII век видел в нем олицетворение революционного духа Америки, так век XIX отождествил его с буржуазным духом Соединенных Штатов, вступавших на мировую арену как царство чистогана. С этим прежде всего и связано резко негативное отношение к Франклину романтиков, для которых он, по выражению Бодлера, был «изобретателем морали прилавка, героем века, подчинившегося материи». Скептически оценивали Франклина и на родине. С глубокой неприязнью обрисован он, например, в романе Г. Мелвилла «Израиль Поттер». Не раз служил он мишенью для насмешек Твена, хотя в своем творчестве писатель развивал ряд традиций, которые в американской литературе ведут начало от Франклина. Подлинно исторический взгляд позволяет, не закрывая глаз на слабости первого американского просветителя, выделить в его наследии то, что неоспоримо способствовало духовному раскрепощению человечества.

Американская революция и второй этап американского Просвещения. Джефферсон. Пейн

Громадные сдвиги в жизни нации, бурно переживавшей период становления собственного самосознания, поставили в центр внимания вопрос национального самоопределения, потребовав рассмотрения не только его правовых основ, но и направления общественных преобразований, которыми будет сопровождаться создание молодого государства. Средоточием этих проблем явился вопрос о характере власти и формах правления. Уже ранее, в спорах о национальной независимости, обозначились две противоположные точки зрения: сторонников революции и лоялистов, сохранявших верность британской короне. В других вопрос х отмечались еще бо́льшие разногласия, хотя и здесь можно выделить два основных направления. Одни отстаивали идею народовластия, зафиксированного в республиканских институтах, другие выступали в защиту наследственной власти. Острая полемика, разгоревшаяся на страницах американских газет и журналов того времени, разрослась в канун революции в подлинную «войну памфлетов», как метко охарактеризовал ее один из американских исследователей.

Выдающаяся роль в этой борьбе принадлежит Томасу Джефферсону (1743–1826), автору «Декларации независимости» (1776), одного из главнейших документов американской революции, где впервые были сформулированы требования, утверждавшие права человека как основу справедливого общественного устройства. «Декларация» открывается знаменитыми словами, ставшими манифестом революционных американских просветителей и позднее подхваченными в Европе: «Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными, и все они одарены своим создателем прирожденными и неотъемлемыми правами, к числу которых принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью». Во главу угла в «Декларации» поставлена разделявшаяся всеми просветителями теория «естественного права», из которой непосредственно выводятся права гражданские, а также и обязанности граждан, а само устройство общества понимается как следствие общественного договора. Более того, если существующий порядок не отвечает целям охраны естественных прав, эта теория служит обоснованием права народа на открытое выступление против такого режима и изменение системы управления. «Для обеспечения этих прав, — говорится в „Декларации“, — учреждены среди людей правительства, заимствующие свою справедливую власть из согласия управляемых. Если же данная форма правительства становится гибельной для этой цели, то народ имеет право изменить или уничтожить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и с такой организацией власти, какие, по мнению народа, всего более могут способствовать его безопасности».

Представляя собой один из самых ярких документов общественно — политической мысли XVIII в., «Декларация независимости» как государственный документ не отражает полностью взглядов Джефферсона: после дебатов в Конгрессе многие выдвинутые им положения были смягчены или вовсе исключены. Отнюдь не всем группировкам, принимавшим участие в революции, импонировал революционный радикализм молодого представителя Виргинии. Например, в перечне преступлений против американского народа, приводимых Джефферсоном в доказательство законности свержения колониями власти английского короля, был изъят предельно резкий по тону раздел о рабстве и работорговле. Между тем он имел для Джефферсона, неоднократно вносившего законопроекты об отмене рабства, принципиальное значение. В «Заметках о штате Виргиния» (1787), самом главном из сочинений Джефферсона, написанном после завершения Войны за независимость, он осуждал рабство как несовместимое с понятиями равенства и свободы, не только говоря о нравственной, умственной и физической деградации раба, но и усматривая в рабовладении причину деградации рабовладельца и всего общественного уклада, освящающего угнетение одной расы другой. «Я трепещу за свою страну, когда думаю, что бог справедлив, что его справедливость не может спать вечно… Не существует таких вещей, благодаря которым Всемогущий мог бы стать на нашу сторону во время подобного столкновения», — писал Джефферсон в «Заметках о Виргинии». Спустя четверть века он привел те же аргументы в пользу отмены рабства в одном из писем: «Любовь к свободе и любовь к родине в равной мере взывают о положении этих людей, и это нравственный укор нам, что им так долго пришлось взывать напрасно…». В «Автобиографии», к написанию которой Джефферсон приступил в 77-летнем возрасте, мы вновь читаем его прозорливые предостережения нации, которая, однако, пренебрегла советами философа — просветителя.

«Заметки о штате Виргиния» принадлежат к жанру, с которого, собственно, началась американская словесность. К тому времени, когда к нему обратился Джефферсон, жанр этот заметно преобразился. Вместо бесхитростных зарисовок природы, местных обычаев и нравов автор дает аналитическую картину жизни Виргинии, отмечая как положительные, так и отрицательные стороны уклада, сложившегося в результате революции. Развивая в книге идеи Просвещения, Джефферсон всемерно подчеркивает общественную роль и ценность знания, приобщения к нему народа. Последний при этом выступает в трактовке Джефферсона не только как объект власти, но и как суверен, т. е. обладатель верховной власти. Задача просвещения поэтому не сводится к подготовке того момента, когда народу можно доверить управление, но включает также и оптимальное использование власти, уже принадлежащей ему, т. е. охрану демократических свобод. Джефферсон отчетливо сознавал, однако, что сами по себе республиканские институты не предотвращают упадка нравов.

Вместе с тем в системе воззрений Джефферсона просвещение не выступало как единственное средство разрешения общественных столкновений. В отличие от крупнейших европейских просветителей, не доживших до вдохновленной их идеями революции, он был участником революционных событий и настоятельно подчеркивал необходимость дальнейшего развития ее завоеваний. Он считал, например, что во избежание имущественного и социального окостенения общества с истечением средней жизни поколения должно осуществляться перераспределение общественного богатства, обосновывая свою позицию тем, что естественное право человека в любой сфере ограничено пределами его жизни. Для Джефферсона было «самоочевидно, что земля по узуфрукту принадлежит живым», как писал он в письме Джеймсу Мэдисону, ставшему четвертым президентом США. Те же идеи лежат в основе «Прав человека» Пейна, свидетельствуя о несомненной близости двух ведущих идеологов американской революции.

Подобные же принципы действуют, по убеждению Джефферсона, и в общественной жизни. Чувствуя угрозу правам народа со стороны поднимавшей голову олигархии, он прозорливо требовал скорейшего утверждения законов, которые закрепили бы завоевания революции до того, как она пойдет под уклон. Защита прав народа, идеалов демократии определила характер упорной и длительной борьбы, которую Джефферсон вел с федералистами, справедливо усматривая в их стремлении к усилению единоличной верховной власти опасность восстановления деспотии.

Не менее настойчив был Джефферсон в защите свободы совести. Относя ее к неотъемлемым правам, он требовал незамедлительно принять закон об отделении церкви от государства, что было смелым шагом в стране со столь сильными религиозными корнями, и сам был автором статута о свободе вероисповедания (1779), который в 1786 г. был принят Конгрессом. Из содержания соответствующего раздела «Заметок о штате Виргиния» явствует, что, сколь ни велико значение этого вопроса в утверждении демократических свобод, по существу имелось в виду нечто большее. Джефферсон отстаивал «свободное познание» от посягательств любых сил, будь то церковь или государство в целом, ибо «правители могут распоряжаться только теми нашими правами, которые мы передали им. Мы никогда не передавали им прав на наше сознание — мы не могли их передать». Ссылаясь на историю Галилея, Джефферсон, поборник идеи ограниченной верховной власти, напоминал о плачевных последствиях подобного вмешательства правителей в дела, им неподвластные. «Разум и свободное познание — единственное эффективное средство против заблуждения», — утверждал он в духе истинного просветителя, заключая свои рассуждения афористически меткой фразой: «Только заблуждение нуждается в поддержке правительства. Правда может выстоять сама по себе».

Идеи, вдохновлявшие Джефферсона, лежали в основе деятельности другого великого представителя американского Просвещения — Томаса Пейна (1737–1809). Пейн родился в Англии, в 1774 г. переехал в Америку, что, по — видимому, сыграло решающую роль в его духовном и интеллектуальном развитии. Уже в январе 1776 г. Пейн анонимно выпускает памфлет «Здравый смысл», положивший начало его публицистическому творчеству. В нем утверждается правомерность и неизбежность отделения колоний и провозглашения республики. Законность этих действий Пейн обосновывает не только злоупотреблениями английского правительства. Предпринимая длительный экскурс в историю, он тщательно анализирует институт королевской власти и, опираясь на исторический материал, показывает, что представление о вечности царской власти — опасное заблуждение, за которое человечество расплачивается веками угнетения. Было время, когда монархии не существовало, и, следовательно, установилась она в результате узурпации царями власти, им ранее не принадлежавшей. «Зло монархии, — продолжает он, — мы дополнили злом престолонаследия, и если первое есть ущерб и унижение для нас самих, то второе, будучи возведенным в закон, есть оскорбление и обман потомков».

Открывшаяся возможность покончить с вековой несправедливостью служит, по мысли Пейна, достаточным основанием, чтобы сбросить власть тирании. Но вопрос не исчерпывался утверждением национального суверенитета: поворотный момент в истории страны надлежало использовать для установления наиболее справедливой формы правления. Такой формой Пейн считал республику, поскольку в ней он видел возможность торжества принципов равенства и утверждение прав человека. Горячая приверженность идее свободы поставила «Здравый смысл» рядом с «Декларацией независимости» как манифест революционной Америки. Написанный сильным, резким, решительным слогом, он, пожалуй, полнее всего передавал умонастроения вливавшихся в революцию народных масс, с чем и была связана его необычайная популярность.

Вслед за «Здравым смыслом» в том же 1776 г. Пейн начинает выпускать «Кризис», нерегулярное периодическое издание, выходившее до окончания войны (1776–1783) и отвечавшее насущным задачам политического момента. Так, в первом выпуске, опубликованном в критической ситуации, когда потерпевшая поражение армия Вашингтона отступала под натиском британских войск, Пейн призывал борцов за свободу Америки не щадить сил, «остаться верными своему знамени, хотя бы сама смерть стояла на [их] пути». Проникнутое глубоким пафосом начало статьи звучало как боевой клич, встречавший отклик во многих сердцах. Вашингтон приказал читать ее перед всеми частями американской армии. «Бывают времена, которые являются испытанием для человеческой души. «Воины на час» и патриоты на словах отвернутся от своей родины в годину испытаний; тот же, кто выстоит теперь, заслужит любовь и признательность всех мужчин и женщин страны. Тиранию, подобно аду, нелегко сокрушить, и все же нас утешает надежда, что, чем труднее победа, тем ярче слава». Отвергая в последующих выпусках предложения о компромиссе, выдвинутые английскими властями, которые, видя неизбежность поражения, стремились политикой уступок подорвать дело революции, Пейн призывает английский народ по примеру американцев сбросить власть монархии. Последний номер «Кризиса» был посвящен победе революции, которую Пейн приветствовал как начало «новой жизни».

По завершении революции Пейн оставляет Америку. Подъем революционных настроений в Англии и революция во Франции окрыляют его — он жаждет вновь ринуться в бой за свободу. Подобно Джефферсону, Пейн приветствует Великую французскую революцию. Ему было присвоено почетное звание гражданина Республики, а в 1792 г. он был избран депутатом Конвента и принял участие в подготовке Конституции. Ведя активную политическую деятельность, Пейн создает в годы Французской революции новое крупное произведение — «Права человека» (1791–1792). Содержание трактата не исчерпывалось полемикой с Э. Берком, в ответ на книгу которого «Размышления о Французской революции» он был написан. По убеждению Пейна, те, кто ополчился против Великой французской революции, вероятно, были бы вполне довольны совершившимся переворотом, если бы он не пошел дальше ниспровержения деспотии. Их ненависть и ярость порождены положительной программой, которую объявило Национальное собрание. Обнародованная им «Декларация прав человека и гражданина» — это вызов всякому обществу, воздвигнутому на основах несправедливости.

Участие в двух революциях заметно углубило представления Пейна о природе и основах государственной власти, об истоках революции, о характере противоборствующих сил, о роли народа, который в трактовке Берка выступал как взбунтовавшаяся чернь. И если революция прибегает к суровым мерам, то речь должна идти не о вине невежественной и жестокой «черни», а о вине аристократии, которая должна держать ответ перед историей за свои преступления.

Дальнейшее развитие Французской революции обнаружило ограниченность социально — политических воззрений Пейна. Он не понял принципиальных противоречий между жирондистами и якобинцами и тщетно пытался примирить их, а движение низов, требовавших ликвидации частной собственности, расценил как угрозу революции. Осенью 1793 г. Пейн был арестован. Освобожденный из тюрьмы лишь после падения Робеспьера, он тем не менее сумел разглядеть контрреволюционный, антидемократический характер «конституции III года» и проявил немалое мужество, потребовав восстановления всеобщего избирательного права.

Вскоре после освобождения Пейн публикует памфлет «Век Разума» (1794), написанный с позиций деизма. Тогда как «Права человека» посвящены в основном социально — политической проблематике, в его новом произведении ставится один из коренных вопросов просветительского учения — вопрос о свободе сознания, трактовка которого говорит об углублении мировоззренческих позиций Пейна. Если раньше он обращался к Библии как непогрешимому источнику, теперь он сознает легендарный характер Священного писания, связывая его происхождение с «веком невежества», когда древние предрассудки и суеверия облеклись в форму официальных религий (в том числе и христианства). Этому времени Пейн противопоставляет «век Разума», положивший начало освобождению человеческого сознания. Антирелигиозная и антиклерикальная направленность памфлета вызвала бурю негодования по обе стороны Атлантики. На голову автора, осмелившегося посягнуть на авторитет Библии, обрушились яростные проклятья.

Откровенная враждебность окружения не заставила Пейна поступиться своими взглядами. Его последнее крупное произведение, «Аграрная справедливость» (1797), проникнуто острой критикой существовавших в то время имущественных отношений. Сочинение это было направлено против апологии собственнического общества, содержавшейся в проповеди английского епископа Уотсона, красноречиво озаглавленной «О благодати и мудрости господа, создавшего богатых и бедных». Пейн не считал имущественное неравенство извечным и неизменным условием человеческого бытия. Для искоренения нищеты, этого неизбежного порождения собственнического общества, он предлагал ввести такую систему налогообложения имущих классов, которая позволила бы государству обеспечивать неимущих. Не замечая утопичности своей программы, Пейн правильно указывал на источник социального неравенства.

В 1802 г. Пейн вернулся в Соединенные Штаты. Но здесь его ждал холодный прием. Великому поборнику ее свободы страна отплатила равнодушием и забвением. Он жил в нищете и умер в полном одиночестве.

Революционная поэзия. Френо. Прозаические жанры

Революция оказала мощное воздействие на духовное развитие народных масс, вызвав подлинный расцвет народно — песенного творчества. Используя традиционные формы английских и шотландских баллад, безымянные авторы слагали песни, славившие подвиги патриотов, их преданность делу свободы. Среди них выделяется «Баллада о Натане Гейле». Основой для нее послужил реальный случай: молодой офицер американской армии был схвачен англичанами и казнен по обвинению в шпионаже. С неподдельной скорбью оплакивая его трагическую участь, баллада воспевает мужество и стойкость патриота, не пощадившего жизни ради освобождения родины. Простота выражения чувства с характерным для народной традиции приемом повтора придает ей необычайную искренность и задушевность.

Однако в большинстве своем патриотические песни времен революции принадлежат по строю к церковным гимнам. Героическая тема приобрела в них торжественное и патетическое звучание, отмеченное мрачностью колорита и тяжеловесным ритмом, в силу чего они, вероятно, и выпали вскоре из живой народно — песенной традиции. Гораздо более прочное место заняли в ней песни юмористического и сатирического склада. Среди наиболее примечательных — дожившая до наших дней знаменитая «Янки Дудль». Благодаря упругому, плясовому ритму, лихому, задиристому тону, а главное — герою, простоватому на вид деревенскому парню, который и храбростью, и смекалкой, и выдержкой оказывается выше своих врагов, песня полюбилась народным массам, принимавшим участие в революции. Живо реагируя на изменение обстановки, песня обрастала все новыми куплетами, и число ее зафиксированных вариантов дошло до 200. Ничего удивительного, что она прочно закрепилась в национальном фольклоре.

Заметно укрепилась сатирическая линия народной поэзии после Войны за независимость, когда буржуазия решила воспользоваться плодами революции исключительно в собственных интересах. Существенно изменяется в это время тематика народных песен. Вместо преданного слуги британской короны, ревнителя старых порядков и сословных привилегий, осмеянию подвергаются получившие доступ к власти новые политические демагоги, пытающиеся с помощью всевозможных ухищрений обернуть себе на пользу преимущества демократии. Американская поэзия того времени на своем языке говорила о глубоком расколе в рядах тех, кого ненадолго сплотила революция.

Поэтическая традиция начала складываться в колониях еще в XVII в. Тесно связанная с пуританством, она развивалась в русле метафизической барочной лирики, пронизанной религиозно — пиетистскими настроениями. Новая общественно — политическая ситуация ставила перед литературой задачи, от которых был бесконечно далек художественный мир поэтов — метафизиков. Американская поэзия эпохи Войны за независимость искала поэтому опоры не в творчестве Энн Брэдстрит или Эдварда Тэйлора, а в иной поэтической традиции — традиции классицизма.

Среди поэтов, своим творчеством откликнувшихся на события американской революции, большой известностью пользовалась группа, вошедшая в историю под названием «Хартфордские остроумцы». К ней принадлежали Джон Трамбулл (1750–1831), Тимоти Дуайт (1752–1817), отчасти — Джоэл Барлоу (1754–1812); время от времени к ней примыкали и другие, менее известные стихотворцы. Первые сочинения «остроумцев» появились еще в предреволюционные годы. Захваченный общим недовольством существующими порядками, Трамбулл создает сатирическую поэму «Похождения тупости» (1773), где главной мишенью избрана отсталость системы образования в колониях и невежество духовных пастырей. В поэме «Макфингал» (1775–1782) сатира приобретает определенно политическую окраску: в ней осмеивается королевский чиновник, призывающий взбунтовавшихся бостонцев сохранять верность короне. Однако насмешки над лоялистами Трамбулл смягчает нападками на патриотов, хотя и встает в итоге на их сторону. В те же годы Дуайт пишет (явно в подражание «Илиаде») эпическую поэму «Завоевание Ханаана» (1785). Славя американских борцов за свободу, он отдает дань пуританским вкусам и насыщает текст реминисценциями из Священного писания, представляя героев в библейском облачении, подобно тому как в эпоху Великой французской революции на них набрасывали античную тогу. Революционность «Хартфордских остроумцев» не отличалась глубиной, что убедительно обнаружило их коллективное творение «Анархиада» (1786–1787). Обрисовав народ в поэме как движимую одной лишь злобой невежественную чернь, чья победа грозит стране неисчислимыми бедами, авторы отводят роль героя лидеру федералистов А. Гамильтону. Все это, вместе взятое, указывает на откровенно антидемократическую направленность поэмы.

Преодолеть эти настроения сумел впоследствии лишь Барлоу благодаря новому подъему общественной мысли, вызванному революцией во Франции. Это нашло отражение в публицистике Барлоу, прежде всего в его важнейшем политическом трактате — «Совет привилегированным сословиям» (1792), отстаивающем принципы демократии. Высоко оценила заслуги поэта революционная Франция, удостоив его звания гражданина республики.

Подобно другим членам хартфордского кружка, Барлоу стремился к созданию масштабных эпических полотен. Свои поэмы «Видение Колумба» (1787) и «Колумбиада» (1807) он строит на противопоставлении бедствий, вызванных колониальным гнетом, и грядущего процветания Америки, которой поэт пророчит великое будущее, как стране воплощенной свободы и справедливости. Пользовавшиеся у современников известной популярностью, эти гигантские по размерам, тяжеловесные по слогу поэмы, так же как и произведения других «остроумцев», впоследствии стали восприниматься иронически и ныне фигурируют в истории литературы как пример тщетных попыток американцев овладеть эпической формой. Более счастливой оказалась судьба написанной на непритязательный сюжет комической поэмы Барлоу «Маисовый пудинг» (1796), с мягким юмором, живо и непосредственно рисующей картины сельского быта.

Подлинным певцом американской революции стал Филип Френо (1752–1832). Ведущее место в его творчестве заняла гражданская тема, задав тон дальнейшему развитию американской поэзии. Освобождение родного края поэт сразу же воспринял как свое кровное дело. Написанная им вместе с Хью Брекенриджем поэма «Восходящая слава Америки» (1771) созвучна настроениям предреволюционной поры. Окончательное размежевание сил еще не произошло, и на ней лежит печать двойственности, которая дает себя знать в отголосках проанглийских настроений, устраненных автором в издании 1786 г. Воссоздавая историю открытия и завоевания Америки, Френо в финале призывает покончить с унизительным колониальным владычеством. Следуя традициям своих английских и американских предшественников, он прибегает в поэме к библейской образности, но даже на этом раннем этапе библейские реминисценции не имеют у него специфически религиозной окраски и носят чисто литературный характер.

Произведения Френо исполнены сознания исторического значения борьбы американского народа, неколебимой веры в ее справедливость. В энергично звучащих стихах, проникнутых воинственным духом, непримиримостью по отношению к притеснителям, поэт призывает соотечественников с оружием в руках встать на защиту свободы («К американцам», 1775), воспевает их бесстрашие и победы над врагом («О славной победе, добытой отважным капитаном Полом Джонсом», 1781; «Песнь в честь победы капитана Барни», 1782). Не менее выразительны и горькие строки, рожденные зрелищем страданий родного края. Одно из самых значительных произведений Френо этого периода — основанная на фактах его биографии поэма «Британская плавучая тюрьма» (1781). Личное несчастье обострило чувство поэта, воссоздающего страшную картину бедствий и жестокости, порожденных военным конфликтом. Его печалит не только участь томящихся в плену собратьев, но и судьбы истекающей кровью родины. К вершинам лирики Френо можно отнести стихотворение «Памяти храбрых американцев» (1781), отмеченное благородной сдержанностью чувства, простотой и естественностью скорбной интонации, лишенной малейшего налета аффектации.

Не чужда поэзии Френо и сатира. Язвительной насмешкой, хлестким словом бичует он виновников злосчастий родной земли («Монолог Георга III», 1779; «Лорду Корнуоллису», 1781; «Скрытому роялисту», 1782, и др.). Противники нередко упрекали Френо, так же как и Пейна, в нарочитой грубости. В отличие от авторов многих произведений классицистской сатиры XVIII в. он в своих сатирических стихах предпочитает изяществу и отточенности выпадов сокрушительные удары в упор, когда главным средством обличения выступает не остроумие, а беспощадная инвектива.

Суровая муза Френо была желанной гостьей в армии Вашингтона. Напечатанные на страницах американских газет или отдельными изданиями, а то и переписанные от руки его стихи, подобно памфлетам Т. Пейна, вдохновляли повстанцев на борьбу. В отличие от «Хартфордских остроумцев» революционность Френо не исчерпывалась патриотическим чувством. Он видел в Войне за независимость не национальный конфликт, а столкновение деспотии с нарождавшейся демократией. Единомышленник Пейна и Джефферсона, Френо, пародируя начальную строку английского гимна «Боже, спаси короля», пишет стихотворение «Боже, спаси права человека» (1793), излагая в нем свое политическое кредо. После окончания революции поэзия Френо осталась верна ее идеалам. Новый импульс сообщила его поэзии Великая французская революция. Френо приветствовал ее как новый этап освобождения человека, как торжество дорогих ему идеалов («Ода свободе», 1793; «Четырнадцатое июля», 1792; «На годовщину взятия Бастилии», 1793). Вместе с тем, замечая в свободной от иноземного гнета Америке печальные приметы забвения принципов, за которые сражались герои революции, Френо с болью писал о том, как деньги торжествуют над правами человека, как воскресает присмиревшая было роскошь, а спесь возводит на фронтонах домов и каретах вновь извлеченные на свет фамильные гербы, овеянные же славой ветераны революции обречены на нищету и страдания.

Выступая одновременно на журналистском и поэтическом поприще, Френо отражал посягательства реакции на принципы демократии и республиканизма, удостоившись за это высокого отзыва Джефферсона: он «спас … конституцию, когда она галопом мчалась к монархии». Важную роль сыграла основанная Френо «Национальная газета» (1791–1793), ведущий орган джефферсоновской демократии в борьбе с федералистами. Большим успехом пользовались в эти годы прозаические сатиры Френо «Письма о всевозможных интересных и важных предметах», построенные на традиционном сатирическом приеме маски. Надев личину недалекого Роберта Слендера, представителя презираемой федералистами «скотоподобной массы», поэт разоблачал их антидемократические взгляды.

Выступления Френо против федералистов вызвали их яростную ненависть. Не раз поэт подвергался клеветническим обвинениям, не раз был вынужден средствами сатиры отражать злобные нападки федералистской печати, что в конце концов заставило его предпочесть литературной деятельности капитанский мостик. И все же Френо продолжал писать стихи (его последний прижизненный сборник был опубликован в 1815 г.), хотя находил все меньше точек соприкосновения с утвердившимся в стране образом жизни.

И в революционно — патриотических, и в сатирических стихах Френо следовал традициям классицизма, сохраняя отдаленную связь с тираноборческой поэзией Мильтона. Традиции эти, однако, к тому времени претерпели существенные изменения, да и сам поэт немало сделал для их преобразования. Отказ от мифологических аллюзий, обращение к окружающей действительности, простота и естественность слога, приближенного к разговорной речи, равно отличают классицизм Френо и от исполненного величия классицизма Мильтона, и от изысканного и блестящего классицизма Попа.

Гражданской темой не исчерпывается содержание поэзии Френо. Заметное место в его творчестве занимает пейзажная лирика. Хрестоматийными стали стихотворения «Дикая жимолость» (1786) и «Индейское кладбище» (1788). С искренним сочувствием говорит он об индейцах, поэтизируя их близость природе. Вместе с тем в изображении природы Френо отнюдь не склонен к идилличности. Так, возникающие в его лирике 70–80‑х годов пасторальные мотивы обычно окрашены легким юмором, напоминая, что уединение на лоне природы — лишь передышка на жизненном пути. Характерный для европейской поэзии XVIII в. мотив противопоставления города и деревни получает у Френо оригинальное, можно сказать, типично американское решение: побеждает все же город — именно туда призывает поэта биение современной жизни. В этом нет для Френо никакого насилия над личностью: она сама жаждет быть втянутой в водоворот жизни. И потому в его произведениях, далеких предшественниках американской урбанистической поэзии, отсутствуют свойственные европейской лирике сентиментализма настроения меланхолической грусти.

Восприятие природы раскрывает еще одну сторону просветительного мышления Френо. Олицетворяя естественное и, следовательно, истинное начало, а также выступая воплощением высшего Разума, природа приобретает в интерпретации поэта характер единого организующего принципа мироздания. Через нее независимо от человеческой воли осуществляется в мире закон равенства, который выражается не в примирении всех перед лицом смерти, а в конечном — и бесконечном — торжестве жизни. Подобные настроения, говорящие о деизме Френо, пронизывают как относящуюся к начальному периоду его творчества поэму «Красоты Санта — Круса» (1776), так и написанные около четырех десятилетий спустя стихотворения «Об универсальности и других атрибутах Бога Природы» и «О единстве и совершенстве Природы» (оба опубликованы в 1815 г.).

Оригинальную и даже парадоксальную трактовку приобретают эти взгляды в произведениях Френо, посвященных смерти. Так, в поэме «Похороны на Ямайке» (1776) пронизанное печалью изображение похорон и поминального обеда сменяется призывом к живущим не предаваться чрезмерному горю. И не потому, что жизнь быстротечна и надо спешить насладиться ее радостями, а потому, что она безбрежна. Друг, которого они оплакивают, не ушел в небытие, а соединился с миром Природы, и, как часть ее, будет жить вечно. Грандиозностью замысла отмечена философская поэма «Дом ночи» (1775?). Ее сюжетный стержень — агония лежащей на смертном одре смерти, которую в конце концов побеждает Природа, т. е. жизнь. Смелость центрального образа, философская глубина замысла, незаурядная сила фантазии побудили некоторых исследователей усматривать в этом и в ряде других произведений Френо близость эстетике романтизма.

Однако его поэзии не свойственна субъективность восприятия и интроспекция, отличающие творчество романтиков, да и сам поэт остался равнодушен к художественным поискам, которые велись в этом направлении. Из всех знаменитых современников Френо — а он пережил и Китса, и Шелли, и Байрона — мы встречаем у него лишь отдельные переклички с Бернсом: несколько раз использовал он мотивы и метрику стихотворений шотландского поэта. Не делал Френо и никаких попыток переосмыслить в изменившихся условиях идеологию Просвещения, что неизбежно отдаляло его от новых поэтических веяний.

Вместе с тем в Америке его поэзия, отмеченная органическим единством предмета и средств выражения, безусловно, прозвучала новым словом. Тогда как соотечественники Френо стремились воплотить величие освободительной борьбы американцев в грандиозных эпических полотнах, его излюбленной формой неизменно оставалось небольшое лирическое стихотворение. В отличие от мертворожденных эпических левиафанов, написанных «Хартфордскими остроумцами», поэзия Френо, обращенная не к узкому кругу избранных, а к широкому, демократическому читателю, во многом вобравшая опыт низовой американской культуры, доносит до наших дней дух и облик своего времени.

Важным культурно — историческим феноменом стало в XVIII в. творчество поэтов — негров: Люси Терри (1730–1821), Джупитера Хамона (1720? — 1800) и Филис Уитли (1753–1784), чьи произведения интересны прежде всего с социально — исторической точки зрения. Подражательность стихов свидетельствует прежде всего о зависимости народа, подавлявшей стремление к самовыражению, требовавшей неотступного следования канонам, господствовавшим в искусстве хозяев. Но та успешность, с какой первые негритянские поэты приобщались к секретам европейской художественной традиции, опровергала тезис о врожденной неполноценности африканцев. Все они, в особенности наиболее одаренная из них Ф. Уитли (она родилась в Африке и лишь в 8-летнем возрасте была привезена в Америку), хорошо владели поэтической техникой. Тематика, основные мотивы, настроения, а также интонационная окраска иметрика их стихов характерны для англоязычной поэзии того времени. Упреки в отсутствии подлинной оригинальности, которые порой раздаются по их адресу, едва ли оправданны — скорее поражает другое; как быстро усвоили рабы чужой язык и чуждую им культуру, заложив основы, на которых развивалась в дальнейшем самобытная негритянская литература США.

Конец XVIII столетия отмечен рождением американского романа. Среди писателей, выступавших в этом жанре, следует выделить в первую очередь Хью Брекенриджа и Чарльза Брокдена Брауна.

В историю американской литературы Хью Брекенридж (1748–1816), соавтор Френо в поэме «Восходящая слава Америки», вошел романом «Современное рыцарство». Роман печатался выпусками. Первый появился в 1792 г. и вместе с выпусками 1793, 1794 и 1797 гг. составил первый том. В 1804 и 1805 гг. увидели свет части второго тома. Брекенридж продолжал работу над книгой, и в 1815 и 1819 гг. вышли переработанные издания его крупнейшего творения. Следуя прежде всего традициям английского романа XVIII в., писатель строит произведение как сатирический роман — путешествие. Но образы главных персонажей, капитана Фарраго и его слуги Тига О’Ригана, очевидная параллель знаменитой паре Дон Кихот — Санчо Панса. Сходство оказывается, однако, чисто внешним: герои Брекенриджа так и остаются условными фигурами, лишенными объемности и подлинной жизни.

Роман рисует панораму американской жизни первых послереволюционных лет. Своеобразие предложенного в нем художественного решения в том, что автор подходит к проблеме американской демократии не с апологетических, а с критических позиций. Сделав ее объектом сатиры, Брекенридж, однако, подвергает осмеянию не саму идею демократии, а практику американского общества, самодовольно именующего себя оплотом демократии, а на деле поправшего ее заветы.

Остроумно отводя в предисловии возможные нападки придирчивых критиков, писатель утверждает, что его единственное желание — дать образец безупречного слога, содержание же романа, по его словам, вообще не заслуживает серьезного внимания (последний аргумент был повторен М. Твеном в «Приключениях Гекльберри Финна»). На самом деле все обстоит совершенно иначе: целью Брекенриджа было разоблачение пороков американского общества. Избранная им форма романа — путешествия давала возможность свободно вводить в ткань повествования явления, представлявшие различные стороны американской действительности. Перебираясь из одного города в другой, герои сталкиваются с бесконечными злоупотреблениями, подлогами, махинациями, в которые втянуты не только мелкие мошенники или крупные дельцы, но и почтенные граждане, служители закона, преподобные отцы церкви и проповедники, досточтимые наставники юношества и ученые мужи, государственные чиновники и члены Конгресса. Этой веренице нет конца.

Но такое нанизывание эпизодов, позволяющее автору фактически беспредельно расширять охват действительности, не приводит к повышению динамики действия. Связь между эпизодами очень слаба и носит по преимуществу механический характер. В отдельные главы выделены авторские размышления по поводу изображаемых событий, также тормозящие развитие действия. Очевидно, что Брекенридж не столько уповает на убедительность созданных им образов, сколько на откровенно дидактические приемы. Таким образом, «Современное рыцарство» занимает промежуточное положение между романом и эссе (позиции которого в американской литературе XVIII в. были очень сильны), хотя в структуре романа роль художественного элемента на протяжении первого тома возрастает. Опыт Брекенриджа не прошел бесследно. Его сатирическая линия была продолжена в американской юмористике, от которой писателя отделяло, однако, несколько десятилетий.

Писавшиеся одновременно с «Современным рыцарством» произведения Чарльза Брокдена Брауна (1771–1810) были уже романами в полном смысле слова. Духовное формирование писателя проходило под сильным влиянием идей Просвещения, ему были знакомы сочинения французских и американских просветителей, в том числе «Энциклопедия». Начинал Браун с публицистики. Увлекшись концепциями Годвина, он посвятил один из своих первых трактатов проблеме женского равноправия. В своем художественном творчестве писатель опирался еще на одну европейскую традицию — традицию готического романа. Во многом следуя ей, Браун пишет романы «Виланд» (1798), «Ормонд» (1799), «Эдгар Хантли» (1799), «Артур Мервин» (1800), «Клара Хауард» (1801) и «Джейн Толбот» (1801). Созданные в столь короткий срок романы отмечены сходством мотивов, ситуаций, некоторых сюжетных линий, а также несколько лихорадочной напряженностью повествования. В свое время они были популярны и на родине писателя, и в Европе, где ими зачитывались даже Китс и Шелли.

Обратившись к жанру готического романа, Браун заметно трансформировал его. Наиболее ценной стороной таких произведений писатель, несомненно, считал их повышенный драматизм, связанный с элементами таинственности. Однако, произведя соответствующую переакцентировку, он исключил из своих книг объяснения, так или иначе связанные с вмешательством потусторонних сил, предложив сугубо рационалистическое истолкование таинственных событий и роковых обстоятельств. В то же время можно говорить о воздействии на творчество Брауна отдельных произведений современных немецких писателей («Вертер» Гете), хотя в целом увлечение ими в Америке осталось скорее фактом литературной жизни, нежели литературы.

Романы Брауна сосредоточены на исследовании темных сторон человеческой психики, и хотя его описания внутреннего мира персонажей недостаточно тонки, он демонстрирует завидное разнообразие приемов, используя в этих целях воспоминания героев, догадки, ассоциации, обрывки разговоров, сомнамбулические состояния и особенно удачно — сны. С наибольшей силой проявилась незаурядная литературная одаренность Брауна в передаче кризисных состояний, приводящих к распаду личности. Подобная ситуация положена в основу первого и, по мнению части исследователей, лучшего его романа — «Виланд». Охваченный неистовым желанием обрести милость божию, его герой, Виланд, пытается доказать беспредельность своей любви к господу и, приняв голос чревовещателя за повеление свыше, убивает жену и детей.

Не порывая с идеями Просвещения, Браун отдает дань настроениям предромантизма, заостряя внимание на соотношении рационального и иррационального в человеческой природе. Проявляется связь с Просвещением и в трактовке проблемы веры. Хотя автор не выдвигает перед собой специальной задачи разоблачения религиозного фанатизма, в романе, особенно в катастрофическом финале, звучит скепсис по отношению к пуританской доктрине, которой противостоит разум как единственная основа душевно и нравственно здоровой личности.

В предисловии к «Эдгару Хантли», достойному наравне с «Виландом» именоваться лучшим его романом, Браун излагает свое понимание искусства романа. Открыто отмежевываясь от готического направления, он утверждает, что причины кровавых развязок следует искать не в действии сверхъестественных сил или фантазии автора, а в окружающей действительности, прежде всего американской. В последней он выделяет два момента: девственную природу Америки, готовящую человеку тяжкие испытания, и соседство индейских племен. В соответствии с намеченной программой Браун вводит оба эти момента в действие романа. Захватывающе описаны скитания Эдгара Хантли в горах и лесных дебрях. Попав в незнакомые места в лунатическом состоянии, он каждый миг стоит лицом к лицу с неведомой опасностью, ожидание которой повышает накал драматизма. Он может погибнуть от голода, и сорваться в бездну с крутого обрыва, и встретиться с дикими зверями, но самое страшное — с индейцами, которые в жажде мщения не оставляют никого в живых, разоряют поселения белых, в неравной борьбе лишивших их исконных земель.

Но реальная сложность исторической обстановки, связанная с драматическим конфликтом колонистов и коренного населения, осталась недоступна Брауну. Как и в «Виланде», наиболее впечатляет в романе обрисовка индивидуальной психологии. С этой точки зрения очень интересен образ второго героя книги, Клитероу. Он бежит из Англии, так как считает, что стал причиной гибели своих благодетелей. Клитероу ищет спасения от преследователей в Америке, но муки совести доводят его до полного помешательства, и, когда выявляется его невиновность, ему уже никто не в силах помочь. Следует отметить, что фактура английской части романа, рассказывающая предысторию Клитероу, человека из низов, бессильного в мире жесткой сословной регламентации, неизмеримо плотнее американской. Очевидно, работая над ней, писатель использовал богатую традицию английского просветительского романа, в изображении же действительности американской опереться пока было не на что. Браун первым приблизился к ней, поражаясь обилию и разнообразию явлений. И хотя, подобно Брекенриджу, он не смог достичь целостной картины мира, основанной на синтезе индивидуального и общего, многомерного изображения личности и панорамного изображения общества, созданный им образ величественной американской природы стал важным шагом на пути освоения литературой своеобразия национального бытия.

Браун первым среди американцев пытался добиться положения профессионального литератора. Постигшая его неудача была обусловлена общественным укладом, а не отсутствием стараний с его стороны или недостатком таланта. За несколько лет напряженного труда писатель создал шесть романов, связь с которыми прослеживается в творчестве Ф. Купера, Э. По и других американских романтиков. По даже положил одну из глав «Эдгара Хантли» в основу своего рассказа «Колодец и маятник». Американская литература обязана Брауну и основанием первого в США литературного журнала. Сделав его своей трибуной, он призывал к созданию национальной литературы, одним из первых осознав важность этой задачи. Личная судьба Брауна явилась как бы прообразом судеб многих американских писателей, подобно ему кончивших жизнь в забвении и нищете.

Глава 2. Литература Канады

Существование в современной Канаде двух национальных литератур восходит своими истоками к XVIII в. Начавшееся столетием раньше формирование франкоканадской культурной традиции продолжалось и после 1763 г., когда Новая Франция стала английской колонией. Но параллельно этой традиции со второй половины XVIII в. появляются первые ростки англоканадской литературы, создаваемой значительно возросшим к концу столетия англоязычным населением колонии. Языковый барьер, ориентация на разные литературные метрополии, заметные различия в общественном сознании завоевателей и завоеванных определили разобщенность франко — канадской и англо — канадской словесности с первых же шагов развития.

Литература на французском языке

Н. И. Ванникова

XVIII век — сложный и трудный период в духовном развитии французской Канады, в становлении национального самосознания жителей колонии, в формировании самостоятельной культурной традиции, подготавливавшей почву для возникновения собственно национальной литературы.

Духовный облик первой половины века, вплоть до 1763 г., определяется по — прежнему существованием французско — канадской литературы, представленной главным образом хрониками, путешествиями, историческими сочинениями, печатавшимися во Франции. Тенденции, свойственные французской культуре того времени, переплетались в них с образами, материалом, темами, идущими от канадской действительности. Однако дневниковые записи, столь характерные для литературы этого типа в XVII в., постепенно уступают место более обширным историческим повествованиям, в которых намечается тяга к синтетическому осмыслению действительности и временами появляются антиклерикальные и антиколониальные настроения.

Симптоматичны в этом отношении весьма популярные в первой половине XVIII в. сочинения Луи — Армана де Ла Онтана (1666–1715?) «Новые путешествия в Северную Америку г-на барона де Ла Онтана», «Записки о Северной Америке, или Продолжение путешествий г-на барона де Ла Онтана», «Дополнение к путешествиям г-на барона де Ла Онтана, или Диалоги автора с разумным дикарем» (1703).

Успех этих произведений (первая книга выдержана в характерном для эпохи эпистолярном жанре) объясняется увлекательностью повествования, где сведения об экзотических нравах индейских племен Северной Америки переплетались с рассказом о жизни колониальной верхушки, о приключениях, пережитых автором и изложенных то патетично, то с юмором и с элементами романического вымысла. Популярность сочинений Ла Онтана связана и с тем, что в них он выразил идеи, которые прочно вошли в сознание эпохи. Последняя часть «Путешествий» Ла Онтана построена как диалог автора, защищающего европейские порядки, с гуроном Адарио, «разумным дикарем», осуждающим корыстолюбие европейских колонизаторов и их цивилизацию: законы, противоречащие изначально доброй человеческой природе, институт частной собственности, политические порядки, церковь, наконец, науку и искусство, развитие которых создало искусственные потребности и приучило к ненужной роскоши. При этом если барон не слишком убедительно аргументирует свои позиции, то Адарио, напротив, выступает во всеоружии логики и красноречия. Европейской цивилизации Адарио противопоставляет жизнь индейцев, не знающих, что значит «твое» и «мое», чуждых наукам и свободных от законов, но живущих в мире и согласии, жизнью, близкой к природе — единственному источнику подлинного счастья, личных и гражданских добродетелей.

Сочинения Ла Онтана, отразившие распространение вольномыслия и зарождение просветительских тенденций в Европе и Новой Франции, вызвали враждебное отношение со стороны католических авторов. Иезуит Франсуа — Ксавье де Шарльвуа (1682–1761), создатель самой обширной и наиболее документированной истории Новой Франции («История и общее описание Новой Франции», 1744), открывает свое повествование полемикой с Ла Онтаном. Требованию свободы мысли Шарльвуа противопоставляет сетования на «чудовищные домыслы, опасную приправу из сатиры, вольнодумства и неверия», которую «не следовало делать достоянием широкой публики». Он называет Ла Онтана «дурным наставником», обвиняет его в искажении фактов и ненависти к духовенству. Однако, несмотря на известную тенденциозность автора, стремящегося прославить великую, с его точки зрения, миссию иезуитского ордена в Америке, книга Шарльвуа была для своего времени наиболее полным источником сведений о жизни Новой Франции. Уделяя основное внимание деятельности монашеских орденов в Северной Америке, Шарльвуа тщательно описывает систему административного управления колонии, политику, которую проводили ее губернаторы, путешествия, предпринимавшиеся с целью дальнейшего освоения страны, и т. д. В книге есть географические сведения о Канаде, ее флоре и фауне, планы городов и фортификационных сооружений и даже статистические данные. Шарльвуа ведет повествование в форме непринужденной беседы с читателем, оживляя ее живописной деталью, размышлением, моральной сентенцией.

Помимо исторических сочинений, литература Новой Франции в XVIII в. включала образцы эпистолярной прозы (письма Элизабет Бегон, содержащие ценные сведения о состоянии канадского общества накануне английского завоевания), ораторского красноречия (проповеди Франсуа — Ксавье Дюплесси, уроженца Канады, выступавшего с успехом на церковных кафедрах Франции, Германии, Фландрии) и поэзии (ироикомическая поэма Этьена Маршана «Волнения в лоне канадской церкви в 1728 году», написанная по случаю смерти архиепископа де Сент — Валье).

Все эти произведения, не составляя еще национальной франко — канадской литературы, наряду с развитой народной поэзией, свидетельствовали о процессе постепенного формирования франкоязычной культурной традиции, которая оказалась достаточно сильной и жизнеспособной, чтобы после 1763 г. не только не погибнуть, но и стать основой возникновения подлинно национальной франко — канадской словесности. В обстановке настойчиво проводимой британским правительством политики «расфранцуживания» франко — канадцам, отрезанным от Франции и ее культуры, пришлось почти все начинать как бы заново. Но они смогли это сделать потому, что имели за своими плечами почти полтора века существования франкоязычной культурной традиции.

Медленный и трудный путь к созданию самостоятельной франко — канадской словесности начинался в атмосфере сопротивления и борьбы. Неудивительно поэтому, что первыми — и единственными до конца века — видами литературной продукции, предваряющей появление собственно литературы, была газетная проза, политический памфлет и парламентское красноречие.

Газеты появились в Канаде сразу же после завоевания. В 1764 г. англичане Уильям Браун и Томас Джилмор основали первую канадскую типографию, в которой в том же году была отпечатана первая канадская газета — «Ла Газет де Кебек». Вслед за «Ла Газет де Кебек», являвшейся официальным органом губернатора и выходившей на французском и английском языках, стали возникать и другие периодические издания. Поначалу они носили чисто информационный характер, перепечатывали новости из европейских и американских газет, публиковали отрывки из произведений французских авторов. Но постепенно франко — канадская периодика насыщалась местным материалом и становилась важным средством в борьбе, которая развертывалась между патриотами и представителями британских властей, между либерально настроенной интеллигенцией и преданным монархическим учреждениям духовенством.

Хотя наиболее славный период в развитии франко — канадской журналистики относится к началу XIX столетия и связан с деятельностью газеты «Ле Канадьен», несомненный интерес представляет такое издание, как «Газет литерер» (1778). Ее основателями были переселившиеся в Канаду французы Валантен Жотар и Флери Меспле. Отражая распространение вольномыслия среди канадской интеллигенции, газета выступила с пропагандой идей французских просветителей. Она публиковала отрывки из произведений Вольтера, Дидро и других энциклопедистов, широко их комментируя. Сотрудники газеты, печатавшие статьи под различными псевдонимами, требовали свободы мысли и печати, обличали религию, порождающую нетерпимость и фанатизм, критиковали схоластическую философию, противопоставляя ей философскую мысль просветителей, выступали против невежества и суеверий, требовали реформы школьного образования. Газета просуществовала около года, после чего по приказу губернатора была закрыта, а редакторы ее посажены в тюрьму.

Начало политической публицистике Канады положил памфлет — брошюра Дю Кальве «Апелляция к правосудию государства…» (1784). Заключенный в тюрьму за либеральные убеждения, Дю Кальве после освобождения и безуспешного обращения к правосудию английской короны издает этот памфлет, где, используя иронию и сарказм, прибегая к ораторским фигурам, воссоздает общую картину нравов эпохи — систему произвола, поборов, шпионажа. Выступая от имени населения колонии, Дю Кальве требует отставки губернатора и введения конституционных прав и демократических свобод.

Наконец, последнее десятилетие века отмечено расцветом политического красноречия. В ожесточенных парламентских дебатах формируется плеяда блестящих ораторов, — например Пьер Бедар (1762–1829) и др., — использовавших в борьбе за права своего народа идеи Великой французской революции и американской Войны за независимость.

В обстановке начинающейся борьбы за национальные права и сложного переплетения новых веяний и преданности старым традициям складывалась та специфическая духовная атмосфера, в которой предстояло возникнуть франко — канадской литературе.

Литература на английском языке

И. М. Катарский

У истоков англоязычной канадской литературы, возникшей еще до 1763 г., так же как у истоков франко — канадской словесности, — записки путешественников, открывавших неведомые земли Нового Света. Относить их к канадской литературе можно лишь с большими оговорками: они принадлежали, как правило, не канадцам. В числе именитых гостей Канады находился, например, Джеймс Кук, чьи записки о третьем плавании (1776–1780) были опубликованы посмертно (1784).

Среди тех путешественников, которые не только писали о Канаде, но и связали с ней свою дальнейшую жизнь, следует назвать Александра Маккензи. Его записки «Путешествие из Монреаля по реке Св. Лаврентия через Североамериканский континент к Ледовитому и Тихому океанам в 1789 и 1793 гг.» были написаны в конце XVIII в. (изд. 1801). Автор записок, деятельный, волевой человек, хорошо сознавал свою цель — присоединить новые земли к британским владениям. Его «Путешествие» быстро приобрело популярность в Европе.

Наиболее значительным явлением англо — канадской литературы XVIII в. справедливо считается роман в письмах Фрэнсис Брук (1724–1789) «История Эмилии Монтегю» (1769, 4 т.). Англичанка по происхождению, Брук несколько лет прожила в Канаде, где и развертывается действие большей части ее произведения, которое принято называть первым канадским романом. Главная сюжетная линия книги связана с историей любви молодых англичан — Эмилии Монтегю и полковника Риверса, повстречавшихся в Канаде. В письмах Эмилии, ее будущего мужа и их друзей сквозит живой интерес к неведомой стране, восхищение величественной и суровой красотой ее природы.

Канадские критики не без основания замечали, что щедрое введение описаний природы и чужеземного быта, в которых романтическая патетика идет бок о бок с сухим деловитым слогом путеводителя, сближает роман Брук с записками путешественников. Подобно авторам путешествий, писательница стремится прежде всего дать людям Старого Света понятие о жизни в Северной Америке. Вера Брук в будущее Канады выражена в словах одного из ее героев: «Америка переживает период младенчества. Европа же — старости».

В юные годы Брук была членом литературного кружка С. Ричардсона, там, по всей вероятности, прониклась она идеями английского просветительства. Подобно просветителям, Брук прославляет добродетель, утверждает, что человек создан от природы слабым, но не порочным, ее герои рассуждают о решающей роли воспитания, которое развивает в человеке нравственные начала. Писательница осуждает всякого рода насилие над личностью (деспотизм правителей, самодурство отцов, религиозный гнет). Отшельничество, уход в монастырь, с ее точки зрения, противоречит самой природе человека, естественному стремлению к радости жизни. Герои Брук, осуждая абсолютную монархию и демократические формы правления, восхищаются умеренностью английских конституционных порядков и превозносят англиканскую религию как наиболее человечную.

Хотя возникновение и развитие сентиментализма в английской литературе не прошло бесследно для писательницы, в целом Брук ближе к Ричардсону, чем к сентиментализму. Подобно действующим лицам «Памелы» и «Клариссы», персонажи ее романа в достаточной мере рассудительны. Вместе с тем Брук делает шаг в сторону от нравственного ригоризма своего учителя. Ее положительные герои лишены чопорности ричардсоновских. Подлинная доброта великодушного, отзывчивого Риверса, человека не вполне безупречной нравственности, резко противостоит в романе показной добродетели сэра Джорджа, первого жениха Эмилии.

Особый интерес в книге Брук представляют страницы, посвященные аборигенам. В четвертом письме полковник Риверс рассказывает о нравах индейцев, к которым он случайно попал. Риверс очарован их песнями, музыкальностью языка. Большое впечатление производит на него отказ индейцев подчиняться предписаниям церкви новопришельцев. В другом письме Риверс цитирует разговор гурона с европейцем. На слова последнего, что ныне гуроны — подданные Франции, индеец гордо возражает: «Вы ошибаетесь, брат, мы не являемся ничьими подданными. Дикарь — самый свободный человек в мире». «И он сказал сущую правду, — комментирует Риверс, — ибо индейцы не благоговеют ни перед рангом, ни перед богатством».

Восхищаясь простотой и естественностью нравов аборигенов Америки, разумностью их правления («Нам бы в Англии такую систему», — шутливо восклицает Риверс), писательница, однако, не склонна идеализировать состояние первобытной дикости.

Таким образом, в первом англо — канадском романе, наряду с сильным европейским влиянием, появляются мотивы, которые в дальнейшем станут прочной принадлежностью литературной традиции: описание местной природы и сочувственное изображение коренных обитателей страны.

Описательность была свойственна не только прозе. В конце века появляются поэмы о канадской природе, созданные в соответствии с привычными образцами английской литературы. Таково, например, произведение Томаса Кери «Авраамовы поля» (1789, Квебек), где автор живописует край великих озер. В предисловии к поэме Кери признается, что подражал «Временам года» Дж. Томсона.

Особую ветвь англо — канадской словесности представляла литература областей, расположенных на побережье Атлантики, большая часть которых лишь со второй половины XIX в. стала провинциями Канады. После того как в 1755 г. французские фермеры — поселенцы были насильственно выселены из Акадии (ныне приморские провинции, главным образом Новая Шотландия), в этих краях появилось немало эмигрантов из Новой Англии. Приток новых поселенцев резко усилился после окончания войны американских колоний за свою независимость за счет лоялистов, т. е. тех, кто сохранял верность британской короне.

Лоялисты писали англофильские верноподданнические стихи и памфлеты, исполненные ненависти к американским революционерам. Потомки пуритан, покинувших в начале XVII в. родину, они отреклись от республиканских идеалов своих предков и оставались верными лишь догматике массачусетских «теократов» с их суровой кальвинистской доктриной порочности человека и учением о предопределении.

В поэзии лоялистов изредка возникают картины канадской природы, но чаще лоялисты обращаются к сатире и пытаются свести счеты с вождями американской революции. Характерным образцом такой сатиры, переходящей в пасквиль, является поэма Джекобса Бейли (1731–1808) «Джек Рейбл» (1776). Написанная стихами, напоминающими русский раешный стих, поэма насыщена выпадами против республиканцев, и особенно против Франклина, которого автор изображает богохульником и самодовольным шарлатаном.

Самой колоритной фигурой среди поэтов — лоялистов был Джонатан Оделл (1737–1818). Выходец из пуританской семьи, воспитанник университета, морской хирург, ставший позднее приходским священником, Оделл связал свою судьбу с противниками американской революции. В Новой Шотландии Оделл написал четыре сатирические поэмы, среди которых наиболее известная и наиболее злая озаглавлена «Американские времена» (1780). Стихи ее проникнуты яростной непримиримостью к убеждениям противника и грубыми выпадами против Вашингтона, Пейна и Джефферсона.

Таким образом, в течение XVIII в. англоканадская словесность остается на стадии подражания образцам высокоразвитой литературы метрополии и еще только начинает намечать свой круг тем и свою художественную манеру.

Глава 3. Литературы Латинской Америки

И. А. Тертерян

В колониальную эпоху литературы стран Латинской Америки развиваются спорадически, толчками. Плавного, непрерывного литературного процесса быть еще не может: слишком мало образованных людей в колониях, скудна культурная жизнь, и множество препон ей возводятся колониальными властями. Испания, как известно, запретила в своих заморских колониях публикацию романов. В Бразилии до начала XIX в. не было типографий, газет, журналов, университетов. Только достаточно богатый человек мог напечатать свою книгу в метрополии. Стихи бразильских поэтов распространялись в списках, терялись, забывались (так произошло со стихами интереснейшего поэта XVII в. Грегорио де Матоса, обнаруженными лишь в XIX в.). Поэтому история литературы имеет теперь в своем распоряжении сравнительно немногочисленные факты, разрозненные, отделенные друг от друга десятилетиями и огромными пространствами Нового Света.

Исторические обстоятельства сложились таким образом, что в XVIII в. только в португальской Бразилии смогло появиться оформившееся литературное течение, выдвинувшее поэтов мирового масштаба. В Испанской Америке литературное развитие задержалось и в XVIII в. проходило лишь подготовительные стадии, весьма важные для дальнейшего формирования национальных литератур, но еще не давшие художественных достижений.

Во второй половине XVIII в. немногие литературные произведения, написанные в испанских колониях, принадлежали главным образом к различным публицистическим жанрам и были связаны с движением за раскрепощение латиноамериканской мысли, с выработкой программы антиколониальной войны. Бунт разума против католической схоластики соединялся с борьбой за политическую независимость. Просветительские идеи в книгах ученых, историков, философов из испанских колоний служили приготовлению умов к будущей освободительной революции. Такой характер носила деятельность философов А. Альсате и Диаса де Гоморы (из провинции Новая Испания — т. е. будущая Мексика), пропагандистов европейской просветительской литературы Пабло де Олавиде (Перу) и Антонио Нариньо (Колумбия), осуществившего перевод «Общественного договора» Руссо.

Среди поэтов, связанных с этим философским движением, выделяется уроженец Гватемалы Рафаэль Ландивар (1731–1793). Его поэма «Сельская Мексика» (опубликована в Модене в 1781 г.), созданная на латыни, дает детальное описание естественного мира Нового Света: фауны, флоры, гор, рек, озер, водопадов, а также занятий и обычаев обитателей этих земель. Им особенно отмечены все те традиции, что сохранились в жизни Мексики и Гватемалы от доколониального прошлого. Классицистический жанр дидактической поэмы служит у Ландивара средством утверждения национальной самобытности его родины.

Бразилия в XVIII в. развивалась более быстрыми темпами, нежели испанские колонии. Открытие залежей драгоценных металлов и алмазов усилило приток иммигрантов в эту страну. Интенсивной становилась общественная жизнь. Многие колонисты посылали сыновей учиться в знаменитый португальский университет Коимбру, и те возвращались на родину, приобщившись к культурной атмосфере Европы. В свою очередь, молодые португальцы стремились получить назначение в колонию, о богатстве которой ходили легенды. В Бразилии не было инквизиции, и туда перебирались семьи, преследуемые инквизицией, свирепствовавшей в метрополии.

Освоение новых земель, защита их от нападений французов и голландцев способствовали сплочению населения колонии. Разумеется, общность интересов не могла сгладить и отменить социальные (прежде всего между рабовладельцами и рабами) и расовые (между белым, негритянским и индейским населением) противоречия. Но власть португальской администрации, налоги, уплачиваемые короне, вовсе не заботящейся о благосостоянии своих заморских подданных, воспринимались как тяжелое бремя людьми самых разных сословий. На протяжении всего XVIII в. в разных уголках Бразилии вспыхивают пока еще не объединенные и быстро подавленные очаги возмущения. Самым серьезным выражением стремления к освобождению от португальской тирании был заговор в провинции Минас — Жераис, известный под названием «Инконфиденсия минейра», в котором участвовали крупнейшие бразильские писатели XVIII в. Томас Антонио Гонзага и Клаудио Мануэл да Коста.

Нарастание освободительного движения в стране сопровождается формированием нового человеческого характера, нового типа — бразильца. В языке жителей колонии все больше накапливается слов из индейских и негритянских диалектов, и фонетически, и лексически бразильский диалект португальского языка все больше отдаляется от языка, на котором говорят в метрополии. Взаимопроникают и сплавляются обряды, обычаи, фольклор, принесенные белыми поселенцами из Европы, неграми — из Африки, индейцами — из родной сельвы. Появляются уже новые, чисто бразильские, праздники, обряды, песни, сказки, народные массовые театральные представления, соединяющие в себе пережитки европейского средневекового площадного театра и ритуальных игр негритянских и индейских племен. Под воздействием могучей и такой непохожей на европейскую природу Бразилии формируется новый эмоциональный склад. Жители Бразилии все острее чувствуют себя не португальцами, а людьми нового мира. Характерный факт: когда в 1724 г. в Бразилии была создана первая Академия (в городе Салвадоре — да — Баия), она была названа «Бразильской Академией забытых». Этим ее члены подчеркнули и свою особость, и неравноправное положение в сравнении с интеллигенцией метрополии. Своей задачей Академия сочла создание первой полной истории Бразилии. Иными словами, начинался медленный и трудный процесс самосознания складывающейся нации. Этот процесс и отражен в творчестве бразильских писателей, выдвинувшихся в конце XVIII в. В поэзии этого периода, если брать эту поэзию как целое, уже проступают черты особого, бразильского мироощущения.

Бразильских писателей второй половины XVIII в. (памятников литературы первой половины XVIII в. не сохранилось) обычно объединяют термином «Аркадия». Литературные общества «Аркадии», созданные по образцу римской Аркадии, существовали в Португалии и, возможно, в Бразилии. (Мнения исследователей относительно оформленности и сроков существования бразильской, так называемой «Заокеанской Аркадии», расходятся: некоторые историки полагают, что бразильская Аркадия «была не более чем узким дружеским кружком литераторов».) Независимо от формальной принадлежности к обществам Аркадии, все бразильские писатели воспринимали классицизм сквозь призму эстетики Аркадии. Собственно, эстетические нормы Аркадии и были в их представлении новой, классицистической эстетикой, борющейся с «темным стилем» барокко.

Важной и специфической чертой бразильской литературы этой эпохи была нерасчлененность эстетических тенденций. Нельзя выделить в бразильской литературе те направления, которые сталкиваются, борются, сменяют друг друга в европейских литературах: классицизм, сентиментализм, просветительский реализм, литература рококо, предромантизм, — хотя в бразильской поэзии есть следы влияний всех этих эстетических систем, иногда в зародышевой, иногда в более развернутой форме. Но речь может идти не об оформившихся литературных направлениях, а только о тенденциях, сталкивающихся, борющихся (чаще сосуществующих) или сменяющих друг друга в творчестве одного поэта. Это явление, причина которого коренится в недостаточной развитости художественного сознания, мы проследим далее на примере поэтического творчества Томаса Антонио Гонзаги.

Условия, в которых творили бразильские поэты второй половины XVIII в., весьма различны. Некоторые из них, например Жозе Базилио да Гама и Жозе де Санта — Рита Дуран, всю свою творческую жизнь прожили в Европе. Но впечатления, полученные в годы детства и юности, проведенные в Бразилии, оказались решающими для формирования их личности. Эпические поэмы «Уругвай» да Гамы и «Карамуру» Дурана не только воспевают события истории Бразилии, но и выражают то отношение к истории завоевания страны, которое характеризует бразильца как человека, уже ощущающего себя частью этой новой страны.

Все бразильские писатели этого времени находились под сильнейшим влиянием европейского Просвещения. Центральной идеей, заимствованной ими из просветительской идеологии, была идея «естественного человека». В свое время рассказы путешественников, колонистов, хронистов об индейцах Нового Света (и в особенности о бразильских индейцах, не создавших государств, подобных государствам инков, ацтеков или майя, а живших родовым строем) способствовали формированию представлений о свободном и счастливом «естественном состоянии» человека. Теперь эта идея возвращается к людям Нового Света и осмысляется ими в духе их стремлений к независимости, в духе рождающегося национального самосознания. «Естественное состояние» человека предстает в бразильской поэзии в двух образных претворениях: в идеализации индейца и в идеале пастушеской жизни на лоне природы, навеянном эстетикой Аркадии. Но в обоих случаях этот идеальный образ жизни противопоставлен городскому, где господствуют нравы и обычаи, вывезенные из метрополии; человек, живущий в согласии с законами природы, будь то реальный индеец или условный пастух, противопоставлен суетному, честолюбивому, порочному человеку Старого Света.

Идеальный «естественный человек» воплощен в образе бразильского индейца в эпической поэзии Жозе Базилио да Гамы (1741–1795) и Жозе де Санта — Рита Дурана (1722–1784). Да Гама был членом римской Аркадии и под воздействием ее эстетики начал поэму о попытке иезуитов основать государство в Южной Америке. В это время из Португалии были изгнаны иезуиты, преследовали и да Гаму. Чтобы оправдаться, он перестроил сюжет своей поэмы, превратив иезуитов в коварных заговорщиков, обманувших индейцев. Теперь «Уругвай», вышедший в 1769 г., рассказывал об испано — португальской военной экспедиции против иезуитов. Внутренний смысл поэмы, однако, не изменился. И в первой, и во второй редакции истинными героями оказались не иезуиты и не португальский военачальник Андрада, а индейцы, счастливо и мирно жившие до прихода завоевателей, а теперь предпочитающие смерть рабству. Речь индейского вождя, обращенная к португальцам, — идейный центр поэмы, и это подчеркнуто звучной выразительностью стиха. Со спокойным и гордым достоинством индеец говорит о праве исконных жителей Америки на родную землю, которую отнимают поработители. Хотя в поэму да Гамы внесены некоторые реальные черточки индейского быта (например, сцена колдовства), образы индейцев идеализированы в соответствии с просветительскими взглядами писателя.

Поэма Жозе де Санта — Рита Дурана «Карамуру» (1781) основана на полулегендарной истории португальского солдата Диого Алвареша Коррейи, в начале XVI в. отставшего от своего отряда и прожившего несколько лет среди индейцев. Здесь уже европеец оказывается способным приобщиться «естественному состоянию» человечества — он обретает покой и счастье в мирной жизни на лоне природы среди добрых и справедливых дикарей, в любви преданной жены — индианки. Когда Диого Алварешу представляется возможность вернуться на родину, он посещает Европу вместе с женой, удивляющей европейцев умом и благородством поведения. В обширной поэме Дурана, выдержанной в стиле камоэнсовской эпической традиции, большое место, однако, занимает дидактический элемент — скрупулезные описания растительного и животного мира Бразилии, свод всего, что к тому времени было известно о быте бразильцев.

Полнее и отчетливее всего своеобразие бразильской литературы XVIII в. раскрывается в творчестве Томаса Антонио Гонзаги (1744–1810). «Дирсеева Марилия» Гонзаги выдержала десятки изданий в Португалии и Бразилии, а также была издана на английском, французском, немецком, итальянском, испанском, русском и латинском языках. Одно из стихотворений Гонзаги перевел на русский язык А. С. Пушкин («С португальского»), видимо привлеченный сходством судьбы Гонзаги с судьбой поэтов — декабристов.

Томас Антонио Гонзага родился в Португалии, но отрочество провел в Бразилии. Окончив Коимбрский университет, он вернулся в Бразилию, где занимал высокий пост в колониальной администрации. Блестящий юрист, он написал две работы — «Трактат о естественном праве» и «Письмо о ростовщичестве», свидетельствующие о просветительской идейной ориентации Гонзаги (он выступает против вмешательства церкви в жизнь гражданского общества). В городе Вила — Рика, где служил Гонзага, собрался кружок литераторов. Близкий друг Гонзаги, поэт Клаудио Мануэл да Коста (1729–1769), еще в 1768 г. выпустил сборник стихов в духе португальской пасторальной лирики и был горячим сторонником классицистического идеала простого стиля, подражания древним и «улучшения вкуса» (об этом он специально говорит в прологе к своим стихам). Вероятно, он и познакомил Гонзагу с эстетикой Аркадии.

Сборник стихов Гонзаги «Дирсеева Марилия» (Дирсей — условное «аркадское» имя Гонзаги), первая часть которой вышла в 1792 г., — это лирическая история любви поэта к девушке Марии Доротее де Сейшас. Историки установили реальные биографические поводы чуть ли не каждой лиры (так называл Гонзага отдельные стихотворения) этого сборника. В стихах поэтов Аркадии женские образы — Низы, Амарилис, Анарды — бесплотны и чувства к ним также бесплотны и условны. Лирическое переживание Гонзаги всегда искренно и подлинно, в какие бы эстетические одежды оно ни облекалось.

В конце 80‑х годов Гонзага и Клаудио Мануэл да Коста приняли участие в заговоре «Инконфиденсии минейры». Гонзага должен был стать автором законодательства независимой бразильской республики и, возможно, ее первым президентом. Но заговорщики были преданы и арестованы. Три года, пока длилось следствие, они провели в тюрьме. Не выдержав заключения, повесился в камере Клаудио Мануэл да Коста. Гонзага и в тюрьме писал стихи — они были впоследствии изданы как вторая часть «Дирсеевой Марилии» (1799).

Заговорщикам был вынесен смертный приговор, но королева помиловала Гонзагу и нескольких его товарищей, заменив им казнь ссылкой в Мозамбик. Там, после восемнадцати лет ссылки, Гонзага умер.

Первая часть «Дирсеевой Марилии» отвечает требованиям Аркадии. Поэтическая речь Гонзаги ясна и безыскусна: он не прибегает к стилистическим фигурам, не употребляет архаизмов или латинизмов. В стих допускаются лишь требуемые вкусом эпохи мифологические образы. Эмфаза достигается рефреном или повторами, что сближает стих с фольклорным. Большая часть лир первого сборника выдержана в духе пасторальной традиции: поэт как будто набрасывает на себя легкий пастушеский костюм.

Но природа у Гонзаги не только прекрасная и добрая (как это характерно для пасторали) — гораздо чаще она разумна, мудра. Склоняя Марилию к любви, поэт ссылается на требования и уроки мудрой природы. Сама красота в понимании Гонзаги — это разумность, соответствие законам природы. Анакреонтические мотивы его лирики пронизаны ощущением естественности наслаждения, согласности с природным порядком. Природа для Гонзаги не только пейзаж и прелести сельской жизни, но и универсум, включающий в себя и человека. Это мир, живущий по определенным, познаваемым нашим разумом законам. Такое понимание природы значительно глубже того, что свойственно обычно пасторальной поэзии. Гонзага включил в пастораль рационалистическую концепцию Нового времени.

Существенно также переосмысление, которому подвергает Гонзага этический идеал пасторали — беззаботность, неприхотливость, чистосердечие отношений. У Гонзаги этот идеал обретает конкретные социальные черты. Он сторонник собственности, но не богатства. Его цель — золотая середина, обеспечивающая довольство и свободу. Свои нравственные представления он выражает уже не от имени условного пастуха, а от собственного имени. Он гордится тем, что не собирал в «железных сундуках» золото и «на улице обращался со всеми как с равными». Этический идеал Гонзаги — культ семьи, глубоких и прочных чувств, умеренной и достойной жизни, чистой совести — сближает его с сентиментализмом.

Некоторые лиры Гонзаги свидетельствуют о том, что изящный, сладостный и лукавый мир рококо сохранял обаяние в глазах поэта. Радостная чувственность, которой не стыдится поэт, заставляет нас вспомнить о настроении, господствующем в лирике Парни. Тем не менее влияние рококо в поэзии Гонзаги как бы мимолетно. Не мгновение наслаждения, но прочная семейная идиллия представляется целью существования в центральных лирах «Дирсеевой Марилии». Лишь нерушимый союз скрашивает приход старости, одряхление, лишение плотских радостей. Поэтому и интонации стихов Гонзаги более серьезны, сдержанны, медлительны, ему, в общем, не свойственны легкая грациозность и ироничность стиха.

В нескольких лирах Гонзага рисует поразительные по пластической четкости и социальной конкретности картины промыслов и занятий населения Бразилии (добыча золота, производство сахара из тростника, расчистка джунглей под пашни и пр.). В эти же годы Клаудио Мануэл да Коста работал над поэмой «Вила Рика», в последней главе которой описывал еще более подробно, со всеми техническими деталями, труд своих соотечественников. Гонзага и да Коста не только прекрасно знали материальное бытие своих земляков, но и сделали художественное освоение этого бытия творческой задачей.

В 1835 г. была найдена и опубликована большая сатирическая поэма под заглавием «Чилийские письма», созданная в Вила Рике в 1783–1786 гг. Это сатира на тогдашнего губернатора провинции, написанная в виде посланий чилийца Критило к другу Доротеу. Установлению авторства поэмы посвящена огромная литература. Текст поэмы был сопоставлен с деловыми бумагами Гонзаги и с «Дирсеевой Марилией». Сейчас можно считать неоспоримым, что автором «Чилийских писем» был Гонзага, возможно, в сотрудничестве с да Костой и другим поэтом, Алваренгой Пейшоту.

Выраженные в «Чилийских письмах» взгляды на природу, государство, богатство, знатность, церковников дополняют наше представление о просветительском характере мировоззрения Гонзаги. В прологе к поэме он утверждает значение поэзии как средства просвещения людей: «Сила правды, бичуя одного, казнит и прочих». Человечество, «освободившись от ига тяжкого, воспрянет к свету».

Литературоведы часто рассматривают «Чилийские письма» как героикомическую поэму, обычную для сатиры XVIII в. Однако поэма Гонзаги отличается гораздо более широким и непосредственным охватом реальности: в ней освещены самые разные стороны колониальной жизни — налоговая политика и охота на беглых негров, организация армии и продажа откупов. Некоторые эпизоды поэмы настолько драматичны, что их трудно представить в героикомической поэме. Таковы сцены постройки тюрьмы и экзекуций, описание сбора недоимок, когда «входят в города солдаты и начинают стонать жители: одни вырывают сережки из ушей жен и дочерей, другие продают старых рабынь, нянчивших их в детстве». Комизм социальных противоречий переходит в драматизм. Так, первым деянием нового губернатора явилась постройка тюрьмы, роскошного здания с бесчисленными архитектурными украшениями. В этот дворец сажают беглых негров, не знавших в жизни ничего, кроме жалких хижин.

«Чилийские письма» отличаются от героикомической поэмы и строением сюжета. В героикомической поэме черты современности обычно угадываются сквозь особый сатирический сюжет, пародийно — исторический или фантастический. Сюжет «Чилийских писем» неукоснительно соответствует ходу реальных событий. Историки установили, что каждый эпизод поэмы основан на факте. Для раскрытия же сатирического отношения к факту поэт использует такой традиционный для сатиры XVIII в. прием, как развернутые сравнения, образующие юмористический план происходящего. («Ты видел щеголя, когда он входит в дом, где собирается ужинать и играть в карты, оставляя у дверей лошадей и лакеев и даже не вспомнив, что идет дождь и дует ветер? Вот так обошелся с нами наш губернатор».) Всегда конкретные, взятые из реального быта сравнения создают реалистическую основу сатиры. Обличительный пафос поэмы дополняется классицистической риторикой инвектив.

Бразильская литература XVIII в. уже подступала к историческому конфликту колониальной Бразилии. Если в эпической поэзии старших современников Гонзаги — да Гамы и Дурана — этот конфликт прятался за ширмой исторического прошлого, то в «Чилийских письмах» он выступал открыто, во всей остроте современности. Внешне — это конфликт между народом и плохим правителем. На деле — это конфликт между народом и всей системой колониального управления. В «Чилийских письмах» современная поэту действительность взята так широко, с такой точностью и серьезностью реалистического описания, с такой драматичностью, что это не вмещается в рамки героикомической поэмы. Это было то самое обращение к современной жизни, которое в других литературах создало реалистический роман Просвещения. Бразильская проза тогда еще не существовала, прозаическая традиция в португальской литературе тоже была очень слаба. По историческим условиям, по степени зрелости (вернее, незрелости) социальных отношений бразильская литература еще не могла так показать поведение человека в социальном мире, как это сделано в европейском просветительском романе. Но «Чилийские письма» и моменты в лирике Гонзаги, близкие этой поэме, играли для бразильского художественного сознания ту же историческую роль, что просветительский роман в европейских литературах.

Арест и тюремное заключение круто повернули творческую судьбу Гонзаги. Душевное потрясение, горчайший личный опыт внесли в его поэзию совсем новые мотивы, новое мировосприятие.

Стихи Гонзаги цензуровались, прежде чем выйти из тюрьмы и попасть в руки его друзей. Зная это, Гонзага рассчитывал, что и стихи могут помочь ему на судебном процессе. Отсюда — многочисленные заявления о невиновности, призывы к снисходительности властей. Но это лишь один, довольно поверхностный слой. Самое главное и значительное в стихах второй части «Дирсеевой Марилии» — новый лиризм. Пасторальный маскарад появляется всего в трех — четырех лирах второй части. Он всегда отнесен в прошлое как воспоминание о незабвенных счастливых временах. В стихах о настоящем поэт отказывается от всех условностей системы, прежде для него важной. Он совершенно забывает о пастухах, пастушках и их хижинах. И поэт — узник, и его далекая возлюбленная предстают реальными людьми с их реальными биографиями.

Точно воссоздана в стихах тюремная обстановка: сырые стены, копоть, которая заменяет узнику чернила, судья, ведущий «коварно и ловко» допрос, звяканье ключей, луч света, который на миг проникает в камеру, когда туда входит тюремщик. Смятение, боль души, буря внутри одинокого и страшащегося своей участи человека — самая яркая тема тюремных стихов. Борение страха и надежды вызывает образы, неизвестные дотоле бразильской поэзии и, в общем, чуждые классицизму. Это образы сна, видений, бреда. То эти видения ужасны — площадь, плаха, палач, то, наоборот, во сне или грезах приходят светлые картины свободы и счастья, горько контрастирующие с пробуждением. Одно из самых замечательных стихотворений, лира 60‑я, начинается словами: «На ложе лягу, жесткое, как камень…». Во сне «тюремные утонут нары», и поэту снится его будущее, каким оно было бы, если бы не арест: свадьба, путешествие с любимой в родной город Баию. «Но «Слушай!» — часовой кричит уныло…», и узник просыпается… В этой лире с пронзительной тоской воплощена противоположность между сном и действительностью, мечтой и убивающей мечту реальностью.

Смятение, борьба с враждебностью мира и собственными страхами разрешаются одной темой — темой личного стоицизма. Сильнее угрозы плахи, ужасов тюрьмы, разлуки с любимой оказывается душа поэта. Утверждая безмерные внутренние силы человеческой личности, Гонзага поднимается до образов монументальных и впечатляющих: «Я деревом стал и скалою во власти ветров и морей…». Человеку неоткуда ждать помощи: «…Напрасные вздохи шлю я глухим богам». Он может и должен рассчитывать только на свои духовные силы. Эта мысль овладевает Гонзагой и диктует ему поразительно чеканные формулы, ставшие афоризмами, известными ныне с детства каждому бразильцу: «Сердце мое необъятнее мира…», или «С какою не справится болью такая душа, как моя?»

Сердце, которое больше, необъятнее целого мира, — трудно представить себе такой образ в поэзии XVIII в., настолько полон он преклонения перед человеческой индивидуальностью, перед неповторимой ценностью отдельной личности, которое связывается в нашем сознании с романтической поэзией.

Именно этой погруженностью в свою личную судьбу, утверждением ценности одной человеческой души отличается лиризм второй части «Дирсеевой Марилии». В лирах первой части поэт передавал свои чувства как бы обобщенными, поднятыми до общезначимости. Он более рассуждал о чувствах, обращаясь к собеседнику, слушателю, рассуждал часто с морализаторским оттенком. «Аркадия» стирала индивидуальность поэта. Классицизм выделял из индивидуального, непосредственного чувства нечто общезначимое, поучительное. В новых стихах жизнь души предстает разорванной, кризисной, в метании между крайними эмоциональными полюсами — отчаянием и гордым спокойствием. Отказ от стилизации, появление непосредственности самовыражения, ощущение стихийного, не сведенного к рационалистическим антитезам душевного хаоса — все это указывает на преодоление классицизма в пасторальной традиции и на движение к новому методу. Разумеется, это было еще только намечавшееся движение. И во второй части «Дирсеевой Марилии» еще много дискурсивности, апология индивидуальности часто оборачивается вполне классицистической проповедью стоицизма, разумного терпения и веры в благой закон природы. Но в лучших лирах этой части уже бьется пульс нового, привлекающего не дидактической рассудительностью, а искренностью и волнением лиризма.

Анализируя творчество Гонзаги, можно говорить о классицистических чертах его поэзии, о влиянии эстетики Аркадии и пасторальной традиции, об элементах сентиментализма и просветительского реализма, а в конце — о предромантических мотивах его лирики. Взаимопроникновение разных идейных и художественных систем вообще характерно для XVIII в., особенно его второй половины. Тем более неизбежно было это в Бразилии. Поздно начавшееся культурное развитие, отсутствие прочных национальных традиций делало интеллигенцию страны весьма восприимчивой ко всем влияниям, идущим вначале через Португалию, а потом из Франции, Англии, США. Было необходимо — и в осуществлении этого заслуга «Бразильской Аркадии» — освоение, приспособление к национальной действительности эстетических принципов, почерпнутых извне. Разумеется, в творчестве наиболее талантливых поэтов могли появляться и вне всяких иноземных влияний черты, типологически схожие с теми, что выкристаллизовывались в те же примерно годы в европейских литературах. Так, предромантические мотивы в лирике Гонзаги, очевидно, продиктованы не влияниями (никаких сведений о чтениях такого рода биографы Гонзаги не обнаружили), а лишь личным опытом поэта.

В творчестве Гонзаги, да Гамы, Дурана и других поэтов конца XVIII в. происходит и становление бразильской литературы как национальной литературы, как отражения жизни складывающейся нации и выражения ее самосознания. Чувствуя себя бразильцами, любя эту землю, болея ее болью, они были уже бразильскими писателями, хотя еще не называли себя так и не отделяли себя от литературы Португалии. В литературе прежде всего отражается жизнь новой страны, и лишь потом это осознается как свойство новой литературы. Поэзия Томаса Антонио Гонзаги и составляет первоначальный этап формирования национальной литературы. Талант же поэта, интеллектуальное и эмоциональное богатство его личности сделали этот ранний этап, эти первые самостоятельные шаги национальной литературы достойными всемирного признания.

Раздел VI Литературы Ближнего и Среднего Востока

Введение

И. М. Фильштинский

В истории литератур народов Ближнего и Среднего Востока XVIII век не составляет особой эпохи. Как и в XVII столетии, разноязычная литература рассматриваемого региона по типу своему продолжает оставаться средневековой. Поэты и прозаики народов, населяющих азиатские и африканские владения Османской империи, Иран, Афганистан (турки, персы, арабы, афганцы, курды и др.), на протяжении почти всего XVIII в. следуют в основном старым классическим традициям. Лишь со второй половины столетия в наиболее развитых литературах региона, в первую очередь турецкой и персидской, появляются некоторые новые черты — первые предвестники литературы Нового времени.

В XVIII в. в рассматриваемом регионе продолжается процесс выделения и обособления местных культур. Начавшаяся еще в XVI в. на Ближнем и Среднем Востоке литературная дезинтеграция в XVIII в. усиливается. Так, литературное развитие оторванных друг от друга арабских провинций Османской империи уже с XVII в. идет различными путями. К концу XVIII в. мы застаем вполне сложившимися и обособившимися персидскую и турецкую литуратуры. Персидская литература, некогда оказавшая влияние на весь мусульманский мир, ныне сохраняет свое значение лишь в небольшой части Ирана, Афганистана и Средней Азии, почти полностью теряя влияние в ее тюркоязычных областях и Закавказье. Населяющие эти области тюркоязычные народы создают культуру и литературу на тюркских языках, персоязычная же литература сохраняется там лишь в среде образованной элиты, которая прибегает к ней как предмету изысканных упражнений для литературных «гурманов».

В XVIII в. турецкая литература постепенно освобождается от преобладающего персидского влияния и все более обретает национальные формы. Своими путями идет развитие литератур на языке фарси и пушту в Афганистане. Некогда во многих отношениях единая мусульманская словесность постепенно распадается, что приводит к образованию зональных национальных литератур в наиболее развитых и однородных в языковом и этническом отношениях областях региона. Этот процесс идет в разных областях с различной интенсивностью и длится почти три столетия (XVII–XIX вв), но в целом в XVIII в. картина остается еще достаточно пестрой.

Далеко на окраине мусульманского мира — в могольской Индии — продолжает существовать поэзия «индийского стиля» на фарси, влияние которой на другие литературы региона, столь значительное в XVII в., в XVIII в. постепенно ослабевает. Обособленно существует в XVIII в. курдская литература, ранее находившаяся под сильным влиянием литератур соседних народов. Известная вялость в развитии литератур Ближнего и Среднего Востока была порождением общего культурного, экономического и политического застоя, царившего в Османской империи и в Иране в XVIII в. Кризис военно — ленной системы, поражения в войнах с Россией, европейская экспансия повлекли за собой ослабление былого могущества Османской империи. Внутриполитическое положение Ирана было не менее тяжелым. Однако в культурных процессах Ирана и Турции в XVIII в. была существенная разница. Если Турция была открыта европейскому влиянию, что существенно сказалось в зарождении элементов Нового времени в ее культуре, то Иран, напротив, стараниями мелких династий начала и середины XVIII в. был огражден от каких — либо чужеземных культурных влияний, и в первую очередь от западноевропейского. Наступившая в это время в Иране феодальная реакция сопровождалась усилением религиозной нетерпимости и следованием традиционной позднесредневековой культуры.

Таким образом, начавшийся еще в предшествующее столетие глубокий кризис всей политической и экономической системы в XVIII в. все сильнее сказывается на всех сторонах жизни двух некогда могущественных феодальных империй, но если в Османской империи этот кризис в конечном итоге способствовал европеизации страны, то в Иране он вызвал культурную консервацию. Исторические судьбы народов Турции и Ирана сложились по — разному и разными путями шло развитие их национальных культур.

Дезинтеграция литератур рассматриваемого региона, их обособление, известная неравномерность в темпах развития не исключают, однако, проявления во всех этих литературах некоторых общих закономерностей.

В трех главных литературах региона (турецкой, персидской и арабской) XVIII век не составляет единой эпохи. Если первая половина столетия еще в значительной мере обращена к Средневековью, то вторая половина уже свидетельствует о зарождении литературы Нового времени. Ростки новой литературы прежде всего появляются в Турции, теснее, чем другие страны региона, связанной с Европой. Европейское влияние ощущается в XVIII в. и в столице империи — Стамбуле, и в арабских христианских областях Сирии, находившихся под сильным культурным влиянием Рима и других европейских католических центров.

В XVIII в. из Европы в Османскую империю проникает книгопечатание: вслед за католическими типографиями в Ливане появляется типография в Стамбуле, где печатаются турецкие книги только светского содержания.

Однако в придворных литературных кругах строгие пуристы все еще защищают «чистоту» традиции, поощряя лишь традиционную панегирическую поэзию. Многие талантливые поэты оставляют двор и либо включаются в создание городской литературы, либо, как это было в Иране, вовсе покидают страну и перебираются в соседнюю Индию.

Поэты — традиционалисты сочиняют панегирики и газели, всевозможные произведения религиозно — назидательного содержания и стихи чисто мистического характера. «Индийский стиль», орнаментальная усложненная поэзия, столь популярная в XVII в., еще продолжает оказывать влияние на персидскую (в меньшей мере на турецкую) поэзию. Однако, если в творчестве классиков этого стиля — таких поэтов XVII в., как Бедиль, — сложная философская символика была адекватным выражением мировоззрения поэта, то в XVIII в. у эпигонов Бедиля «индийский стиль» порой вырождался в гипертрофически усложненную форму, превращаясь в самоцель. Поэтому для литературы XVIII в. характерны постепенный отход поэтов от «индийского стиля» с его непонятными даже образованным людям искусственными образами и высокопарной фразеологией и обращение к новым темам, использование новых, простонародных поэтических форм. Поэты Ирана ратовали за «возвращение» (базгашт) к старой поэзии домогольского периода с ее естественной манерой выражения чувств и настроений, изяществом, простотой фабулы, образов и языка. Поэтам нового направления свойственно иное, отличное от их предшественников чувство жизни. В эпоху перехода от Средневековья к Новому времени происходит ломка старинных устойчивых представлений об идеале. Разрушается былая патриархальная гармония, связанная с сознанием незыблемости установленного богом правопорядка. Поэзия «возвращения» — это поэзия беспокойства, «душевного смятения», обусловленного бессознательным ощущением надвигающихся общественных потрясений. Ей свойственно понимание сложности природы человеческих чувств с их порой неразрешимыми драматическими коллизиями. Эта поэзия явилась своеобразным мостом, соединявшим великую персидскую классическую поэзию с поэзией Нового времени — XIX–XX вв.

Несколько иной характер приняло развитие поэзии в Турции, где уже в XVII в. возникла тенденция к расширению тематического диапазона поэзии. В XVIII в., наряду с традиционными темами вина и любви, панегириками и сложными хронограммами (требовавшими, правда, большого версификаторского мастерства, но не обогащавшими литературу ни новыми мыслями, ни свежими образами), в стихах турецких поэтов звучат общественные мотивы, появляются стихи сатирического содержания, в которых бичуются взяточничество, лицемерие господствующих сословий, подвергаются осмеянию злоупотребляющие властью чиновники и неправедные судьи.

Наиболее существенным явлением рассматриваемого периода в Турции и Иране было развитие городской литературы и возникновение тенденции к некоему синтезу городской и придворной литератур. Процесс демократизации придворной литературы и сближения ее с культурой городских сословий был обусловлен развитием городов. Поскольку шахский дворец в Иране перестал быть литературным центром, поэт покидал двор и попадал в иную общественную среду, где в его творчество естественно входила новая тематика, требовавшая иных поэтических форм. Рост городской литературы наблюдался и в Османской империи. Как в персидской, так и в турецкой литературах традиционные образы переосмысливались и наполнялись новым содержанием. Старые жанры и формы арабской, персидской и турецкой поэзии (газель, маснави и т. д.) теперь используются для изложения народных стихотворных версий классических поэм любовного и героического содержания, в которых эти поэмы перерабатываются в соответствии с общественными идеями, нравственными идеалами и вкусами горожан.

Разумеется, простонародная городская словесность (поэзия и проза) существовала и в предшествующие столетия, но в XVIII в. ее влияние начинает все более проникать в письменную литературу, которая все чаще обращается к сюжетам из жизни столичного, ремесленного и торгового люда, к образам современников — горожан. В придворной поэзии встречаются комические сцены из городской жизни, сатиры на придворных, духовенство и судейское сословие. В стилистику высокой поэзии, с ее сложными заимствованиями из классических арабской и персидской литератур, поэтическими фигурами и вычурной лексикой, поэты вводят живую речь горожан с ее разговорными интонациями, арготивными и диалектальными формами. Появляются новые жанры (городские поэмы, романсы, городские и деревенские песни и др.), в которых применяются поэтические размеры, не встречавшиеся в классическом арабском аруде (перс. аруз) и позаимствованные из народной песенной формы. Конечно, строгие пуристы — традиционалисты к этим жанрам относятся с высокомерным презрением и не включают подобные произведения в свои антологии.

В прозе XVIII в. бытовали те же жанры, что и в предшествующие столетия: послания (личные и деловые), написанные иногда в полубеллетристической форме, научные трактаты различных типов, изысканные макамы и простонародные плутовские новеллы, описания путешествий в дальние заморские страны и т. д. Особенно распространены были в Турции и Арабских провинциях (Египте, Сирии, Северной Африке) различные исторические и географические сочинения, причем произведения подобного рода изобиловали вставными новеллами фольклорного или полуфольклорного содержания. Все эти произведения в основном носили традиционный характер, хотя XVIII век дал в жанре «описаний посольств и путешествий» немало важных и оригинальных произведений на турецком, персидском и арабском языках.

Как и в предшествующие столетия, в XVIII в. среди горожан пользовались большой популярностью различные жанры народной литературы (бытовая и волшебная новеллы, романы — эпопеи о подвигах древних героев и др.). Произведения народной литературы исполнялись перед слушателями специальными чтецами и рассказчиками — меддахами, шаирами, мухаддисами — и имели наравне с устной также и письменную традицию. Чтецы — рассказчики черпали из фольклора сюжеты и поэтические приемы для своих дастанов и сира, сказок и новелл разных типов. Широкое распространение в XVIII в. получают анекдоты о народных заступниках, обличителях произвола правящих сословий — Джухе, Ходже Насреддине и других героях; уличные рассказчики, иногда даже ученые мужи, сводят эти анекдоты в циклы и сборники.

Народные рассказчики — меддахи, шаиры и мухаддисы — обычно сопровождали чтение текста мимикой, голосовой имитацией, воспроизводили речь персонажей с ее диалектными и социальными особенностями, а поэтические вставки пели под аккомпанемент музыкальных инструментов. В их выступлениях уже содержались элементы театрального представления.

Театр возник в странах Ближнего Востока задолго до XVIII в. и, возможно, был занесен сюда с Дальнего Востока. В Османской империи издавна существовал кукольный театр марионеток и теневой театр (Карагёз). Под их влиянием в арабских провинциях империи также создается театр с программой на турецком языке и на арабских диалектах. В первой половине XVIII в. в Турции появляется площадной театр, продолжающий традиции средневекового кукольного и теневого театра, в котором разыгрывались небольшие пьески сатирического и героического содержания. Текстовой материал для театральных представлений всех видов на турецком языке во всех областях Османской империи и на арабских диалектах в Египте, Сирии и Ираке, как и другие жанры народной литературы, передавался от исполнителя к исполнителю, но имел также и письменную традицию. Поэтому можно говорить о наличии в турецкой и арабской литературах самостоятельной традиции национальной драмы, сыгравшей известную роль в формировании драматургии Нового времени.

Несколько иной характер носило развитие театра в Иране, где издавна во время ежегодных шиитских религиозных церемоний разыгрывались сцены на сюжеты, заимствованные из преданий о трагической судьбе шиитских святых.

Из этих театрализованных церемоний развился в XVIII в. мистериальный театр, в спектаклях которого воспроизводились те же предания, но с более сложной драматургией, в театральной обстановке и с участием профессиональных исполнителей.

В литературе народов рассматриваемого региона в XVIII в. еще сохраняются традиции классического периода и вместе с тем возникают некоторые новые элементы, дальнейшее развитие которых при активном взаимодействии с европейской культурой спустя столетие завершится формированием литератур современного типа.

Глава 1. Турецкая литература

Е. И. Маштакова

XVIII век, как и первая треть следующего столетия, — время нарастающего кризиса Османской империи — представляет собой в литературе Турции переходный период от Средневековья к Новому времени.

Состав письменной литературы оставался прежним. Господствовала поэзия, представленная панегириками, любовной лирикой, философскими и романическими поэмами, дестанами, сочинениями этического, религиозного (суфийского и ортодоксально мусульманского) характера, хронограммами, парафразами (назире) и другими видами классических произведений. Почти каждой из этих форм, согласно строгой регламентации канона, во многом опиравшегося на арабо — персидскую поэтическую культуру, как правило, соответствовала определенная образная система и размер. Придворно — аристократическая элитарная поэзия становилась в XVIII в. все более эпигонской. Популярной в этих кругах была поэзия «индийского стиля» — философская лирика, в сложной символике которой порой отражались гуманистические идеи и философское свободомыслие. Орнаментальность и зашифрованность поэзии «индийского стиля» порой приводили к гипертрофии формы, которая становилась самоцелью, поводом для демонстрации поэтической виртуозности автора. Так, утонченной формой, цветистой орнаментальностью и вычурным языком отличаются стихи в «индийском стиле» Рагыба — паши (1699–1763), мецената и государственного деятеля, основавшего одну из крупнейших библиотек Стамбула.

Однако время и запросы нового читателя, прежде всего городского, порождали в литературе перемены. Расширялась ее социальная сфера, многообразнее становились темы и сюжеты, возрастала роль героя из демократических низов общества, появилась тенденция к ослаблению жесткой нормативности. Поэты чаще обращались к сюжетам из турецкой жизни, описывали местные нравы, быт и пейзаж. Язык поэзии, отягощенный сложными арабскими и персидскими заимствованиями, все чаще обогащался за счет городского и крестьянского говора, в некоторых случаях даже арготивных элементов.

Взаимовлияние устной и письменной литератур стало в XVIII в. сказываться с новой силой. Помимо тюркю (вид народной песни), популярной еще в XVII в., стали создаваться шаркы (в стиле другой народной песенной формы), также основанные на тюркской системе стихосложения (хедже).

Новые веяния ярко проявились в творчестве Недима (ум. 1730), талантливого придворного поэта. Его жизнерадостные остроумные газели и касыды воспевали любовь, вино, красавиц и жизнь как радость и наслаждение, что вполне отвечало вкусам двора и духу «эпохи тюльпанов» — так обычно называют историки культуры первую треть XVIII в. в Турции. Характерным для этого времени мотивом в архитектурном декоре, орнаменте произведений прикладного искусства, рукописной миниатюре было стилизованное изображение тюльпана — своеобразного отражения в местной традиции стиля рококо, привнесенного европейскими художниками и архитекторами, работавшими в Турции по приглашению султана. Так выполнен, например, унван (традиционная заставка) в одной из рукописей. Его автор — известный художник Левни (ум. 1732) в иллюстрациях к «Сур — наме» поэта Вэхби в ряде рисунков пытался отойти от канонов восточной миниатюры, достигнуть портретного сходства изображаемых персонажей, придать живость их мимике и позам, достоверно изобразить быт эпохи. Увлечение «тюльпанами» коснулось многих поэтов, в том числе и Недима. Он часто писал о Стамбуле, его пригородах и садах, где цвели тюльпаны. В его стихах отражена и повседневная жизнь простых людей, их нравы, быт, приметы времени и места. Недим расширяет жанровые возможности поэзии, использует шаркы в любовной и пейзажной лирике. В шаркы язык несколько проще, порой приближается к столичному говору, включая и арго.

Недиму стали подражать. Его пример подхватили писатели следующего поколения. Среди них был и такой во многом отличный от Недима поэт, как Шейх Галиб (1757–1799), последний крупный поэт — суфий, который прославился своей аллегорической поэмой «Хюсн ве Ашк» («Красота и Любовь»). В отличие от многих суфийских поэтов, слагавших поэмы на этот сюжет, Шейх Галиб большее внимание уделил так называемому «земному» плану в традиционном для суфийской поэзии сюжете; в поэму естественно вошли стихи, по форме и стилю близкие фольклору, например народные плачи, среди которых немалое место занимали шаркы и тюркю.

Взаимодействие письменной литературы и фольклора сказалось также в литературной обработке дестанов. Проявилось оно и в стихах поэтов саза (как принято называть поэтов, сопровождавших исполнение стихов игрой на музыкальном инструменте). Среди народных поэтов выделялся Эрджишли Эмрах (ум. в начале века), продолжатель лучших традиций знаменитого ашуга XVII в. Караджаоглана. Стихи Эмраха живут в народе поныне, а его трагическая жизнь стала сюжетом популярного романического дестана «Эмрах и Сельвихан».

В XVIII в. дестаны, которые в Турции были преимущественно поэтическими, значительно обогатились в стилевом и тематическом отношениях за счет бытовых сюжетов, отражающих реальную жизнь общества с его заботами и нуждами: «Дестан о несчастном бедняке» Савни, «Дестан о лекарствах» Тахири и др. Помимо новых дестанов, были по — прежнему популярны в народе героико — эпический «Кёроглу» и романический «Керем и Аслы». Существовали в XVIII в. и религиозные дестаны, иногда проникнутые идеями суфизма. В некоторых дестанах можно отметить юмористические и сатирические черты в обрисовке национальных типов, характеров, ситуаций. В высокий поэтический стиль проникали народные выражения и даже вульгаризмы.

Сатира и юмор были свойственны также многим произведениям городской литературы с ее новым героем. Так, поэмы Белига (ум. 1758) «Книга о сапожнике», «Книга о банщике», «Книга о портном» и «Книга о цирюльнике» написаны в стиле шехренгиза, средневековых шуточных поэм, воспевающих юношей — мастеровых, пленяющих своей красотой сердца всего города (в отличие от предшественников, у Белига это всегда Стамбул). Сюда же в известном смысле можно отнести и поэмы придворного стихотворца Фазыла Эндерунлу (ум. 1810) «Тетрадь любви», «Книга женщин», «Книга красавцев» и др., в которых откровенная эротика сочетается с почти натуралистическим, порой шутливым описанием быта, местных нравов и типов. По традиции создавалось множество пародий и эпиграмм. Юмористические народные рассказы и анекдоты объединялись в циклы вокруг Ходжи Насреддина и новых героев: бывалого вояки Инджили Чавуша, дервиша Бекташи и др. Профессиональные рассказчики (меддахи) охотно включали их в свой репертуар. С успехом они исполняли также разнообразные сказки, народные рассказы, притчи, имеющие давние устные традиции, а иногда — письменные источники (турецкие или заимствованные).

В XVIII в. к уже известным и популярным формам народного театра — теневого (Карагёз), театра марионеток (кукла оюну) — добавляется еще одна — площадной театр (орта оюну). Представление орта оюну, в отличие от других форм народного театра, разыгрывается актерами (только мужчинами), но так же, как и в теневом и кукольном театре, строится на традиционных типах и ситуациях. При низкой грамотности народа эти зрелища имели большое значение как средство массовой злободневной информации, подчас преподносившейся в форме политической сатиры.

Проза была представлена в письменной литературе авторскими рассказами, часто созданными на фольклорной основе (оригинальной, турецкой или заимствованной), а также сочинениями делового, исторического, этического и религиозного характера. В XVIII в. были распространены рукописные книги рассказов, известных в устной передаче меддахов. Примером авторских рассказов, вобравших в себя образцы народной повествовательной литературы, может служить книга «Фантазии» (полное название «Чудеса божественного откровения») Али Азиза (ум. 1798), образованного чиновника, который посетил ряд европейских стран и в качестве турецкого посла два года провел в Берлине. В обрамленную композицию он поместил собственные рассказы из стамбульской жизни того времени и рассказы по мотивам широко известных циклов «Тысяча и одна ночь», «Тысяча и один день» и др. Старинные турецкие, арабские и персидские народные повествования иногда претерпевают по воле автора XVIII в. удивительную трансформацию, например волшебные приключения героев приобретают некое наукообразное объяснение — даже явлениями магнитного поля.

Историки тоже включали в свои повествования рассказы, навеянные фольклором, народные легенды и притчи. Так, в сочинении Супхи (ум. 1769) реальные события турецкой истории XVIII в. переплетаются с фантастическими приключениями вымышленных героев. Историческая литература сыграла значительную роль в формировании новой турецкой прозы.

Одаренным прозаиком был, например, Наима (1655–1716). Его «Цветник Хюсейна в изложении событий Востока и Запада» (1702) представляет собой оригинальное произведение, в котором сухое и точное изложение исторических событий жизни Османской империи (1591–1659), с подробным описанием дворцовых заговоров, народных восстаний и пр., перемежается стихами различных авторов и беллетризованными историческими рассказами, написанными часто в форме ярких жанровых сценок и живых диалогов. Язык этих фрагментов много проще языка деловой прозы. В ходе беседы исторических персонажей выявляется характер взаимоотношений собеседников, мотивы их поведения, различные точки зрения на тот или иной исторический факт и пр. Лаконично и ярко написана, например, сцена казни крупнейшего сатирика Нефи (ум. 1635). Наима не беспристрастный историограф — чувствуется его критическое отношение к некоторым событиям истории, отдельным деятелям. Таковы сатирические портреты жестокого султана Мурада IV, ряда великих везиров и др. «История» Наимы — выдающееся сочинение турецкой средневековой прозы. Оно было впервые издано на турецком языке в 1734 г.

Среди сочинений, входивших в круг чтения образованных людей и оказавших большое воздействие на общественное сознание эпохи, особый интерес представляют посольские книги (сефаретнаме). Эта своеобразная жанровая форма получила у турок большое распространение именно в XVIII в. В ней соединяются особенности деловой прозы и публицистики, мемуаров и дневниковых записей путешественников, иногда очевидна ее близость к повествовательной литературе. Сефаретнаме не имеют твердого канона, но они впитали в себя отчасти канонические правила тех форм, на основе которых сложились. Таковы, например, этикет описания официальных лиц (султанов, королей, придворной знати) и обращения к ним, включая традиционную титулатуру, порой переносимую с правителей Востока на царствующих особ Запада. Помимо этого, значение канона приобрели точность в описании событий с указанием времени, пройденного расстояния, количества и качества врученных и полученных даров, а также последовательность в изложении трех обязательных частей — поездка посла к месту назначения, пребывание там, возвращение домой. Все это, естественно, было связано с деловой функцией посла и его посольской книги.

Эти правила строго соблюдались прежде всего в сефаретнаме, написанных в качестве официального отчета и потому отмеченных определенной заданностью. Другого рода посольские книги создавались как некое частное приложение к этим отчетам, как книги для чтения и адресовались не только султану, но и более широкому кругу читателей. В этих сочинениях ярче проявлялась авторская воля, заметнее — известная свобода выражения (в прямой и завуалированной форме) собственных оценок и т. п. Авторы таких сефаретнаме иногда прерывали хронологическую последовательность записи, вводя, например, рассказы из истории техники изготовления французских зеркал и гобеленов, описывали технику печатания книг, интерьер парижской оперы, а также включали различные легенды и притчи. Просветительские задачи такого рода произведений очевидны.

Выдающееся сочинение XVIII в. — «Парижское сефаретнаме» Мехмеда Челеби (или Йирмисекиз Челеби, умер 1732), турецкого посла в Париже (1720–1721). Автор этой книги, написанной сравнительно простым языком, проявил острую наблюдательность и достаточную критичность в восприятии увиденного. Воодушевленный идеей принести пользу отечеству, способствуя развитию наук и просвещению, Мехмед Челеби создал сочинение большой познавательной ценности. Он первым обрисовал многие стороны хозяйственной и культурной жизни французов, познакомил соотечественников с европейским театром, столь несходным с народным турецким. Возвратясь на родину, Мехмед Челеби содействовал организации турецкого книгопечатания. Многое сделал для этого и его сын Сейид Мехмед, побывавший вместе с отцом в Париже, где юноша овладел французским языком и общался с образованными людьми Франции. Видимо, благодаря его посредничеству французский писатель Сен — Фуа (1698–1776) близко познакомился с послом, его свитой и смог составить себе представление о турецком мире того времени. Многие страницы «Турецких писем» (1730) Сен — Фуа текстуально близки «Парижскому сефаретнаме» Мехмеда Челеби, который начал писать свою книгу еще до возвращения на родину. Тогда же Сен — Фуа стала известна одна пьеса из репертуара народного театра орта оюну. На ее основе французский писатель создал комедию «Вдовы» (во второй редакции — «Турецкие вдовы»). Позднее она, по — видимому, была переведена на турецкий язык сыном Сейида.

Связи с Европой способствовали пробуждению у турок интереса к европейскому театру и драматургии, осознанию их роли для просвещения людей. Но в ту пору можно говорить только о первых опытах создания пьес европейского типа на турецкой фольклорной основе. Таковы, например, две комедии, написанные на турецком языке автором, имя которого до нас не дошло, в Вене в Школе восточных языков (осн. 1752). В Вене же они были поставлены на сцене силами турецких учащихся и преподавателей.

В ряде сочинений XVIII в. прослеживается прямая преемственность с критическим направлением общественной мысли, ярко проявившимся в турецкой литературе уже в XVII в. Как и тогда, образованные, мыслящие люди выражали обеспокоенность бедственным положением страны, развалом армии, коррупцией в государственном аппарате и пр. Они полагали, что султан, лично ответственный перед богом и людьми за состояние дел в стране, обязан своей монаршей властью карать зло во имя добра и заботиться о благе человека. Их вера в знание как средство исправления общества была абсолютной. Передовые люди своего времени свято верили в силу закона вообще, в строгое подчинение «справедливым» правилам, устанавливаемым разумом, который олицетворялся в султане. Эти идеи проходят через ряд публицистических и дидактических сочинений, занимавших большое место в литературе XVIII в.

Подготовленные всем ходом развития реформаторские тенденции овладевали умонастроением определенных кругов общества, и прежде всего тех, кто повидал мир за пределами своей родины. Огромным сдвигом в их сознании была мысль о возможности и даже необходимости использовать европейский опыт. Расширение и укрепление связей турок с Западом в различных областях, в том числе и в культурной, что само по себе было новым, имело большие исторические последствия. Эти контакты в сфере идей обнаруживаются в ряде сочинений.

Наиболее полно они отразились в трактате «Основы мудрости в устройстве народов» (изд. 1732) выдающегося деятеля культуры Ибрагима Мутеферрика (1674? — 1745). Выходец из Трансильвании (венгр или еврей по национальности), он в юности получил прекрасное общее и теологическое образование. Поселившись затем в Турции, Ибрагим Мутеферрика освоил турецкий и арабский языки, овладел мусульманской культурой и принял ислам. В силу своего служебного положения при дворе и благодаря общению с образованными людьми своего времени он хорошо знал положение дел в Османской империи.

Личность Ибрагима Мутеферрика, олицетворявшая собою синтез восточной и западной культур, его сочинения и деятельность в качестве первопечатника (1729–1745) оставили глубокий след в культуре страны.

В «Основах мудрости», ставших заметной вехой в истории развития общественной мысли в Турции, Ибрагим Мутеферрика по — своему откликнулся на передовые идеи эпохи и запросы турецкого общества. Как и Мехмед Челеби, он был убежден, что взаимоотношения в обществе должны строиться на основе разума и диктуемых им законов, и призывал руководствоваться в своих действиях здравым смыслом и принципами «истинного» правосудия. В отличие от европейских просветителей (с идеями которых он был знаком), Ибрагим Мутеферрика, как и ряд других деятелей, опорой порядка в государстве считал не только разум, но и шариат. Будучи сторонником просвещенной монархии, он первым познакомил турок с другими формами государственного правления. В духе европейских просветительских сочинений Ибрагим Мутеферрика, как и другие турецкие авторы XVIII в., подтверждал свои выводы примерами из исторического или легендарного прошлого Турции и других стран.

Его единомышленником во многих отношениях был Ахмед Ресми (1700–1783), широко образованный, прогрессивно мысливший государственный деятель. Его сочинения — два сефаретнаме (о посольстве в Вену, 1757, и в Пруссию, 1763) и особенно известный памфлет «Суть достопримечательного» (1781) имеют определенную идейную и текстуальную близость с трактатом «Основы мудрости» Ибрагима Мутеферрика. Но памфлет отличается от него остросатирическим тоном. Ибрагим Мутеферрика и Ахмед Ресми, не будучи людьми военными, большое внимание уделили армии, науке управления ею, организации и пр. При этом оба гневно порицали войну, приносящую людские бедствия. Однако, исходя из реальных потребностей, они считали первостепенно важной задачей — учиться военному искусству и у друзей и у врагов, подкрепляя свою мысль историческими примерами, в частности деятельностью русского царя и полководца Петра I.

В Турции воззрения передовых людей XVIII в. не сложились и не могли еще сложиться в законченную цельную систему, но они неотделимы от истории просветительской идеологии, расцвет которой пришелся на период Танзимата (вторая половина XIX в.).

Глава 2. Арабская литература

И. М. Фильштинский

Общие тенденции

Еще в начале XVI в. почти вся территория Ближнего Востока была завоевана турками — османами, и арабские области Османской империи были низведены до положения отсталых провинций. На протяжении XVII–XVIII вв. правители Стамбула постепенно утрачивали реальную власть над арабскими территориями, и местные турецкие паши и мамлюкские беи, номинально оставаясь вассалами султана, фактически бесконтрольно правили в своих пашалыках. При этом, если в прилегающих к турецким областям арабских провинциях (Ирак) власть султана имела еще какую — то реальную силу, то в Сирии и Египте она ощущалась слабее, а на окраинах империи (Аравия, Северная Африка) турки и вовсе не были хозяевами. В Аравии только Хиджаз с Меккой находились под контролем стамбульских властей. Йемен сверг османское иго еще в 1663 г., и в нем управляли свои имамы. В середине XVIII в. в Аравии возникло ваххабитское государство. Ваххабиты связывали возрождение былого арабского могущества не с реформами по европейскому образцу (которые они осуждали как ересь), а с «возвращением к первоначальному исламу». Основываясь на ортодоксально — консервативных мусульманских представлениях, они отвергали распространенный в странах ислама культ святых, запрещали употребление табака и даже расценивали паломничество к могиле Мухаммада как языческое действие. В стороне от турецких попыток европеизации остались также страны Северной Африки, которыми правили местные династии (с XVI в. — в Марокко, с XVII — в Алжире, а с XVIII — в Тунисе и Триполитании).

Арабские провинции Османской империи, находившиеся под управлением турецких пашей и мамлюкских беев, равно как и управлявшиеся собственными династиями, пребывали в состоянии экономического и культурного упадка. Даже такие традиционные для средневековых арабов отрасли знания, как медицина, астрономия и математика, в которых арабы еще в VIII–XII вв. достигли больших успехов, значительно опередив страны Запада, ныне не только не развивались, но и в какой — то мере пришли в упадок, поскольку многие положительные знания прошлого были забыты, а навыки утрачены. Также обстояло дело и в гуманитарных науках: истории, философии и филологии, что дало основание египетскому историку второй половины XVIII в. и начала XIX в. аль-Джабарти жаловаться на царившее кругом невежество и отсутствие интереса к научным знаниям. Культурный застой явился в значительной мере следствием консерватизма догматического богословия, сковывавшего творческие силы общества и зачастую сводившего научную деятельность к переписыванию и комментированию трудов прославленных ученых прошлого, либо к составлению обширных компиляций, библиографических сводов и словарей.

Разобщение арабских провинций вследствие турецких завоеваний привело к их культурной дезинтеграции. Дифференцируется культурная жизнь даже территориально близких арабских областей империи — Ирака, Сирии и Египта, в каждой из которых начинает складываться своя литература, хотя и восходящая к общему классическому наследию, но уже порой имеющая особую местную тематику и, таким образом, предвосхищающая зарождение местных национальных литератур.

Как и в предшествующие два столетия, арабская литература XVIII в., оставаясь по типу своему средневековой, в основном сохраняет традиционный характер. В Аравии и в странах Северной Африки культивируются средневековые классические жанры (панегирик, любовная лирика, поэзия вина и т. д.). В Египте, Сирии, Ливане при доминировании традиционных литературных форм уже в XVIII в. начинают создаваться, на первых порах еще робко, предпосылки модернизации художественного мышления, которая реально произойдет лишь во второй половине XIX в. Эти области Османской империи ранее других оказались втянутыми в экономические и культурные связи с Западом, в первую очередь с Италией и Францией.

Литература Ливана

На культурную жизнь Ливана существенно повлияла деятельность иезуитских школ, открытых в стране в середине XVI в. по распоряжению римского папы Юлия III, а также деятельность маронитской коллегии (христианская секта в Ливане), основанной в Риме еще в 1584 г. папой Григорием XIII. Независимо от мотивов, которыми руководствовались римско — католические первосвященники в своих действиях, эти учебные заведения способствовали укреплению культурных связей Ливана с Европой и дали немало выдающихся деятелей арабской культуры. К их числу следует прежде всего отнести одного из воспитанников маронитской коллегии в Риме Бутруса ат-Тулави (1657–1745), основавшего в Алеппо маронитскую школу и преподававшего в ней латынь и итальянский язык. Выдающийся знаток языков, права и естественных наук, ат-Тулави воспитал ряд талантливых учеников, в числе которых был крупный для своего времени филолог и поэт Джерманус Фархат (1670–1732).

Джерманус Фархат родился и прожил значительную часть жизни в Алеппо, а последние годы жизни был даже алеппским архиепископом.

Просветительская деятельность Фархата была в известной мере ограничена кругом маронитской интеллигенции, однако роль его в подготовке нового этапа арабской культуры оказалась весьма значительной: Джерманус Фархат основал большое хранилище рукописей в Алеппо и объединил вокруг себя образованных людей и литераторов. В его кружок входили поэт, автор религиозно — дидактических стихов, элегий, гимнов и «богомудрых» наставлений Никула ас-Саиг (1692–1756); знаток печатного дела, принимавший активное участие в организации в Ливане (в Алеппо и в Дейр аш-Шувейре) католических типографий, где печатались Библия и сочинения религиозно — назидательного характера, Абдаллах аз-Захир ас-Саиг (1680–1748), поэт Ниаматаллах аль-Халаби (ум. ок. 1770) и многие другие маронитские деятели.

Стремясь к возрождению арабской культуры и к распространению среди соотечественников знания литературного арабского языка, Фархат создал ряд пособий по грамматике и стилистике и словарь классического арабского языка. В своих поэтических произведениях Фархат в основном следовал традиции. Наряду со стихотворениями в средневековых жанрах — панегирик, любовное стихотворение (газель), элегия на смерть (риса), застольные песни (хамрийят), — Фархат писал дидактические поэмы на христианские религиозные сюжеты, облекая их в традиционные формы поэм — моноримов и строфической поэзии, используя средневековые жанры и поэтические размеры. Во многих стихах Фархата ощущается влияние арабских поэтов — классиков — Ибн ар-Руми, суфийского лирика Ибн аль-Фарида и др.

Джерманус Фархат был одним из зачинателей раннего арабского просвещения (в буквальном, а не идеологическом смысле этого слова). На протяжении XVIII в. из маронитской среды в Ливане выдвигается ряд ученых — филологов и литераторов, продолжавших его дело. Много сделали выходцы из семьи ас-Симани — Истифан Аввад (1711–1782), Симан (1752–1821), Антун (1775–1818) и особенно Юсуф Симан (1688–1768), крупный и универсальный по своим интересам ученый, выпускник маронитской коллегии в Риме. Знаток многих языков, Юсуф Симан ас-Симани собрал большую коллекцию рукописей на разных восточных языках и составил каталог рукописей библиотеки Ватикана. Как и другие ранние просветители, Юсуф ас-Симани стремился практически способствовать распространению просвещения в Ливане: по его инициативе открывались школы, а одно из ливанских учебных заведений он сам возглавил.

Однако ограниченная христианской общиной деятельность ливанских маронитских просветителей не оказала, по крайней мере на первых порах, сколько — нибудь существенного влияния на развитие арабской литературы. Как и в предшествующие столетия, арабская поэзия в Ливане носила традиционный характер. Только в конце XVIII в. известное литературное оживление наступает благодаря кружку, образованному при дворе эмира Башира Шихаба II (1788–1840), покровительствовавшего литераторам и ученым. В этот кружок входили поэт и историк Никула ат-Турк (ум. 1828), оставивший любопытное описание Египта в период похода Бонапарта, поэт из Хомса Бутрус Караме (1774–1851) и др. В качестве придворных одописцев Башира они сочиняли традиционные панегирики. Произведения ливанских придворных панегиристов представляют значительный исторический интерес, ибо в них порой полнее, чем в хрониках, отражена жизнь провинциального княжества того времени. Особенно много бытовых зарисовок в поэзии ат-Турка. Сохранилась, например, его небольшая шутливая поэма, в которой описана перебранка поэта с кладовщиком эмира, выдававшим ему, как придворному панегиристу, причитавшийся «натуральный паек» и всячески старавшимся всучить недоброкачественные продукты.

Литература Египта, Сирии и Ирака

Более насыщенной была литературная жизнь Египта, где на протяжении XVIII в. появляется ряд значительных фигур. Фактические правители Египта, мамлюкские эмиры, несмотря на постоянную междоусобицу старались покровительствовать наукам и литературе, приближали к себе мусульманских ученых (улемов), поэтов и всячески одаривали их. От мамлюкских эмиров не отставало также богатое купечество. Богатые горожане имели большие частные библиотеки и по традиции покровительствовали ученым и литераторам.

Мусульманские улемы преподавали в куттабах (начальные школы, где изучался Коран) и в медресе (школы более высокого уровня). Главным очагом просвещения в Египте был богословский университет аль-Азхар, расположенный в Каире в помещении одноименной мечети. В аль-Азхаре преподавались богословские науки и мусульманское право, отчасти мусульманская историография и арабская филология. Некогда в аль-Азхаре, как и в других учебных заведениях Арабского Востока, изучались математика, астрономия, медицина, точные и естественные науки, но к XVIII в. эта традиция была почти полностью утрачена.

Даже в сфере традиционной схоластики азхарские улемы редко создавали что — либо оригинальное и обычно ограничивались составлением разнообразных комментариев (шурух), глосс (хаваши) или объяснительных примечаний (тааликат) к трудам теологов предшествующих столетий.

Но, несмотря на общий упадок преподавания, среди шейхов аль-Азхара и связанных с аль-Азхаром ученых были и выдающиеся люди. Заслуживает упоминания аль-Муртада аз-Забиди (1732–1791), йеменец по происхождению, проживший большую часть жизни в Каире и умерший здесь от чумы. Его перу принадлежит множество сочинений, главное из которых «Венчальная корона в истолковании аль-Камуса» — комментарии и дополнения к знаменитому словарю арабского языка средневекового лексикографа аль-Фирузабади (1329–1414), а также комментарии к сочинениям средневекового богослова и философа — мистика аль-Газали (1059–1111).

Во второй половине XVIII в. в Каире трудился другой выдающийся ученый, аль-Джабарти (1754–1826), историк, автор хроники, в которой добросовестно описаны события времени правления мамлюков и турков, французской экспедиции Бонапарта и первых двух десятилетий правления Мухаммеда Али. Для историков культуры и литературы Египта эта хроника представляет огромную ценность, ибо содержит уникальные биографические материалы, а также отрывки из официальных документов, частной переписки и произведений египетских поэтов. Литературный талант и наблюдательность автора, его склонность к бытовым зарисовкам, его интерес к судьбам и взглядам выдающихся людей своего времени делают хронику аль-Джабарти в равной мере достоянием исторической науки и замечательным образцом арабской мемуарной литературы конца XVIII в. Распространенным чтением образованных людей его времени, пишет аль-Джабарти, были знаменитые макамы аль-Харири, фарсиязычные классики — Фирдоуси («Шах — наме»), Хафиз и Саади. Как и в предшествующие столетия, во всех слоях общества большой популярностью пользовались произведения народной литературы, культура публичного чтения которых сохранилась в арабских провинциях на протяжении всего XVIII в. Как и в старину, специальные декламаторы в кофейнях, на рынках и в других общественных местах читали «с выражением» романы — эпопеи типа «Антар», «Повести о подвигах племени бану хиляль» и другие, а также новеллы (бытовые, фантастические, дидактические и т. п.), часть которых ранее вошла в собрание «Тысячи и одной ночи». Участник похода генерала Бонапарта в Египет (1798–1801) Денон отмечает поразительную способность египтян слушать исполнение одной и той же знакомой повести по многу раз, ибо каждый рассказчик умеет по — своему оттенить ту или иную сторону повествования. У одного лучше выходят сцены чувствительные и любовные, другому удается с большим темпераментом нарисовать батальные сцены, третий захватывает внимание слушателей невероятными приключениями, четвертый смешит комическими эпизодами. «Словом, — заключает Денон, — рассказ заменяет арабу театральное представление».

В XVIII в. популярны были произведения народной литературы — романы, новеллы, имеющие не только устную (фольклорную), но и письменную традицию, о чем свидетельствуют сохранившиеся записи произведений народной литературы, сделанные в то время. Некоторые из этих произведений напоминают фаблио и шванки, а порой и европейские плутовские новеллы. Часто они восходят к средневековому фольклору различных народов Востока, а иногда имеют параллель в произведениях крупных средневековых арабских прозаиков (аль-Джахиза и др.). Например, большой популярностью в Египте в XVIII в. пользуются всевозможные рассказы о ловких жуликах, хитрецах и мошенниках, известные там еще в глубокой древности. В одном из сохранившихся рассказов, своим грубоватым юмором напоминающим европейские фаблио, повествуется о женщине, вышедшей одновременно замуж за двух воров — дневного и ночного — и в течение некоторого времени обманывавшей их обоих. После рождения у женщины сына оба жулика претендуют на право называться отцом ребенка и ссорятся между собой.

Сохранились записи рассказов о животных, близких по содержанию к «Калиле и Димне», рассказов о скупых людях, о возлюбленных, которым судьба мешает соединиться, рассказов фантастического и дидактического содержания. Особое место занимают собрания басен и пословиц. Произведения народной литературы, как и в предшествующее столетие, собирались рассказчиками и переписчиками в сборники, предназначенные для публичных выступлений. Состав таких сборников носил обычно случайный характер.

До нас дошли также записи небольших стихотворений любовного содержания, стихотворные жалобы на разлуку с друзьями, на несправедливость властей, на бедность и трудную жизнь. Сохранились лирические стихотворения, напоминающие турецкий городской романс (шаркы), в которых герой произносит любовный монолог перед домом своей возлюбленной, превознося ее красоту и жалуясь на жестокосердие. Встречаются шуточные стихи. В одном из них, например, высмеивается капризная жена, недовольная своим тесным домом и мечтающая жить во дворце.

Герой этой литературы почти всегда горожанин — ремесленник, мелкий торговец, бывший солдат, а иногда и сельский житель, образ которого все чаще встречается в городской новеллистике по мере того, как в городах появляются разорившиеся и бежавшие из деревень египетские феллахи. Если в героических эпопеях и волшебных сказках герою приходится сражаться с иноплеменниками, иноверцами или волшебными силами, то в стихотворениях и новеллах бытового жанра ему противостоят знатные и богатые вельможи, чиновники и неправедные судьи. Авторов (рассказчиков) этих новелл занимают не великие события, подвиги и чудеса природы, а повседневная жизнь горожан, реальный быт, нравы и ситуации.

Как и в предшествующие столетия, арабское словесное искусство в Египте было представлено главным образом поэзией. Арабские поэты XVIII в., как правило, придерживались традиционных поэтических форм и жанров, круг их идей, представлений и сюжетов был примерно тот же, что и у их предшественников, поэтов классического периода. Египетские, иракские и сирийские поэты XVIII в., если они жили в резиденциях провинциальных правителей, как некогда придворные панегиристы багдадских халифов VIII–XI вв., слагали в честь своих покровителей по традиционной схеме торжественные панегирики, поздравления в связи со знаменательными датами, элегии по случаю смерти. Сочиняли они также послания в стихах, застольные и любовные песни, религиозные панегирики, иногда с сильным суфийским оттенком. Поскольку версификационное мастерство как таковое ценилось в эпоху Позднего Средневековья превыше всего, поэты состязались в сочинении экспромтов, хронограмм и поэтических загадок, проделывали всевозможные графические фокусы, придававшие стихам зрительную выразительность. Так, используя особенности арабской графики, они сочиняли стихи, содержащие в каждом слове или, наоборот, не содержащие ни в одном слове буквы с определенным начертанием, или каждая вторая буква которых имела в своем начертании надстрочную или подстрочную точку, или все буквы каждого второго слова содержали точки, или каждое слово начиналось с буквы, которой оканчивалось предшествующее слово, и т. д.

Широко практиковались ремесленно — поэтические приемы Позднего Средневековья — тахмис и таштир, суть которых заключалась в переработке по определенным правилам стихотворений предшественников, которые дополнялись новыми полустишиями с сохранением размера и рифм, что приводило к частичной утрате смысла в стихотворении, взятом в качестве основы, но зато должно было продемонстрировать формальное мастерство дополнившего его поэта.

Аль — Джабарти в хронике сообщает биографические данные более чем о двух десятках египетских поэтов, и хотя, кажется, ни один из них не мог сравниться с прославленными мастерами классического периода, в их числе были и такие, чье творчество, несомненно, было отмечено печатью таланта.

Весьма лестно аль-Джабарти отзывается о поэте конца XVII и начала XVIII в. Хасане аль-Бадре аль-Хиджази (ум. 1718), сочинявшем стихи на простонародном языке в отличие от его современников, творцов послеклассической эпигонской поэзии. Аль — Хиджази, воспитанник аль-Азхара, большое внимание уделял логике и грамматике и написал по этим дисциплинам ряд трудов. Уже в зрелом возрасте он начал проявлять интерес к суфийской философии, ей аль-Хиджази посвятил большую урджузу (поэму в размере раджаз) в полторы тысячи строк. Наибольший историко — литературный интерес представляют его стихотворения «на тему дня», в которых он выражал сочувствие египетскому бедному люду, одновременно сожалея о его невежестве и отсутствии моральных принципов. С негодованием писал он о своих коллегах — азхарских шейхах, превративших свою религиозную деятельность в источник дохода, и осуждал их за поощрение простонародного культа поклонения святым. В сатирических тонах он изображал суеверие египтян, их поклонение разным шарлатанам и юродивым, которых они провозглашали святыми, их суфийские оргии, во время которых они предавались распутству, их веру в силу магии и языческих радений, якобы способных заставить Нил достигнуть высокого уровня во время разлива, и т. д. Многие его мысли предвосхищали идеи арабских просветителей.

Аль — Хиджази изображал характерную для Египта фигуру сборщика налогов и отношение к нему жителей, описывал политическую ситуацию в Египте и произвол мамлюкских правителей. При этом он давал исторически точные характеристики своим современникам — мамлюкским эмирам, в частности жестокому эмиру Али, так притеснявшему жителей, что те открыто радовались его смерти в 1711 г. Тем не менее сам аль-Хиджази писал о нем с уважением, ибо считал, что египтяне нуждаются в строгом правителе.

По тону стихи аль-Хиджази часто напоминают стихи Абу — ль — Атахии. Так же как и у поэта IX в., в них много критических и моральных сентенций, стихи изобилуют грустными и пессимистическими размышлениями о суетности человека и бесплодности человеческих устремлений, хотя сам же поэт предостерегает людей против подобных настроений, которые называет «скорпионами и змеями». Простота и естественность стиля аль-Хиджази, предпочтение, которое он оказывал легким для скандирования и запоминания метрам, делали его поэзию популярной во всех слоях египетского общества. Его обращенность к современной теме была большим новшеством на фоне эпигонской поэзии Позднего Средневековья, которая не признавала никаких отступлений от традиционной схемы. Аль — Хиджази часто называл в стихах свое имя (чего не знала средневековая литература и что свидетельствовало о возросшем авторском начале) и завершал их хронограммами, что позволяет датировать их написание и отраженные в них события.

Совершенно иной тип поэта являл собой Абдаллах аш-Шубрави (ум. 1757). Выходец из уважаемой семьи азхарских улемов, аш-Шубрави получил широкое богословское образование, быстро выдвинулся в качестве преподавателя исламских наук, а в 1724 г. стал главным шейхом аль-Азхара, причем в его времена престиж мусульманского университета оставался высоким. В поэзии, в отличие от аль-Хиджази с его простонародными стихами, он был традиционалистом, сочинял панегирики высокопоставленным лицам и любовные стихи, которые с успехом исполнялись певцами. Как и другие поэты Позднего Средневековья, аш-Шубрави отдал дань и строфической поэзии на народном языке (заджаль и мавалия), формы которой он использовал главным образом в любовных песнях.

Подражая знатным меценатам эпохи расцвета при Аббасидах, некоторые мамлюкские эмиры привлекали к себе в дом поэтов и щедро одаривали их. Такой литературный кружок образовался при эмире Ридване. Среди входивших в него поэтов были ас-Суйюти (ум. 1766), Касим аль-Мисри (ум. 1789), аль-Идкави (ум. 1770) и многие другие.

Мухаммад ас-Салахи ас-Суйюти был выходцем из знатного рода, образование получил в аль-Азхаре. Однако очень рано он проявил интерес не только к традиционным мусульманским наукам, но и к поэтическому творчеству, а также прославился как замечательный каллиграф. Поэзия его была своеобразным сочетанием характерного для Позднего Средневековья усложненного стиля с традициями поэтов классического времени, в первую очередь Абу Нуваса, которому он подражал в своих стихах, посвященных застольным радостям. Сочинял он также традиционные панегирики и газели. К сожалению, в соответствии с модой своего времени он превращал часто стихи в лишенные смысла лексикографические фокусы. В качестве образца аль-Джабарти приводит одно подобное стихотворение, каждое слово которого начинается с одной и той же буквы. Сочинял он также таштиры и тахмисы к стихам предшественников, что по понятиям того времени свидетельствовало о его мастерстве.

Весьма популярен в Египте был также поэт Касим аль-Мисри, также член кружка Ридвана, воспитанник аль-Азхара. По преимуществу панегирист, подражавший классическим образцам — андалусскому поэту XIV в. Лисан ад-Дину Ибн аль-Хатибу, Касим аль-Мисри прославился строфическими поэмами — песнями (заджаль, мавалия, кан ва — кан, кума) на народном языке. При дворе Ридвана в соответствии с традицией аббасидского двора устраивались литературные собрания, на которых происходили поэтические состязания. Участники состязаний не только читали свои стихи, но и обменивались эпиграммами и поношениями (хиджа) часто весьма оскорбительного содержания. Касим аль-Мисри принимал деятельное участие в этих турнирах, на которых он обменивался со своим другом Мухаммадом Шабана (ум. 1788) весьма ядовитыми эпиграммами, что, впрочем, не мешало им в жизни оставаться добрыми друзьями. Особенно прославился во время этих состязаний шейх аль-Анбути (ум. 1766), острого языка его талантливых пародий и метких эпиграмм боялись все.

Одним из участников кружка Ридвана был также шейх Абдаллах аль-Идкави, которого вполне можно отнести к числу профессиональных поэтов. В отличие от аш-Шубрави, ас-Суйюти и других поэтов, не нуждавшихся в том, чтобы состоять в свите знатного лица в качестве придворного панегириста, аль-Идкави постоянно искал себе богатого покровителя, что неблагоприятно сказалось на его творчестве. Несомненно выдающийся знаток своего ремесла, он уснащал свои панегирики бесчисленными лексикографическими фокусами, что, видимо, ценилось его покровителями, но порой сводилось к мастерской демонстрации версификационных приемов.

Совершенно особое место в поэзии XVIII в. занимал Исмаил аз-Захури (ум. 1796). Почти все сколько — нибудь выдающиеся поэты его времени были питомцами религиозных школ или шейхами аль-Азхара; аз-Захури в отличие от них не получил систематического мусульманского образования. Средства к существованию он добывал продажей кофе, переписыванием Корана, изготовлением амулетов с цитатами из Корана, которые пользовались в Египте большой популярностью. Он частенько проводил время в окрестностях Каира и на острове Рауда, куда собирались любители веселых пирушек, во время которых он с большим мастерством распевал застольные песни собственного сочинения, аккомпанируя себе на лютне. Как и его предшественник, андалусский поэт Ибн Кузман, аз-Захури пользовался репутацией превосходного певца, музыканта и прекрасно справлялся с задачей сочинения панегириков во вкусе своего времени. Так, в 1765 г. он адресовал выспренный панегирик руководителю хаджжа по случаю возвращения каравана с паломниками из святых мест, причем закончил панегирик хронограммой, содержащей дату возвращения в Каир эмира.

Однако большинство стихов аз-Захури — застольные песни, в которых он, подражая классическим мастерам этого жанра Абу Нувасу и Лисан ад-Дину Ибн аль-Хатибу, воспроизводил нравы каирских любителей веселого времяпрепровождения, в деталях изображая красоты каирских окрестностей, реки Нила и застольные развлечения. В своих описаниях он умело использовал традиционные поэтические фигуры — клише, сочетая их со свежими образами, рождавшимися под влиянием непосредственных жизненных впечатлений. Как и все его современники, он часто использовал для своих хамрийят форму строфической поэзии мувашшаха. Сочинял он также и грубоватые хиджа (поношения). Но во всех жанрах стихи аз-Захури не утрачивали смысла, были просты и, главное, не перегружены лексикографическими трюками в духе традиционной поэзии его времени. Своей обращенностью к реальным событиям и жизненным ситуациям, своим отказом и от изысканной многоречивости, и от нормативной строгости поэтов послеклассического периода аз-Захури, подобно своему предшественнику аль-Хиджази, заметно выделялся среди современников.

По — прежнему большой популярностью у арабов пользовалась в XVIII в. суфийская лирика — может быть, наиболее живое явление в поэзии Позднего Средневековья. Поэзия мистико — аскетического характера имела в Египте и в тесно связанной с ним в культурном отношении Сирии длительную традицию, со временем подвергшуюся существенным изменениям. В XIII в. в Египте жил крупнейший суфийский лирик арабского Средневековья Ибн аль-Фарид, поэзия которого носила чисто религиозный характер. Впоследствии в суфийских сочинениях зазвучали ноты социального протеста: суфии обличали официальное духовенство, неправедных судий и вообще власть имущих, «забывших Аллаха», погрязших в стяжательстве и угнетающих народ. Наиболее ярко социальное негодование выражено писателем XVI в., автором суфийских трактатов Абд аль-Ваххабом аш-Шарани. На протяжении XVII и XVIII вв. количество суфийских писателей в Сирии и Египте достигало многих десятков. Во второй половине XVII и в первой трети XVIII в. Сирия выдвинула крупного теоретика суфизма и поэта Абд аль-Гани ан-Набулуси.

Мистик, теолог, поэт, путешественник и плодовитый писатель (ему принадлежит свыше 250 сочинений), ан-Набулуси был, несомненно, ведущей фигурой в религиозной и литературной жизни арабов XVIII в. Рано проявив интерес к мистическим учениям, ан-Набулуси примкнул к суфийским орденам кадири и накшбанди, изучал и комментировал труды таких средневековых суфийских теоретиков и поэтов, как Ибн аль-Араби, а также ат-Таласани, Ибн аль-Фарид, аль-Джили, причем в своих комментариях, в отличие от современных ему комментаторов и компиляторов, он не ограничивался объяснением лексики и толкованием суфийской символики, а высказывал и свои собственные мистические идеи. Независимо от жанра (ан-Набулуси писал панегирики высокопоставленным лицам, восхваления пророку, стихотворные послания и любовные стихи) поэтические произведения ан-Набулуси всегда имели мистический подтекст.

Перу ан-Набулуси принадлежат также своеобразные, не укладывающиеся в традиционные жанры арабской литературы сочинения: двухтомный сонник, трактат «О дозволительности курения табака» и некоторые другие дидактические сочинения. Ан — Набулуси считается одним из создателей особого прозаического жанра — рихля (путешествий, страннических «хождений» к могилам святых суфиев). Поэт — мистик побывал в Турции, Египте, Хиджазе, Северной Африке, объездил Сирию, Палестину и описал свои путешествия в воспоминаниях. Однако в его записках нет никаких географических или этнографических деталей, которые обычно присутствовали в произведениях подобного жанра у средневековых географов. Автора в первую очередь интересуют история и состояние тех или иных «святых мест», где находятся могилы прославленных суфиев, что, разумеется, не дает картины жизни мусульманских областей, но позволяет читателю выяснить некоторые существенные стороны религиозной и культурной жизни его времени. Позднее другой сирийский суфий — путешественник, Мустафа аль-Бакри (ум. 1749), составил в подражание ан-Набулуси описание аналогичного путешествия.

Как и в предыдущие столетия, суфийская поэзия, не утрачивая своего мистического характера, часто обращалась к актуальным идеям. Аль — Джабарти в своей хронике приводит отрывок из элегии шейха аль-Азхара — поэта Халила аль-Мунайира, посвященной подвигу одного из мамлюкских предводителей, Аюббея ад-Дафтардара, погибшего в сражении с французами. Поэт использовал традиционный суфийский образ — прекрасная гурия является мамлюку и говорит ему: «Скачи навстречу счастью во весь опор, ведь я — жизнь», — и вдохновленный ее призывом храбный мамлюк бросается навстречу французам и гибнет, сражаясь за веру. Тем самым, по понятиям суфия, он получил право лицезреть прекрасный лик божества.

Последние годы XVIII в. ознаменовались важнейшим событием в истории Египта — вторжением армии генерала Бонапарта. Вне зависимости от целей Директории, организовавшей экспедицию, почти трехлетнее пребывание французов в стране не могло не оказать влияния на ее культурное развитие. Полторы сотни ученых и технических специалистов, прибывших вместе с армией, наладили первую в стране типографию с арабским шрифтом, создали библиотеку, астрономическую обсерваторию и химическую лабораторию, драматический театр, построили текстильную и бумажную фабрику, начали издавать газету. В ходе войны Египет оказался втянутым в водоворот европейской политики, что повлекло за собой усиление европейского влияния во всех сферах жизни и в известной мере предопределило характер культурного развития Египта в XIX в.

Одной из наиболее ярких фигур в египетской литературе конца XVIII и первых десятилетий XIX в. был Хасан аль-Аттар (1766–1835), творчество которого носило еще в основном традиционный средневековый характер, и в то же время он много сделал для распространения просвещения среди арабов. Сын торговца ароматическими специями, Хасан аль-Аттар оставил торговлю, учился в аль-Азхаре, стал одним из его преподавателей, а позднее даже главным шейхом университета. В период французской экспедиции 1798–1801 гг. он находился в дружеских отношениях с французскими учеными и даже обучал их арабскому языку. При Мухаммаде Али он входил в число его приближенных и был главным редактором первой египетской газеты — «Египетские ведомости». Знаток многих традиционных арабских наук, он оставил после себя сочинения по мусульманскому праву, арабской грамматике, логике, математике и медицине. Образцом эпистолярного творчества XVIII в. могут служить его послания высокопоставленным чиновникам в Турции, кади, улемам и другим лицам. Сохранились его путевые заметки с красочным описанием Дамаска, Константинополя и Босфора. Эти произведения написаны свободной прозой, без характерного для Позднего Средневековья саджа (рифмованная проза).

Продолжая традицию средневековых поэтов, аль-Аттар посвящал панегирики египетскому правителю Мухаммаду Али, своим друзьям — азхарским шейхам (например, был популярен его панегирик шейху аль-Магриби, сочиненный по случаю избрания шейха старшиной магрибинского ривака — землячества — в азхарском университете). Аль — Аттар писал также элегии на смерть друзей (например, элегия на смерть шейха ад-Дасуки), сочинял застольные песни. Наиболее яркие стихи его дивана относятся к жанру васф. В них содержатся красочные описания городов Египта (например, Асьюта), каирских достопримечательностей (например, знаменитого азбакийского пруда в центре Каира с прекрасными дворцами, его обрамляющими) и т. д.

В меньшей мере, чем в Сирии и Египте, приближение Нового времени ощущалось в Ираке — одной из наиболее отсталых в экономическом и культурном отношении областей Османской империи. Литература Ирака, в основном представленная поэзией, носила в XVIII в. еще строго традиционный характер. Иракские поэты не выходили за пределы средневековых жанров, и, может быть, единственной отличительной чертой их творчества было обилие произведений религиозного (в основном, шиитского) содержания: различных од в честь пророка Мухаммеда, грустных элегий о загубленных душах шиитских святых Али и его сына Хусейна, убитых политическими и религиозными противниками еще в VII в., в них поэты в традиционных шиитских выражениях обычно горестно сетовали на жестокую судьбу. При провинциальных иракских правителях, как некогда при могущественных багдадских халифах, были свои панегиристы, в поэзии которых почти не находили отражения социальные проблемы Ирака — экономический гнет и политическое бесправие. Может быть, некоторое исключение представляет Мустафа аль-Гулами аль-Маусили, который в стихах критиковал османские власти. Обычно же поэты сочиняли верноподданнические оды за вознаграждение. Например, поэт аль-Умари в середине XVIII в. посвящал панегирики — поздравления багдадскому паше Ибн Хасану в связи с «победами» паши над бедуинами Южного Ирака. Другой поэт, Казим аль-Узри, прославлял в панегириках правителя Багдада Сулеймана, а поэт аль-Ашри воспевал багдадского правителя Омара, выходца из кюлеменов (иракских мамлюков). Тот же аль-Ашри, поэт с ярко выраженными шиитскими симпатиями, во время посещения шиитских святынь в Неджефе писал грустные элегии в память шиитских мучеников Али и его сына Хусейна. Подобные же элегии сочинял и другой шиитский поэт, Ахмад Фахри аль-Маусили.

Арабская поэзия XVIII в., оставаясь в основном традиционной, сыграла немалую роль в формировании литературы Нового времени. Заслуга поэтов Позднего Средневековья заключалась в том, что в век полного политического бесправия и культурного упадка они сумели уберечь от полного забвения классические традиции арабской поэзии. Вместе с тем, отдавая должное этой традиции в подражательных панегириках, многие поэты в других жанрах все чаще обращались к живой современности, откликались на текущие события, а порой даже выступали с критикой общественных несправедливостей, используя как классические, так и народные формы строфической поэзии (мавалия, заджаль) и легкие для песенного исполнения размеры, — словом, хотя и в осторожной форме, но выходили за рамки средневековых канонов и этим подготавливали почву для возникновения поэзии XIX–XX вв.

Арабская проза Нового времени также испытала влияние позднесредневековой арабской словесности, в первую очередь народных романов и новеллистики, которые третировались филологами — пуристами как словесность вульгарная и недостойная внимания. От многовековой традиции народной прозы писатели Нового времени унаследовали вкус к увлекательным сюжетам, мастерство занимательного построения фабулы, особенности композиции, богатый арсенал мотивов и образов.

Глава 3. Персидская литература

Р. Г. Левковская

XVIII столетие — важный этап в литературном развитии Ирана. В это время намечаются некоторые черты перехода от литературы средневековой к литературе Нового времени. Процесс накопления новых тенденций, однако, происходит весьма медленно и неравномерно.

В Иране XVIII век отмечен непрерывными политическими смутами, опустошительными нашествиями афганских и турецких завоевателей, разгулом феодальной анархии. Даже недолгое объединение иранских земель под властью Надир — шаха (1736–1747) не смогло предотвратить экономического и политического упадка страны. Условия для развития иранской литературы в этот период (особенно в первой половине века) были крайне неблагоприятны. В обстановке повсеместной разрухи, упадка городской жизни литературные силы были распылены. Из крупных городов Ирана в это время только Исфахан — резиденция последних Сефевидов, афганских правителей и Надира — служит в какой — то мере средоточием «людей пера». Но шахский двор теряет свое былое значение центра литературной жизни страны. Правда, многие поэты еще продолжают ориентироваться на придворные круги, однако их надежды найти признание и покровительство в окружении иноземных властителей, чуждых иранским культурным традициям и ведущих главным образом войны и междоусобную борьбу, оказывались тщетными. Поэты часто в поисках средств к существованию овладевали каким — либо ремеслом или скитались по городам в поисках прибежища и ценителя своего искусства; многие отправлялись в Индию, в государство Великих Моголов, где и в XVIII в. еще были живы традиции персоязычной литературы.

Разобщенность литературных сил при возрастающей культурной обособленности шиитского Ирана от соседних суннитских стран, застойность форм иранского позднесредневекового общества, неизбежное усиление феодально — религиозной реакции во всех сферах жизни привели к угасанию живого творческого начала, наметившегося два столетия назад. Основная масса литературных произведений этого времени создавалась в традиционном духе, следуя непререкаемому авторитету канона многовековой давности. Большинство поэтов перепевали любовно — мистические мотивы прошлого, писали бессодержательные панегирики представителям сменявшихся на иранском престоле династий, гимны в честь пророка и шиитских имамов или оплакивали их мученическую смерть.

Отсутствие новых идей, тем, сюжетов порождало необычайную искусственность поэзии, подчеркнутое внимание к внешней стороне стиха, вычурность языка и стиля. Философская лирика так называемого «индийского стиля», распространившаяся в Иране еще с XVI в. и бурно расцветшая в Индии, хотя и породила в Иране локальную формальную школу, оформившуюся еще в конце XVII в., в XVIII столетии уже не дала ничего нового и значительного. Орнаментальной была и проза того времени, в частности исторические хроники, содержание которых за немногим исключением сводилось к возвеличиванию правителей.

В XVIII в. заметно активизируется городская литература, далекая от официальных придворных кругов и базирующаяся на устном творчестве. Простонародная, или «вульгарная», литература мало изучена. Известно лишь, что получают широкое распространение прозаические народные романы (или дастаны) историко — героического или авантюрно — рыцарского содержания, сборники фантастических повестей, новелл и сказок, народные версии любовно — романических сюжетов, известных по многочисленным поэмам и пятерицам высокой литературы.

Многие прозаические дастаны, возникнув на основе реального исторического события, складывались сначала в процессе длительной устной передачи, затем фиксировались в различных вариантах записи, приобретая характер полулегендарного, полусказочного повествования, в котором причудливо переплетались традиции устного творчества и письменной литературы. Но говорить о влиянии дастанов на письменную литературу было бы преждевременно. В дастанах, несомненно, отразилась и религиозная идеология. Так, в «Сказании об Амире Хамзе» или в «Сказании об Абу Муслиме» герои действуют как активные защитники ислама и борцы с неверными. Популярные герои дастанов всегда воспринимались слушателями как олицетворение сил добра и правосудия, неизменно побеждающих силы зла и несправедливости, что особенно отчетливо выступало во время устного, отчасти импровизированного пересказа (или чтения). Различные и многочисленные варианты записей любовных поэм свидетельствуют о том же длительном процессе формирования городской литературы, переосмысления отдельных эпизодов, отражающих идеологию и художественные вкусы демократической среды города. Появление большого количества обработок и записей дастанной литературы, в основе которой лежат исторические реалии, говорит о зарождении интереса к героическому прошлому Ирана, что можно рассматривать как симптом пробуждения национального самосознания.

В XVIII в. в основном сложился персидский мистериальный театр — та’зие, получивший к концу столетия законченную драматическую форму. Сюжетами та’зие служили трагические события в Кербеле, гибель мучеников за веру Хусейна и Хасана, а также другие истории из жизни шиитских святых. Представления, исполнявшиеся чаще всего большим количеством актеров, разыгрывались обычно в начале месяца мохаррема — в дни траура по мученикам у шиитов. Оформление спектаклей было весьма примитивным, декорации очень несложны. Прямо перед представлением актерам вручали текст (нередко стихотворный), за исполнением следил режиссер, находившийся тут же на сцене. Многое в та’зие напоминает европейские средневековые мистерии. Однако сложившийся в другое время и в иных условиях, чем в Европе, этот жанр не знал в Иране того постепенного обмирщения религиозного содержания, какое наблюдалось на Западе. Репертуар та’зие никогда не пополнялся светскими сюжетами. Необычайная же популярность этой формы театра в XVIII в. объясняется, видимо, не только религиозными чувствами, но и тем, что они отражали перипетии политической борьбы того времени: в результате суннитской реформы Надир — шаха, в частности, верность шиитской ереси снова становится одной из форм выражения протеста против политики правящих кругов.

К середине XVIII столетия в результате жестокого режима Надир — шаха положение Ирана, осложненное народными восстаниями и феодальными усобицами, ухудшилось. Наблюдая застой во всех областях жизни, сравнивая свою действительность с положением тех стран Запада, с которыми Иран соприкасался на военной и торговой почве (Англией, Голландией, Россией), передовые люди Ирана задумывались о причинах бедственного положения в стране. Не случайно в некоторых, даже придворных исторических официальных трудах того времени, при всей лояльности их авторов по отношению к Надир — шаху, появились критические оценки отдельных его акций, объективные суждения о причинах народных движений (например, в сочинении Мухаммада Казима). Мрачную картину запустения и произвола рисует в своем жизнеописании (1742) известный ученый и литератор Шейх Али Хазин. Он закончил свой труд в Индии, куда эмигрировал после десятилетних скитаний по Ирану, отсюда — известная свобода в выражении разочарования и недовольства автора новыми поборами и репрессиями. Описывая свои впечатления от разоренных и опустошенных городов и областей Ирана, Али Хазин проявляет явно сефевидскую ориентацию. В идеализации им времени правления Сефевидов выражена идея создания персидского государства, уже занимавшая умы людей Ирана, но более отчетливо определившаяся лишь на рубеже XVIII–XIX вв. Средневековому отсталому Ирану Али Хазин противопоставляет западноевропейские страны, восхищаясь техническими достижениями Запада (например, описание корабля), предвосхищая просветителей XIX в. Несомненно, что произведение, включающее в себя жанровые элементы мемуаров, путевых заметок, изложенное безыскусно и лаконично, может свидетельствовать о появлении в культурной жизни Ирана некоторых фактов, позволяющих говорить о зарождении литературы Нового времени, хотя они еще не нарушали общего стереотипа средневековой культуры в целом.

Сдвиги, происходившие в духовной жизни Ирана, охватывают его культуру в целом, сказываясь даже в таком консервативном виде искусства, как восточная живопись. Правда, изобразительное искусство, как и другие сферы иранской художественной культуры XVIII в., изучено еще недостаточно. Но данные ряда исследований свидетельствуют о том, что после резкого спада всей художественной культуры, особенно во времена афганских правителей — суннитов, ревностно относившихся к мусульманским запретам на изображение человека, к 40‑м годам наблюдается возврат многих художников к традициям исфаганской школы XVI–XVII вв. Но, в отличие от художников этой школы, к иллюстрированию рукописей они обращаются редко, оттесняя традиционную миниатюру на второй план. Зато немало нового и интересного дают работы тех мастеров, которые следуют так называемому «европеизирующему» направлению, возникшему под влиянием знакомства с западноевропейским изобразительным искусством. Иранские художники продолжают осваивать технику и приемы масляного письма, применяя светотеневую моделировку фигур, объемность изображения, перспективное построение пейзажного фона, их миниатюры и стенные росписи приобретают черты монументальности, свойственные станковой живописи. Изменяются характер и содержание их работ. В отличие от картин XVII в., изображавших преимущественно любовные сцены, изысканных юношей и томных красавиц, теперь преобладают историко — героические и батальные сюжеты, прославляющие прошлое Ирана. Стены шахских дворцов украшаются портретами Надир — шаха и сефевидских правителей, выполненными в торжественно — парадной манере, подчеркивающей величие и значительность власти иранского владыки. Такие же изображения повторялись и в лаковой живописи, получившей широкое распространение за пределами дворца.

Процесс приобщения иранской живописи к европейскому изобразительному искусству, обогащения многовековых национальных традиций новыми принципами изображения продолжается и во второй половине XVIII столетия, способствуя становлению нового художественного видения мира и человека.

Появление нового в иранской литературе также относится к 40‑м годам XVIII в. Это прежде всего организация первого литературного общества «Возвращение», связанного с появлением оппозиционного критического начала в развитии общественной мысли Ирана. Общество имело хотя и не зафиксированную письменно, но вполне определенную эстетическую программу. Ее создатели и вдохновители — поэты Шуле (ум. 1747) и Муштак (ум. 1757) — вместе с небольшой вначале группой своих учеников и единомышленников задумали провести своего рода литературную реформу. Внешне она сводилась к замене господствовавшего в поэзии «темного» стиля ясностью языка литературы так называемого «домогольского периода» (X в. — начало XIII в.). Общество было создано в Исфагане, куда вскоре стали стекаться как сторонники движения за реформу, так и его противники.

В произведениях ряда поэтов того времени отражены бурные дискуссии и споры, в которых деятелям «Возвращения» приходилось отстаивать свои позиции.

Несомненно, что сторонниками реформ руководило стремление приблизить литературу к жизни, ориентировать ее на более широкие круги читателей. Не случайно, защищая перед своими противниками «великих поэтов прошлого», они доказывали, что их творения были близки «и простым людям и благородным, и молодым и старым». В практическом осуществлении этого стремления лозунг возвращения к литературной традиции прошлого принимал, однако, более широкое значение. Поэты «Возвращения» обращались к традициям X–XII вв., ко времени освобождения иранцев от арабского ига. Они рассматривали «домогольскую» литературу как образец истинно иранского творчества. Поэзия того времени, а также творчество Саади и Хафиза, ставших вскоре кумирами поэтов «Возвращения», привлекала деятелей новой школы не только тем, что их творчество сохраняло простоту и ясность народной поэзии, но и богатством содержания, созвучием передовым тенденциям развития общества, своим ярким вольнодумием. Поэты «Возвращения» угадывали в литературе прошлого дух будущего, но, поскольку их поэзия продолжала оставаться средневековой по своему типу, она объективно не имела возможности внести в литературу существенно иное содержание. Нередки были случаи восприятия скорее внешней стороны литературного наследия, чем его бунтарской сущности. Тем не менее творчество поэтов «Возвращения» в целом сыграло значительную роль в освобождении литературы из замкнутого круга далеких от жизни мотивов и образов орнаментальной поэзии и в обращении ее к современности. Наиболее концентрированно это выражено в произведениях Хатефа Исфахани (ум. 1783) — одного из наиболее известных поэтов своего времени.

Хатеф Исфахани родился в начале XVIII в. в Исфахане. С ранней юности он был преданным сторонником и последователем Муштака. Под его руководством он совершенствовал свои знания в области истории, теории литературы и стихосложения, создавал первые самостоятельные поэтические опыты.

Наибольшее развитие во второй половине XVIII в. получила лирика, представленная в традиционных формах касыды, газели, отрывка (кыта) и рубаи. Эпическая поэзия и жанры повествовательной прозы почти не развивались. Литературное наследие Хатефа Исфахани также составляет лирический диван, в котором главное место занимают газели.

Намеренно следуя Саади и Хафизу, поэт стремился не к формальному перенесению их образности и поэтических приемов, а к искренности звучания, естественности выражения чувств и настроений, что нарушало условность жанра.

Прекрасно мгновенье, когда мы вдвоем среди роз и тюльпанов, —

Я и ты, а рядом вино и кубки в руках.

На тополя и кусты жасмина дождь разбросал влажные жемчужины,

Жемчугами рассыпаны градинки на тюльпанах и розах…

В страсти к тебе перед розами и кипарисами

Соловей рассыпает трели, и на лугу воркуют голуби.

Выйди на луг! Ведь это в твою честь

Роза поднимает чашу, нарцисс — кубок, тюльпан — пиалу.

Праздник! И что случится, если в праздник

Твои живительные уста подарят мне один поцелуй!?

По силе чувства приятия жизни, по своей эмоциональности эти строки сродни хафизовскому прославлению радости бытия. Однако таких звонких, ликующих строк в лирике Хатефа не так уж много. В ней чаще звучат скорбные ноты, проглядывают настроения душевной подавленности и смятения. Любовь в его газелях выступает в основном как страдание, выливающееся, однако, чаще всего не в готовность к жертвенному служению любимой, как нередко трактовалась тема любви поэтами прошлого, а в чувство безысходности. Настроение лирического героя подчеркивается самим образным рисунком стиха: «Увы! Еще не расцвели розы в цветнике, как подул ветер и разрушил мое гнездо». Или: «Если горячий самум, пронесшийся над цветником, опалил мои листья и плоды, к чему мне желать весенней тучи и что мне до осеннего ветра?»

Горьким чувством безнадежности проникнуты философские размышления поэта — контрастом вере в лучшее, светлое будущее поэтов прошлого звучат его стихи: «Если вслед за осенью приходит весна, то за осенью жизни весна не следует», и поэтому «не обижайся на меня, садовник, если я в дни весны напомню тебе об увядании листьев в осеннюю пору».

Многие газели Хатефа имеют суфийскую окраску — тщетное стремление к божеству, Истине, осознание недоступности цели:

Разве я обрету желаемое на пути любви к тебе?

Ведь что — я? И как бесконечен тот путь!

Такая тональность характерна и для лирического творчества других поэтов «Возвращения». Муштаку, например, принадлежат строки: «Если дни и ночи мира, о Муштак, подошли к концу, к чему печалиться: ведь и ночи те мрачны, и дни черны». Несомненно, что в подобного рода признаниях, как и в мироощущении лирического героя Хатефа, преломляется восприятие мира самим поэтом. Таковы образы ветра, несущего разрушения, «уснувшего счастья», ночи, не сменяющейся утром, и особенно часто варьирующийся у многих поэтов того времени образ пленной птицы. У Муштака, а затем и у Хатефа она бьется в тоске в углу клетки, теряя перья: «О, как прекрасны дни свободы и порханья в цветнике!» Во всем этом отразились ощущение неблагополучия в окружающем мире, тревога за его судьбу, мечта о свободе, хотя и понимаемая еще абстрактно.

В свете такой направленности лирики Хатефа и в его «суфийских» стихах образ возлюбленной как бы сливается с образом отчизны, а мотив недоступности желаемого, стремления к какой — то более высокой цели связан, быть может, с поисками лучшего исхода для его страны. Поэт, хотя и тщетно, стремится понять корни зла, найти выход из создавшегося положения. «С сотней разных вопросов в сердце я отправился к ней, но умолк в страхе, и осталось в душе невысказанное», — к такому итогу ведут лирического героя Хатефа «беспокойство сердца» и «смятение души». Этот мотив в процессе дальнейшего развития литературы выльется в тему «смятения всех дел в государстве» (Шейбани, XIX в.), наполнится гражданским пафосом первых иранских поэтов — просветителей. Лирику же Хатефа можно рассматривать как самое раннее предвестие гражданственности. На эту мысль наводят те его газели, в которых образ лирического героя начинает сливаться с образом самого поэта, что более заметно, когда в стихотворении есть указание на внутренний подтекст, намек на какое — либо событие личной жизни. Такова, например, газель, навеянная переживанием поэта в связи с его вынужденным, по — видимому, отъездом из Исфахана и расставанием с друзьями: «Не спрашивай, о роза, почему я покинул цветник твоего квартала». В этом стихотворении наряду с обычным условным развитием лирической темы появляются элементы историзма, конкретизации. Вместе с тем здесь видно частичное смещение символического значения образов. Вся газель построена на развернутой метафоре — аллегории. Однако привычные символы мистической любви здесь обретают иной смысл. Соловей, в стенаниях покинувший цветник, — это сам поэт. Автор выступает и в образе «стонущего голубя», улетевшего из сада, так как там «со всех сторон в него бросали камни несправедливости». Сад, цветник, лужайка символизируют не райские кущи и этапы суфийского тариката, а скорее родные края, где поэт «в надеждах провел свою юность и теперь, старый и отчаявшийся, оставил места, где вытерпел столько обид». Роза и стройный кипарис — друзья поэта, которых он уверяет, что «не отдаст своего сердца любви к другим». В конце стихотворения Хатеф отходит и от традиционного образа «жестокой розы», лишая ее колючек: «…От той розы без шипов я не видел ничего, кроме любви и верности». Все горести соловья, голубя и, наконец, самого цветника — из — за «притеснений садовника и жестокости срывающих цветы». Это символы враждебных поэту и, может быть, его родине сил.

В таком же плане переосмысляется традиционная символика в других газелях Хатефа. В них снова встречаются образы цветника, «подобного райскому саду», но в котором, «увы, из — за налетов воронья не осталось ни одного соловья»; снова поэт предстает в образе птицы, вопрошающей охотника:

Разве допустимо, чтобы вороны были в саду,

Коршуны в цветнике, а мы в неволе?

Газели Хатефа — первые слабые ростки гражданской лирики. Интимно — лирическая тема его поэзии уже расширяется, приобретая современный поэту конкретно — исторический смысл, традиционные образы начинают наполняться новым содержанием. Пройдут десятки лет, и эти образы Хатефа станут в иранской поэзии признанными символами верности родине и служения ей.

Из других произведений, входящих в диван Хатефа, интересны его стихотворные послания друзьям — поэтам Сабахи и Азеру. Лирико — эпистолярный жанр — явление само по себе новое в поэзии Ирана — получил в то время распространение в творчестве многих поэтов «Возвращения».

Письма Хатефа, как и письма его друзей, выполнены в форме касыды и по содержанию представляют собой произведения философского характера, но камерного, интимного звучания. Это своего рода исповедь. Такое стихотворение включает иногда детали взаимоотношений автора и адресата. Здесь, как и в газельной лирике, индивидуальное отражает типическое, общее. Самые, казалось бы, интимные переживания поэта оказываются ассоциативно связанными с более широкими внеличными проблемами. Так, в письме Азеру, которому Хатеф рассказывает о своем одиночестве и надеждах на скорую встречу, проскальзывает намек на недоброжелательность к нему людей, «у которых в избытке богатство». Они чужды ему еще и потому, что не могут понять и оценить истинной поэзии, поэтому Хатеф часто пишет не так, как бы ему хотелось. Его ненаписанные стихи — «невесты под покрывалом», для которых нет «достойных женихов». К этому признанию он возвращается и в одном из писем к Сабахи, когда передает ему воображаемый разговор с самим собой в бессонную, тоскливую ночь. Его мысли одиноки, как и сам поэт. Это красавицы, запертые в разрушенном жилище, «рядом с ними обитает лишь печаль, а радость будто и не знает туда дороги». Поэт не может раскрыть красоту их в стихах. «Ведь нет сейчас ни одного талантливого человека, кто был бы достоин вас», — отвечает он на просьбы красавиц сбросить с них покрывала. В этом же послании, где Хатеф жалуется на обиды и огорчения, которые ему приносит работа врача (он был ученым — естествоиспытателем и лекарем по основному роду своей деятельности), на непонимание своих учеников и окружающих его людей («Небо вынудило меня смешаться с ничтожными людьми базара», в воображении которых «искусство Иисуса приравнивается к ремеслу коновала»), чувствуется горечь поэта, вызванная невежеством и отсталостью, царящими в стране.

Немногочисленные панегирики Хатефа, посвященные в основном влиятельным лицам, с которыми приходилось встречаться поэту, показывают прекрасное знание им истории и литературы прошлого. Вместе с тем он и в этом жанре иногда отходит от традиций. В его панегириках тоже появляется личная тема, отражаются подлинные мысли и чувства поэта. Так, содержанием вступительной части одной из касыд является описание Хатефом его поездки в Кашан, где он был очевидцем сильного землетрясения. Зрелище последствий стихийного бедствия — разрушений, гибели множества людей, «заснувших вечером на груди радости», а утром «исчезнувших бесследно под землей», пробуждает в поэте своего рода протест против земного устройства, судьбы, посылающей людям, и в частности ему, все новые тяжкие испытания.

В панегирической части такого рода произведений Хатеф, как и многие поэты его времени, ставит акценты на градостроительной деятельности восхваляемых лиц, восстановлении разрушенных городов, а также хвалит их за стремление покончить со смутами и внутренними неурядицами. При этом он иногда подчеркивает роль Керим — хана Зенда (1758–1779), который «своей справедливостью преобразил время и украсил мир». Во всем этом нельзя не видеть отражения чаяний передовых людей Ирана. Они надеялись, что правление Керим — хана — первого после долгих лет представителя иранской династии, добившегося временной передышки от войн и мятежей и нормализовавшего городскую жизнь, торговлю и строительство, — остановит катастрофический хозяйственный и политический упадок в стране и заложит основы сильного иранского государства.

Как бы ни был краток период относительного спокойствия в Иране, в эти годы наблюдается оживление и в литературной жизни страны. Все шире распространяется движение против бессодержательности и прециозности художественного творчества, и в этом большая заслуга таких поэтов, каким был Хатеф Исфахани.

Главное же значение деятельности поэтов «Возвращения» в том, что они сказали новое слово в литературе своего времени и поставили первые вехи на пути ее развития к творчеству иранских писателей — просветителей XIX столетия.

Глава 4. Афганская литература

Г. Ф. Гирс

XVIII век открывает новую страницу в истории народов Афганистана, насыщенной драматическими событиями освободительной борьбы против местных и иноземных угнетателей. Уже в начале столетия на территории, по — прежнему подвластной сефевидским шахам Ирана и Великим Моголам Индии, образуются самостоятельные афганские княжества — Кандагарское (1709–1738) и Гератское (1716), на смену которым в 1747 г. приходит первое в истории афганцев централизованное независимое государство, объединявшее все земли, населенные афганскими племенами и другими народностями. Образование этого государства (или, как его принято называть, «Империи Дурани») было подготовлено самим ходом развития феодальных отношений у афганцев, а также их многовековой освободительной борьбой.

В письменной традиции Афганистана с середины XVIII в. особенно четко выявилась характерная особенность, присущая и современной письменной литературе страны, — двуязычие, бытование произведений на двух языках — дари и пушту.

Литература на дари

Литература на языке дари исторически восходит к единой фарсиязычной классической литературной традиции. Ее формирование как самостоятельного явления относится к периоду подъема Дуранийской державы. Этому способствовали и законодательные акты афганских правителей — провозглашение в конце 40‑х годов XVIII в. дари государственным языком страны, а также то, что столицей государства стал с конца XVIII в. город Кабул, основное население которого издавна говорило на местных диалектах дари.

Литература на дари первоначально создавалась в строгих классических жанрах и формах (касыда, марсия, газель, рубаи и т. д.). Однако со временем она приобретает специфические, определенные местными условиями черты. Трансформируется язык — меняется его лексико — грамматическая форма (на базе кабульского диалекта), тем самым сближается письменный язык и устная речь. Поэты отступают от строгого канона классической традиции, обращаясь к местным афганским сюжетам и реалиям.

На дари впервые в условиях страны появляется придворная литература с присущими ей жанрами панегириков, исторических хроник. В XVIII в. письменная литература в целом приобретает феодально — аристократический характер.

Стихи на дари в традиционных жанрах писали сами правители (Тимур — шах, 1773–1793) и придворные поэты, которые в панегирических касыдах прославляли в чрезвычайно высокопарных тонах достоинства и добродетели феодалов.

К числу таких поэтов относятся Форуги, выходец из Исфагана, воспитывавшийся при дворе Ахмад — шаха (1747–1773), основателя империи Дурани; Аджиз Афган, придворный медик, автор «Дивана», сохранившегося до наших дней. Известна марсия, написанная современником Тимур — шаха по случаю кончины принца Мухаммада Джалала.

Однако не эти произведения определяли во второй половине XVIII в. облик литературы на дари. В этот период литературная традиция Афганистана пополнилась жанром исторической хроники, основное назначение которой было предельно точно сформулировано самим Ахмад — шахом — «запечатлеть все его деяния в назидание будущим поколениям, дабы его украшающее четверть земного шара имя осталось навеки на скрижалях истории». В эпоху империи Дурани было создано несколько хроник на языке дари. Среди них выделяется сочинение официального историографа Махмуда аль-Хусайни «История Ахмад — шаха» и труд Хусайна Али «Украшение летописей». Это важные исторические документы того времени, хотя авторы основное внимание уделяют не положению в стране и не жизни народа, а личности того или иного феодала, придавая ему облик идеального правителя.

Вызванная к жизни своеобразием историко — литературного процесса и ходом развития феодальных отношений в Афганистане, литература на дари постепенно обращается к сюжетам и образам, почерпнутым из конкретной местной действительности, обретая в дальнейшем черты национальной литературы.

Литература на пушту

Литература афганцев (пуштунов) на языке пушту вступила в новый век значительно обогащенная творческими достижениями писателей и поэтов предыдущего столетия. Еще были живы демократические традиции литературы поэтов школы рошани, боровшейся в XVI–XVII вв. с ортодоксальным суннизмом (поэты этого толка ислама первыми осмелились бросить вызов местным феодалам и монгольским правителям); еще продолжалась традиция литературной школы выдающегося поэта XVII в. Хушхаль — хана Хаттака (1613–1691); еще во многом были живы стихи поэта — лирика Абдуррахмана (1632–1708), ставшие со временем общенародным достоянием. На рубеже XVII–XVIII вв. афганская поэзия обогатилась новым направлением, сложившимся под влиянием «индийского стиля». Последователями этого стиля в афганской поэзии были Абдулхамид (1660–1732) и Казым — хан Шайда (1723–1778), произведения которых отличались труднодоступной символикой, изысканностью формы, стремлением к гиперболизации образов. Число приверженцев «индийского стиля», в афганской литературе неудержимо росло (вплоть до XX в.). Но многие из них увлекались лишь внешними эффектами поэтического языка, не осознав глубокого философского подтекста, прогрессивных идей, содержащихся в произведениях крупнейших представителей этого направления в персоязычной литературе. Заслуга Абдулхамида и Шайда состоит в том, что своим творчеством они как бы приобщили афганскую письменную поэзию к достижениям персоязычной литературы. Их отточенные по форме стихи способствовали утверждению аруза и формированию зрелой поэтической техники в афганской поэзии.

В литературной традиции на пушту в XVIII в. в условиях независимой империи Дурани произошли существенные перемены. В отличие от светской поэзии XVII в., не носившей сословного характера, в XVIII в. письменная литература на пушту становится достоянием лишь феодально — аристократических кругов.

Особенно благоприятные условия для развития афганской литературы сложились в начале XVIII в. в Кандагаре. Основатель княжества Мир Вайс и его наследники оказывали покровительство поэтам и литераторам. Редай — хан Моманд создал эпическое произведение «Поэму о Махмуде», где детально воспроизведена история правления Мир Вайса и его сына Махмуда, изображена дворцовая жизнь, показаны реалии феодального быта. Подробно изложены здесь и завоевательные походы афганцев в Иран, участником которых был сам автор (в частности, захват в 1722 г. столицы сефевидского государства Исфахана). Это сочинение, написанное в Кандагаре, стало важным литературным событием того времени.

Заметному подъему придворной литературы в империи Дурани способствовала в немалой степени стабилизация внутреннего положения в стране. Ахмад — шах Дурани не только приближал ко двору тех, кто был наделен литературным дарованием, но и в некоторых случаях даже жаловал им земли, подражая тем самым правителям — меценатам прошлого, он и сам был неплохим поэтом, достойным продолжателем афганской поэзии XVII в. В его любовных стихах, в пейзажной лирике выражены глубокие чувства любви к родине. Он обращался к соотечественникам с призывом покончить с племенными распрями и раздорами, приложить усилия к сплочению всех афганцев. Поэт — полководец часто находился вдали от родных мест. Его завоевания несли грабежи, насилие и разорение соседним народам, но суровая реальность военного похода странным образом сочеталась с проникновенным лиризмом поэта — воина. Неизменно в его поэтическом творчестве возникал образ «вечно юной и прекрасной родины», и «при воспоминании о горных вершинах Пуштунхва» (страны афганцев) он «забывал о делийском троне».

Афганские поэты, находившиеся при дворе Ахмад — шаха, считали себя друзьями и сподвижниками главы государства; их восхищали талант, воинские качества полководца и государственного деятеля. При этом, как правило, это не носило характера унизительного преклонения перед всесильным правителем, а было выражением искреннего восхищения своим героем. Поэты круга Ахмад — шаха стремятся с документальной точностью воспроизвести подлинные события и факты из жизни основателя афганского государства. Афганские поэты Бурхан (вторая половина XVIII в.) и Масуд Гуль Пасани (вторая половина XVIII в.) подробно описали победу Ахмад — шаха над маратхами в знаменитой Панипатской битве 1761 г. Особенно отчетливо эта тенденция проявилась в поэме «Шах — наме» (1762), самом крупном эпическом полотне афганской литературы на пушту того времени. Автором поэмы был выходец из афганского племени юсуфзаев Хафиз Маргузай (род. 1712), современник и соратник Ахмад — шаха, сопровождавший его в походах в Индию. Написанная двустрочной строфой (маснави) по заказу Ахмад — шаха и получившая затем его одобрение, поэма излагает первые годы правления Ахмад — шаха, его походы в Пенджаб и Декан. Завершает поэму описание битвы при Панипате. В ткань основного повествования вставлены различные авторские отступления. Так, Хафиз Маргузай обращается к своему сыну с советом учиться, чтобы занять достойное место среди образованных людей. Поэт без лишней скромности сравнивает свой труд с классическим творением Фирдоуси «Шах — наме», считая, что разница между его поэмой и этим шедевром лишь в языке произведений. Автор упоминает далее «Искандар — наме» Низами, чтение которой побудило его создать поэму.

События, развернувшиеся в стране в самом конце XVIII в., губительно отразились на судьбах литературы. Междоусобная борьба подорвала единство афганского государства. В результате внутренних распрей и усиления крупного феодального землевладения империя Дурани распалась на ряд самостоятельных уделов. Заметный спад в литературе Афганистана был возмещен значительным оживлением фольклорных жанров (особенно на языке пушту), всесторонне развивавшихся на протяжении XIX в.

Глава 5. Курдская литература

М. Б. Руденко

Сведения о курдской литературе XVIII в., так же как и обо всей курдской литературе в целом, крайне скудны. Тот материал, которым мы располагаем, показывает, что XVIII в. можно считать веком относительного застоя курдской литературы, в особенности по сравнению с ярким ее расцветом в предыдущем столетии.

Курдские земли по — прежнему входили в состав Турции, Ирана, Ирака. В Османской империи, включавшей в себя большую часть курдских районов, это время разложения военно — ленной системы, застоя в экономике и резкого ухудшения положения народа. Тяжело приходилось и курдам, жившим на территории Ирана (северо — западные районы). Усиление в курдской литературе XVIII в. религиозно — мистических настроений, стремление уйти от действительности и найти успокоение в мире мистики было своеобразной реакцией на угнетения со стороны иранских и турецких завоевателей.

Наряду с литературными центрами, возникшими в Раннее Средневековье (северо — восточная Турция — княжества Хаккари, Бахдинан, Бохтан; северо — западный Иран — княжество Ардалан), в XVIII в. в Курдистане появляются литературные центры в северном Ираке (Бабан и Соран). Там возникла литература на южном диалекте курдского языка (сорани). В северовосточной Турции основным литературным языком был северный диалект курдского языка (курманджи), а в северо — западном Иране поэзия создавалась на диалекте гурани.

Наиболее значительное явление курдской литературы XVIII в. — творчество Хариса Битлиси, имя которого до последнего времени оставалось неизвестным. Его перу принадлежит курдская литературная версия «Лейли и Меджнун» — единственное, судя по дошедшим до нас данным, крупное произведение курдской поэзии этого периода.

Поэма написана в 1758–1759 гг. (дата зашифрована в хронограмме), она небольшая по объему (740 бейтов, или 1480 строк). В ней явственно звучит протест против традиционной морали, против деспотии родительской власти и родовой чести, которые стоят на пути влюбленных и приводят к трагической развязке.

Харис Битлиси в отличие от других поэтов, разрабатывавших этот сюжет, окружает героев множеством конкретных реалий курдского быта, удачно сочетает элементы классической арабо — персидской поэтической традиции со стилистикой, несомненно навеянной курдским фольклором. Об этом свидетельствует и ряд эпизодов, отсутствующих у Низами и других авторов. По форме поэма Хариса Битлиси — маснави, она написана одним из размеров аруза — хазаджем. Но этот размер, выдержанный в местах, наиболее насыщенных арабизмами (вступительные главы — славословие Аллаху и пророку), постоянно нарушается там, где превалирует курдская лексика. Объясняется это силлабо — тонической природой курдского стиха, который не укладывается в рамки аруза, основанного на чередовании долгих и кратких слогов.

Поэму Хариса Битлиси, разумеется, нельзя считать произведением оригинальным по сюжету, однако автор проявил известную самостоятельность в трактовке образов героев и в разработке отдельных ситуаций, отразив особенности курдской жизни и характер своего народа.

Другой поэт этого периода, Мурад — Хан Баязиди (1737–1777), известен как автор небольшого дивана касыд и газелей на диалекте курманджи. До нас дошли всего две газели Мурад — Хана. Это типичный образец суфийской лирики, которая, как всегда, может трактоваться двупланово: возлюбленная символизирует божество, ее локоны и родинки — атрибуты божественной красоты; страдания и муки влюбленного — страсти и искушения на пути познания божественной истины; желание свидания с возлюбленной — стремление к соединению с божеством, к растворению в нем своего «я». Характерное для курдской литературы XVIII в. увлечение религиозно — мистической тематикой, желание уйти от действительности, отречься от мирских благ и вступить на стезю суфийского пути совершенствования души, стремящейся к слиянию с божеством, отразились и в одной из поэтических версий курдского народного сказания «Продавец корзин», приписываемой Мурад — Хану Баязиди. Это сказание, очень популярное в курдском фольклоре, рассказывает о любви супруги могущественного курдского эмира к простому юноше — плетельщику корзин. В народных версиях и более ранних поэтических обработках сказания (XIV–XV вв.), которое является единственным образцом городской литературы, сюжет имеет социальную окраску: протест против деспотии властолюбивой хатун (жены эмира), которая хотела вопреки желанию юноши сделать его своим возлюбленным. Однако, презрев угрозы и посулы своенравной хатун, юноша остается верным своей любимой.

В обработке, приписываемой Мурад — Хану Баязиди, сюжет и образы трактуются совершенно иначе. У него главный герой, прежде чем стать плетельщиком корзин, был сыном падишаха и проводил время в увеселениях и пирах. Но однажды во сне ему было откровение, после которого он решил отречься от мирских благ, непрестанно творить молитву и совершать добрые дела, зарабатывая хлеб насущный трудом — плетением корзин. В конфликте между ним и женой эмира, которую он встречает, уже став плетельщиком корзин, принимает участие и божественная воля: юношу, который, желая уклониться от притязаний властной хатун, бросается вниз с высокой дворцовой башни, подхватывает посланец божий — ангел Джебраил и бережно опускает на землю. После долгих странствий и мытарств плетельщик корзин возвращается домой и, умудренный тяготами жизни, становится благочестивым и справедливым правителем. В поэме, таким образом, выражены суфийские идеи о бренности земного существования, о необходимости духовного совершенствования и мечта о справедливом монархе.

Поэма «Продавец корзин» написана не обычным для курдской литературы арузом, а в форме четверостиший (с рифмой по схеме: bbba, ccca, ddda или aaaa, bbbb, ccca и т. д.), размером силлабо — тонического восьмисложника, с переменной расстановкой ударений в строке. Видов сочетаний ударных и неударных слогов в поэме несколько. В пределах одной строфы возможно сочетание двух типов комбинаций ударных и безударных слогов, что придает стиху подвижность и своеобразный ритмический рисунок. Силлабо — тонические четверостишия — характерный для курдской народной поэзии размер, который нередко использовали средневековые авторы для поэтических обработок фольклорных сюжетов.

В языке поэмы много элементов южного диалекта. Объясняется это, по — видимому, тем, что текст поэмы был записан со слов сказителя — носителя южного диалекта. Авторство Мурад — Хана Баязиди окончательно не доказано, однако то обстоятельство, что поэма, проникнутая религиозно — мистическими настроениями, приписывается Мурад — Хану, позволяет предполагать в нем поэта — суфия, что подтверждается и содержанием его двух дошедших до нас газелей.

К XVIII в. относится зарождение курдской поэзии на южном диалекте курдского языка (сорани), которая до сих пор почти не исследована.

Литературным центром поэтов, писавших на этом диалекте, был город Сулеймание (северный Ирак). Мы не располагаем источниками, относящимися к этому периоду истории курдской литературы; нам известны лишь имена отдельных поэтов, наиболее крупными из которых были Мела Абдаллах Бетуши (1779–1826), Шейх Маруф Ноде (1759–1848), Мевлена Халид (1777–1821), Мела Арваси (даты жизни неизвестны) и др. Все эти поэты, писавшие на южном диалекте курдского языка сорани, а также на персидском и арабском языках, по — видимому, не создали ничего значительного. Тематика их произведений в основном сводится к религиозно — мистическим мотивам, воспеванию Аллаха и пророков, толкованию хадисов и Корана.

В XVIII в. при дворе ардаланских правителей (северо — западный Иран) продолжает существовать поэзия на диалекте гурани, в которой можно выделить четыре доминирующих жанра: романический эпос («Фархад и Ширин», «Хосров и Ширин», «Бахрам и Голандам», «Хуршид и Хавар» и др.); героический эпос, воспевающий подвиги иранского богатыря Рустама; религиозно — мистическая поэзия; пейзажная лирика.

Судя по дошедшим до нас данным, в XVIII в. поэты, писавшие на диалекте гурани, не создали сколько — нибудь значительных эпических произведений. Зато усилилось религиозно — мистическое направление в гуранской поэзии. Придворный поэт ардаланского правителя Хосро Хана — Махзуни прославился своими стихотворениями, в которых воспевал блаженство общения с божеством и экстаз, охватывающий верующего при слиянии его души с душой божественной.

Кроме суфийско — мистической тематики, в литературе XVIII в. на диалекте гурани разрабатывается и религиозно — богословская тема. Так, поэт Ханай Кубади (1700–1759) посвящает свою поэму «Салават — наме» («Молитва») восхвалению Аллаха, пророка Мухаммада и Али.

Из всех поэтов XVII и XVIII вв., писавших на диалекте гурани, ярко выделяется Ахмед Бек Комаси (XVIII в.), прославившийся своей знаменитой элегией (марсия) на смерть любимой жены. Сравнивая ее со знаменитыми элегиями Фирдоуси, Хагани и Хафиза, известный русский востоковед В. Ф. Минорский считает, что стихотворения прославленных иранских поэтов уступают элегии безвестного курдского певца.

Свежая могила Лейли

Сегодня пришел я к свежему могильному холму Лейли,

Сел я у ее ложа и с бьющимся сердцем

Обнял ее надгробный камень,

Вскричал я: «О, ты, возжегшая пламень в моем

сердце, смотри, вот перед тобой Кайс, одетый в рубище,

Подними свою голову, о кипарисостанная,

Я — твой Меджнун! Видишь, что случилось со мной —

Твой безвременный уход поверг меня в такое горе,

Что я не дорожу более своей душой и хочу смерти!

………………..…

Что с тобой? Спокойна ли ты?

В каменном холоде своего жилища

Какие камни служат теперь тебе изголовьем?

Вместо рук твоего безутешного Кайса?

……………….…

Я здесь рыдаю у твоего ложа,

Припадая глазами к праху твоего жилища,

Ты не видишь моей тоски,

Не слышишь моих горестных прощальных криков и рыданий!

……………………

О, Ахмед, из — за того, что ушла твоя возлюбленная,

Ты будешь бодрствовать у ее могилы до самой своей смерти!».

Чувства поэта просты, безыскусственны, покоряют силою и искренностью скорби, не затемненной ни религиозно — мистическими настроениями, ни изощренностью поэтического стиля.

«Словно язычник, который живет в непосредственном общении с природой, — пишет В. Ф. Минорский, — поэт физически ощущает холод тесного жилища Лейли… А скорбь жжет, словно рана, о которой поэт говорит с реализмом воина».

Поэма написана в форме народной гуранской поэзии — это силлабо — тонические четверостишия, в которых каждые две строки рифмуются парной рифмой. Каждая строка содержит десять слогов, разделенных цезурой посередине.

Раздел VII Литературы Средней Азии и Казахстана

Введение

X. Г. Короглы

В XVIII в., как и в предыдущие века, на территории Средней Азии обитали народы с различным культурным уровнем. Одни (таджики и узбеки) имели в прошлом богатую городскую культуру, в том числе развитую литературу, лучшие представители которой пользовались мировой славой (персидско — таджикские классики Фирдоуси, Омар Хайям, Джами, узбек Навои), другие (туркмены, каракалпаки, казахи и киргизы) вели кочевой образ жизни, у них развивалось прежде всего устное народное творчество. Различные общественно — социальные условия определили и различный уровень грамотности. Литературными языками были таджикский (фарси) и чагатайский (среднеазиатский тюркский литературный). Более тесный контакт поддерживали между собой узбеки и таджики, культура которых формировалась идентично. Преобладающее большинство поэтов обоих народов были двуязычными. Это объяснялось в первую очередь социально — экономической общностью и контактно — генетическими связями между ними.

В XVI–XVII вв. межфеодальные распри привели к созданию двух самостоятельных ханств на территории, заселенной узбеками и таджиками, — Бухарского и Хивинского; в XVIII в. выделилось еще Кокандское ханство. Все три ханства враждовали между собой. В первой половине XVIII в. пагубными были и опустошительные набеги иранского завоевателя Надир — шаха (убит в 1747 г.). Некогда пышные дворы эмиров начали терять свое значение как литературные центры. Только в Хорезме со столицей в Хиве (Хивинское ханство), где проживали главным образом туркмены и узбеки, творили видные поэты Средней Азии XVIII в.

В литературе Средней Азии и Казахстана во второй половине XVII в. и в XVIII в. заметное место занимает эпический жанр дастан. В персоязычной литературе дастаном назывались поэмы и сказания, сложенные на пахлевийских наречиях Ирана доисламского периода, дошедшие до нас в отрывках или переложениях на фарси. Известно, что большинство этих дастанов было сложено и на территории Средней Азии. Следовательно, жанр дастана для среднеазиатских народов (особенно для аборигенов Туркмении, Таджикистана, Узбекистана) не был чем — то привнесенным извне. С приходом тюркских племен на территорию Средней Азии (с VI по XVI в.), хотя этнический состав населения и изменился, тесные культурно — экономические связи с Ираном продолжались. Так, в Средней Азии и Казахстане наряду с дастанами на тюрко — огузские темы («Шасенем и Гариб», «Зохра и Тахир», «Юсуп и Ахмет», «Гороглы», «Алпамыш» и др.) создавались и дастаны, сюжеты которых заимствованы из литературы на языке фарси («Шабахрам», «Мелике Диларам», «Гуль и Санубар», «Лейли и Меджнун», «Фархад и Ширин», «Юсуф и Зулейха», «Хюрлига и Хамра» и др.). Жанр дастана получил широкое распространение и в Закавказье, и на Ближнем и Среднем Востоке.

Дастан по типу творчества делится на литературный и народно — поэтический; по содержанию — на героический эпос, героико — фантастический, романтико — приключенческий и романический (так называемый «народный роман»). Сюжеты дастанов, как правило, заимствовались из письменной эпической литературы на языке фарси, реже — арабском и индийских языках. Так возникло много прекрасных дастанов в XVII–XVIII вв. в Средней Азии и Казахстане: «Юсуф и Зулейха», «Рустам — наме», «Варка и Гюльшах», «Синдбад и Лабшакар», «Гюльджамиля», «Чахар дарвиш», «Тути — наме» и др. К этой же группе относятся переложенные в дастан поэмы великого Навои — «Лейли и Меджнун», «Фархад и Ширин». Немало также произведений с сюжетом из истории ислама: «Абумуслим — наме», «Баба Ровшан», «Ибрахим Адхам», «Сайкал — наме», ряд кысса о подвигах Али, зятя Мухаммада, и др.

Романические литературные дастаны назывались также кысса или хикая (повесть, рассказ). Они приходили в устную литературу благодаря городским кыссаханам. Очень часто дастаны переписывались кыссаписцами и распространялись в рукописях; со второй половины XIX в. рукописи размножались ксилографическим способом. Книгохранилища многих стран Ближнего, Среднего Востока и Средней Азии сейчас располагают большим числом такого вида изданий.

Традиция кыссаханов и кыссаписцев — древняя. В средневековых городах (в том числе Средней Азии) культивировалось два вида литературы: эпическая и лирическая поэзия, развивавшаяся прежде всего при дворе шаха и в резиденциях аристократической верхушки (она распространялась в рукописях и была почти недоступна для ремесленного и других слоев городского населения), и адаптированная эпическая литература, авторов которой установить теперь трудно. Она читалась на сборищах в городских чайханах и базарах.

Непременным условием кысса была доступность для восприятия аудиторией, которую составляли торгово — ремесленная публика и трудовая прослойка города. В XVII–XVIII вв., когда так называемая дворцовая поэзия в Средней Азии пришла в упадок, кысса обрела большую популярность и в дворцовой среде: кыссаханы своим искусством услаждали слух правителя.

Романические дастаны можно назвать повестью о разлученных влюбленных. Действующие лица этих дастанов — шахи, ханы, везиры, их сыновья и дочери. Герой, как правило, ведет ожесточенную борьбу за свое право свободно любить и свободно жить. Лишь после долгих и мучительных переживаний и испытаний ему удается соединиться со своей возлюбленной.

Основной сюжет дастана развивается традиционно: завязка, описание событий, кульминация и развязка. Характеры действующих лиц статичны. Шаблонна и завязка произведения: падишах и его везир договариваются, если у них родятся дети разного пола, поженить их, далее идет рассказ о рождении детей, их воспитании; затем внезапно умирает или падишах, или везир, оставшийся в живых нарушает клятву (иногда причина разлуки влюбленной пары — межплеменная вражда). Особое место в дастане отведено положительному герою. Он — выразитель основной идеи произведения. Его личность и все его действия идеализированы. Герой преодолевает невероятные препятствия, совершает необыкновенные походы, исполняет, казалось бы, неисполнимое.

Дастаны по форме могут быть поэтическими или прозаическими, но у тюркоязычных народов часто в прозаическую ткань сюжета инкорпорируются поэтические монологи действующих лиц в форме лирического стиха.

Такова в общих чертах характеристика одного из популярнейших жанров литературы народов Средней Азии и Казахстана в XVII–XVIII вв. Героический дастан наиболее популярен в Средней Азии, он создается и исполняется и по сей день у всех народов региона. В настоящее время усилиями ряда узбекских, туркменских, таджикских, каракалпакских, киргизских, казахских фольклористов записано огромное количество текстов от сказителей (только на узбекском языке — более 200 текстов). Многие из записанных эпических памятников являются общим достоянием всех народов, заселяющих рассматриваемый регион; например, героический эпос «Алпамыш» имеет версии у узбеков, таджиков, каракалпаков и казахов («Алпамыс»), героико — романтический эпос «Гёроглы» — у туркмен, узбеков, таджиков, каракалпаков, казахов; народная повесть «Юсуф и Ахмед» — у узбеков, туркмен, каракалпаков и т. п.

Вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции киргизы не имели письменной литературы, но у них существовала многовековая традиция устно — поэтического творчества. Оно весьма разнообразно по жанру; здесь и погребальные песни (причеты — кошок), и поминальные (джоктоо), и пастушеские (бекбекей), и любовно — лирические, и крупные эпические произведения. Особое место в поэтическом творчестве киргизов занимали и продолжают занимать и в наши дни состязания песенников (айтыш). Этот вид поэтического творчества широко распространен также среди казахов и каракалпаков (айтыс). В этих состязаниях принимают участие несколько поэтов — импровизаторов, сочиняющих на определенную тему. В прошлом существовали состязания, восхваляющие баев, а также состязания кордоо, в которых, наоборот, высмеивались баи и манапы (духовные лица).

Главное место в литературном наследии киргизского народа занимают мифы, сказки, басни, предания, поэмы, сатирические произведения.

Героический эпос киргизского народа, получивший окончательное оформление в XVII–XVIII вв., помимо монументального эпоса «Манас», представлен рядом других эпических произведений («Табылды батыр», «Джаныш и Байыш», «Курманбек», «Кедейхан», «Эр — Тештюк» и эпические поэмы «Олджобой и Кишимджан», «Коджоджаш», «Жаныл — Мырза»). Все эти эпические памятники имеют любовные и сказочно — фантастические сюжеты.

Героический эпос «Манас» содержит свыше полумиллиона стихотворных строк и является самым объемным произведением в мире. «Манас» — это созданный веками памятник духовной культуры киргизского народа, бережно сохраненный в устной форме его сказителями, называемыми манасчы, но отдельные сказания из «Манаса» знает почти каждый киргиз. «Манас» складывался на протяжении веков и отразил многовековую историю киргизского народа, начиная с родо — племенных отношений и установления феодальных отношений, кончая периодом упадка и разложения феодального строя, хотя по стилю изложения многовековая история киргизов как бы сжимается до нескольких десятков лет.

Основными мотивами «Манаса» являются воспевание мужества главного героя — Манаса — и его ближайших соратников, прославление их доблести и отваги, описание многочисленных битв и сражений во имя защиты Родины, а также доблестных походов с целью отвоевать занятые врагами земли.

Героический эпос «Манас» — монолитное стихотворное произведение — передается речитативом. Наиболее древние пласты эпоса содержат анимистические представления людей с описанием волшебно — фантастических героев и событий, характерных для первобытнообщинного строя. На последующих этапах развития эпос постепенно трансформируется и его основной герой — батыр — приобретает функцию феодала со всеми присущими ему атрибутами. В более поздних частях эпос отображает батальные сцены, имеющие историческую основу — борьбу киргизов с калмыцкими племенами, входившими в Великое ойратское царство (XVI–XVIII вв.). Эти же события составляют основу многонационального среднеазиатского эпоса «Алпамыш», казахского и каракалпакского эпоса «Кобланды». Каракалпакский эпос «Кырк — Кыз» («Сорок девушек») вобрал в себя помимо этих событий и борьбу против иранского завоевателя XVIII в. Надир — шаха.

В XVIII в. в литературу Средней Азии и Казахстана включается творчество акынов и жирау — у казахов, киргизов и каракалпаков, шаиров и бахши — у туркмен и узбеков, хафизов — у таджиков. Эти певцы — импровизаторы были профессионалами, находились на службе биев (баев) и ханов, а некоторые из них служили в отряде последних батырами и одновременно ближайшими их советниками. Песенное творчество многих казахских акынов и жирау типологично творчеству поздних поэтов, служивших при дворах Бухарского, Кокандского, Ферганского, Хивинского ханств и писавших на тюркском (джагатаи) и фарси. Их творчество близко к книжной поэзии, поэтому многие жирау (XV–XVIII вв.) считаются, например, у казахов и каракалпаков зачинателями письменной литературы. Однако их произведения распространялись исключительно изустно. Исполнители обладали феноменальной памятью и из поколения в поколение передавали эти произведения в неизменной форме. Их «вмешательство» в текст своих предшественников было не более чем «вмешательство» переписчиков рукописей поэтов — классиков. Благодаря подобной школе сказительства до нас дошли имена и произведения многих поэтов — импровизаторов, в том числе XVIII в. Их творчество ныне составляет золотой фонд литературы туркмен, узбеков, казахов и каракалпаков.

Духовная культура среднеазиатских народов была единой в рамках ислама. Первая ступень — начальная конфессиональная школа (мектеб), где вплоть до конца XIX в. преподавание вели исключительно духовные лица; учащиеся получали весьма скудное образование: детей обучали только чтению, письму и редко толкованию религиозных текстов. Но даже такое ничтожное приобщение к культуре было доступно лишь немногочисленной обеспеченной прослойке общества. Следующей ступенью образования было медресе (более высокое конфессиональное училище). Медресе в пределах Средней Азии и Казахстана были в Самарканде, Бухаре, Хиве, Коканде, Ташкенте, Семипалатинске. Учиться в медресе мог или материально обеспеченный человек, или тот, кто получал помощь мецената. Книга, даже в рукописной форме, была большой редкостью. До нас не дошло, например, ни одной рукописи — автографа туркменских поэтов, хотя туркменская литература в XVIII в. достигла очень высокого уровня. Сочинения наиболее выдающихся поэтов (например, Махтумкули) собраны в антологии, составляемые преимущественно в Бухарском, Хивинском, Ферганском и других ханствах.

В Средней Азии проявились во всем многообразии взаимодействие литературы и фольклора, с одной стороны, и взаимосвязи литератур различных народов — с другой. Соседние народы — таджики, узбеки, туркмены и др. — на протяжении всей истории поддерживали между собой теснейший контакт, способствовавший общности их духовной и материальной культуры при сохранении, разумеется, национальной специфики каждого народа.

Глава 1. Таджикская литература

У. Каримов

Таджикская литература XVIII в. развивалась в основном на территории двух ханств Средней Азии — Бухарского и Кокандского.

Несмотря на неблагоприятное для поэтического творчества время (последствия междоусобных войн), наследие ряда поэтов первой половины XVIII в. представляет определенный интерес.

В их творчестве вместе с налетом эпигонства прослеживаются лучшие демократические традиции прошлого — отражение в поэзии негативных сторон бытия, что соответствовало духу и идейно — эстетическим вкусам времени.

Часть поэтов первой половины века вышла из ремесленной городской среды (Сафаи был кожевником, Саидходжа Насафи — садовником, Ризаи — писцом), что наложило существенный отпечаток на их творчество. Так, Саидходжа Насафи в маснави «Багча ва бустан» («Садик и цветник»), воспевая землепашество и садоводство, расширяет диапазон поэтических тем и вызывает определенное уважение читателя к крестьянскому труду.

Начиная с середины XVIII в. на смену Аштарханидам приходит к власти Мангитская династия, при которой происходит существенная централизация правления в Бухарском эмирате и Кокандском ханстве, что в определенной степени стабилизирует экономическую и культурную жизнь этих районов. С этого времени, особенно с 60‑х годов XVIII в., произведения на таджикском языке, несмотря на то что они по — прежнему создаются в различных культурных центрах, сливаются в единую таджикскую литературу.

Поэзия в целом продолжает развиваться в русле традиций. Однако для данной эпохи характерно большее сближение литературы с реальной действительностью и более отчетливо выраженное личностное начало. Характерным также является преобладание лирических жанров (газель, рубаи, кыта, мухаммас). Торжественная хвалебная касыда к этому времени потеряла свое значение как жанр. Возможно, одной из причин ее упадка является нарушение института меценатства: поэт, как правило, перестал получать материальную и духовную поддержку правителя, а значит, стал свободен от обязательного восхваления благодетеля.

В малых лирических жанрах этого периода отражены чувства, которые испытывает поэт как личность, его угнетенное и низкое социальное положение, его печаль и горе.

В 80‑е годы Кокандское ханство превращается в самостоятельное государство, укрепляется и Бухарский эмират, литературная жизнь страны сосредоточивается в основном в этих двух политических центрах.

Но кокандские ханы (например, Умар — хан, который сам был поэтом и собрал вокруг себя литературный кружок) использовали литературу исключительно в политических целях — придворные панегиристы, приспосабливаясь к политическим задачам хана, отражали в своей поэзии лишь узкоместнические интересы и мелкое соперничество между Бухарским и Кокандским ханствами, стертыми, надоевшими гиперболами вознося до небес правление Умар — хана.

Однако в это же время писали поэты и другой ориентации, не связанные с двором. Они критически воспринимали действительность, в их творчестве были заметны демократические тенденции. В этом они солидаризировались с наиболее передовыми литературными кругами Бухары, культурная ситуация в которой отличалась от обстановки, сложившейся в Коканде.

Эмиры Мангитской династии были равнодушны к поэзии, поэтам и мало привлекали их ко двору. На территории Бухары литература большей частью развивалась вне двора, а в различных городах и провинциях. Она стала преимущественно выражением чаяний народа, примером чему могут служить маснави «Дахма и Шохон» («Усыпальница царей») Садика, «Зарбулмасал» («Пословицы») Гулхани, «Рубаят-и ирсалулмасал» («Рубаи, завершающиеся пословицей») Назила. Постановка проблем, художественная композиция и решение конфликтов в этих произведениях полностью соответствуют духу времени, миропониманию и литературно — эстетическим вкусам простого народа.

Другим заметным литературным явлением XVIII в. стало создание стихотворных произведений на двух языках: таджикском и узбекском. В XIV–XV вв. поэты тюркского происхождения писали, кроме родного языка, еще и на фарси, а в XVIII в. таджикские поэты (Садик, Хазик, Шавки, Мадан, Назил, Надим и др.) создавали стихи как на таджикском, так и на узбекском языках, обогащая одновременно сокровищницу узбекской литературы. Это литературное явление характерно для всех поэтов кокандской школы, но в меньшей мере — для творчества бухарских поэтов.

В XVII в. в таджикской поэзии определенное значение получает «индийский стиль». В XVIII в. оно возрастает благодаря влиянию персоязычного поэта Индии — Бедиля, в творчестве которого этот стиль нашел свое классическое выражение. Часть таджикских поэтов (Садик, Шавки, Хазик, Хасрат) развивала «индийский стиль» творчески, используя его возможности для отражения современной им действительности, другие лишь слепо подражали формальной стороне этой сложной орнаментальной поэзии.

Мирза Мухаммад Садик Мунши (1753/58—1819) родился в одном из районов Бухарского эмирата; по окончании медресе, в пору расцвета своего таланта, он был приглашен ко двору мангитских эмиров на должность секретаря (отсюда и звание мунши — писец). Садик Мунши был жизнерадостным, доброжелательным, остроумным человеком. Возех, автор тазкире XIX в., скажет о нем: «Он мыслит, как Бедиль, и пишет подобно Саибу» (т. е. так же ясно, как иранский поэт XVII в. Саиб Табризи).

По сведениям источников, наследие Садика составляет 15 000 бейтов (до нашего времени дошло лишь 4670) и маснави. Садик был одним из наиболее значительных лириков своей эпохи. Характерная особенность газелей его дивана состоит, в том, что они часто приобретают острое социальное звучание. Однако, резко осуждая темные стороны действительности своего времени, Садик остается оптимистом:

При своей черной доле я сохраняю ясность духа,

Она — сияющий свет, подобный звезде во мраке моей ночи.

Наибольший интерес в творчестве Садика представляет его маснави «Усыпальница царей».

В основу маснави Садика положена древняя народная легенда, согласно которой Александр Македонский совершает паломничество к усыпальнице шахов древнего Ирана и по надгробным надписям знакомится с порядками управления в их государствах. В произведении Садика сам поэт отправляется в усыпальницу тиранов Аштарханидов, где каждый из усопших царей ведет с ним беседу и с горьким сожалением рассказывает истории о собственном тиранстве. В конце поэмы цари, подобно разоблаченным государственным преступникам, признают свою вину и горько каются в том, что ничего не сделали для народа и страны.

Произведение Садика написано размером «Шах — наме», но стиль, манера изложения событий, описание поступков героев самобытны, жизненны и свидетельствуют о высоком мастерстве поэта.

Вольнолюбивый, непокорный поэт не мог примириться с обстановкой раболепия и угодничества, царившей во дворце. Во времена Садика Мунши дидактическая поэзия, занимавшая большое место в предшествующую эпоху, начала терять свое значение. Передовые люди того времени уже понимали, что словами назиданий не переделаешь мир, и Садик считал бесполезным делом искать справедливости у жесткокосердных владык: «Не выступай с проповедью о милосердии на собраниях богатых, Садик, они глухи, их уши залиты ртутью богатства».

Абдурахманходжа ибн Мирзападшах Насех родился в середине XVIII в. в Кулябе (область Хатлан), после начальной школы учился в бухарских медресе и за короткое время стал известным поэтом бухарского круга. Насех умер приблизительно в начале XIX в., оставив диван газелей и три маснави: «Хайратангез» («Вызывающие удивление»), «Маджлисафруз» («Озаряющие собрания») и «Хадикат — ар расул» («Сад пророка»).

Диван газелей Насеха, подобно стихам Мирзы Ата Бухори, Махзуна Самарканди, Фарига Хисари, — это повесть о бедствиях XVIII в. Наряду с традиционными лирическими мотивами мы находим в диване Насеха картины тяжелой жизни низших слоев общества, воспринятых поэтом под углом зрения угнетенных и попираемых. Исключительной выразительностью отличаются жалобы и сетования, поднимающиеся из глубины души поэта:

Хотя и прежние дни были тяжелы,

Худшее из времен — это мое время;

Я — повелитель царства боли и горя,

Печаль — мелодия моей радости.

В подобных строках выражены как чаяния и надежды, так и художественное мировосприятие простого человека.

Эпическое наследие Насеха представлено тремя маснави дидактического содержания. По композиции и идейному содержанию они напоминают известную поэму Низами «Махзан — аль — асрар». Поэт осуждает бесчеловечный характер и глубокое невежество своего времени. Он гневно обличает жестокость эмиров и их везиров, несправедливость богатеев, лживость духовенства, противопоставляя им добрые качества великих людей, живших в разные эпохи. С особенной выразительностью в маснави «Хайратангез» Насех пишет о тех власть предержащих, кто его окружал:

Дом тирана неизбежно будет разрушен,

Петля на его шее будет развязкой.

Горькие рыдания несчастных матерей

Страшнее, чем острые копья!

В другой части «Хайратангез» поэт осуждает порядок правления эмира, поступки его коварных чиновников, и, обращаясь к их предводителю, говорит:

Твои чиновники подобны псам, у них волчий нрав;

Они всюду — в долинах, в горах…

Сам оцени свое царство!

Гуманна ли твоя власть?

Стиль и язык всех произведений Насеха отличаются большой простотой и доступностью широким кругам населения.

Глава 2. Узбекская литература

А. П. Каюмов

К XVIII в. относится бурное развитие узбекского народного творчества. В районе Нурата, нынешней Самаркандской области, жили замечательные народные сказители, творцы и исполнители эпических циклов «Алпамыш», «Гуруглы» и ряда других произведений. В этих сказах отражена история узбекского народа, его героическая борьба против иноземных захватчиков, воспета искренняя любовь, дружба и патриотизм.

Основными центрами литературы становятся города Ферганской долины, в которых жили такие поэты, как Хувейда, Низами, Хуканди, Акмал и др. В Хорезме творили поэты — лирики Равнак, Роким, Нишати, классик узбекской и туркменской литератур Андалиб. Характерно, что в это время появляется много двуязычных поэтов, например Абдулла Мулкам из Бухары писал как на родном таджикском, так и на узбекском языках.

В период экономического упадка в Хивинском ханстве выдвинулся поэт и историк Равнак Пахлаванкули. Его творчество противоречиво: он и писал пышные касыды в адрес правителей, вельмож, и обличал власть имущих.

Если в предыдущие века поэты заимствовали сюжет для поэмы у классиков, то теперь чаще всего они обращаются к произведениям народного творчества. Так, широко известная в народе легенда о трогательной и трагической любви сына ханского воина Тахира и ханской дочери Зухры легла в основу поэмы «Тахир и Зухра» поэта конца XVII–XVIII вв. Сайяди, история счастливой любви — в основу поэмы «Бахрам и Гуландам» Сайкали. Сохранился также ряд его поэм на религиозные и светские темы: «Ахтам — наме», «Вамсул Каран», «Зейналараб». Большой интерес представляет поэма Сайкали «Хамрах и Хурлика», получившая широкое распространение среди туркмен под названием «Хурлюкга — Хемра».

Наиболее видное место в литературе XVIII в. занимает Мухаммад Нияз Нишати. Он родился в Хорезме, жил в Хорезме и Бухаре. В 1777 г. он написал аллегорическую поэму «Хусн и Диль» на известный суфийский сюжет о противоборстве разума и чувства, разработанный персидским поэтом Фаттахи Нишапури (XVI в.).

В этой поэме Нишати развивает аллегорическую историю любви царевича Фикр (букв. — разум) к принцессе Хусн (букв. — красота). Чтобы встретиться с ней, Фикр и его верный друг Назар (букв. — взгляд) преодолевают множество препятствий.

В поэме сталкиваются антагонистические силы мрака и света, что подчеркнуто аллегорическими именами Акл (мудрость), Химмат (мужество) и др., им противостоят силы зла: — Вахм (ужас), Фасод (смута) и др.

В поэму «Хусн и Диль» включены стихотворные рассказы — басни «Соловей и аист», «Флейта и кипарис», «Чаша и нарцисс» и др. В этих рассказах, построенных в виде диалога — спора (форме хорошо известной узбекскому фольклору), поэт излагает свои гуманистические воззрения, восхваляет разум, мысль, благородство и человечность.

Глава 3. Туркменская литература

С. А. Каррыев

Первые страницы туркменской литературы XVIII в. по праву открывает Довлетмаммед Азади (1700–1760), автор поэтического трактата «Проповедь Азади» (1735), утопической поэмы «Повествование о рае» (1757), сатирических стихотворений и др. «Народа родного певцом», «высокого духа творцом», «опорой гокленов, бойцом» назвал Азади его знаменитый сын Махтумкули. Азади впервые отразил в поэзии полную превратностей и трагических событий жизнь туркменских племен своего времени. Род поэта принадлежал к той среде туркмен, которые в XVIII в. перешли от кочевого к оседлому образу жизни. Поэтому один из ведущих мотивов поэзии Азади — необходимость создания сильного, централизованного государства, объединившего враждующие между собой племена, с гуманным правителем во главе. Этой теме посвящены его сатирические стихи, утопия «Повествование о рае» — о благоденствующем, процветающем государстве, где правитель и народ уважают и понимают друг друга, а также дидактическая поэма — трактат «Проповедь Азади», в которой поэт наставляет и правителя и народ в духе высокой морали.

В сатирических «Притчах о шахах», обращаясь к назидательным народным притчам, легендам, на исторических примерах Азади стремился показать, сколь губительны для народа и государства жестокость, алчность, лицемерие правителя и его приближенных.

Нивы никнут, гибнут сады долин,

Сохнут от злобы твоей, господин.

И бедный народ — да услышит бог! —

От злобы шаха, как песок, иссох.

(Перевод Г. Веселкова)

Мечта о едином туркменском народе, покончившем с племенной враждой, об укрощенных феодалах, которые сострадают обездоленным, сирым и бедным, идеальный образ процветающей страны, где возведены мосты, построены дороги, где благодатная земля, возделанная трудолюбивым человеком, накормила неимущих, — вот темы его утопической и поразительно смелой для своего времени поэзии.

Дастаны

Одна из характерных черт туркменской литературы XVIII в. — стремительное развитие дастана — своеобразного эпического жанра, представляющего собой литературную обработку различных сказочных сюжетов, народных легенд и преданий любовного или героического содержания. Иногда основой дастана служил какой — либо известный литературный источник.

В XVIII в., после нескольких столетий устного бытования, дастаны начали записывать почти на все языки народов Ближнего и Среднего Востока, входивших в мир исламской культуры. Этот жанр, как о том свидетельствует литература последующих эпох, стал своеобразной предтечей художественной прозы. Особенность туркменского дастана — сочетание стихов и прозы, перемежающихся между собой (дастан на других языках был, как правило, или только прозаическим, или только поэтическим).

Видное место среди туркменских авторов дастанов занимает Нурмухаммед Андалиб (ок. 1712–1780). Наиболее известные его дастаны — «Юсуф и Зулейха», «Лейли и Меджнун». Последний пользуется особой популярностью. Первоисточниками Андалибу служили сюжеты восточных легенд и народных преданий. Следуя традициям восточной литературы, в частности используя литературную форму назира (парафраз), поэт создал самобытное туркменское произведение, в котором в отличие от дастанов прежних веков заметны черты индивидуального творчества. Андалиб внес некоторые изменения в сюжет традиционных романических историй, по — своему трактовал отдельные образы. С большим мастерством создает поэт образы Лейли и Меджнуна, погибающих в условиях вражды, царившей в полуфеодально — полупатриархальном туркменском обществе. Популярная на Востоке история трагической любви давала поэту возможность ярко и наглядно показать пагубность раздоров между племенными вождями. Высокая художественность поэзии Андалиба, яркая, простая по языку и выразительная проза, многочисленные бытовые реалии, сцены из современной поэту жизни способствовали широкой популярности его дастанов.

Современники Андалиба — поэты Абдылла Шабенде (ок. 1700–1800), Шейдаи, Гурбанали Магрупи также создали самобытные дастаны о мужественных людях, совершающих часто в условно — сказочной обстановке подвиги во имя отчизны или возлюбленной. Эти поэты также нередко обращались к известным на Востоке легендам и сюжетам, образам, переосмысляя их по — своему. Таковы прекрасная Метхалджамал и смелый Сейпелмелек из дастана Магрупи «Сейпелмелек и Метхалджамал», красавица Гюль и отважный Санубар из дастана Шейдаи «Гюль и Санубар». Первоисточником первого была одноименная арабская сказка из сборника «Тысяча и одна ночь». Главный герой дастана Шабенде «Шабахрам» — сасанидский шах Бахрам Гур (Варахран V), образ которого был воссоздан в литературе еще Фирдоуси, Низами, Навои и др. В дастане Шабенде описаны не только охота и любовные приключения Бахрама, но и дворцовые интриги. Шабенде принадлежит и дастан «Гюль и Бильбиль», в основе которого лежит история любви молодого Бильбиля, сына туркменского шаха, к красавице Гюль — иранской царевне. Бильбиль со своими друзьями отправляется в долгое и опасное странствие в далекий Иран на поиски любимой. В пути им приходится вступать в сражения, преодолевать многие трудности. Особое место в дастане занимает мотив дружеской взаимопомощи как единственного залога успеха. С особой симпатией описан умный и мужественный бедняк Зелили.

В дастане «Ходжамберды — хан» Шабенде переносит читателя из условно — сказочного мира в современную ему действительность. Здесь сделана попытка изобразить жизнь туркменских племен XVIII в. Однако дружеские отношения автора с прототипом персонажа произведения — Ходжамберды — ханом — помешали поэту правильно оценить политику туркменского хана, который, став послушным орудием иранского шаха, участвовал вместе с ним в завоевательных походах против соседних народов.

Однако следует отметить, что в туркменской литературе, как в персидской и турецкой, появлялись дастаны, в основу которых положены реальные исторические события.

Андалиб, Шабенде, Магрупи, Шейдаи писали не только дастаны. Так, Андалибу, например, принадлежит единственная в своем роде историческая поэма «Сказание об огузах», посвященная древней истории огузов и походам их предводителей, а также первая на туркменском языке биографическая поэма «Несими», в которой повествуется о последних трагических днях жизни поэта — мученика Несими (XV в.).

Махтумкули

Наивысшего подъема туркменская лирическая поэзия достигла в творчестве великого Махтумкули Фраги (Праги) (1733–1783). Любовь к Махтумкули туркменский народ передает из поколения в поколение. В XIX в. известный венгерский путешественник и ученый А, Вамбери, побывав в Туркменистане, писал: «В высшей степени интересное и неизгладимое впечатление произвели на меня те минуты, когда мне случалось слышать бахши, поющего какую — нибудь из песен Махтумкули во время торжества или простой вечеринки… По мере того как ожесточался воспеваемый бой, певец и юные слушатели воодушевлялись все более и более. Представлялось действительно романтическое зрелище: юные кочевники, тяжело дыша, ударяли оземь шапки и бешено вцеплялись в свои кудри, как бы вступая в бой с самими собой».

Туркмены издавна любили и умели ценить песни бахши, но страстное внимание и любовь к Махтумкули особые. В его стихах впервые с такой живостью, полнотой и сопричастностью отразилась трагедия жизни туркменского народа, его чаяния и думы, скорби и мечты.

Соловью — цветок любимый,

Мне, Фраги, — народ родимый.

Стих мой скромный, стих гонимый,

Правнук мой произнесет.

(«Певец». Перевод А. Тарковского)

Литературное наследие поэта составляют в основном песни и газели. Песни созданы в древней народной форме — каждая представляет собой произвольное количество четверостиший, объединенных рифмой по схеме: абаб — вввб — гггб и т. д. В последнем четверостишии стоит, как правило, имя поэта или — иногда — его литературный псевдоним — Фраги, что значит Разлученный. Общий объем его поэзии не установлен, сохранилось приблизительно 16–18 тыс. строк, часть наследия погибла безвозвратно.

Махтумкули писал не только о народе и для народа, но и на языке народа. В его поэзии завершился процесс освоения арабо — персидской поэтики туркменской словесностью. Поэт доказал, вопреки господствовавшему в то время на Востоке мнению, что не только персидский и арабский, но и туркменский язык годен для высокой поэзии. Отношение к Ирану у Махтумкули было двойственным: он ненавидел иранских завоевателей, в плену у которых пережил много тяжелых дней, но чтил властителей дум — великих иранских поэтов, у которых учился мастерству. Элементы чагатаизмов поэт вводил в свои стихи так умело и тактично, что они не затеняли особенностей туркменского языка; это было одной из причин, почему почти бесписьменный народ донес творчество Махтумкули до наших дней.

Махтумкули осознавал себя поэтом, отмеченным богом и посланным в мир служить людям. Образно эта мысль выражена в стихотворении «Откровение»:

Предстали мне, когда я в полночь лег,

Четыре всадника: «Вставай, — сказали. —

Мы знак дадим, когда настанет срок.

Внимай, смотри, запоминай», — сказали.

Из рук самого Мухаммада поэт принимает чашу, дарующую просветление:

И плоть мою на муки обрекли,

Я выпил все, что в чаше принесли;

Сгорел мой разум, я лежал в пыли…

«Мир — пред тобой. Иди взирай!» — сказали…

Открылись мне далекие края

И тайные движенья бытия.

Так я лежал, дыханье затая.

И, плюнув мне в лицо: «Вставай!» — сказали.

Открыл глаза и встал Махтумкули.

Какие думы чередою шли!

Потоки пены с губ моих текли.

«Теперь блуждай из края в край!» — сказали.

(Перевод А. Тарковского)

Мотив откровения, признания творчества чем — то близким ритуальному акту, выдержанный у Махтумкули в законах мусульманской традиции, был чрезвычайно распространен в восточной поэзии тех лет и в глазах народа придавал поэту особую духовную силу. Почти все великие эпические сказители как бы посвящались в поэты божественным провидением, независимо от их желания и воли. Мечтой жизни поэта было видеть свой народ объединенным, забывшим вражду, свободным от иноземного ига:

Как плоть возврата бытия,

Изведав смертный сон, желает,

Окровавленная моя

Душа иных времен желает.

Фраги недугом истомлен:

Объединителя племен

Прихода благостного он,

В Туркмению влюблен, желает.

(«Желание». Перевод А. Тарковского)

Творчество Махтумкули проникнуто известным трагизмом. Часть критики склонна видеть в этом отголоски основной доктрины суфизма (а Махтумкули, как многие поэты своего времени, был суфием) — вечной оппозиции действительного мира, как царства зла, иллюзорности и несовершенства, и мира потустороннего — воплощения истинной реальности, справедливости и счастья.

У Махтумкули действительно встречаются строки: «Нам смерть шьет саваны, не упуская мига, мы все рабы, ее не свергнуть ига», «Червивый сплошь орех — вот мир ничтожный наш!», «Рай земной — бесплодное дерево», и т. д. Но видеть в них лишь отражение суфийской философии, значит во многом упрощать поэзию Махтумкули. Трагичность его стихов — не только в доктрине суфизма, она в большой степени осложнена драматическими событиями его личной жизни (потеря возлюбленной, смерть сына) и усугублена судьбой туркменского народа в XVIII в. (племенная вражда, разрушительные и жестокие набеги из Ирана и Афганистана).

Сердце Фраги, ты сегодня в огне:

Павшие в битвах привиделись мне.

Горькую тризну в печальной стране

Песней надежд оглашать не пристало.

(«Не пристало». Перевод Ю. Валича)

Падение нравственности, душевное смятение, охватившее людей, забывших свое героическое прошлое, причиняли Фраги едва ли не большую боль, чем по — суфийски неизбежное отсутствие счастья на земле:

Муж обернулся трусом, рабы — мужами,

Лев обернулся мухой, а мухи — львами,

Темница стала домом, часы — веками…

Пред полчищами рока что делать мне?

(«Нашествие». Перевод А. Тарковского)

В отличие от суфия поэт принимает жизнь со всей ее трагедией и быстротечностью. Фраза: «О лекарь, ласковый Лукман, дай исцеление мне!» — просто риторическая фигура, а не моление мистика о спасении. Быстротечность жизни и несовершенство ее толкают поэта не к чаше вина — вечному забвению дервиша, а к неустанному труду на несовершенной земле:

Добро — не частый гость на этом свете:

Люби его и злу не уступай.

Махтумкули, ты не нашел лекарства

От злобы мира и его коварства.

Настанет срок — сойдешь в немое царство —

Ни дня, ни часа даром не теряй!

(«Наставление». Перевод А. Тарковского)

И хотя человек на земле «не вечен», он должен быть «справедливым и милосердным», утверждает поэт:

Мир — это крепость на земле, стирает время письмена.

В людской извечной кутерьме всему потеряна цена.

Где, торжествуя, жизнь цвела — пустыня мертвая видна,

Следов кочевий не найдешь — не вечен ты, не вечен ты!

Разлука — это злой недуг, беда тому, кто разлучен.

Будь справедлив и милосерд, пока ты молод и силен.

И жизнь засветится твоя, как будто ты огнем зажжен.

Как факел, светом изойдешь — не вечен ты, не вечен ты!

(«Не вечен ты». Перевод А. Тарковского)

Творчество Махтумкули богато и многогранно. Оно охватывает различные стороны жизни туркменского общества. Его песни — это как бы энциклопедия жизни народа. В них отражены исторические события, быт, нравы, законы, культурные традиции туркмен.

Важна роль Махтумкули в туркменской литературе. Писатели последующих поколений осваивали, продолжали и развивали его традиции. Поэзия великого туркмена оказала определенное воздействие на творчество лучших каракалпакских поэтов XIX в. и узбекских народных шаиров.

Глава 4. Казахская литература

Н. С. Смирнова

В XVIII в. феодальные отношения у казахов были переплетены многочисленными патриархально — родовыми связями.

Чингисиды, ханы и султаны властвовали над племенными союзами, над частью одной из трех орд или жузов (Абдулхаир — хан — над частью племен Меньшей орды, Барак — султан — в Большой орде и т. п.), в то время как баи, родоначальники и старейшины составляли совет при хане. Вместе с ханами и султанами они чинили суд, устанавливали кун (плату за кровь), разрешали барымту (угон скота), определяли пути кочевок и местоположение становищ, разбирали межродовые распри. В аульной общине сохранялись патриархально — родовой быт и патриархальные традиции. Сохранялись они и в культуре. Поэтому так велика в ней роль фольклора.

Должностные лица и путешественники, побывавшие в XVIII столетии в казахской степи, свидетельствуют, что параллельно с фольклором существует устно — поэтическая традиция певцов — импровизаторов, своего рода «устная литература», во многом профессиональная. Ее представляют жырау и акыны.

В преданиях и легендах о жырау Бухаре, Умбетее, Тати — Каре рассказывается о том, что они состояли певцами ханской ставки, советниками и прорицателями при чингисидах. По типу своему эти певцы напоминают «вещего Бояна», чей образ прославлен автором «Слова о полку Игореве».

Импровизированные песни жырау слагались на события, общезначимые для казахских ханств, — посылку посольства, объявление военных походов, разбор тяжб и раздоров между племенами, родами и ханами, заключение мира, дипломатические отношения с соседями. Жанры у жырау были свои, отличные от фольклорных, — толгау (поэтические рассуждения), в которых размышления сочетаются с назиданиями; песни, хулительные, обличительные; прославления и величания героев; наставления отдельным людям и народу. В творчестве жырау преобладали нравоучения, дидактика. К XVIII столетию облик жырау изменил свои черты. Если в давние времена жырау был и поэтом, и музыкантом (см. «Диван» Махмуда Кашгарского), то в XVIII в. жырау — прежде всего поэт — импровизатор, он слагает свои песни без музыкального сопровождения. Поэт обособился от музыканта, индивидуальная самохарактеристика в песнопениях жырау становится заметнее, чаще звучат обличающие мотивы, например, у Бухара.

Жырау XVIII в., как правило, были «свойственниками» батыров, ближайшими советчиками ханов. Общепринятое уважение к личности жырау, взгляд на этих певцов как на одаренных редким даром прорицания избранников судьбы ставили их в привилегированное положение. Без песен жырау не принимались важные государственные решения. Их творчество было тесно связано с практикой правления.

Устная традиция обычно закрепляет их песни в составе легенд и преданий, повествующих об отношениях родов, племен и жузов с правящей верхушкой, о различных международных событиях эпохи. Редко песни жырау передаются из уст в уста без обрамляющего повествования.

В народной памяти сохранилось немало песен жырау, и многие из них приписываются Тати — Каре, Умбетею, Бухару, жившим в XVIII в. Все три жырау, по преданиям, состояли при хане Аблае. Большая часть преданий связывает их творчество с объединительными тенденциями, которыми жило казахское общество после «Великого бедствия» — вторжения в казахские кочевья войска джунгарских хунтайджи в 1723 г. Перед выступлением в поход они воодушевляли батыров и ополчение достойно встретить врага, в походе же ехали впереди войска, призывая к стойкости и заключению мира. Известно, что Бухар осудил намерение Аблая пойти с походом на соседние народы. Он всегда был за мир и согласие среди казахских племен и жузов, за признание ими сильной ханской власти. Когда род Керей (по вариантам — Садыр) решил откочевать от Аблая, жырау ратует за прекращение распри и возмущения против хана («Керей, куда откочевываешь!»). В другой песне — «Рядом с ханом Аблаем» — он наставляет народ и знать: «Создайте единый совет! Будьте единодушны!» И еще: «Простой народ, воюя с ханом, погибнет. Если свалится хан, все погибнут». Жырау наставляет батыров и народ, идя в поход «под пестрым знаменем Аблая», объединяться, как и следует «детям мусульман». Идеи типичные для ханской ставки.

Мораль Бухара — мораль воинской доблести. Хан и его батыры должны быть идеальными предводителями войска и правителями. Путь совершенствования — воинский подвиг. Боевая отвага — норма для всех казахов, но особо ей обязаны следовать власть имущие, военачальники.

Таким образом, наставительная поэзия жырау окрашена в общественно — политические тона, связана с тенденциями к объединению и с политикой созданных на этой основе казахских ханств XVIII в. Знаменательно, что песни жырау, сохраняясь в устно — поэтической традиции, ни по содержанию, ни по форме не были ассимилированы фольклором.

В этих песнях сочетаются дидактические и публицистические элементы: назидания, советы, поучения и пафос призывов; риторика, афоризмы, высокие патетические сравнения, символика (порой арабо — персидского происхождения — Рустам, Навширан и проч.) и биографические и бытовые детали в обращениях («Ты бегал босиком, ткал мату»). Основа песен жырау — размер жыра, жанровая форма — толгау (поэтическое импровизированное размышление), образность, почерпнутая в степных просторах и кочевой жизни, — от казахского фольклора, от которого отпочковывалась импровизированная песня жырау.

Акыны XVIII в. — Шал, Котеш, Коблан, Жанкиси и др. — импровизаторы и сказители, исполнители фольклора. Они тесно связаны с повседневной жизнью народа и представляют собой собственный «род — племя». Они знатоки родословия и преданий, мудрости отцов, содержащейся в пословицах и поучениях.

Старшины и баи привлекали акынов к разбирательству внутриродовых конфликтов, поручали им представительство при разборе тяжб с другими родами. В походах акыны были в первых рядах родового ополчения.

Личное начало у акынов выражено менее четко, чем у жырау, поскольку укрепление профессионального начала в творчестве акынов во многом происходит в русле народно — поэтической традиции. Будучи «певцами по ремеслу», выступая на тоях (праздниках) и поминках, на родовых и межродовых сборищах, они поют о «временах, давно прошедших», творят эпос и обращаются к современникам, присутствующим на их выступлениях, с арнау (импровизированными посвящениями). В айтысах (поэтических спорах) акыны, представительствуя от своих родов, оценивают их прошлое и настоящее.

Акынам XVIII в. принадлежат обширные спевы. Известный казахский ученый — этнограф Ч. Ч. Валиханов (1835–1865) свидетельствует, что Шал — акын составил поэтическую родословную рода Атыгай. В ней он воспел предков и современников, включая своего рано ушедшего из жизни отца, Кулеке, и его ближайших родичей — старшин Атыгая. Другой акын — Кусен — сложил эпос о своем современнике и соплеменнике Утегене, старшине и батыре рода Жаныс. Мотивы местных преданий сплетаются в эпосе акынов с темами, значимыми для всего народа.

Наследие прошлого и современность, жанры фольклора и жанры профессионального песнетворчества (айтыс, например) определяют своеобразие искусства акынов. Репертуар акынов перекликается с песнями жырау: у тех и других есть толгау — наставительные и обличительные песни.

Певец в XVIII в. сочетался с моралистом, наставником и обличителем и в акыне, и в жырау, но в разной мере и при различии положения и общественной роли. Предания связывают акынов с народом, часто изображают бедняками, а подчас вожаками поднявшихся против хана соплеменников. Так, Котеш — акын от имени рода требует от хана Аблая кун (плату за кровь), грозит ему возмездием Олжабая и других батыров племени Аргын.

Поэтика акынов ближе фольклору, чем поэтика жырау, и в айтысах, и в толгау, и в назиданиях акынов заметнее повествовательное начало, интерес к быту, описания его. Если поэтические нравоучения жырау отвлеченны или довольствуются одной — двумя подробностями, акыну нужна цепь их, он предпочитает конкретные описания.

Вот наставления жырау о выборе жены. Образ нерадивой женщины создан одной деталью: «Если эта женщина скроит тебе одежду — воротник вывернется, а полы обвиснут». («Черный аргамак» Бухара — жырау). У акына неумеха описана полнее, она ленива, грязна и сварлива: «Не стесняясь, ругается с мужем. Поварешкой ударив собаку, не помыв, опускает в котел» («О женщине» Шал — акына).

Жырау и акыны создавали свои произведения устно путем непосредственной импровизации, хотя некоторые из них читали по — арабски и неплохо знали мусульманско — книжную культуру. Как гласят биографические сведения и предания, в которых сообщается о жизни и песнях жырау и акынов, им были ведомы учение ислама, догмы Корана и правила шариата, а также различные житийные, исторические, летописные и художественные сочинения мусульманских авторов, как изданные, так и рукописные. Правда, большинство жырау и акынов знало их в устной передаче мулл и ходжей. Как пишут путешественники, посетившие Казахстан в XVIII в., среди казахского населения имели хождение старинные рукописные истории о Чингисе, Тимуре. Были также известны такие произведения, как «О мудрости великого и милосердного Аллаха», «Цветы мудрости», «Цвет правды», «Сказания о великом хане Темучине», «Жизнь Чингисхана и Аксак Темира». Все они использовались казахской знатью для поддерживания своего авторитета. А казахский народ, по единодушному мнению всех очевидцев, воспринимал ее изустно. Поэтому воздействие захожей книжности в XVIII столетии было еще невелико.

Раздел VIII Литературы Закавказья

Введение

А. А. Шариф

В XVIII в. трагедия народов Закавказья продолжалась. Не утихала междоусобная борьба. Не раз народы региона подвергались нашествию персидских и турецких полчищ. Многих судьба обрекала на изгнание. Одна из поэм Д. Гурамишвили выразительно озаглавлена: «Бедствия Грузии». В ней изображены трагические события первой половины века — десятилетия грабительских вторжений иноземцев и внутренних раздоров. Но и вторая половина века не принесла облегчения — в самом конце столетия персы вновь вторгаются на закавказские земли и подвергают их разграблению. Феодальные нравы были жестокими. Не щадили они и поэтов. Почти одновременно погибают армянский поэт Саят — Нова и азербайджанский — Молла Панах Вагиф: один от рук персидских захватчиков, другой от руки «своего» повелителя. Да и само существование грузинского и армянского государств было под угрозой. Последний этап своего самостоятельного существования переживали и азербайджанские ханства (Шекинское, Кубинское, Карабахское и др.).

Совместная, часто непосильная и безуспешная борьба народов Закавказья против персидских и турецких захватчиков и все более нарастающее стремление к сближению и союзу с северным соседом, Россией, властно требовали наиболее тесного сплочения сил и выработки общей для всех государственных образований Закавказья внешнеполитической линии.

В качестве везира Карабахского хана поэт Вагиф вел переговоры в Тбилиси с царем Ираклием о заключении военно — оборонительного союза против иранского шаха, готовившего очередной разбойничий поход в Закавказье.

В средневековых условиях феодальной раздробленности наиболее мудрые и дальновидные правители стремились к ограничению власти отдельных феодалов и созданию единого, сильного своей сплоченностью централизованного государства. Постоянная угроза новых нашествий со стороны Персии и Турции вынуждала к миру между закавказскими народами и ориентировала их на Россию. Россия же, в силу собственных интересов не могла безучастно относиться к судьбам Закавказья и к агрессивной политике его соседей, представляющих определенную угрозу и для ее безопасности с юга.

Это привело к заключению в 1783 г. известного Георгиевского трактата, по которому Восточная Грузия вступала под покровительство России на правах протектората. Известно также о существовании дипломатических связей между правителями Западной Грузии, Кубинского, Шекинского, Карабахского и других ханств Азербайджана и представителей царской администрации. В свою очередь армянские купцы и ремесленники также были частыми гостями в российских городах. Все это укрепляло политические и экономические взаимосвязи, отвечавшие интересам России и Закавказья.

История сохранила нам также целый ряд поэтических произведений — од и элегических стихов, посвященных азербайджанскими и армянскими поэтами и ашугами событиям, происходившим в тогдашней Грузии, трагической судьбе столицы Грузии, разграбленной в конце XVIII в. иранским шахом Ага — Мухаммедом. В частности этому событию посвящены песни армянского ашуга Шамчи Мелко и азербайджанского ашуга Шикесте Ширина. Все это свидетельствует о том, как близки были поэтам разных народов Закавказья события, происходившие на всей его территории, как сочувственно относились они к горю соседа. И все же, при всех трагических обстоятельствах исторической судьбы народов региона, XVIII век в его литературном развитии явился переломным: именно с этого времени в азербайджанской, армянской и грузинской литературах начинается процесс обновления, преобразования идейно — тематической основы. Этот процесс явился результатом сдвигов, происходивших в социально — политической жизни народов Закавказья, оказавшегося ареной ожесточенной борьбы между соседними государствами.

Естественно, перелом этот происходил по — разному в трех литературах края — азербайджанской, армянской и грузинской. В азербайджанской литературе увеличивался удельный вес поэтического искусства и дастанной прозы на родном языке, в грузинской и отчасти армянской начинался процесс формирования жанров нового времени.

Дальнейшее развитие в XVIII в. получила устно — народная ашугская поэзия. Общеизвестны факты публичных выступлений, соревнований ашугов разных народов Закавказья, когда на народных торжествах, в чайханах — своеобразных клубах того далекого времени, а то и просто на открытых городских площадях происходили перед толпой зачарованных слушателей турниры ашугов, демонстрировавших высокое искусство импровизации.

Ашугская поэзия была связана своим содержанием с жизнью народа, его повседневными нуждами и заботами, радостями и горестями, была доступна и понятна широким массам, отвечала их эстетическим вкусам и, достигнув в XVIII в. высокого уровня, начинала влиять и на письменную поэзию как в отношении содержания, так и поэтической формы.

Наиболее ярким и своеобразным представителем этой поэзии в то время был знаменитый Саят — Нова, писавший свои произведения на армянском, азербайджанском, грузинском и, как указывают некоторые исследователи, персидском языке. Творческое наследие Саят — Новы — принадлежит всей закавказской литературе XVIII в. Армянин по происхождению, он родился и прожил всю жизнь в Грузии, но большую часть своих песен (114 из 216) написал на азербайджанском языке.

Если говорить точнее, Саят — Нова не столько писал, сколько пел. Сохранились мелодии некоторых его песен. И эти мелодии сами по себе отмечены выдающимся мастерством. «Великого ашуга я лучше узнаю и воспринимаю через его гениальные мелодии», — писал Арам Хачатурян.

Таким образом, если в отношении всех трех литератур можно говорить, что они отражают поздний этап Средневековья, то процесс преодоления Средневековья уже начинается, и это, в частности, находит выражение в том, что в разных литературах выдвигаются разные типы поэта. Если Саят — Нова — ашуг (исследователи спорят, в какой мере он владел грамотой), то такие грузинские писатели как Сулхан — Саба Орбелиани и Гурамишвили представляют уже тип писателя Нового времени.

Во многом различными были и художественные традиции, на которые опирались писатели XVIII в. Для азербайджанских поэтов и для Саят — Новы характерно обращение к арабо — персидскому художественному опыту. Жанры, в которых выступал Саят — Нова — газели, мусаддасы, касыды, рубаи — из поэзии Ближнего Востока, как и некоторые поэтические образы — клише (роза и соловей) и имена полюбившихся народу литературных героев (Рустам, Лейла, Меджнун, Фархад, Ширин и др.).

В целом литературный процесс в Закавказье был связан на протяжении многих веков с традициями персоязычной классической поэзии, которая в лице своих великих создателей (Фирдоуси, Саади, Хафиза и др.) оказывала плодотворное влияние на развитие литератур народов Закавказья вплоть до XIX в.

Но в XVIII в. состоялись контакты и с европейской культурой. Грузинский писатель и общественный деятель Сулхан — Саба Орбелиани посетил Париж и Рим и хотя не испытал сколько — нибудь значительного влияния западноевропейской литературы, все же в той или иной мере ознакомился с социальным укладом и культурой европейского Запада. Историки грузинской литературы не без оснований говорят о просветительских тенденциях в XVIII столетии, имея в виду Сулхан — Саба Орбелиани и Давида Гурамишвили.

Далеко за пределами Закавказья, в армянских колониях в Константинополе, Венеции, Мадрасе и в разных городах России, а также в грузинской колонии в Москве эмигранты вносили свой посильный вклад в развитие национальной культуры.

В качестве наиболее ярких примеров можно было бы назвать армянских деятелей знаменитой «конгрегации мхитаристов» в Венеции во главе с Мхитаром Себастаци и мадрасскую «освободительную группу». Однако связь с национальной традицией не порывалась. Находясь вдали от родины, Давид Гурамишвили в поэме «Бедствия Грузии» во всем блеске восстановил руставелевскую стихотворную форму шаири. В поэме «Веселая весна или Пастух Кацвия» и в некоторых лирических стихотворениях он широко использовал художественные приемы русской и особенно украинской народной песни.

XVIII в. завершает более чем тысячелетний путь развития литератур народов Закавказья в условиях феодальных отношений Средневековья; политические события века подготовили почву для присоединения территории Закавказья с его мелкими и крупными полунезависимыми царствами, княжествами, ханствами и прочими феодальными образованиями к России.

Глава 1. Армянская литература

В. С. Налбандян

Освободительная борьба армянского народа против чужеземных захватчиков в первой половине XVIII в. увенчалась лишь частичными успехами. Возобновившиеся в 30‑х годах турецко — персидские войны, главной ареной которых по — прежнему было Закавказье, принесли новые беды народам этого края. Особенно ухудшилось и без того трудное положение Армении, поделенной между Ираном и Турцией.

Важным стимулом оживления освободительных устремлений армянского народа послужило усиление Грузии и ее освобождение от персидского ига. Во второй половине столетия возобновились начавшиеся еще в конце XVII в. переговоры об армяно — русском военном сотрудничестве, которые велись между армянскими меликами (князьями), рядом церковных деятелей и русским двором. С большим вниманием к призывам армян о военно — политической помощи, по примеру Петра I, отнеслась императрица Екатерина II, которая обещала взять под свое покровительство «весь честный армянский народ». Крепнут армяно — русские торгово — экономические и культурные связи. Целый ряд привилегий получили, в частности, армянские купцы, переселившиеся из Ирана в Россию. Крымские армяне, постоянно страдавшие от турецких нашествий, переселялись к устью Дона, где основали город Новый Нахичевань (Нор — Нахичеван) и ряд сел. Эта новая колония, возникшая в России, получила право на особое самоуправление. В подобных благоприятных условиях развивались и росли созданные в разное время и в различных уголках России армянские колонии (Москва, Астрахань, Северный Кавказ и др.). Армяне — переселенцы обрели в России свою вторую родину, они принимали активное участие в экономической и культурной жизни страны. Все это благоприятствовало развитию русской ориентации армян и укрепляло их надежду на освобождение от ига султанской Турции и шахского Ирана с помощью русского народа.

Развитие армянской литературы и культуры рассматриваемого времени в целом теснейшим образом связано с тяжелой и героической борьбой армянского народа против чужеземного ига и все усиливающейся ассимиляторской политики. В этих условиях, когда решались судьбы нации, особенно важное значение приобретали защита общенациональных интересов и пробуждение национального самосознания народа, сохранение национального языка и национальных художественных традиций. В решении этих задач немаловажную роль играли армянские очаги культуры, находившиеся за пределами Армении, в армянских колониях, возникших в различных странах (Венеция, Константинополь, Мадрас, города России).

Переводная литература. Историография. Публицистика

На протяжении всего XVIII в. и в последующее столетие в развитии филологии и литературы, а также приобщении армян к европейской культуре важное место принадлежит Мхитаристской духовной конгрегации, основанной в десятых годах XVIII в. на острове св. Лазаря, близ Венеции. Основатель ее, молодой и энергичный просвещенный монах Мхитар Себастаци, специально с этой целью прибыл из Армении в Европу (его именем и названа конгрегация). Впоследствии часть членов конгрегации, отделившись от венецианских мхитаристов, развернула свою деятельность сначала в Триесте, а затем обосновалась в Вене. Конгрегация на острове св. Лазаря ставила главной целью развитие армянской словесности, распространение среди армян просвещения и образования, издание книг на армянском языке. При монастыре на острове св. Лазаря была открыта школа, обучение в ней строилось по типу учебных заведений современной Европы с одновременным использованием ценного опыта и традиций средневековых армянских университетов (Гладзор, Татев и др.). В школе мхитаристов наряду с богословием преподавались национальная и всеобщая история, армянский и иностранные языки, переводческое искусство, философия, алгебра, геометрия и другие естественные науки.

Наряду с организацией школьного образования, мхитаристы много сделали в области филологии. Так, усилиями Мхитара был создан богатый и объемный том толкового «Словаря Гайканского языка», вышедшего в Венеции в 1749 г. Это было беспрецедентным явлением, сыгравшим исключительную роль в деле сохранения и развития национального литературного языка. Мхитар положил начало армянской научной лексикографии. Спустя два десятилетия, в 1769 г., ученики Мхитара издали второй том словаря. Используя опыт прошлого и ориентируясь на современный уровень развития лексикографии, трое учеников Мхитара — Габриэл Аветикян, Хачатур Сюрмелян и Мкртич Авгерян — создали двухтомный толковый «Новый словарь Гайканского языка», который и по сей день сохраняет свою научную ценность.

Как в XVIII в., так и в следующем столетии мхитаристы уделяли серьезное внимание также иностранным языкам. На родном языке они создают учебники иностранных языков; значение некоторых из них выходит за рамки учебника. Так, например, французская грамматика Гевонда Овнаняна стала одновременно энциклопедическим пособием по французской культуре. Такой же характер носили немецкая грамматика Арутюна Кутинаци, русская грамматика Минаса Бжишкяна и т. д. Мхитаристы — лингвисты создали ряд полных и кратких двуязычных и многоязычных словарей, большая часть которых стоит на уровне достижений лексикографии своего времени. Несколько позднее, в первой половине XIX в., ученые — мхитаристы издали также и энциклопедические словари.

Основав на острове собственную типографию, мхитаристы публиковали, кроме церковно — богословских произведений, словарей и учебников, оригинальные и переводные книги по самым различным областям знания. Много книг переводится на армянский язык. Особенно многочисленны переводы с латинского языка: например, четырехтомная «Философия» Антона Говдина, некоторые произведения Фомы Аквинского и Фомы Кемпийского и др. Из переводов с итальянского — шеститомная «История» Роллена, с английского — «История персидского шаха Надира», принадлежащая перу английского путешественника Гануе, с испанского — «Биография Цезаря Марка Аврелия» и т. д. На армянский язык продолжали переводить также с восточных языков. Заслуживают внимания переводы любовных песен с турецкого. С турецкого же языка Маргаром Ходженцем Гегамянцем были переведены на армянский, а затем французский и итальянский некоторые сочинения Физули. В конце века Геворг Дпир Палатаци составил персидско — армянский словарь, который по существу явился своего рода краткой энциклопедией иранской культуры; в словаре содержатся интересные сведения о мифологии, пословицах и поговорках, эпических героях и видных писателях. Здесь же приводятся отрывки из произведений в переводе на армянский язык Фирдоуси, Омара Хайяма, Саади, Хафиза, Рудаки.

В конце XVIII в. Маргар Шериманян переводит на армянский язык с английского басни Эзопа и книгу «Упорядочение человеческой жизни, именуемое Новыми притчами Соломоновыми, извлеченными из древней индийской рукописи некоего брамина» (Триест, 1784). Значительным явлением был перевод «Приключений Телемака» Фенелона (Нор — Нахичеван, 1793), которому предпосланы подробные сведения о греческой мифологии.

Армянская переводная литература, имеющая богатые традиции, восходящие к V в., не только знакомила армянского читателя с литературными памятниками других народов, но и способствовала популяризации произведений национальной литературы на других языках.

В XVIII в. и начале XIX в. были переведены с армянского на другие языки многие значительные произведения. Здесь прежде всего следует упомянуть те произведения древних авторов, оригиналы которых были утеряны и которые сохранились только в армянских переводах, относящихся преимущественно к V–VII столетиям.

Так, в 1787 г. среди армянских рукописей была обнаружена «Хроника» Евсевия Кесарийского, которая была переведена на латинский язык и издана вместе с армянским текстом и греческими фрагментами. На латинский язык также были переведены и изданы вместе с армянскими оригиналами произведения Филона Александрийского «О провидении», «О разуме животных», «Толкование Исхода», «Обращение к Самсону», «Речи» Севериана и т. д. Все эти произведения перевел на латинский язык Мкртич Авгерян. Совершенно очевидно исключительное значение для мировой культуры этих переводов, снабженных точными и подробными комментариями.

Вместе с тем в XVIII в. были переведены на различные языки ценные памятники национальной литературы. В этой деятельности, которая приняла особенно широкие масштабы в следующем столетии, значительную роль сыграли вместе с армянскими переводчиками и иностранные арменоведы. В первоначальный период преобладали латинские переводы, позднее — переводы на живые европейские языки. В 1733 г. в Стокгольме был издан на латинском языке сокращенный вариант «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци (V в.) в переводе шведского арменоведа Генриха Бреннера. Французский арменовед Матьюрен Лакроз перевел с армянского поэму Нерсеса Шнорали (XII в.) «Сын Иисус» и др. Целый ряд переводов с армянского — «Послания» Шнорали, армянские духовные песни принадлежат французскому арменоведу Вильфруа. Братья Георг и Гульэльм Вистоны перевели на латинский язык и в 1736 г. издали в Лондоне «Историю Армении» Мовсеса Хоренаци и приписываемую ему «Географию» с предисловием и комментариями и т. д.

В XVIII в. армяне продолжали проявлять живой интерес к философским наукам, изучая и популяризируя произведения мыслителей древнего мира, а также философов древней и средневековой Армении. Из трудов подобного рода заслуживают внимания «Краткое изложение по грамматике и логике» Ованеса Джугаеци (Мргуза), «Книга по логике» Симеона Джугаеци, множество сборников комментариев и толкований к философским трудам Порфирия, армянских философов Давида Непобедимого (Анахт, V–VI вв.), Григора Татеваци (XIV–XV вв.) и др. В этих трудах уже подчас ощущаются просветительские веяния. Опираясь на важнейшие достижения современной европейской эстетической мысли и продолжая вековые ценные традиции национальных авторов (армянские толкователи «Искусства грамматики» Дионисия Фракийского, новая теория искусства, разработанная крупнейшим философом XI–XII вв. Ованесом Саркавагом Имастасером и др. — см. предыдущие тома наст. изд.), ряд армянских теоретиков XVIII в. нередко развивали и защищали очень интересные и самобытные эстетические положения. Из трудов по эстетике исследуемого периода определенную ценность представляют «О поэзии», «О границах поэзии», «О предмете поэзии» Хачатура Аракеляна Эрзрумци, «Книга о музыке» Григора Гапасакаляна и др. Издание этих и подобных исследований несомненно свидетельствует о высоком уровне армянской философской и эстетической мысли в XVIII веке.

Важную роль в дальнейшем формировании идеи освободительной борьбы, переживавшей в XVIII в. бурный подъем, и в росте национального самосознания народа сыграла историография, вступившая в новый этап своего развития. Как в прошлые века, так и в исследуемый период армянские историографические труды и летописи во многом дополняли так называемое «чисто» литературное творчество, по — прежнему отражая важнейшие элементы художественного мышления эпохи. Из XVIII в. наиболее известны историки и летописцы — Есаи Асан — Джалалян, Абраам Ереванци, Симеон Ереванци, Хачатур Джугаеци, Товмас Ходжамалян, Акоп Симонян, Акоп Аюбян, Микаэл Чамчян, Месроп Тагиадян (XVIII–XIX вв.), Геворг Хубов (XVIII–XIX вв.). Некоторые из них были не просто историками, но и видными общественными и церковными деятелями.

Среди историко — литературных памятников выделяется «Краткая история страны агванов» Есаи Асан — Джалаляна. Чрезвычайно интересна и сама личность автора: будучи католикосом (патриархом) Гандзасара, он стал одним из руководителей армянского освободительного движения первой половины XVIII в.

Следуя древнейшим традициям национальной историографии, некоторые авторы XVIII в. и первой половины XIX в. проявляют живейший интерес к истории других народов, вследствие чего их труды представляют определенную ценность и для мировой историографии. Из таких трудов отметим «Историю Персии» X. Джугаеци (с начала до 1779 г.), «Историю Индии» Т. Ходжамаляна, «Историю древней Индии» М. Тагиадяна и др.

Характерно стремление авторов XVIII в. создать полную и целостную историю армянского народа. Самой крупной фигурой в армянской историографии XVIII в. был член мхитаристской конгрегации Микаэл Чамчян (1738–1823). Его «История Армении», состоящая из трех больших томов и изданная в 1784–1786 гг. в Венеции, составила эпоху в армянской историографии и как бы завершила ее классический период, ознаменовав в то же время начало нового этапа в развитии армянской историографии. Это целостная и полная история армянского народа — с доисторических времен и до конца XVIII в.

Своеобразные условия армянской политической жизни этого века определили дальнейшее развитие жанра публицистического дневника, возникшего в армянской литературе в предыдущем столетии. В произведениях этого литературного жанра, который представляет собой своеобразный синтез летописи и мемуаров, главным образом описываются важнейшие политические события; личной жизни автора в них уделяется сравнительно мало внимания. Вообще жанр публицистического дневника был широко представлен в армянской литературе этого периода. Жанр публицистического дневника обогатили своими произведениями Абраам Кретаци, Петрос ди Саргис Гиланенц, Степанос Шаумян, Овсеп Аргутян, Григор Басмаджян. Особенно ценны те произведения, которые посвящены событиям национально — освободительной борьбы.

Одним из лучших произведений данного жанра является дневник Степаноса Шаумяна, в нем содержится достоверный и живописный рассказ о шестилетней борьбе против турецкого ига в 20‑х годах XVIII в., возглавленной Давид — Беком. Представляет определенную ценность и дневник П. Гиланенца, в котором описываются события 1722–1723 гг. В этом дневнике автор говорит о своей вере в освобождение родного народа. Интересна также дневниковая публицистика католикоса Абраама Кретаци и главы армянской церкви в России архиепископа Овсепа Аргутяна (Иосифа Аргутинского). А. Кретаци в своих мемуарах образно и ясно излагает главные события армянской эпохи господства Надир — шаха, подробно рассказывает о своих встречах с иранским шахом и т. д.

Во второй половине XVIII в. в армянской литературе возникает новый жанр — политическая публицистика, который был тесно связан с освободительным движением и прежде всего с деятельностью Мадрасской освободительной группы, основанной негоциантом (бывшим портным) Шаамиром Шаамиряном. В эту группу вошли многие представители прогрессивной буржуазии армянской колонии в Индии.

Нельзя не заметить внутренней связи между политической и литературной деятельностью Мадрасской группы и широким культурно — просветительским движением, развернувшимся в Венеции, Константинополе и других центрах армянской культуры.

Первым произведением армянской политической публицистики была «Новая книга, названная увещеваньем» Мовсеса Баграмяна, изданная в 1773 г. Цель автора книги — пробудить армянскую молодежь от спячки, вывести ее из оцепенения. Книга начинается пространным стихотворением, в котором автор говорит о бедственном положении армянской нации и утверждает, что путь ее спасения — достижение независимости через национальный прогресс. Сам автор глубоко верит в возможность национального возрождения родины и стремится внушить эту же веру читателю. Смерть ради свободы и независимости — таков авторский идеал прекрасного.

Идеи свободы и просвещения развиваются и в других произведениях политической публицистики, в частности в «Западне честолюбия» (1773) Шаамира Шаамиряна. В этом произведении отражены политические и литературные взгляды Мадрасской группы в целом. Книга состоит из двух частей. Первая часть — это своеобразное и интересное в своем роде историко — публицистическое вступление, в котором автор с позиций передовой общественной мысли подвергает обстоятельной критике деспотически — монархическую форму общественного устройства, считая ее главной причиной страданий многих народов мира, в том числе армян. В этой книге, как и во всем творчестве Шаамиряна (это доказано А. Р. Иоаннисяном), заметно влияние идей европейского просвещения, в частности, учений Джона Локка и Монтескье. Вторая часть «Западни честолюбия» посвящена изложению конституции будущего армянского государства, состоящей из 521 параграфа и написанной в духе просветительских идей. Это произведение армянской политической публицистики современные историки называют «замечательным документом в истории армянской общественной мысли. Построенный на идеях европейского просветительства, он в условиях отсталого, феодального Востока впервые выдвигает идеал конституционного общественного строя» (А. Р. Иоаннисян).

С публицистикой идеологически было связано первое периодическое издание — журнал «Аздарар», основанный в 1794 г. Арутюном Шмавоняном в Мадрасе. Несмотря на недолгое существование (восемнадцать месяцев), «Аздарар» сыграл заметную роль в деле распространения просветительских и освободительных идей.

Поэзия. Саят — Нова

В XVIII в. новый подъем переживает поэзия, в частности, наиболее излюбленный и распространенный ее жанр — лирика, которая продолжала развиваться в русле гуманистических традиций средневековой армянской поэзии.

В рассматриваемый период, как и в начале XIX в., в армянской литературе наблюдается некоторое оживление религиозной поэзии (моление, ода, мартиролог), в которой с большой страстностью отстаивалась христианская вера (особенно — армяно — григорианское вероисповедание). Это было одним из литературных проявлений общей борьбы народа против насильственных акций Турции и Ирана и их религиозных гонений. Обращает на себя внимание новая тенденция — преодоление шаблонов религиозной поэзии. Во многих стихотворениях на различные темы — в одах и плачах — наряду с отвлеченными христианскими идеями звучит надежда на освобождение армянского народа из — под гнета иноверцев, вера в то, что родина вновь станет независимой. Особого внимания заслуживают историко — мартирологические поэмы Ованеса Карнеци, созданные на основе реальных исторических событий и рисующие идеальные образы сильных духом людей, преданных христианской вере и родине. Армянская мартирологическая литература по — своему отражала освободительный пафос народа.

Другая ветвь национальной поэзии — гражданская лирика, с одной стороны, уходила корнями в глубь веков, была обращена к летописям древних армянских историков, а с другой — продолжала и развивала лучшие традиции армянских историко — патриотических плачей прошлого периода, а также устного народного творчества. Если наиболее распространенным жанром историко — патриотической поэзии прошлых веков была поэма, то в рассматриваемое время преобладает небольшое лирическое стихотворение, в котором прямо или в аллегорической форме повествуется о тяжелом положении страны. В стихах содержится призыв к единению разрозненных сил страны, к возвращению на родину скитающихся на чужбине сынов Армении.

Среди произведений патриотической поэзии высокими художественными достоинствами отличаются лирические песни одного из талантливых армянских поэтов XVIII в. — Петроса Капанци (ок. 1700–1784). Поэт, большую часть жизни проживший на чужбине, в Константинополе, был глубоко озабочен трагической судьбой родного народа. Он скорбит по поводу бедственного положения страны, клеймит чужеземных завоевателей, которые держат народ в цепях рабства, переживает опасность, грозящую армяно — григорианской вере и духовному центру всех армян — Эчмиадзину. Однако даже в его трагических плачах и религиозных произведениях нет мотивов безысходности. Патриотическая поэзия Петроса Капанци пронизана свободолюбием, верой в будущее. Он призывает народ не смиряться перед могущественным врагом, действовать решительно и мужественно, и только тогда, считает он, армянскую нацию осенит «божья благодать». Поэт, следуя своим великим предшественникам, не ограничивает проблему освобождения армянского народа национальными рамками, он горячо, с волнением и надеждой говорит о свободолюбивых чаяниях и устремлениях других народов, стонущих под турецким игом («О весне Византии…», «Вновь о Константинополе, воспетом в образах Розы и Соловья» и др.).

Родина, подчеркивал поэт, для любого мыслящего человека — святыня. Нет и не может быть счастья вне и независимо от Родины:

Нет без тебя мне счастья, я безроден,

Без твоего счастья я бесплоден…

Поэт не раз обращается к традиционным образам Розы и Соловья («К почтенному народу моему — с иносказательным обращением к Розе»). Многие стихотворения сборника «Книга, называемая песенником», изданного в 1772 г. в Константинополе («К любимому народу моему», «К почтенному народу моему», «Вновь к возлюбленному народу моему», «Вопрошение и моление, жалоба и стенание» и др.), переиздавались в различных песенниках и учебных пособиях и обрели широкую известность. Влияние этих стихотворений чувствуется в некоторых произведениях армянской поэзии XIX в.

Образцы гражданской лирики создал и Шамчи Мелко. Его стихотворение «По поводу разрушения града Тифлиса» посвящено одному из драматических событий политической жизни народов Закавказья — вторжению полчищ иранского Ага — Мухаммед — шаха Каджара в Тбилиси (1795 г.).

Новыми чертами обогатил национальную лирику Геворг Хубов, придерживавшийся русской политической ориентации. Вместе с прославлением национальных героев прошлого в его стихах воспевается слава русского оружия, боевой союз русских и армянских полководцев, отличившихся в дни русско — турецкой войны 1768–1774 гг. Автор видит в могущественной России залог осуществления освободительных чаяний армянского народа.

Непосредственным откликом на политические идеи Мадрасской освободительной группы была «Книга, называемая плачем Армении» Тадевоса Согинянца (1791). Особого упоминания заслуживают стихотворения «Плач», «Ответ сыновей Матери — Армении», «Хвала императору Петру». В предисловии к книге автор подчеркивает мысль, что для освобождения нации она должна сама в первую очередь собрать все свои силы. Эту мысль Согинянц раскрывает в притче, завершающей книгу: повозка крестьянина застряла в грязи, а он вместо того, чтобы что — то сделать, обращается с мольбою к богу, а в ответ как будто с неба слышит насмешливые слова: «Глупец, выведи коня из ила, подтолкни повозку и тогда обращайся к богу».

Важное место в армянской поэзии XVIII в. занимают и социальные мотивы, в которых ярко проявился процесс демократизации литературы, уходящей своими корнями в глубь веков — к национальным притчам XII–XIII вв. (Мхитар Гош, Вардан Айгекци), к творчеству поэта, вольнодумца и богоборца Фрика (XIII в.).

В произведениях поэтов исследуемого периода мы встречаем картины жизни и быта трудового люда, в частности, городской ремесленной среды (Шамчи Мелко и др.). Особенно сильно прозвучали социальные мотивы в поэзии одного из виднейших поэтов XVIII в. Багдасара Дпира. В целом ряде произведений («Сердце мое, отчего ты стало таким печальным», «О полупочтенных и неверных друзьях», «Пленник я, вопию и рыдаю») поэт размышляет о господствующей в мире социальной несправедливости, пытается определить ее причины. В стихотворениях «К мамоне», «О, всеми вожделенное» поэт подвергает критике растлевающее влияние денег на людей. Осуждая всесильную власть денег, поэт — гуманист в то же время высказывает мысль, что они бессильны перед лицом человеческой добродетели:

И хоть ты, может, всех сильней,

Но все — таки порой бывает,

Что и слабейший из людей

Тебя с презреньем попирает.

(Перевод Н. Гребнева)

Социальные мотивы звучат в сатирических произведениях, например, в творчестве Шамчи Мелко. В стихотворении «Поздравляю тебя, Теймураз, с тем, что стал ты приставом» высмеиваются должностные лица, их жестокость и алчность.

Как и в прошлые эпохи, в поэзии XVIII в. преобладает любовная лирика. В ней находят свое продолжение и развитие богатые традиции светской поэзии Средневековья. Место поэзии, в частности любовной лирики этого периода, в литературном процессе определяется тем, что она вернула армянской поэзии ее былую славу и очарование, самобытность и изящество, во многом утраченные в XVII в. Поэзия XVIII в. не только целиком восстановила былую славу армянской поэзии, но и подготовила почву для ее плодотворного развития на новом историческом этапе. Наиболее видными представителями любовной лирики этого периода были Багдасар Дпир, Петрос Капанци, Шамчи Мелко, Ованес Карнеци, Саят — Нова.

В поэтическом сборнике Багдасара Дпира «Песни любви и тоски», выдержавшем в XVIII в. семь изданий, собраны главным образом песни о любви и природе. Лучшие из них отличаются высокой поэтической культурой, глубиной и непосредственностью чувств, многообразием поэтических форм. Поэту не чуждо радостное восприятие мира, однако часто его стихи о любви овеяны дымкой грусти и печали. Его стихотворения перелагались на музыку, которую в большинстве случаев сочинял сам поэт. Эти песни пользовались большой популярностью, они поются и поныне. Например:

Беги с очей, царевнин сон!

Проснись, прелестная, проснись!

Лучами лоб твой озарен,

Проснись, прелестная, проснись!

…Доколе слез мне лить поток?

Нетленный розовый цветок,

Не будь ты к жалкому жесток!

Проснись, прелестная, проснись!..

(Перевод С. Шервинского)

Лирический герой некоторых произведений Дпира — скиталец, пандухт (странник), который живет в разлуке с любимой и тоскует по ней.

У Дпира учился поэтическому искусству Петрос Капанци. Его песни о любви и природе, несмотря на пристрастие к некоторым традиционным формам и образам, ярко эмоциональны. Во многих стихах поэт славит радость земного бытия.

Самой выдающейся фигурой армянской поэзии XVIII в. был Саят — Нова, творчество которого как бы увенчало все то лучшее, что создал поэтический гений народа со времен Григора Нарекаци. Однако поэзия Саят — Новы — явление не только армянской литературы. Создавая свои произведения также на грузинском и азербайджанском языках, Саят — Нова преемственно освоил и развил художественные традиции этих литератур. Поэтическое наследие великого «учителя и пророка» — живое воплощение литературного интернационализма, взаимосвязи культур трех закавказских народов.

Саят — Нова (Арутин Саядян — 1712/1722—1795) родился в Тбилиси, в бедной армянской семье. Отец его — выходец из Алеппо, а мать — уроженка Тбилиси. Арутин, крепостной грузинского царевича Георгия, начальное образование получил скорее всего в школе при армянском монастыре Санаин, затем стал учеником ткача, однако довольно скоро бросил это ремесло и целиком посвятил себя поэзии, приняв псевдоним Саят — Нова. Начало его творчества по всей вероятности относится к 1742 г. Очень скоро к нему пришла слава поэта и певца, и Саят — Нова был приглашен ко двору грузинского царя Ираклия II. Хотя поэт, благодаря своему уму и таланту, пользовался расположением царя, тем не менее, как об этом говорят некоторые данные и в первую очередь его стихотворения, жизнь Саят — Новы при дворе не была безмятежной. Завистливые и спесивые придворные высмеивали его простое происхождение, старались унизить его, оклеветать перед царем. Но поэт смело встал на защиту своего человеческого достоинства, о чем свидетельствует одна из грузинских песен Саят — Новы, адресованная царю Ираклию II:

Оставь меня! Хитрить, платить бесчестью дань я не хочу!

Я униженья не хочу, в ногах валяться не хочу.

Исподтишка передавать чужую брань я не хочу.

И сколько б ни твердили мне: «Двуличным стань!» — я не хочу.

Я простолюдин, а не князь. Другого званья не хочу!

(Перевод В. Потаповой)

В конце концов Саят — Нова был изгнан из дворца, его заставили принять сан священнослужителя, а затем сослали в Ахпатский армянский монастырь. Однако страстному певцу земных радостей до конца оставалась чужда монастырская обстановка. Саят — Нова был убит в сентябре 1795 г. во время варварского нашествия войск Ага — Мухаммед — шаха Каджара на Тбилиси.

Саят — Нова был убежден в высокой миссии искусства. В одном из стихотворений поэт называет себя «слугою народа», выражающим думы, чаяния и надежды простых людей, «врачующим» их душевные раны. В другом стихотворении он подчеркивает: «Я тот, кто чтит судьбою обойденных», а по другому поводу с гордостью заявляет: «Сберег я честь народную». По глубокому убеждению поэта, искусство должно воспитывать в человеке возвышенные идеалы, развивать в нем доброту, честность, человеколюбие, «уводить» его от порочных страстей, оно призвано клеймить злобных и недостойных людей. Символизируя искусство в образе своего музыкального инструмента — каманчи, поэт говорит:

Из всех людьми хваленных лир полней звучишь ты, каманча!

Кто низок, не иди на пир: пред ним молчишь ты, каманча!

Но к высшему стремись: весь мир, всех покоришь ты, каманча!

Тебя не уступлю я: мне принадлежишь ты, каманча!

(Перевод В. Брюсова)

Искусству присуща огромная сила, перед ней бессильны даже сильные мира сего:

Язык ашуга — соловей: он славит, не клянет сплеча!

Пред шахом он поет смелей, и для него нет палача,

Нет правил, судей и царей, он сам спасает всех, звуча…

(Перевод В. Брюсова)

Поэзия Саят — Новы чужда созерцательности. Его поэтические раздумья рождены живой и противоречивой действительностью, именно поэтому его лирика и, особенно, медитативно — философские стихотворения отличаются активным отношением к жизни, несут в себе глубокие и самобытные обобщения. Поэтическому слову Саят — Новы присущи страстность, огромное общественное звучание.

В его поэзии важное место занимают социальные мотивы. Общественная трагедия поэта, призванного стать защитником простолюдина и народной правды, обусловлена конфликтом между его гуманистическими идеалами и феодальной действительностью. В одном из своих азербайджанских стихотворений Саят — Нова, как бы перекликаясь с Фриком, с горечью пишет:

Этот — все веселится, тот — горестью пьян.

Этот — взял золотник, а вон тот — взял батман.

Здесь различные судьбы раскинули стан:

Этот — жизни исполнен, тот, бедный — в гробу.

Этот — в полном достатке, тот — нищ, словно мышь.

Этот тянет винцо, тот — глотает гашиш.

Этот — с сазом бредет, тот вон с цитрой, глядишь,

Этот — празднует пир, тот — кусает губу…

(Перевод К. Липскерова)

В философских раздумьях о социальной неустроенности мира и господствующей в нем несправедливости Саят — Нова приходит к глубоким художественным обобщениям:

Ты не поручишься, что день с утра до ночи проживешь.

В руках господних, человек, легко придешь ты и уйдешь.

Но это правда не для всех, людьми овладевает ложь.

Им — двадцати — не взять раба! Весь рой господ мне стал не мил.

(Перевод С. Шервинского)

Трагически переживая судьбу человека, поэт мечтает удалиться, «улететь соловьем», как говорит он, из этого бездушного мира. Но это стремление не уход в одиночество, а взволнованный протест против действительности. Поэт не теряет веры ни в будущее, ни в человека. Идеал будущего и само будущее тесно связаны с созидательным трудом человека, страстно воспетого им в азербайджанском стихотворении:

Благословен строитель, возведший мост!

С ним камень свой прохожий в лад положит.

Народу жизнь я отдал, — за это мне

Могильную плиту мой брат положит.

Далее, в обращенной к богу просьбе, поэт вновь подтверждает свое социальное кредо —

Добро и зло, мой боже, разъедини!

От деспота лихого — оборони!

(Перевод А. Тарковского)

Поэт надеется увидеть мир свободным от тех, кто попирает права и достоинство человека. Человек с его многокрасочным, богатым, чарующим внутренним миром и есть нравственное начало и святая святых его поэтического мира.

Центральное место в творчестве Саят — Новы занимает тема любви. Любовная лирика Саят — Новы, отмеченная исключительной глубиной психологического раскрытия этого возвышенного человеческого чувства, точностью и непосредственностью доведенного до поэтического совершенства стиха, является одним из блистательных откровений средневековой армянской лирики, а может быть, и всей средневековой армянской поэзии. На первый взгляд, его любовная лирика может показаться несколько однообразной. Но, как совершенно правильно подмечено В. Брюсовым, «какое неисчерпаемое разнообразие сумел вложить поэт в эту кажущуюся однотонность! Он почти везде говорит о любви, но как разноцветны оттенки ее в различных стихотворениях, все эти переходы от тихой нежности к пламенной страсти, от отчаяния к восторгу, от сомнения в самом себе к гордому самосознанию художника! Поистине Саят — Нову можно назвать «поэтом оттенков»».

Саят — Нова по преимуществу певец несчастливой, отвергнутой, безответной любви. Любовную лирику Саят — Новы, так же как и вообще произведения любого крупного лирика в мировой поэзии, немыслимо представить вне его общего миросозерцания. Поэт глубоко озабочен судьбами человека и мира, он стремится к идеалу добра и справедливости.

Выразительную характеристику творческой личности поэта дал в свое время Ованес Туманян: «Саят — Нова — очарованный влюбленный, охваченный и воспламененный огнем любви, в зареве этого огня он видит мир и его вещность, он чувствует, что сгорает в этом огне, исчезает в нем, но он остается мужественным и добрым, незлобивым и беспристрастным, величавым, он остается великим другом человека и мира…»

Для поэта, как ни несчастен он в любви, как ни безответны его чистые и святые чувства, возлюбленная остается единственным «врачевателем» его душевных ран, исцелителем от душевной боли, единственным существом, без которого жизнь для него — ничто.

Велика роль Саят — Новы и в совершенствовании поэтики армянского стиха. Его произведения «исполнены ассонансов, аллитераций, повторных и внутренних рифм, он один из высших мастеров «звукописи», каких знала мировая поэзия» (В. Брюсов).

Саят — Нова так оценил свое творчество:

Не всем мой ключ гремучий пить: особый вкус ручьев моих!

Не всем мои писанья чтить: особый смысл у слов моих!

Не верь: меня легко свалить! Гранитна твердь основ моих!

(Перевод В. Брюсова)

Поэтический гений Саят — Новы оставил глубокий след в армянской, грузинской и азербайджанской литературах. Особенно значительно влияние его на творчество многих видных армянских поэтов.

Творчеством Саят — Новы завершается эпоха средневековой армянской поэзии и начинается история поэзии Нового времени.

Поиски армянской литературы XVIII в. были обращены к сложным проблемам истории родного народа, его настоящего и будущего. Для нее характерны тенденции возрождения гуманистических идей многовековой национальной литературы, широкое обращение к путям развития мировой цивилизации, дальнейшее углубление процесса демократизации, усиления связей с жизнью, обогащение художественных форм, использование, в частности, опыта устного народного творчества, тематическое и жанровое многообразие, расширение литературных связей с другими народами. Все это послужило стимулом для сохранения и развития национальной самобытности литературы, национального самосознания народа.

Именно эти тенденции армянской литературы XVIII в. подготовили новый этап ее развития в следующем столетии.

Глава 2. Азербайджанская литература

А. Дадашзаде

XVIII век во многом предопределил дальнейший путь развития Азербайджана, историческую судьбу его народа. Территория Азербайджана, подвластная Ирану, в первой четверти XVIII в. была ареной противоборства ослабевшей шахской власти с Россией и Турцией. После захвата трона Надир — шахом Афшаром (1736), Иран снова подчинил себе земли Закавказья. Экономический гнет, притеснения завоевателей вызвали недовольство местного населения. В 1747 г. в результате заговора Надир — шах был убит, его обширное государство распалось. Азербайджанские ханства приобрели политическую независимость, а их правители — ханы — возможность самостоятельно решать свои внутренние и внешние проблемы.

Период независимости, драматические события, связанные с междоусобицей, частые войны, сложные взаимоотношения с соседними государствами, рост национального самосознания — все это оставило неизгладимый отпечаток на культуре Азербайджана XVIII в.

В XVIII в. продолжает развиваться музыкальное искусство, в частности ашугское, процветают живопись, архитектура. Уникальными памятниками зодчества являются дворец шекинских ханов, построенный в 60‑е годы, украшенный резьбой на фасаде и росписью интерьера, и дом Шекихановых. Часть стенных росписей была выполнена по мотивам известных поэм Низами. Немало крепостей, мечетей и других архитектурных памятников было построено во второй половине века в Карабахе.

Среди ученых Азербайджана следует отметить крупнейшего географа Зейналабдина Ширвани, посетившего многие населенные пункты Кавказа, побывавшего в Иране, Афганистане, Индии, арабских странах (Ираке, Египте, Сирии), Турции и описавшего свое путешествие в широко известных на Востоке книгах «Бустан ас — сияха» («Цветник странствования») и «Рияз ас — сияха» («Сады странствования»).

Ведущим родом литературы в XVIII в., как и в прежние века, оставалась поэзия. Картина поэтической жизни века довольно пестра. Некоторые поэты создавали эпигонские стихи, далекие от жизни и чаяний народа; их язык был усложнен арабо — персидскими оборотами и непонятен широким кругам населения. Однако не это направление отражало истинную картину литературного мира в XVIII в. Выразителями прогрессивной тенденции были поэты, творчески продолжавшие традиции классиков, особенно Физули (XVI в.).

Одновременно усиливается воздействие на литературу устной народной словесности, ашугской поэзии. Письменная поэзия обогащается мотивами и темами народного творчества. Ощущается тяготение к жизненным коллизиям, поэтический язык заметно очищается от канонических норм и стереотипов. В письменную поэзию все более проникают формы народного (ашугского) стиха, основанные на размере хеджа, для которого характерно одинаковое количество слогов в каждой строке. Такова, например, гошма — форма стиха, строфа которого состоит из четырех одиннадцатисложных строк.

Поэма «Киссейи Ширзад» Махджура Ширвани, одного из видных поэтов XVIII в., написанная по мотивам народных сказок, представляет собой наиболее заметный образец эпического жанра. Шах Ардешир многие годы был бездетен, по совету астрологов он женится на дочери правителя владения Хата и вскоре после этого умирает. На трон вступает везир Камил. По его приказу жену шаха убивают, но ее новорожденный сын, благодаря стараниям другого везира, Агиля, сохранившего верность покойному шаху, остается в живых. Мальчик, которого нарекли Ширзадом, преодолевает много препятствий и проявляет себя мужественным и честным человеком. Он женится на Хуршудбану, дочери Кабилского шаха. Вскоре по родовому браслету на руке удается установить правду о его происхождении. Силы добра побеждают, и Ширзада возводят на трон его отца.

В поэме Махджура отражены некоторые важные события современной политической жизни. Она проникнута верой в конечное торжество добра, в ней звучит призыв к борьбе с несправедливостью. В произведении искусно использованы фольклорная образность, народная речь.

Примечательной особенностью поэзии XVIII в. следует считать появление больших по объему стихотворений, чаще всего написанных в форме мухаммас (пятистишие). Сюжеты их, как правило, отличаются исторической достоверностью. В этих мухаммасах воссоздаются события, сыгравшие ту или иную роль в истории Азербайджана; в них даны портреты видных государственных деятелей, поэтов, знатных и популярных людей того времени.

В ряде произведений авторы (к примеру, поэт Гаджи Челеби Зари) выражали возмущение политикой Надир — шаха, поборами и жестокостью его приближенных. Подобные мотивы особенно явственно проступают в «Сказании о Ширване» поэта Шакира Ширвани, повествующем о том, как самозванец по имени Сам — Мирза, объявивший себя потомком Сефевидов, возглавил стихийное народное движение и захватил древний город Шемаху. Войско, направленное Надир — шахом на подавление этого движения, сеет смерть и разрушение в мирном городе, уничтожает невинных людей, губит цветущие сады, сжигает дома. Шакир был очевидцем этих трагических событий; в своем произведении, написанном в форме письма к Надир — шаху, он повествует о бедствиях, обрушившихся на его родной город, призывает властелина к справедливости и предвещает неизбежную кару захватчикам.

С историей Шемахи связано и другое произведение, принадлежащее видному поэту Ага Масиху Ширвани и тоже написанное в форме мухаммаса. В нем также речь идет о достоверном событии. В 1749 г. один из феодалов, Ахмед — хан, собирается вместе с некоторыми ханами захватить Шемаху, а затем прибрать к рукам и другие ханства Азербайджана. Жители Шемахи обращаются за помощью к ряду дружественных феодальных правителей. К ним на подмогу прибывают правители Карабахского, Шекинского и других ханств — Панах — хан, Гаджи Челеби и др. Решающая битва завершается разгромом войск Ахмед — хана и его бесславной гибелью. Сюжет произведения динамичен, события развиваются стремительно. Особенно интересны сцены, подробно изображающие расстановку войск, вооружение и маневры противоборствующих сил, батальные эпизоды. Другое значительное произведение Ага Масиха Ширвани, «Шах — наме», посвященное Фатали — хану Кубинскому, не сохранилось.

Поэт Наби часть своих стихотворений посвятил шекинским ханам, в частности использовав достоверный фактический материал о Гаджи Челеби — хане, во времена которого ханство достигло наивысшего расцвета, о его смелой борьбе против Надир — шаха и других военных успехах. В одном из мухаммасов Наби рассказывает о трагической гибели Ага — киши — хана, сына Челеби, ставшего жертвой коварства врагов.

Среди стихотворений разных авторов (в том числе и Наби), посвященных внуку Гаджи Челеби, видному шекинскому хану, покровителю искусств, поэту Гусейну Муштагу (гг. прав. 1759–1780), выделяется «Мусибат — наме» («Поэма бед») известного поэта Молла Вели Видади. В образе Муштага поэт воплотил свой идеал просвещенного и справедливого правителя, что имело известные основания.

В гошме ашуга Шикесте Ширина изображено вторжение иранского войска в Тифлис в 1795 г. С душевной болью рисует поэт трагическую судьбу людей, оказавшихся во власти жестоких захватчиков:

О, яростная скорбь веков!

Глухие вопли стариков!..

Потоками струилась кровь…

Как страшно ты рыдал, Тифлис.

(Перевод М. Алигер)

Социально — исторические события из жизни Азербайджана отражены и в произведениях других поэтов этого времени. Так, Наби в своих стихотворениях протестует против иноземного гнета и царящего в стране произвола; в гошме ашуга Мискина Мухаммеда говорится о жестокости тебризских правителей; Зари в своем творчестве разоблачал бесчинства старост в селениях Шекинского ханства.

Авторы подобных произведений гневно клеймят междоусобные распри, воздают хвалу наиболее гуманным и мудрым правителям, призывают их быть справедливыми. В этих стихах заметна тенденция к более реалистическому и конкретно — историческому осмыслению национальной и социальной действительности.

В лирическом наследии поэтов XVIII в. довольно заметное место занимает любовная тематика, а также философские мотивы — о смысле бытия, о жизни и смерти. Один из видных поэтов — лириков Нишат Ширвани прославился как автор газелей. В этом же жанре создавали стихи Ариф Ширвани, Ариф Тебризи, Ага Масих Ширвани и многие другие. Для творчества этих поэтов характерны настроения печали, одиночества, разочарования в жизни, недовольство существующими порядками, протест против несправедливости. В некоторых стихах социальный протест выражен довольно отчетливо и конкретно, в других — иносказательно.

Так, перу Арифа Ширвани принадлежит ряд сатирических стихотворений, в которых обличается лживость правителя Ширвана Мустафа — хана, заклеймлены алчность, эгоизм, невежество его придворных.

В одном из произведений Нишат Ширвани жалуется на судьбу:

Где лекарь, чтобы вылечить недуг? — Не вижу.

Где окончанье бед моих и мук? — Не вижу.

Где хоть один на свете верный друг? — Не вижу.

Где благодарность? — Вот смотрю вокруг — не вижу.

(Перевод П. Антокольского)

Созвучны этим настроениям и раздумья Ага Масиха:

Не спрашивай, душа, где правды свет? — Исчез.

Он в прошлых временах, а нынче нет — Исчез.

Где хлебосольство, где благой привет? — Исчез.

Где крепкий тот бальзам, что не во вред? — Исчез.

Где дух, что не сдался от стольких бед? — Исчез.

(Перевод П. Антокольского)

Близко по духу этим поэтам и творчество поэтессы Хейран — ханум (конец XVIII — начало XIX в.), автора любовных и философских газелей.

В XVIII в. продолжается расцвет ашугской поэзии с ее древними традициями. Ашуги — народные поэты и музыканты, исполняли свои песни и сказания в сопровождении народного инструмента — саза. Ашугское искусство пользовалось широкой популярностью в народе, иногда даже проникало во дворцы феодальных правителей. Ашугскую поэзию традиционно относят к устному народному творчеству, но среди ашугов было немало грамотных людей, записывавших свои стихи.

Тематически ашугское творчество выросло на народной почве; эту поэзию в целом отличают жизнеутверждающий пафос, близость к стремлениям и чаяниям простых людей. Ашуги развивали народные формы стихосложения. Именно в ашугской поэзии выкристаллизовалась такая распространенная форма стиха, как гошма.

В ашугской поэзии преобладают любовные мотивы, в ней воспевается женская красота, душевные переживания героя:

О слуга возлюбленной моей!

Обо мне ты рассказал? Каков ответ?

Ты отвел ее в укромный уголок,

Все подробно передал? Каков ответ?

Вон в саду красавица с цветком,

Я пришел навеки в этот дом.

Ты ответь на все, на все, о чем

Я просил ее! Узнал? Каков ответ?

Я лицо любимой полюбил,

Расскажи, я мил ей иль не мил?

Все, о чем Валех тебя просил,

Ты красавице сказал? Каков ответ?

(Перевод Е. Долматовского)

По этой гошме ашуга Валеха можно составить представление о духе и настрое ашугской любовной лирики. Наряду с интимной лирикой, немалое место занимают в поэзии ашугов и жалобы на социальное неравенство, на бедственное положение простого люда, назидательно — нравоучительные стихи. Наибольшей славой среди ашугов пользовался Хаста Касум, которого многие считали своим учителем. Вот характерные строки из его гошмы:

Невежда подведет, обманет плут,

Выращивать полынь — никчемный труд,

Растенья от корней своих растут,

И розою сорняк степной не станет.

(Перевод В. Кафарова)

В Грузии, Армении и Дагестане образцы азербайджанской поэзии пользовались широкой популярностью, многие из них были записаны в армянской и грузинской транскрипциях. Ярким примером взаимовлияния народных литератур Закавказья является творчество замечательного армянского поэта и ашуга Саят — Новы. В азербайджанских стихах Саят — Нова умело применяет художественные приемы и находки ашугской поэзии.

Вершинные достижения поэзии XVIII в. связаны с именами двух художников — Молла Панаха Вагифа и Молла Вели Видади. Многое сближает этих поэтов. Вместе они преобразовывали язык поэзии, форму стиха. Именно в творчестве Вагифа и Видади достигнута гармония письменных (классических) и народных (ашугских) традиций. Однако каждый из этих поэтов по — своему, отлично от другого, воспринимал жизнь, ощущал мир, что выразилось в своеобразии их творчества.

Молла Вели Видади (1709–1809) прожил долгую и тяжелую жизнь. Пламенный гуманист, ранимая душа, он остро переживал народное горе. Настроения грусти преобладают в его лирике. Особенно явственно звучит эта грусть в стихах, посвященных родному краю. Свидетель зла и несправедливости, бессильный помочь беззащитному, Видади страдает от чувства безысходности:

Создатель, одинокого храни,

Трудны его безрадостные дни.

Он окружен заботой и печалью —

Где друга нет, там властвуют они.

Он предостерегает своих современников:

Будь преданным, но каждому не верь,

И душу всем не открывай, как дверь,

Товар души не выноси на рынок,

Где нет ему ценителей теперь.

(К. Симонова)

Одним из лучших образцов лирики Видади является гошма «Журавли». Это аллегорическое произведение, в котором явственно отразились приметы времени:

Я скажу, и в словах моих правда живет:

Вас крылатый злодей на дороге ждет,

Злобный сокол размечет ваш перелет,

Алой кровью окрасите грудь, журавли?

(Перевод В. Луговского)

«Не нужно россыпи богатств, ни роскоши эмира, ни суеты, ни хитрости — болячек древних мира. Друзья! Лишь только вспомню я о нищих и о сирых — глаза мои не солью слез, а кровью изойдут», — вот квинтэссенция гуманизма поэта, крик его души.

Миросозерцание Видади раскрывается в его поэтическом состязании с Вагифом. В этом диалоге Видади критикует друга, предсказывает ему, что тот скоро поймет мрачные стороны жизни и вместе с ним будет скорбеть.

Видади прозорливо указывает, что не надо обольщаться благодеяниями сильных мира сего и ждать от них благодарности:

…И в борьбе

На мир не надейся. Жесток он к тебе!

Когда он тебя не подпустит к себе,

Лягнет, как корова теленка, — заплачешь!

(Перевод К. Симонова)

Видади не питает никаких иллюзий. Слишком много он видел, перечувствовал, выстрадал — он не может веселиться и радоваться. Трагическое мироощущение Видади наиболее ярко выражено в программном мусаддасе (шестистишии) с рефреном: «Всему наступит конец». Это стихотворение — как бы итог раздумий поэта о мире, о человеческих страстях, его поэтический манифест. Герой его поэзии — личность страдающая. Не вечны зло и мрак, но бренно, увы, и добро. Всему наступит конец:

Умрет властелин вселенной, — что выживет он — не верь.

И царство его погибнет. Во власть и закон не верь.

Все в мире непостоянно. Что мудр Соломон — не верь.

Вращению мирозданья, если умен, не верь…

(Перевод К. Симонова)

Вместе с тем Видади свойствен стоицизм, он воспевает честность, смелость, мощь разума и мудрости, славит самоотверженных борцов за правду:

Смерть за достойного — славная смерть,

Великой жизни она равна,

Жизнь пожертвуй за душу ту,

Тысяча душ которой цена!

(Перевод К. Симонова)

Молла Панах Вагиф (1717–1797) — один из крупнейших лириков в азербайжданской поэзии. Оптимизм, многокрасочность, богатство образов, отточенное художественное мастерство, живой и выразительный язык — вот наиболее существенные особенности творчества Вагифа.

Стихотворения Вагифа еще при его жизни пользовались огромной популярностью в народе. Они заучивались наизусть, записывались в рукописные антологии и тетради.

Вагиф прожил полную драматизма жизнь. Простой учитель, он, благодаря незаурядным способностям, стал везиром Карабахского ханства и оставался на этом посту до конца жизни. Вагиф пользовался большим влиянием при дворе Ибрагим — хана и оказывал воздействие на внешнюю политику ханства.

Дальновидный государственный деятель и дипломат, Вагиф был сторонником сближения с Россией и Грузией, принимал активное участие в отражении иранского нашествия. Когда войско Ага — Мухаммед — шаха заняло главный город Карабахского ханства — Шушу, Вагиф был брошен в темницу, и его ожидала казнь. Убийство шаха спасло ему жизнь, но ненадолго: временно захвативший власть в ханстве Мамед — бек, племянник Ибрагим — хана, видевший в Вагифе стойкого сторонника своего дяди, казнил поэта.

Главная тема поэзии Вагифа — любовь и душевная красота человека. Эта традиционная для поэзии Ближнего Востока тема получила в творчестве Вагифа своеобразное решение. В Средние века романтическое отношение поэтов к любви, к любимой чаще всего было связано с суфийской традицией. Любовь для лирического героя была некоей высшей сферой, отдаленной от повседневной жизни.

Вагиф же воспевал любовь земную. Для него любовь — вовсе не искус, не служение мистическому идеалу. Его возлюбленная — не кумир, а реальное существо. Герой Вагифа — человек живых страстей, и реальная встреча с возлюбленной для него важнее рассуждений о возвышенном, об идеальном счастье, что было характерно для Насими (XIV в.) или Физули (XVI в.). Вагиф призывает свою подругу наслаждаться радостями жизни:

О было б место, где совсем одни

Могли мы говорить с тобой вдвоем

И, за руки друг друга взяв, шутить

И целый день пробыть с тобой вдвоем.

(Перевод В. Державина)

Столь земных, жизненных стихов до Вагифа в азербайжданской поэзии было очень немного. Поэт, воспевая реальную женщину, описывает ее красоту с характерной для него пластичностью и конкретностью:

Как идет блеску плеч темнота волос!

Возле гибкого стана — струение кос.

Ярче мрамора грудь, ярче белых роз,

Есть ли руки на свете нежней твоих!

(Перевод М. Петровых)

Вагиф замечательный мастер словесного портрета. Несколькими штрихами он умело создавал поэтический образ реальных женщин со всеми их национальными особенностями и приметами. Такое описание внешнего облика, одежды, обилие этнографически — бытовых деталей, местного колорита отличает лирику Вагифа от поэзии его предшественников:

Окутан весь стан ее красным платком,

Подол золотым изукрашен шитьем,

Мы, деву увидев в наряде таком,

Мгновенно сгореть в восхищенье должны.

Знай, карими очи обязаны быть

У девы, чьи брови — как черная нить,

И грозди монет ее кудри увить

Как царственное украшенье должны.

(Перевод Н. Чуковского)

В ряде стихотворений поэт выражает недовольство затворничеством женщин — мусульманок, вынужденных подчиняться религиозным предписаниям. Поэт, которого так волновало и вдохновляло любое проявление земной красоты, считает нелепым прятать под чадрой самое прекрасное творение природы — женскую красоту. «Зубы твои, губы безупречны, в волосах, в подбородке — ни капли недостатка, брови, очи, лицо, фигура — совершенны, зачем же скрываться, к чему этот покров, этот стыд?» — восклицает он. Поэт был сторонником взаимного понимания и уважения в любви: «…С возлюбленным дели суровый путь, в минуты горя друга не забудь!»

Лирика Вагифа была полностью обращена к земным делам, к земным радостям; ее отличает глубоко оптимистичный настрой. И эти качества завоевали ему особое место в азербайджанской поэзии Позднего Средневековья. Интересно проследить диалог двух поэтов — Вагифа и Видади. Они обмениваются мыслями и спорят о вечных вопросах бытия, жизни, смерти, любви, призвания человека. Диалог полон дружеских шуток, лукавства, поэтической игры, но за ними — вопрос вопросов: может ли человек, знающий о бренности всего сущего и взирающий на человеческие страдания, оптимистически смотреть на мир? Видади дает отрицательный ответ, Вагиф — положительный.

Как бы ни был ничтожен и суетен или трагичен и жесток сей бренный мир, он ближе и дороже нам, чем будущий Эдем, где мы будем уже не люди — да и будем ли мы вообще?..

Если сердца живого не кончился бой,

Все султаны и ханы ничто пред тобой,

Наслаждайся своей беспечальной судьбой!.

Почему ж огорчился ты, я не пойму, и заплакал?..

(Перевод Л. Длигача)

Вагиф утверждает, что истинное счастье возможно только на земле, среди людей, вопреки любым испытаниям: «Свадьбою, праздником считаю я страдания мира сего // умный выдержит все это».

Художник, вдохновенно воспевавший радости жизни, хорошо знал и страдания людей. Трагические события в конце жизненного пути (кратковременный приход к власти в Карабахском ханстве враждебных ему сил, предательство близких людей) чрезвычайно обострили социальное мироощущение поэта. Мухаммас «Я правду искал…» — гражданский манифест Вагифа.

Здесь поэт уже не певец радости бытия, а обвинитель своего века, своей среды:

Я правду искал, но правды снова и снова нет.

Все подло, лживо и криво — на свете прямого нет.

Ненасытна алчность — и владык, и тех, кто рвется владычить:

Всякий чего — то ищет, погонею поглощен,

Ищут себе престолов, венцов, диадем, корон,

Шах округляет земли — за ними в погоне он…

Но все это суета, и счастье на земле не нашел никто из них:

Все вместе и каждый порознь, нищий, царь и лакей —

Каждый из них несчастлив в земной юдоли своей.

Их всех сожрала повседневность, оторванность от людей…

Я мир такой отвергаю, он в горле стал поперек,

Он злу и добру достойного места не приберег,

В нем благородство тщетно: потворствует подлым рок,

Щедрости нет у богатых — у щедрых пуст кошелек.

И ничего в нем, кроме насилия злого, нет.

(Перевод К. Симонова)

Художественно — изобразительные средства лирики Вагифа многообразны. Поэт часто использует синтаксические параллелизмы, повторы одного и того же слова или словосочетания. Эти повторы либо усиливают его основную мысль, либо придают ей новые оттенки. Поэзия Вагифа богата образными сопоставлениями, сравнениями.

Глубоко проникнув в тайную тайных классической тюрко-и персоязычной поэзии, в специфику ее художественно — изобразительных средств и приемов, Вагиф соединил их с оригинальными открытиями и находками ашугского творчества. При этом он шел зачастую от фольклора, от народного языка и добивался совершенно нового звучания стиха. Благодаря Вагифу, народная стихотворная форма — гошма — стала широко применяться в письменной поэзии и сыграла большую роль в демократизации литературы, в ее приближении к реалистическому восприятию жизни.

Герой поэзии Вагифа — конкретный человек своего века, с индивидуальными чертами. Историко — бытовая, этнографическая достоверность — характерные особенности лирики Вагифа. В целом творчество Вагифа как бы отразило наиболее характерные переходные симптомы литературного процесса на рубеже двух исторических эпох: конца Позднего Средневековья и начала Нового времени и открыло широкие горизонты для грядущих поэтических исканий.

Примечательным событием в литературе XVIII в. следует считать и появление интересных образцов прозаической литературы. Наиболее значительный прозаический памятник XVIII в. — «Сказание о Шахрияре», написанное анонимным автором на основе народного дастана «Шахрияр и Санубар». В нем рассказывается о том, как бездетный богатый купец совершает доброе дело и у него рождается сын, которого нарекают Шахрияром. Проходят годы и юный Шахрияр влюбляется в дочь правителя Кирмана, Санубар, и после ряда приключений женится на ней.

В сказании довольно отчетливо проводится мысль о бесчеловечности социального неравноправия. Автор создал ряд выразительных образов честных, умных, мужественных людей, представителей демократической среды. Положительно обрисованы главные герои — Санубар и Шамамабегим. С большой симпатией показана и Перизад — простая девушка, находчивая, умная и смелая.

Новелла «Вор и казий» (судья), сюжет которой навеян восточными сказками и анекдотами Моллы Насреддина — другой интересный образец прозы XVIII в. Новелла построена на диалоге вора и казия. Вор изобличает неблаговидные поступки казия, который пытается защищаться с помощью религиозной софистики. Автор тонко иронизирует над догматами, которые можно истолковать и так, и этак. Все попытки казия опереться на них тут же опровергаются другими подобными же цитатами из Корана, удачно подобранными его хитроумным оппонентом. В новелле казий и вор ставятся по существу на одну доску: ведь оба они строят свое благополучие на обмане простых людей, хотя и пользуются для этого различными средствами.

Но основные достижения азербайджанской литературы XVIII в. связаны не с прозой, а с поэзией. Именно она подготовила почву для последующего развития азербайджанской литературы.

Реалистические тенденции этой эпохи стали как бы фундаментом для становления реализма XIX в., его главных и вершинных достижений в творчестве К. Закира, М. Ф. Ахундова.

Глава 3. Грузинская литература

А. Г. Барамидзе

Для истории грузинского народа XVIII столетия характерны сложные, зачастую противоречивые идейно — эстетические и идеологические течения. На протяжении этого трудного, более того, трагического века Грузия не раз оказывалась на грани национальной катастрофы. Но народ и передовые общественные деятели всегда находили в себе достаточно сил, чтобы восстановить прерванные духовные традиции. Поистине самоотверженная борьба за культурное возрождение затронула почти все области духовной жизни грузинского народа и, конечно же, в первую очередь — грузинскую литературу.

В этом же столетии получил принципиальное решение вопрос будущей политической ориентации грузинского народа. В первой половине XVIII в. вступили в решающую фазу своего развития русско — грузинские отношения. В 1721 г. был заключен военно — политический союз между Петром I и царем Вахтангом VI (1675–1737) для совместного похода на Иран. Успешно начавшийся поход, однако, вскоре был приостановлен из — за осложнений на северной границе России. Петр I, продвинувшийся до прикаспийской крепости Дербент, повернул войска обратно. Шах лишил Вахтанга VI власти, он был вынужден покинуть страну. Летом 1724 г. в сопровождении огромной свиты (в составе свыше 1200 человек, считая женщин и детей) Вахтанг VI выехал в Россию. Грузию оккупировали сначала персы, а потом турки.

Неудачи не сломили воли грузинского народа. В 1783 г. (в царствование Ираклия II, 1762–1798) Восточная Грузия добровольно приняла покровительство России на правах протектората, а в 1801 г. была окончательно к ней присоединена. Конечно, царское самодержавие преследовало свои военно — стратегические и колонизаторские цели, но все же вхождение Грузии в Россию было историческим событием огромной важности и объективно имело прогрессивное значение в жизни грузинского народа. Хотя Грузия и потеряла государственную самостоятельность, но объединение в пределах Российской империи положило конец феодальной междоусобице, ослаблявшей ее. Страна постепенно залечивала тяжелые раны, нанесенные захватчиками, сохраняла и развивала свою самобытную национальную культуру.

Благодаря связям с Россией Грузия приобщалась к европейской культуре. Со второй половины XVIII в. в Грузии распространяются европейские просветительские идеи: вольтерьянское свободомыслие и рационализм французских энциклопедистов. Углубляя свои национальные традиции, грузинская литература развивает старые связи с литературами соседних народов (с персоязычной, армянской и азербайджанской литературами). Особенно усиливаются и расширяются контакты с русской (а через русскую и с западноевропейской) литературой. В установлении и развитии непосредственных культурных взаимосвязей исключительно большую роль сыграли грузинские колонии в Москве, Петербурге и на Украине.

Вахтанг VI — замечательный государственный деятель позднефеодальной Грузии, ученый, поэт, переводчик, просветитель в широком значении этого слова. Он много сделал для развития культурной жизни в первые три десятилетия XVIII в. Он организовал поиски и научную разработку грузинской историографической литературы; им были собраны и кодифицированы памятники права («Уложение Вахтанга»). В 1709 г. по его инициативе в Грузии была открыта типография, где печатались книги не только церковного, но и светского содержания, а также научная и учебная литература. В этой типографии в 1712 г. впервые была напечатана поэма Руставели «Витязь в тигровой шкуре» под редакцией и с обстоятельными комментариями самого Вахтанга. Это издание, известное как вахтанговская редакция поэмы, до сих пор не утратило своего значения. В комментариях ученый — издатель пытается раскрыть идейное содержание поэмы, предлагая аллегорическое толкование ее сюжета в целом; попутно он дает развернутые пояснения как лексикологического, так и историко — литературного характера. Вахтанг VI положил начало руставелологии.

Вахтанг VI, сам даровитый поэт и незаурядный переводчик, много сделавший для развития науки и искусства, поддерживал морально и материально литературно одаренных людей. Двор Вахтанга в Тбилиси представлял собой своего рода академию, куда стекались просвещенные и талантливые представители грузинского общества того времени.

Однако правление Вахтанга VI было недолгим. Как уже говорилось, ему пришлось эмигрировать в Россию. В Москве при Вахтанге VI создается второй (после грузинской колонии в селе Всехсвятском) более сильный, Пресненский, очаг грузинской культуры. Многие сподвижники Вахтанга были просвещенными людьми, писателями, учеными. Московские грузинские колонии, объединив свои усилия, развернули широкую культурно — просветительную деятельность, они сыграли большую роль в деле взаимного ознакомления и сближения русского и грузинского народов. Колонисты печатали произведения грузинских авторов, переводили с русского, а частично и с других языков произведения церковно — схоластической, историографической, художественной, научной, военной, учебной литературы. Вскоре появились и первые переводы с грузинского, на русский («Похождения новомодной красавицы Гуланданы и храброго принца Барама», СПб., 1773; сочинения А. Амилахвари «История Георгианская о юноше князе Амилахорове, с кратким прибавлением истории тамошней земли от начала нынешнего века», СПб., 1779; «Действия в Астрахани» и др.). Из грузинской колонии в Москве вышли многие известные политические, общественные и военные деятели России, в том числе герой Отечественной войны 1812 г. генерал Петр Багратион. В творческой деятельности колонистов заметно благотворное влияние русской культуры, которое в дальнейшем все углублялось и распространилось на науку, просвещение, общественную мысль, литературу, искусство. Под русским влиянием возник в царствование Ираклия II (1762–1798) первый грузинский профессиональный театр и появилась грузинская драматургия.

После смерти Вахтанга VI (1737) значительная часть его сподвижников, приняв русское подданство и вступив в грузинский гусарский полк, получила земли на Украине, и там была создана грузинская колония.

В поэзии самого Вахтанга VI отражены и политические и личные перипетии. Глубокая тоска пронизывает его мелодичные и выразительные элегии, обращенные к родной стране:

Печаль познаю в далеком краю, —

О горе! о смерть! о горькая смерть!

Там был я судим, растоптан, гоним,

О горе, о смерть! о горькая смерть!

(Перевод А. Кочеткова)

Вахтанг одним из первых грузинских поэтов воспел столицу Грузии — Тбилиси. «Как хорош Тбилиси в мае, — в розах весь, как небо в звездах».

Заслуживает упоминания сын Вахтанга VI, Вахушти, крупный ученый, историк и геогграф. Его работа по истории Грузии основана на критическом разборе многообразной историографической и географической литературы (отечественной и зарубежной); он также автор первоклассного географического атласа Грузии.

Старшим современником Вахтанга VI, его воспитателем, а также вдохновителем почти всех его культурных начинаний был Сулхан — Саба Орбелиани (1658–1725). Писатель и ученый, Сулхан — Саба Орбелиани активно участвовал в борьбе против иранских поработителей. Но по политическим мотивам ему пришлось постричься в монахи. Тогда и получил он имя Саба. В 1703 г., когда правителем Картли стал Вахтанг VI, Сулхан — Саба вернулся к политической и общественно — культурной деятельности. С 1713 г. по 1716 г. он находился в Европе, где тщетно пытался заручиться помощью западноевропейских стран. Его принял французский король Людовик XIV и папа Римский, но все ограничилось словесным сочувствием короля и благословением главы католической церкви. Разочаровавшись в надежде на помощь Запада, Сулхан — Саба в 1724 г. последовал за Вахтангом в Россию. Он умер в Москве в 1725 г.

Сулхан — Саба Орбелиани — автор сочинений разного, в том числе и религиозного содержания. Составленный им словарь грузинского языка до сих пор сохраняет научное и практическое значение. Большой интерес представляет дневник писателя, где он рассказал о своем путешествии по Европе. Орбелиани литературно обработал известный сборник «Калила и Димна», переведенный на грузинский Вахтангом VI. Орбелиани смягчил мусульманскую религиозную тенденцию произведения, придав ему христианскую окраску и самобытный грузинский колорит. Особый интерес вызывает стихотворная часть «Калилы и Димны». Использовав частично традиционные метры грузинской просодии (шаири, чахрухаули, дзакнакорули), Орбелиани применил ряд совершенно новых стихотворных размеров, прочно утвердившихся затем в грузинской поэзии.

Наибольшую популярность принесла писателю его книга «Мудрость вымысла» (известен и другой перевод названия «Мудрость лжи»). Это большая «рамочная» повесть. Она объединяет новеллы, басни, притчи, параболы, сказки и т. д. Основная идея произведения раскрывается в обрамляющем рассказе, затем она развивается и варьируется в ходе всего повествования.

В «Мудрости вымысла» ярко отразилась вера Орбелиани во всепобеждающую силу разума и знаний. Повесть проникнута духом гуманизма и патриотизма. Автор ратует за всесторонне развитого и просвещенного человека, полагая, что невежество является первопричиной общественного зла. Сулхан — Саба считает, что успешному умственному и нравственному развитию подростка способствует физическое воспитание, поэтому он рекомендует воспитывать у детей любовь и уважение к труду и закалять их физически. Писатель требует от молодежи трудолюбия, усидчивости и прилежания.

Автор разоблачает нравственные пороки существующего общества, резко осуждает невежественных и жестоких царей — тиранов, бичует партикуляризм дворянско — княжеского сословия, внутреннюю разобщенность грузинского общества. Он не щадит коварных и льстивых царедворцев, высмеивает и клеймит взяточников и легкомысленных судей, вероломных и продажных лжесвидетелей, клеветников, ябедников, и т. д.; должное воздается и купцам, ростовщикам, мелким сельским управителям за их корыстолюбие и беззаконие. Сулхан — Саба высмеивает фарисейство, заносчивость и жадность духовенства, разоблачает ханжеский характер паломничества по святым местам, лицемерие и притворство при исполнении церковных обрядов. Писатель с большой любовью говорит о простом человеке, он верит в светлое будущее своего народа и всего человечества. «Мудрость вымысла» проникнута жизнеутверждающей оптимистической идеей победы справедливости над злом. В этом Сулхан — Саба близок просветительским идеям XVIII в. Язык повести народно — разговорный, меткий, образный, сверкающий юмором, иногда язвительно саркастический. Сулхан — Саба Орбелиани вместе с Д. Гурамишвили считаются основоположниками современного грузинского литературного языка.

Наиболее видными представителями грузинской литературы, вышедшими из грузинских колоний в России и на Украине, следует считать Мамуку Бараташвили и Давида Гурамишвили.

Мамука Бараташвили (годы жизни неизвестны) — активный участник Московского литературного кружка Вахтанга VI. Он известен как автор трактата «Чашники» («Проба», или другой перевод названия — «Учение о стихосложении», написано в Москве в 1731 г.). Это своеобразный учебник поэтики. В первой, теоретической части, автор говорит об основах грузинского стихосложения, во второй — приводит образцы грузинской поэзии.

Мамука Бараташвили отводил литературе большую воспитательную роль, считал ее важным средством воздействия на сознание людей и, исходя из этого, формулировал свои творческие принципы. Он выступал против подражания мотивам персидской сказочно — приключенческой литературы, критиковал литературные позиции Теймураза I и его последователей. Мамука Бараташвили призывал писателей разрабатывать героическую и дидактическую тематику, так как подобные произведения, по его мнению, поднимают героический дух народа, вдохновляют его на защиту царя и религии. Довольно сильны в «Чашники» церковно — религиозные мотивы: поэт пытается обосновать идею «божественной любви». В области версификации он выступал как новатор, широко используя в своем творчестве грузинские, а также русско — украинско — польские фольклорные песенные формы. Вводя в литературный обиход народные размеры и мотивы, он способствовал обновлению и обогащению грузинского поэтического языка. Мамука Бараташвили сочинял также хвалебные оды царю Вахтангу и его сыну Бакару, пытаясь возродить традиции древнегрузинской придворной поэзии. Ведущий мотив его творчества — скорбь по разоряемой врагами далекой родине. Поэт создавал и лирические стихи.

Настроения грузинских эмигрантов, их гнетущая тоска по родине ярко переданы в поэзии тонкого лирика Димитрия Саакадзе (вторая половина XVIII в.).

Выдающийся грузинский поэт Давид Гурамишвили (1705–1792) родился в селении Сагурамо, недалеко от древней столицы Грузии — Мцхеты. Систематического школьного образования он не получил. Опасаясь нашествия лезгин, семья Гурамишвили укрылась в горном селении Ламискана. Летом 1728 г. вооруженная группа лезгин захватила Давида Гурамишвили в плен и увела в горы, где он жил на положении невольника. Ему все же удалось бежать из плена; босой, голодный в лохмотьях, он много дней блуждал в горах, направляясь на север. На Северном Кавказе его радушно принял и оказал посильную помощь неизвестный русский поселенец. В 1729 г. Гурамишвили приезжает в Москву и находит приют в грузинской колонии Вахтанга VI. После смерти Вахтанга VI в 1738 г. в числе других эмигрантов Гурамишвили принимает русское подданство. Он был зачислен рядовым в грузинский гусарский полк, получил земли на жительство в Миргороде и в селе Зубовке (Украина). Как воин русской армии, Гурамишвили принимал участие во многих ее боевых действиях; в 1739 г. он был в Бессарабии, в 1742 г. в Финляндии, участвовал в Фредриксгамской битве со шведами. Почти в самом начале Семилетней войны, в 1758 г. Гурамишвили попал в плен под Кюстрином и некоторое время находился в Магдебургской крепости. В конце 1759 г., освободившись из плена, измученный и физически надломленный, он вернулся на Украину, принялся за восстановление своего пришедшего в упадок хозяйства, но именно эти годы отмечены интенсивным поэтическим творчеством.

С поэзией Гурамишвили связан процесс демократизации грузинской литературы, освобождения ее от восточной экзотики и книжной вычурности. Поэт опирался, с одной стороны, на лучшие традиции древнегрузинской поэзии, прежде всего Руставели, а с другой, — на фольклор, особенно на традиции русской и украинской народной песни.

Литературное наследие Гурамишвили известно под названием «Давитиани» («Книга Давида»). В этом сборнике центральное место занимает историческая поэма «Бедствия Грузии». Поэму предваряет поэтическая декларация, в которой автор говорит о долге художника, поэта — гражданина честно и правдиво изображать жизнь.

Коль солгу, какую пользу

Принесут мои сказанья?

……….…

Как хорошее прославить,

Коль дурное не ругать?

Если зло во зло не ставить

Что добром именовать?

……………

Чем с неправдой жить на свете,

Лучше с правдой в небо взвиться.

(Перевод Н. Заболоцкого)

Поэма «Бедствия Грузии» насыщена политической остротой и драматическим пафосом. В повествование о трагической эпохе грузинского народа (времена Вахтанга VI) искусно вплетена история собственных злоключений поэта. Он гневен и беспощаден по отношению к внешним и внутренним врагам своего отечества:

Обличителю нередко

Не прощают обличенья,

Но стране забвенье правды

Не приносит облегченья.

(Перевод Н. Заболоцкого)

В этой поэме особенно сильно сказались национально — политические идеалы и гражданский пафос Гурамишвили. Поэт развивает своеобразную, явно идеалистическую историко — философскую концепцию, опирающуюся на христианскую заповедь. Религиозно — моральный упадок общества, по его мнению, обрекает народ на неминуемую гибель. Поэзию Гурамишвили пронизывает глубокое христианско — религиозное чувство. В своих на новый лад модернизированных гимнографических песнопениях он проникновенно и чрезвычайно волнующе осмысливает драматические библейские сюжетные мотивы (особенно из Нового Завета).

Иногда Гурамишвили в двухплановом — реальном и аллегорически — мистическом изложении весьма выразительно рассказывает о перипетиях своей жизни, например, в знаменитой песне «Зубовка» (Зубовка — название деревни около Миргорода, где жил поэт) или в таком известном стихотворении, как «Плач Давида о мгновенном мире»:

Худо ты устроен, жалости достоин,

О коварный мир! О мгновенный мир!

Горек ты и вреден, радостями беден,

О коварный мир! О мгновенный мир!

(Перевод Н. Заболоцкого)

На совершенно ином сюжетном материале построена его вторая большая поэма «Пастух Кацвия» (известна также в русском переводе как «Веселая весна»). «Пастух Кацвия» замечательный образец буколической поэзии. На фоне великолепно очерченного украинского пейзажа поэт изображает идиллическую жизнь крестьян, пастухов и пастушек. Поэма интересна и новизной тематики, и занимательностью изложения, и чувством юмора. Этой поэмой Гурамишвили вписал новую страницу в историю грузинской литературы.

Давид Гурамишвили — большой мастер художественного слова. Язык его стихов чарует своей простотой, легкостью, изяществом и музыкальностью. Поэт продолжил и развил лучшие традиции грузинской литературы, одновременно он сам стал образцом не только для современников, но и для поэтов Нового времени. Великий поэт XIX в. Важа Пшавела, например, считает Гурамишвили своим поэтическим предшественником.

Своей жизнью, общественно — политической деятельностью и поэтическим творчеством Гурамишвили символизирует братство и дружбу грузинского, украинского и русского народов. Великолепный талант, эмоциональность и народность — источник исключительной популярности поэта среди широких слоев грузинского народа.

В Московской грузинской колонии писательской деятельностью занимались также Вахтанг Орбелиани (он прекрасно описал Петергоф), Отия Павленишвили (его поэма «Вахтангиани» посвящена жизни Вахтанга VI), Габриэл Геловани (оставил интересные мемуары о Вахтанге VI), Фома Бараташвили, Мамука Гурамишвили, Димитрий Орбелиани и др.

После вынужденного отъезда в Россию Вахтанга VI, в Грузии попеременно бесчинствовали турецкие (до 1734 г.) и иранские (до 1747 г.) захватчики. В период царствования Ираклия II (1762–1798) страна вступает на путь экономического и культурного развития. Решительно придерживаясь русской ориентации, энергичный Ираклий II успешно отражал натиск внешних врагов, стремился преобразовать государство на русско — европейских началах, боролся за централизацию власти, ограничивал права родовой знати, поощрял развитие торговли и промышленности, много внимания уделял народному образованию и просвещению.

Литературной деятельностью занимался отец Ираклия II Теймураз II (1700–1762), царь Кахетии (1731–1743) и Картли (1744–1762). Его главное сочинение — поэма «Спор дня и ночи», в котором он настолько детально описывает охоту, пиры, ритуал венчания, что и сейчас можно по этому произведению изучать быт и нравы того времени. Находясь в 1760–1762 гг. в Петербурге для закрепления политических связей с Россией, Теймураз II посвятил цикл восторженных стихов известной русской красавице Варваре Александровне Бутурлиной. Из них особый интерес представляет «Спор с Руставели», где автор продолжает разговор, начатый Арчилом Багратиони, о роли факта и вымысла в художественном произведении. Восхищаясь поэтическим гением Руставели, Теймураз II вместе с тем сетует на то, что великий поэт воспевал вымышленных героев, а не реальных людей.

Тяжелые времена кизылбашско — турецкого засилия в Картли красочно описаны в исторических поэмах Иесея Тлашадзе («Бакариани») и Папуны Орбелиани («Бедствия Картли»), ему же принадлежит историческое сочинение «История Картли». Авторами известного летописного сборника «Жизнь Грузии», помимо П. Орбелиани, были историки Сехниа Чхеидзе и Оман Херхеулидзе.

Важную роль в культурно — просветительской деятельности сыграл ученый богослов и писатель, католикос (патриарх) Антоний I (1720–1788). По его инициативе в Тбилиси и Телави были открыты духовные семинарии русско — славянского типа. Он возродил церковно — богословскую литературу. Пытаясь восстановить архаичный, книжно — схоластический стиль, Антоний выработал собственные правила орфографии, даже ввел некоторые новые буквы. Он усердно и плодотворно работал в области лингвистики, истории, богословия, писал стихи (как правило, пятистрочными строфами, двенадцатисложным метром). Ему принадлежит также первый систематический обзор истории грузинской письменности, так называемое «Мерное слово». Он был также автором учебников для духовных семинарий и др.

При жизни Теймураза II была сильна клерикальная группа, враждовавшая с католикосом Антонием I. Эта группа вначале одержала верх, и Антоний I на какое — то время был отстранен от руководства грузинской церковью. Оппозицию против католикоса возглавлял придворный духовник Теймураза II Захария Габашвили (1707–1783), преданный впоследствии анафеме и изгнанный из Картли. В свое время между сторонниками Антония I и Захария разгорелся шумный литературный спор. Один из приверженцев Габашвили написал сатирическую поэму «Война кота с мышами», аллегорически изображавшую историю борьбы между ним и Антонием I. Сам Габашвили — автор язвительного сатирического послания, направленного против Антония I. Это послание является характерным образцом сатирического жанра в грузинской литературе того времени.

В это время появляется немало произведений религиозно — полемического и морально — назидательного характера. Полемика в них была направлена в основном против мусульманства и католичества. Как известно, кизылбашско — турецкие завоеватели использовали мусульманство в качестве идеологического оружия для духовного порабощения грузинского народа.

В XVIII в. были составлены монументальные сборники теологическо — полемического содержания «Молот» (Бессариона Бараташвили), «Клещи» (Тимотэ Габашвили) и др. Широкое распространение получила религиозно — дидактическая литература, в первую очередь проповеди, смело обличающие и бичующие пороки феодального общества (как светского, так и духовного), утверждающие нравственную чистоту, верность христианской морали. Многие проповеди, например, Амвросия Некресели (частично также Антония Цагерели — Чкондидели) носят ярко выраженный эмоционально — публицистический характер. Составлялись жизнеописания новых мучеников, причисленных к лику святых, таких, например, как царица Кетеван (замученная 13 сентября 1624 г. иранским шахом Аббасом I).

В XVII–XVIII вв. в Грузии получает довольно широкое распространение поэзия ашугов, поэтов — импровизаторов, которые одновременно сочиняли стихи, перелагали их на музыку и зачастую сами же исполняли эти песни на народных инструментах. Ашуги выражали в поэзии настроения и чаяния демократических слоев — ремесленников, кустарей. Ашуги ввели в поэзию разговорный, народный язык. Это и есть то специфически новое, что внесли они в историю литературы вообще, в частности в историю грузинской литературы.

Крупнейшим представителем ашугской поэзии был Саят — Нова (1712/1722 — ок. 1795), своеобразный межнациональный поэт народов Закавказья. По социальному происхождению — крестьянин, армянин по национальности, он родился и вырос в Грузии (Тбилиси). Саят — Нова писал стихи и пел на грузинском, армянском и азербайджанском языках. Некоторое время Саят — Нова был придворным поэтом и сазандаром царя Ираклия II, которого называл «душою и сердцем всея Грузии» и искренне воспевал его как своего благодетеля («Царь Саят — Новы — прекрасней царственных орлов — Ираклий», и др.). Однако в результате дворцовых интриг (ок. 1765 г.) он был изгнан из дворца.

Грузинские стихи Саят — Новы в основном проникнуты жизнелюбием. Он — поборник веселой, здоровой и разумной жизни, славит благородные человеческие чувства. «Слово скажет Саят — Нова; громом грянут небеса», — горделиво заявлял он. Однако события, связанные с изганием поэта, наложили глубочайший отпечаток на его творчество. Он проклял мир, «презренный и преходящий». Лирика Саят — Новы этого времени проникнута меланхолическими, а порой и пессимистическими настроениями. «Я не выдержу эту гнетущую скорбь», — вырывается у него.

Обличительные мотивы и чувство скорби в поэзии Саят — Новы носят глубоко социальный смысл, обусловлены на столько личными невзгодами поэта, сколько жизнью того общественного класса, к которому он принадлежал.

Саят — Нова пытался привить грузинской поэзии напевность и композиционные основы поэтического жанра мухамбази (разновидность мухаммаса), сыгравшего известную роль в переходный период истории грузинской литературы (рубеж XVIII–XIX вв.). «Мухамбази, какой ты сладкий песенный мотив», — говорили в ту пору. Развитие самобытной классической поэзии XIX в. шло по линии преодоления традиции мухамбази.

Бесики (1750–1791) — поэтическое прозвище Бессариона Габашвили. Бесики был сыном царского духовника Захария. После отлучения его отца от церкви и изгнания (1764), будущий поэт воспитывался при дворе Ираклия II. Но в 1777 г. был изгнан из Картли и его принял имеретинский царь, враждовавший с Ираклием II. В 1787 г. Бесики посылают в Россию во главе специальной дипломатической миссии с целью добиться протектората России над Имерети. В качестве посланника Бесики находился при ставке фельдмаршала Потемкина на Украине и в Молдавии. Умер поэт в Яссах в 1791 г.

Бесики оставил значительный след в истории грузинской поэзии. Он известен преимущественно как лирик, восторженный певец пылкой любви. Поэт красочно и выразительно воспевает женскую красоту. В звучных и изящных стихах передает он бурные страсти и нежнейшее чувство любви. Ему принадлежит также ряд торжественных од и поэтических посланий. Особой известностью пользуется его патриотическая ода — поэма «Аспиндза» в честь победы грузинских войск в 1770 г. у местечка Аспиндза (в Южной Грузии) над вторгшимися турецкими полчищами. Бесики вдохновенно воспевает доблесть, мужество и военный талант аспиндзского героя, полководца Давида Орбелиани (кстати, даровитого поэта). Ему же посвятил Бесики большой цикл стихов — посланий. В поэме «Рухская битва» Бесики в торжественно — одическом стиле описывает события из истории междоусобных войн в Грузии.

Во многих лирических стихах поэт сетует на свою несчастную судьбу. В сатирической поэме «Невестка и свекровь» он несколько гротескно, с юмором изображает сцены семейного разлада. Достается в поэме и невежественному, алчному служителю церкви. Бесики также автор едких сатирических стихов и эпиграмм, направленных главным образом против высокопарного и заносчивого поэта — аристократа Мзечабука Орбелиани (умер в 1794 г.).

Поэзия Бесики самобытна и оригинальна. Он обновил и обогатил грузинскую поэзию свежими метафорами, смелыми сопоставлениями, меткими сравнениями, изысканной поэтической образностью. Некоторые стихи, например, «Два дрозда» (другой перевод названия «Черные дрозды») целиком построены на очень сложных и развернутых метафорах. Стихи Бесики отличаются большой музыкальностью, богатством звуковых повторов, прекрасной и строгой ритмикой. Однако чрезмерное увлечение именно внешней отделкой стихов наносит нередко ущерб их смысловой стороне. Некоторые его стихи риторичны и искусственны.

При дворе Ираклия II, помимо армянских культурных деятелей, были и азербайджанские поэты и музыканты, в их числе и крупный азербайджанский поэт Видади (1709–1809). В 1781 г. Видади написал скорбную элегию на неожиданную смерть царевича Леона Ираклиевича. С Ираклием II был связан и другой видный азербайджанский поэт и дипломат Вагиф (1717–1797). Он воспевал в своих стихах привлекательность и нравственную красоту грузинских женщин, столицу Грузии Тбилиси. Вагиф тоже написал стихотворную эпитафию на смерть Леона Ираклиевича.

Для грузинской литературы XVIII в. характерно многообразие жанров. Довольно широкое распространение получают книги путешествий, мемуары, эпистолярный жанр. Эти произведения, помимо литературно — художественного, имели также научно — познавательное и просветительское значение. Таковы путешествие по Европе Сулхана — Саба Орбелиани, путешествие Тимотэ Габашвили в Иерусалим и на Афон (автор описывает грузинские памятники материальной культуры и письменности), путешествие Ионы Гедеванишвили по разным странам Востока и Запада (особенно ценны записи по Молдавии, где Гедеванишвили жил сравнительно долго), путешествие Даниэла Данибегашвили в Индию и др. Из мемуарной литературы значительный интерес представляет «Завещание» Иесея Осес — дзе (здесь содержится богатый бытовой и историко — культурный материал).

В XVIII в. в Грузии появляется много переводов с различных языков. С персидского языка переводятся главным образом произведения любовно — романического характера («Барам и Гуландам», «Хосров и Ширин»), героико — приключенческого (многотомный роман «Караманиани» — перевод на грузинский «Кахраман — наме», «Сейлан — наме») и назидательно — басенного («Сокровище владык», «Бахтияр — наме», «Книга Синдбада»). К назидательному жанру относится популярное в мировой литературе «Поучение Ахикара».

Во второй половине XVIII в. под благотворным влиянием русской культуры был создан грузинский профессиональный театр. Для него переводились произведения русской и западноевропейской драматургии. Так, превосходно перевел пьесы Сумарокова Георгий Авалишвили (1769–1850), ему же принадлежит оригинальная грузинская драма «Теймураз II». На грузинский язык переводились отдельные произведения Ломоносова и Державина.

На рубеже XVIII–XIX вв. в Грузии большой интерес проявляют к французскому классицизму. Влияние французской литературы заметно в творчестве некоторых грузинских поэтов и прозаиков. Многих грузинских писателей (Давида Багратиони, Давида Цицишвили и др.) привлекали идеи и драматургия Вольтера. В это время появляются переводы его трагедий, а также произведений Корнеля, Расина. Давид Чолокашвили (ок. 1733–1809) переделал для грузинской сцены «Ифигению» Расина. Переводчик пользовался первым русским переводом и французским оригиналом. В обработке Чолокашвили образ Агамемнона ассоциировался с Ираклием II.

Ираклий II пользовался большим уважением как в Грузии, так и за ее пределами. Однако у него было и немало противников среди феодальной знати и консервативно — легитимистских кругов, считавших его узурпатором власти в Картли. Известны сатирические памфлеты ярого противника Ираклия II Александра Амилахвари (1750–1801) «Действия в Астрахани» и «История Георгианская». Амилахвари принадлежит и оригинальный философско — политический трактат «Мудрец Востока», написанный под сильным влиянием «О духе законов» Монтескье. Полный комментированный перевод книги Монтескье на грузинский язык выполнен Давидом Багратиони (1767–1819), автором «Истории Грузии», правового кодекса, лирических стихов.

Для грузинских духовных семинарий в XVIII в. с русского языка были переведены «Логика» Баумейстера, «Физика» X. Вольфа, «История Востока» Роллена и др. Широко известна педагогическая просветительская деятельность и ректора Давида Алексишвили (1745–1824), который переводил также отдельные произведения Ломоносова и Державина.

На рубеже XVIII–XIX вв. литературной деятельностью занимались в Грузии десятки писателей и поэтов. Традиции древнегрузинской литературы слишком были живы, по крайней мере до первой четверти XIX в. Большого внимания заслуживают оригинальные сочинения поэтессы Мананы «Разговор с малярией» (конец XVIII), автобиографический роман Георгия Багратиони (1778–1807) «Хубмардиани», сборник лирических стихов неизвестного автора «Наргизовани» (особенно патриотическая ода из этого сборника «Грузия прекрасная»). Ярким образцом ораторского искусства является надгробная речь канцлера Соломона Леонидзе на смерть царя Ираклия II (1798); колоритна «Беседа жаворонка с зябликом» Годердзи Пиралишвили (здесь аллегорически изображаются события, связанные с раскрытым заговором против Ираклия II). Авторами интересных лирических стихов выступают Петр Ларадзе (он же — автор огромной приключенческо — фантастической повести «Дилариани»), Элизбар Эристави, Туманишвили — Димитрий, Эгнате и Георгий, Димитрий Багратиони (1746–1828). Ему принадлежит сборник стихов «Димитриани» и поэма «Кетеваниани» — о мученической смерти царицы Кетеван.

Почти все многочисленные члены бывшего царствующего дома Багратионов серьезно увлекались литературой и наукой. Особенно многообразной и плодотворной была литературно — просветительская и научная деятельность братьев — царевичей Давида (1767–1819), Иоанна (1768–1830) и Теймураза (1783–1846). Писали неплохие стихи царевны — сестры Кетеван, Мария и Теклэ. Многие представители царствующей династии и их сподвижники были высланы из Грузии. В их произведениях звучат голоса безнадежности и отчаяния, гнетущей тоски по родине. Глубокой скорбью проникнуты и стихи многих других авторов. Ломка старого и становление нового уклада жизни и быта находили свое отражение как в элегических, так и юмористическо — сатирических стихах («Улетела пташка радости», «А что, если я стану сенатором…» и др.).

Жизнь и деятельность царевичей Иоанна и Теймураза протекала в Петербурге. Теймураз Багратиони, почетный член Российской Академии наук, а также член ряда зарубежных научных обществ, главным образом занимался наукой, был библиофилом, хотя по традиции писал и стихи. Из его трудов отметим «Историю Грузии» и подробное толкование «Витязя в тигровой шкуре». Иоанн Багратиони был энциклопедистом в полном смысле этого слова, — ученым, историком, лингвистом (весьма ценны его лексикологические труды), литературоведом, писателем и поэтом. Иоанн Багратиони составил проект реорганизации государственного аппарата Грузии на русско — европейских началах. Он ратовал за открытие высших школ, создание музеев и книгохранилищ, издание газет. Иоанн Багратиони известен как автор многотомной «Калмасобы», или «Поучения в шутках», работу над которой он закончил в 1828 г. Это, безусловно, последнее значительное произведение грузинской литературы конца XVIII и начала XIX в.

Сюжет «Калмасобы» (это огромное произведение до сих пор издано лишь в сокращенном виде) чрезвычайно прост. Иподиакон Иона Хелашвили, сопровождаемый горийским жителем, хитроумным весельчаком Зурабом Гамбарашвили, объезжает населенные пункты Восточной и Западной Грузии с целью «калмасобы», т. е. сбора средств для своего монастыря. Иона и Зураб встречаются во время странствий с разными людьми и беседуют с ними. Их беседы и служат сюжетной канвой «Калмасобы». Иона Хелашвили — лицо не вымышленное: это известный церковный писатель, современник автора «Калмасобы». По — видимому, не вымышленным лицом является и Зураб Гамбарашвили. Вообще Иоанн Багратиони в большинстве случаев лично знал своих литературных героев (собеседников Ионы Хелашвили). Целью автора было изобразить, с одной стороны, нравы, обычаи, быт и культуру современного грузинского общества, а с другой, — популярно изложить основы ряда отраслей науки и искусства. «Калмасоба» — подлинная энциклопедия для своего времени. Автор широко пользовался тогдашней, преимущественно русской научной литературой. Он доброжелательно относится к новым веяниям западноевропейской общественной мысли, в частности, к идеям вольтерьянцев, просветителей — энциклопедистов, обнаруживает свободомыслие в религиозных вопросах, осуждает религиозное изуверство, фанатизм, суеверие. Чтобы не слишком докучать читателю научными рассуждениями, автор часто прерывает повествование Ионы Хелашвили шутливыми выходками Зураба Гамбарашвили. Его замечания, реплики, остроты, выходки оживляют повествование, дают читателю как бы некоторую передышку между поучениями ученого монаха. В «Калмасобу» искусно вплетены художественно обрамляющие основной текст забавные истории из жизни знаменитых современников, шуточные рассказы, анекдоты. Весельчак Зураб своим непринужденным остроумием вносит свежую струю в тяжеловесный научно — энциклопедический стиль «Калмасобы».

Иона Хелашвили и Зураб Гамбарашвили олицетворяют две стороны жизни Грузии конца XVIII и начала XIX в. Метко схвачены и живо переданы черты этих противоположных характеров. Иона, отрешившийся от жизни, мудрствующий аскет и ученый схоласт, нередко попадает в смешное и незавидное положение: он — заносчивый и неуравновешенный человек, жадный и алчный монах. У Зураба иной характер, он человек жизнерадостный, искренний, благодушный. В диалогах, полных неподдельного юмора, автору удается наглядно вскрыть отношения между различными слоями грузинского общества той эпохи. Именно эти диалоги вызывают и по сей день определенный интерес.

И. Багратиони — сам представитель знатного рода — обличает уродливые формы социальных отношений в феодальной Грузии. Как писатель — гуманист, он защищает крепостных крестьян, скорбит о падении нравов дворянства, разоблачает фарисейство духовенства, смело вскрывает пороки пустой, никчемной жизни правящей аристократии. Иоанн Багратиони, сын последнего грузинского царя Георгия XII (1746–1800), искренне любя многострадальную родину, отображает в своем творчестве политическое и моральное разложение близкой ему социальной среды — многочисленных представителей багратионовской династии, царящие в этой среде интриги, зависть, лицемерие.

В произведениях других членов царской фамилии и иных представителей высшей знати чаще всего звучат мотивы безнадежности и обреченности, вызванные ликвидацией грузинского государства и разрушением основ патриархального быта.

Раздел IX Литературы Южной и Юго — Восточной Азии

Введение

Н. А. Вишневская

Страны Южной и Юго — Восточной Азии (Индия, Непал, Ланка, Бирма, Индонезия, Лаос, Кампучия, Таиланд и Филиппины) объединяют давние и прочные связи: в пуранах и «Рамаяне» упоминаются Ява, Суматра и Борнео; в джатаках рассказывается, как индийские купцы отправлялись морем в «Золотую землю» («Суварна бхуми») — страны, расположенные между Бирмой и Индонезией. Индия, ее боги, верования, культура не только оказывали влияние на страны региона, но в какой — то мере и объединяли их.

Почти во всех странах этой части Азии письменная литература развивалась первоначально на индийских языках — пали или санскрите — в зависимости от того, индуизм или буддизм были главенствующей идеологией. Лишь постепенно, приблизительно с XI в., в государствах Юго — Восточной Азии начинают активизироваться местные литературные традиции, местные языки, к XVIII в. утвердившиеся окончательно.

XVIII век принес народам Южной и Юго — Восточной Азии, как и ряду стран Средней Азии и Ближнего Востока, огромные бедствия. Большинство стран региона не знало в эти годы спокойных периодов. Слабели и распадались слабые государства: в одних случаях — в результате внешних нападений, в других — вследствие внутренних распрей или освободительных войн: пала Могольская империя в Индии, с гибелью Аютии (1765) прекратила свое существование династия, правившая в Сиаме более четырехсот лет, пала династия Маллов в Непале, Ангкорская империя — в Кампучии, которая вплоть до второй половины XIX в. не могла оправиться от междоусобных распрей и разрушительных войн с соседними государствами. В атмосфере непрекращающихся сражений гибли цветущие города. Дели, например, который при Акбаре (конец XVI в.), по свидетельству современников, красотой и пышностью соперничал с Версалем, в результате третьей битвы при Панипате (1761) между маратхами и афганским Ахмад — шахом пришел в полное запустение — по его улицам бродили стаи шакалов.

Я вижу опустевший Дели, его руины в тяжком сне,

Его пустынные дворцы, безмолвные дома.

Я вижу сад, изломанный осенней бурей.

Тяжелые и мертвые деревья на земле.

Что спрашивать садовника, где житель сада — соловей:

В пыли лежит комочек пыли за оградой.

(Перевод Н. Глебова)

Так с болью писал впоследствии об опустошении города поэт урду Мусхафи (1750–1824).

Падение старых династий не всегда означало лишь простую замену правящей верхушки — сдвиги происходили в самой государственной структуре. С крушением Могольской империи, например, разнородной в языковом и этническом отношении, появились качественно новые, жизнеспособные государственные образования, формировавшиеся на базе одного народа, одного языка. Такими государствами были Бенгалия, Махараштра, Пенджаб. Здесь уже в XVIII в. закладывалась основа будущей национальной культуры. То же происходило в Бирме и других странах региона.

Однако процесс формирования этнических общностей в Южной и Юго — Восточной Азии был осложнен, а в некоторых случаях и прерван вторжением европейцев, в течение всего XVIII в. боровшихся за сферы влияния в этой части Азии.

Нельзя назвать точной даты ни для отдельно взятой страны, ни для всего ареала в целом, фиксирующей переход политической власти в руки европейских держав, — этот процесс был длительным и постепенным. В прибрежных районах Южной и Юго — Восточной Азии европейцы начали регулярно появляться с XV в., сначала завязывая лишь торговые и деловые связи и ловко используя междоусобные противоречия в своих интересах. Далеко не все восточные правители понимали тогда размеры опасности, которую представляли для них европейские купцы. В азарте беспрестанных войн друг с другом и часто во имя незначительных целей они невольно играли на руку своим врагам.

Большинство стран региона в XVIII в. потеряло политическую самостоятельность, но еще сохраняло в нетронутости свой внутренний мир, т. е. комплекс философских, этических, моральных доктрин, отвергая при этом чуждую культуру европейского мира. И европейцы, занятые войнами и торговлей, в XVIII в. еще не вторгались активно во внутреннюю жизнь восточных народов в той мере, в какой это будет в XIX в.

Исключение из этой общей картины составляют только Филиппины, потерявшие политическую независимость еще в XVI столетии. Классик филиппинской литературы Хосе Рисаль (1861–1896) писал о том мрачном времени: «Филиппины вступали в новую эру. Мало — помалу они утрачивали древние традиции, забывая свое прошлое, свою письменность, песни, поэзию, законы, чтобы вызубрить другие истины, непонятные для них, принять иную мораль, другие вкусы, отличные от тех, которые были определены для народа условиями его жизни и его восприятием». Местные языческие верования многочисленных племен, населявших архипелаг, в отличие от ислама, индуизма и буддизма в других странах ареала, оказались бессильными противостоять натиску католицизма. Уже в XVIII в. население Филиппин почти полностью было обращено в католичество. Лишь племя моро (остров Минданао), исповедовавшее ислам, дольше, чем остальные народности островов, сопротивлялось христианизации. Новая вера, а вместе с ней и новый, европейский мир оказали глубокое воздействие на культуру филиппинцев — формировался новый литературный язык, складывались новые литературные жанры (новенас, пасьон, авит, куридо, моро — моро), возникали новые для восточных народов сюжеты — жития христианских святых. В XVIII в. Филиппины в отличие от других стран региона уже были подготовлены к тому, чтобы воспринять и материальные ценности европейской культуры. Книгопечатание, например, в XVIII в. на Филиппинах уже не было новинкой. Словари и грамматики местных языков (тагальского, бисайского, илоканского) издавались в это время необычайно широко, тогда как в других странах (Индии, Индонезии и др.) только появлялись первые печатные станки.

Иным, как уже говорилось, было положение в других странах региона. Первое активное соприкосновение с европейским миром привело к резкой конфронтации культур средневекового Востока с Западом Нового времени. Герметичность и замкнутость духовной культуры Востока сказались в XVIII в. особенно резко. Настойчивая верность традициям, всегда игравшим на Востоке роль авторитетного организатора жизни, их охранительная функция в условиях политического поражения воспринимались как единственное средство сохранить самостоятельность и целостность духовного мира. Еще в XVII в. во многих странах региона начался процесс возврата к исконным местным верованиям и более глубоким пластам своих культур: в Индонезии — к домусульманским традициям древнеяванской литературы и фольклору, на Ланке — к добуддийскому эпосу, в могольской Индии — к «возрождению санскритской учености» и классической древнеиндийской поэтики. Европейская колонизация активизировала этот процесс.

Исторические условия, сложившиеся в XVIII в. в этой части Азии, способствовали сохранению средневекового стереотипа восточной культуры в целом. Система и иерархия литературных жанров, сословность литературы и искусства, их функция в жизни общества, как правило, оставались прежними. Привычные, издревле знакомые сюжеты и темы, перепевались во множестве традиционных жанров поэзии, сохранявшей главенствующую роль в литературе, а также в прозе, живописи, скульптуре и музыке. Литература и искусство сохраняли в большинстве случаев религиозный, конфессиональный характер. Эстетическая функция искусства и литературы только начинала приобретать некоторую автономность.

Три религиозно — философские системы — индуизм, буддизм, ислам, — иногда четко отграниченные друг от друга, иногда взаимопроникающие, продолжали определять многое в жизни стран региона.

В Бирме, Сиаме и Ланке именно под флагом буддизма в XVIII в. началось своеобразное духовное обновление. Культуртрегерская роль буддийских монахов в этих странах исключительно велика.

Индуизм со всеми его многочисленными местными вариациями продолжает, как и в XVII в., регламентировать жизнь индусов Индии и ряда других стран.

В различных странах по — разному складывалась судьба ислама. В Индонезии, например, в XVIII в. активная исламизация прекратилась, вследствие чего падает роль малайского языка, повсеместно распространенного в районах исламизированной прибрежной культуры. Теряют свой вес и сами прибрежные города — база ислама. Заявляют о себе более глубокие пласты индонезийской культуры — свод грандиозного бугийского мифологического эпоса «И Ла Галиго», ачехский героический эпос «Песня о Почуте Мухаммате» и др.

Авторы многих литературных произведений, отнюдь не мусульманских по духу, ограничиваются теперь лишь отдельными вставками, воздающими честь исламу. Так, в «Маник Мойо» — баснословной истории мира, где индусские боги легко подчиняются местному дуалистическому мифу, — лишь в конце произведения, вне связи с содержанием, сообщается, что легендарный изобретатель яванской письменности принял ислам и стал учеником пророка. То же в «Истории земли яванской» — хронике царствующего дома Матарама.

В Индии ислам, который в XVI в. оказывал лишь поверхностное влияние, не затрагивая внутренней органической сущности индийской культуры, значительно меняет свою роль в XVII в. и особенно в XVIII в., врастая в индусскую традицию. Процесс сближения двух культур именно в XVIII в. принес существенные результаты. В Бенгалии, большая часть населения которой добровольно перешла в ислам и где утвердились мусульманские династии, возникают новые культы божеств, вобравшие элементы двух вероучений. Таков культ Шоттепира (Шотте, или Шоттенараян, — бенгальское имя Вишну, пир — мусульманский святой), получивший в это время широкую популярность. Даже в старинных брахманских семьях Бенгалии знание персидского языка признавалось обязательным. Бхаротчондро Рай, крупнейший бенгальский поэт XVIII в.; считал свое образование законченным только после того, как более десяти лет провел в доме мусульманского шейха. Многие литературные произведения этого времени создавались на санскритизированном бенгали и записывались арабской графикой. Такова «Книга о войне», по содержанию связанная с «Махабхаратой», по форме — с персоязычной традицией. Шах Абдулла Латиф — великий поэт Синда — вызвал восхищение своих современников, соединив индуизм с суфийскими мотивами, а законы персидского стихосложения с традиционной индусской музыкой. Могольская школа в искусстве восточной миниатюры — яркая страница индо — мусульманского синтеза в живописи. Однако процесс сближения двух культур не был идиллически спокоен. Вражда ортодоксов обоих вероучений, приведшая в конце концов к расколу страны в середине XX в. именно по религиозному признаку, ощущалась и в те времена.

В предыдущих томах «Истории всемирной литературы» говорилось о том, какую роль играли культура и литература Индии, а также стран — посредниц — Малайи и Явы, а для Кампучии — Сиама в становлении письменной литературы стран Юго — Восточной Азии. Литературными языками в этой части Азии зачастую были «чужие» языки — пали, санскрит или яванский. Развитие словесности данного региона в XVIII в. ознаменовалось бурным развитием местной языковой традиции — ачехской, бугийской, сунданской, балийской в Индонезии, сингальской на Ланке, бирманской в Бирме, тагальской на Филиппинах, непальской в Непале, кхмерской в Кампучии. Новые литературные языки теснят главенствующие до той поры малайский и яванский в Индонезии (они продолжают развитие в качестве национальных языков), пали — на Ланке, Бирме и Кампучии, санскрит — в Непале.

Становление литературы на местных языках происходило в результате адаптации произведений более развитых литератур — посредниц. Наиболее популярными произведениями в этом смысле были индийские «Рамаяна» и «Панча — тантра», а также яванские «Сказания о панджи», на основе которых у малайцев, кхмеров, тайцев, балийцев и некоторых других народов возникло немало произведений эпико — повествовательного характера.

В XVIII в. во многих странах региона получают письменную обработку различные фольклорные жанры, в результате чего фольклор оказывает заметное воздействие на высокую литературу. Возникают новые жанры, в которых элементы фольклорной традиции сочетаются с элементами высокой поэзии Средневековья. Этот процесс наиболее показателен для Индонезии, где в XVIII в. активизируются местные традиции на острове Бали, в Ачехе (Северная Суматра), на Южном Сулавеси и т. д. Балийская поэма «И Багус Диарса» весьма успешно сочетает в себе морфологические признаки волшебной сказки и конкретные признаки индуяванской традиции — волшебный даритель превращается в Шиву, описание загробной жизни сочетается с наставлениями в духе «Нити — шастры». В Сиаме особую популярность получают так называемые простонародные «песни гребцов», создающиеся на основе местных фольклорных жанров в духе высокой придворной средневековой литературы.

В Сиаме, Индонезии и Бирме процесс, о котором говорилось выше, получил развитие не только в поэзии, но и в драматургии. В XVIII в. в этих странах происходит срастание различных форм народного театра с канонической религиозной и нормативной высокой литературой, что в большинстве случаев давало начало классическому придворному театру.

До XVIII в. в Сиаме драматургии как таковой не существовало. Различные народные труппы, кочуя с места на место, разыгрывали сцены из «Рамакиана» (название сиамской версии «Рамаяны»), сопровождая представление импровизированным пением. Это так называемый «деревенский театр», у которого не было фиксированного литературного текста. Таково было положение до тех пор, пока принц царствующего дома не написал пьесу на сюжет из той же «Рамакиан» для одной театральной труппы. Это событие положило начало «дворцовому театру» — придворному классическому театру Сиама, для которого специально начали писать пьесы.

Сходные с Сиамом процессы происходили на Яве, где также очевидно слияние народного мистериального театра (ваянг) и литературной традиции. Тексты представлений кукольного яванского театра (ваянпурва), получившие окончательную литературную обработку в это время, обогащаются устной традицией, рядом комических интермедий.

Знаменитый некогда индийский классический театр в XVIII в. прекратил свое существование. Даже пьесы — монологи (бхана), которые иногда ставились при дворах моголов в XVII в., исчезли. Но в Непале, культура которого генетически связана с Индией, он был жив. Его принесли туда индийские брахманы, спасавшиеся от преследования мусульман. Непальские драмы XVIII в. создавались в духе высокой придворной литературы, ориентируясь на законы классической индийской просодии. Индо — непальские драматурги, однако, до известной степени отошли от канонов индийской «Натья — шастры» — наряду с сюжетами из мифологического эпоса или легендарной истории они внесли в драму современный им мир. При дворе Притхвинараяна Шаха особой популярностью пользовалась, например, драма о Гопичандре — бенаресском радже, жившем в XVII в. В пьесе рассказывалось о реальных событиях, происходивших недавно — сто лет не срок для восточной традиции. Такое смелое нарушение драматургического этикета было бы новаторским даже для начала XX в., не говоря уже о XVIII в.

В целом, за очень редким исключением, литература в странах Юго — Восточной Азии в рассматриваемое время была, как правило, литературой придворной. Культурными центрами, как и в предшествующие века, были дворцы феодальных правителей, окружавших себя людьми искусства, и литературными звездами зачастую были представители правящих фамилий. Атмосфера дворцовых кругов существенно не изменилась в XVIII в. по сравнению с предыдущим столетием. Литература, чаще всего поэзия, по — прежнему адресовалась образованному читателю. Склонности и вкусы мецената играли далеко не последнюю роль: король — буддист Боромакот из Сиама создал при своем дворе атмосферу почти монастырского благочестия, поэмы, написанные в годы его правления, носили ярко выраженный буддийский характер; Адиль — шах из Индии, человек в высшей степени образованный и признанный талантливым литератором, немало способствовал развитию изысканной светской литературы на языке урду.

В XVIII в., как и на Ближнем Востоке, а также в ряде областей Средней Азии, получает большую популярность литература усложненной формы, необычайно пышно расцветшая в роскоши придворных кругов. Такова была поэзия «яванского возрождения», «индийского стиля» на фарси, школа «возрождения санскритской учености» в Махараштре, Бенгалии и Мадъхьядеше в Индии, аристократическая поэзия на Ланке, в Бирме, Непале и Сиаме.

До недавнего времени орнаментальную поэзию, процветавшую в дворцовой среде, принято было квалифицировать лишь как формальную школу «изощренных поэтических трюков», как «поэзию оскудевшего содержания», «голой эротики» и пр. Однако исследования последних лет свидетельствуют о том, что именно этой формалистической поэзии, несмотря на ограниченность тематики, было суждено сыграть существенную роль в становлении поэтики Нового времени, не случайна и столь поразительная устойчивость поэтических школ Позднего Средневековья (зачастую вплоть до XX в.).

Следует сказать, однако, что к концу XVIII в. позднесредневековая лирика, давшая великолепных поэтов в XVII в. и первой половине XVIII в., заметно скудеет (кроме разве что Явы, где «яванский ренессанс» наступает как раз в конце XVIII в.); сужается круг поэтических тем, и мысль зачастую едва угадывается за сложными зашифрованными образами. Однако важно, что развлекательные функции аристократической придворной лирики XVIII в. начинают несколько возвышаться над религиозно — дидактическими, связь поэзии с культом иногда начинает носить формальный характер.

Поэзия (драмы тоже писались стихами) составляла основную часть литературы этого времени, однако проза уже была знакома ряду стран. На Ланке, в Южной Индии, в Индонезии, в сфере действия малайского языка она существовала уже ряд столетий. В Северной Индии (возможно, под влиянием мусульманской традиции) начинают создаваться в это время полухудожественные, полубогословские прозаические сочинение на урду. В Сиаме заметно выделение художественной прозы из деловой и агиографической. Важно не только само появление прозаических произведений, но и изменение отношения к прозе вообще, которая до недавнего времени в придворных кругах находила весьма ограниченное применение.

Общий ритм культурного процесса в странах Юго — Восточной Азии нарушается в XVIII в. В известной мере об этом столетии можно говорить как о времени, предвосхищающем качественный поворот XIX в. В одних странах это сказалось с большей очевидностью (Филиппины), в других — с меньшей (Кампучия). Элементы нового, возникавшие в культуре этих стран, не способны были в XVIII в. сломать системы средневекового искусства, но они готовили почву для культуры Нового времени.

Глава 1. Индийские литературы

Н. А. Вишневская

Политическая и литературная ситуация

В XVIII в. Индия не была единым государством: на ее территории существовало столько «враждующих между собою государств, сколько она насчитывала городов и даже деревень» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 9, с. 130). Самой крупной державой по — прежнему была Могольская империя. Но если в течение XVII в. ее владения непрерывно росли, то в XVIII в. они непрерывно сокращались, к концу столетия охватывая лишь северную половину двуречья Ганга — Джамны и некоторые земли к западу от Джамны. Существование империи стало номинальным — в течение каких — нибудь тринадцати лет со дня смерти Аурангзеба, последнего Великого Могола, на престоле сменилось восемнадцать правителей, власть которых уже не внушала ни уважения, ни страха. «Этот несчастный король, — писал об одном из них Э. Берк, — беглец, гонимый с места на место, то император, то узник. За него возносят моления в каждой мечети, в которой строят козни против его же власти, его имя чеканится на монетах, за которые его продают».

Ослабление централизованной власти, сдерживавшей сепаратистские устремления индийских князей, послужило как бы сигналом ко вспыхнувшей с неожиданной силой и ожесточенностью междоусобной войне. Расстановка сил постоянно менялась, вчерашний сюзерен сегодня превращался в вассала, и наоборот. Индия XVIII столетия напоминала зоологический сад со снесенными решетками клеток и без сторожей, как отмечают индийские историки Н. К. Синх и А. И. Банерджи.

Однако распад Могольской державы имел и позитивные результаты. Вместо империи, разнородной по этническому, религиозному и лингвистическому составу населения, стали возникать новые государственные образования, более стойкие и жизнеспособные, складывавшиеся на базе одной народности. Таковы Бенгалия, Майсор и в особенности Махараштра и Пенджаб, игравшие в XVIII в., так же как и во второй половине XVII в., наиболее заметную роль в политической жизни страны. Уже в XVIII в. культура этих областей начинает восприниматься как культура национальная.

XVIII столетие в Индии, пожалуй, наиболее трагическое во всей ее истории. Междоусобные распри того времени превзошли своими кровавыми событиями времена Тимура, набеги соседей (Надир — шаха из Ирана и Ахмад — шаха Дурани из Афганистана) опустошали страну. Популярным в те годы было двустишье: «Ешь и пей все, что можешь, сразу, не сходя с места, остаток отберет Ахмад — шах». К. Маркс в «Хронологических выписках» отмечал: «1761. Дели опустел; управлять им было некому; все соседние правительства рушились…» (Маркс К. Хронологические выписки по истории Индии. М., 1947, с. 49). И в тот же богатый потрясениями век индийцы начали качественно новую войну — войну с европейскими колонизаторами.

В течение XVIII в. англичане настойчиво и непрерывно проникали в глубь Индии, постепенно подчиняя своему влиянию область за областью. Они начали всего лишь с торговли еще в предыдущем столетии: в 1615 г. сэр Томас Роу (первый посол Якова I, аккредитованный при могольском дворе) вел переговоры с падишахом о только что зарождавшейся Ост — Индской компании; в 1613 г. особым фирманом падишаха англичанам было разрешено открыть факторию в Сурате; в 1634 г. — основана первая фактория в Бенгалии; в 1639 — англичане получили разрешение вести торговлю в Мадрасе, а в 1761 г. они уже сами назначали правителей в Бенгалии, Бихаре и Ориссе, фактически став полноправными хозяевами ряда провинций. Ход истории Индии перестал определяться только ее внутренним развитием, страна превратилась в объект колониальных захватов со стороны буржуазных государств.

«Однажды, двести лет назад, пришел купец послушный, жалкий. И робкая его нога боялась сделать лишний шаг. Пока торговля не выросла в империю…» (Р. Киплинг. Перевод Л. Степанова). В XVIII в. политическая структура страны все еще оставалась прежней, но реальная власть уже не принадлежала индийцам. Страна подвергалась беззастенчивому грабежу, разорялись богатые и развитые провинции. Бенгалия, находившаяся в то время на подъеме, первой испытала на себе последствия пагубного хозяйствования англичан: в 1770 г. там разразился невиданный до той поры голод, превративший богатую провинцию в опустошенный и обезлюдевший край.

Всякое историческое событие имеет две стороны: как распад Могольской державы, так и вторжение европейцев принесло Индии не только бедствия. Английское вмешательство в экономическую, социальную и политическую жизнь индийского общества произвело, по словам К. Маркса, величайшую социальную революцию в Индии, разрушив ее экономический базис — сельскую общину и ручное производство (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 9, с. 135). Англия была тем «бессознательным орудием истории» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 9, с. 136), которое способствовало вступлению Индии на буржуазный путь развития.

Результаты этой важнейшей для Индии революции скажутся в следующем столетии. В XVIII же веке потеря политической независимости и те глубинные процессы, которые она вызвала в развитии индийского общества в целом, еще не получили отражения в культуре страны. Поворотный момент в политической истории Индии XVIII в. не совпал с поворотным моментом в истории ее культуры и литературы. Социальная и религиозная микроструктура индийского общества всегда была менее уязвимой и более прочной, чем его политическая организация. Устойчивость индийских традиций, их охранительная функция, консерватизм и герметичность индуизма (в условиях крушения старого мира) привели в XVIII в. к ярко выраженной конфронтации культуры средневековой Индии с культурой капиталистического Запада. Это сказалось не только в неприятии всего «заморского», но и в нежелании открыть свои «сокровенные знания» «иноверцам». «Предприятие узнать Восточной Индии Брамгенов (брахманов. — Н. В.) системы, священные обряды их и народные страны сея обычаи, есть сколь важно, столь и затруднительно […] затруднительно же сие предприятие потому, что при всех в разные времена покушениях любопытных испытателей не токмо о брамгенских системах, но и о свойстве древнейшего их шомскритского (санскритского. — Н. В.) языка точного сведения по сие время Европа не имела; да и в самой Индии ни от кого сих предметов не можно занять, кроме Брамгенов, которые на пребывающих там европейцев не инако смотрят, как на бесчеловечных гонителей, или как на презрительнейших своих париев, которые употребляются у них для выносу и вывозу всякой нечистоты из домов и из дворов», — так писал Герасим Степанович Лебедев (1749–1818), музыкант из Ярославля, первый русский индолог, первый профессор восточных языков при Российской Академии наук, живший в Бенгалии во второй половине XVIII в.

Эта характернейшая черта индийской действительности XVIII в., осветившая фон, на котором столетие спустя развивалось индийское просветительство, отмечалась и англичанином У. Джонсом, основателем азиатского общества в Калькутте, в письме от 6 октября 1787 г. к Ч. Вилкинсу — первому англичанину, изучившему санскрит. Джонс писал: «Вы первый европеец, который когда — либо понимал санскрит и будете, возможно, последним».

Художественные достоинства индийской литературы Позднего Средневековья, особенно в сопоставлении с литературой Развитого Средневековья (XIV–XVI вв.) еще лет двадцать назад оценивались весьма невысоко. Причина того — ряд объективных обстоятельств, и прежде всего плохая сохранность текстов этого периода и малая их изученность. Лишь в последние два — три десятилетия в индийских научных кругах возник определенный интерес к индийской культуре XVIII столетия, неуклонно возрастающий за последние годы. Открытие новых памятников, систематизация и публикация текстов, семинары и конференции по проблемам культуры XVIII в. значительно расширяют наши представления об этом периоде истории индийской литературы, систематическое изучение которой по сути только начинается. Но и при нынешнем состоянии исследований общий взгляд на индийскую литературу XVIII в. дает отнюдь не бедную картину. Во всей бенгальской литературе за весь период ее существования индийская традиция выделяет трех великих поэтов, один из них — Бхаротчондро Рай — жил и творил в XVIII в.; один из трех великих малаяльских поэтов опять — таки за всю историю развития литературы на языке малаялам — Кунчан Намбияр — также принадлежит XVIII столетию; Шах Абдулла Латиф, классик литературы Синда, — последний великий бхакт Индии — ни до него, ни после литература на языке синдхи не знала более значительного имени — жил в XVIII в. Расцвет театральных форм катхакали и якшагана на юге Индии, успехи литературы урду и маратхи — все это показывает, что искусство и литература народов Индии даже в период очевидного политического застоя отнюдь не оскудели.

Литература XVIII в. по своему типу почти не отличается от литературы предыдущего столетия, составляя вместе с ней период так называемого Позднего Средневековья. Каноны средневековой литературной системы в XVIII в. почти не нарушаются, иерархия жанров и стилей сохраняется. Как и раньше, в основном развиваются поэтические жанры; проза все еще занимает незначительное место, не выходя, как правило, за рамки литературных комментариев, переводов, хроник и сочинений, близких к агиографическим. Каждая из новоиндийских литератур продолжает развивать традиционные сюжеты в традиционных формах, возникших еще в XII–XV вв., а иногда и раньше: расо (героическая поэма) на языках хинди, маратхи, пенджаби; монгол (эпическая поэма, восхваляющая деяния различных божеств на земле) на бенгали; аттакатха (литературное либретто музыкальной и танцевальной драмы) на телугу, каннада и малаялам и многие другие.

Однако стабильность литературных форм и сюжетов не означает абсолютной статики литературы. Поэзия XVIII в. все же отличается от поэзии XV–XVI вв. и даже от поэзии XVII в. Меняется жизнь, а вместе с ней и поэзия, постепенно накапливая новое качество в пределах традиционных форм, в пределах средневековых законов искусства. В придворной литературе того времени (двор правителя по — прежнему оставался едва ли не единственным центром культуры) наибольшей популярностью пользовалась любовная лирика. Стихи на любовные сюжеты в XVIII в., так же как поэзия бхакти в период Развитого Средневековья, были связаны с культом индийских божеств, однако к XVIII в. они уже начинали терять не только простоту и ясность формы, но и чистоту эзотерической изысканно — совершенной поэзии, порожденной доктриной самоуглубления и отказа от мира. Для Кабира, поэта XVI в., любовь — прежде всего чувство, открывающее человеку возможность раствориться в абсолюте, слиться с ним. Для поэтов XVIII в. любовь порой теряет мистический смысл, ограничиваясь земным кругом, все более формальной становится ее связь с культом, все более светской — ее сущность. В стихах направления рити (орнаментальная поэзия усложненной формы), сформировавшегося к середине XVII в. на диалекте брадж (диалект западного хинди), любовь Кришны к Радхе не только зерно религиозного мифа, но и романическая история. Поэт рити стремится не столько выразить личную преданность божеству, отразить стремление человеческой души или в назидательных целях передать подробности истории божественных любовников, сколько написать такие стихи, которые свидетельствовали бы о его поэтической учености. Его привлекают прежде всего поэтические ассоциации, возможность, соблюдая нормы санскритской поэтики, создать нечто значительное в сфере формы. «Поэзия формы» возникает в Позднее Средневековье почти на всех индийских языках, хотя не везде определяет лицо литературы. Общим для всех локальных школ (рити на хинди, пандиткави на маратхи, маниправалам на телугу, «индийский стиль» на фарси) являются ориентация на искушенного читателя и строгое соблюдение законов классических поэтик (санскритской или персидской). В XVIII в. все с большей очевидностью проявляются негативные стороны этого направления, и на фоне уже тронутой вырождением традиции популярным становится даже среди искушенных приверженцев изящной словесности простой и безыскусный стиль. «Если стиль не отличается простотой и ясностью, нет в нем вкуса», — писал бенгальский поэт Бхаротчондро Рай. В Ориссе, например, где на протяжении более трехсот лет господствовала орнаментальная поэзия, возникает новое течение, противодействующее вычурному стилю. «Муза поэзии орья, устав от тяжелого и стесняющего ее парадного облачения, попыталась вновь выступить в более простом и естественном обличии» (Маядхар Мансинха).

Те же явления наблюдаются в литературе урду, пенджаби и маратхи. Но в Махараштре, области распространения языка маратхи, именно в XVIII столетии ученая орнаментальная поэзия достигает наивысшего расцвета в творчестве Моропанта (1719–1794), равноправно сосуществуя с простой и доступной неискушенному читателю поэзией.

В настоящей главе речь идет далее о наиболее ярких страницах литературы Индии XVIII в., а именно о поэзии бенгали, синдхи, урду, телугу.

Бенгальская поэзия. Бхаротчондро Рай

Подчеркнутый герметизм индийской культуры, ее замкнутость в пределах средневековой традиции, отгороженность от современной истории ярко сказались в бенгальской литературе.

В начале XVIII в. Бенгалия стала независимым, процветающим государством, в середине века (1757) она превратилась в английскую колонию, «в страну голода, горя и нищеты». Живая история тех дней почти не отразилась в литературе XVIII в. «И намека на трагические изменения в судьбе бенгальского народа, — отмечает советский индолог И. А. Товстых, — нет в произведениях, созданных в это трагическое столетие».

Наиболее характерным для бенгальской литературы XVIII в. было творчество Бхаротчондро Рая (1713–1760), великого, как справедливо считает индийская традиция, поэта.

Рай жил на рубеже двух эпох — родился на закате Могольской империи, а умер три года спустя после битвы при Плесси, символизирующей начало британского господства, т. е. Нового времени Индии. Его поэзия обычно завершает историю средневековой бенгальской литературы, она же открывает историю литературы Нового времени. Первые бенгальские грамматики, первые бенгальские печатные книги были заполнены цитатами из Бхаротчондро. Современник поэта, Г. С. Лебедев, не раз отмечал в своих записях популярность его стихов в Индии — он слышал, как поэмы Рая пели на улицах. Бенгальский литературовед Дж. К. Гхош называет Рая «первым бенгальским поэтом с развитым в совершенстве чувством формы и стиля, первым, кто занимался поэзией как искусством.

Никто до Бхаротчондро и после него не изучал так любовно и терпеливо смысловую и звуковую гармонию бенгальского языка». Превосходный стилист, создавший своей поэзией «Тадж Махал из слов», он был мастером емкого, лаконичного, афористического стиха.

Главным трудом поэта, принесшим ему славу, была поэма «Оннодамонгол» — «Песнь во славу Онноды» (Оннода — букв. «дающая пищу» — одно из имен богини Дурги, бенгальский вариант Парвати — жены Шивы). Поэма была создана по заказу раджи Кришначандры, который поклонялся Дурге и насаждал ее культ в своих владениях. «Песнь во славу Онноды» написана в традиционном для бенгальской литературы жанре монгол — трехчастных поэм — восхвалений, какие обычно посвящались местным богиням.

Три части его монгол автономны, сюжетно не связаны; первая — согласно традиции повествует о женитьбе Шивы и Парвати. Во второй и третьей частях рассказывается о походе на Бенгалию полководца Ман Сингха, посланного Аурангзебом на усмирение индусского раджи Протопадито. В борьбе между Ман Сингхом и Протопадито решающую роль играет некий Бхобонандо Маджумдар (предок раджи Кришначандры, заказавшего поэму). Он же рассказывает Ман Сингху историю о Видье (бенг. Бидде) и Сундаре (бенг. Шундор), занимающую почти всю вторую и самую знаменитую часть поэмы. Эта старинная любовная история, хорошо известная по санскритским источникам, была популярна в XVIII в. Бхаротчондро принадлежит одна из ее интерпретаций. Герасим Лебедев писал, что он «перевел из древних книг экстракт героического стихотворца Бхаротчондрораи, который […] написал так сладкоречиво, приятно, ясно и справедливо, что многие вытверживают наизусть» (далее отрывки из поэмы Бхаротчондро приводятся в переводе Г. С. Лебедева по архивным материалам).

В отличие от многих поэтов, неоднократно обращавшихся к этому сюжету, Рай стремился избегнуть стереотипной идеализации взаимоотношений традиционных героев. Он отказывается от воспевания любви исключительно в духе бхакти и подчеркивает ее плотский аспект. Не забывая напомнить читателю, что «любить — это значит Купидона славить» (Купидоном Лебедев называет Камадеву. — Н. В.), что все в мире достигается «владычицы дарованием», т. е. властью богини Онноды, Бхаротчондро так живо передает любовные встречи принцессы Бидде и тайно проникшего в ее спальню Шундора, забывших в страсти все приличия и осторожность, их размолвки и примирения, что мы на время невольно забываем и о традиции, и о религиозном подтексте. Восприятию поэмы как произведения близкого светской литературе способствуют также конкретные исторические и этнографические реалии жизни и быта Индии, мастерски переданные поэтом. Во дворце раджи, описание которого в целом вполне соответствует санскритской традиции, неожиданно появляются «европейские народы» (англичане, голландцы, португальцы, датчане, французы, немцы) и «магометане» (турки, арабы), «все монахи мусульманов», которые безмятежно «читают Коран». Перед читателем проходят картины базара средневекового города, где «снуют торговцы всех званий и профилей», где «лекаря, пульс щупая, узнают действие болезни, рецепты прописывают, читают книгу физическую», где «холстинщики, брадобреи, музыканты всех званий» и «граждане все». Выразительно передает Бхаротчондро сословные типы — цветочницы, торгующейся с зеленщиком, служанок с их холуйскими душами, горожанок, пришедших на площадь полюбоваться на вора (принц Шундор, пойманный в спальне принцессы, был объявлен вором и выведен на площадь, где он должен был быть казнен) и «ошалевших» от его красоты («умрем за воровское худо, возьмем умрем … видевши его красоту, домой нейдут жены … собственных мужей, хуля, поносят…»).

Сцена «поношения» мужей (своеобразный панегирик жениху) традиционна для жанра монгол как обязательный элемент свадебного обряда. Она присутствует и в знаменитой «Чонди — монгол» Мукундорама Чакроборти (XVI в.), и во многих других поэмах этого типа. Но в поэме Мукундорама, как бы совершенна она ни была, нет той живости и непосредственности, с какой Бхаротчондро Рай умел изобразить традиционный сюжет, порой сочувствуя героям, порой подтрунивая над ними, а нередко и откровенно смеясь.

Но как бы ни был отчетлив светский элемент содержания поэмы, он не позволяет забыть до конца, что она посвящена богине Онноде и во славу ей. Завершается поэма страстным гимном богине, спасшей Шундора от казни и соединившей любовников в ответ на мольбу, обращенную к ней. Так отчетливый светский элемент поэмы, который увел было читателя далеко от религиозно — дидактических целей, снова возвращает его в контекст литературы и культуры того времени.

Бенгалия была той областью Индии, где уже в XVIII в., хотя и в самом его конце, был осуществлен первый опыт создания драматического спектакля европейского типа как результат взаимодействия западной и восточной культурных традиций.

В 1955, 1959 гг. в Калькутте происходили торжества, посвященные 160—летию премьеры комедии «Притворство» (по Джорделлу) — пьесы, форме которой, столь счастливо найденной ее адаптатором и режиссером, суждено было сыграть в Индии важную роль в становлении драмы Нового времени. Светского драматического театра и репертуара для него не существовало ни в Бенгалии, ни в других провинциях Индии в XVIII в. Честь его создания принадлежит талантливому музыканту из Ярославля Г. С. Лебедеву, «беспристрастному созерцателю», прожившему в Индии 12 лет (1788–1800). Он не был ни миссионером, ни служащим Ост — Индской компании. «Главным для меня предметом было проникнуть там во нравы, а с тем вместе приобрести нужные сведения в их языках и учености», — писал он. Индийцы считают Лебедева одной из наиболее примечательных личностей в индийской культуре XVIII столетия, отмечая, что «у него не было той покровительственной надменной позы, которая была нормой для европейских ученых тех дней, отправлявшихся изучать Восток. Он был абсолютно лишен религиозных и расовых комплексов превосходства» (С. К. Чаттерджи).

Характер Лебедева, его наблюдательность, позволившие отобрать темы и компоненты драматического произведения, безболезненно прививавшиеся на индийской земле, обеспечили успех начинанию, которое современники называли «планом Дон Кихота», а потомки — «революцией в бенгальской драматургии».

«Зная из наблюдений, — писал он, — что индийцы предпочитают юмор и шутку серьезному, солидному содержанию… я выбрал пьесы («Притворство», «Любовь — лучший лекарь» Джорделла. — Н. В.), прелестно заполненные группой стражей, воров, а кроме того, законников и высокочтимой бандой мелких грабителей во главе с своекорыстным писцом очень небольшого суда, который нагло осмеливается взять своим девизом Совесть только для прикрытия ежедневного грабежа и других беспримерных и дьявольских гнусностей…» Все это соответствовало индийской действительности и без труда переносилось на индийскую почву, стоило только английские имена заменить на бенгальские. Любовь индийцев к музыке также была учтена Лебедевым: действующие лица во время представления распевали песни на слова Бхаротчондро Рая.

В 1796 г. состоялась премьера. Пьеса была сыграна, как писал Лебедев, «обоего пола бенгальскими актерами и удовольствовала […] европейских и азиатских жителей в собственном мною устроенном театре; чего прежде никто из европейцев в Калькутте не производил».

Лебедев оказался истинным и первым европейским просветителем в Индии, его имя как зачинателя современной бенгальской драмы по праву вошло во все бенгальские хрестоматии.

Индо — мусульманский синтез. Поэзия урду. Поэзия синдхи

В XVIII в. окончательно формируется самая молодая из новоиндийских литератур — мусульманская литература Индии, язык которой получает именно в XVIII в. название «урду». Именно в эту пору литература урду встает как равная персоязычной литературе Индии и начинает постепенно вытеснять ее с литературной арены. Персидский теряет свое влияние, хотя и остается официальным языком Могольской империи вплоть до 1835 г.

Блестящим поэтом рубежа XVII–XVIII вв., завершившим ранний (деканский) период истории литературы урду, был Вали Аурангабади (годы жизни неизвестны) — «первый человек» («баба адам») в поэзии урду. Творчество Вали неразрывно связано с культурой фарси («Урфи, Анвари, Хагани // Поэзии законы мне передали в дар»; перевод Н. Глебова), с философией суфизма и со всем тем, что составляло литературно — эстетический комплекс персоязычной традиции, однако это первый индийский поэт («Вали, известен ты в Туране и Иране, но родина твоя, поэт, — Декан»; перевод Н. Глебова). Многие его стихи воспроизводят картины близкого ему Декана, а не далекого и неведомого Ирана, как того требовала персоязычная традиция, воспевают подвиги индусов — Рамы, Лакшманы и Арджуны, а не героев персидской литературы, язык его газелей прост и ясен, лексика базируется на местных диалектах, а не на арабо — персидской лексике. Разговорный «презренный» урду, этот площадной и базарный язык, звучал в его стихах так поэтично и музыкально («О свет очей, тебе письмо я написал ресницей, // Печать на нем поставил зрачком глаза»; перевод Г. Зографа), что покорил даже убежденных приверженцев персидского стиля при делийском дворе.

В течение XVIII столетия южноиндийские деканские княжества (Биджапур, Голконда) в результате непрекращающихся войн с маратхами, джатами, раджпутами окончательно теряют свое могущество, и мусульманский культурный центр снова перемещается в Дели. Делийская школа первоначально формируется в атмосфере могольского двора — центра дряхлеющей и гибнущей империи. Подчеркнутый интерес придворных поэтов к формальной стороне искусства и литературы, увлечение орнаментальной формой способствовали развитию поэзии усложненного стиля. На языке урду возникает в эти годы поэзия стиля накх — шикх (букв. — с головы до ног). Типологически этот стиль сходен с поэзией рити на брадже или пандит — кави на маратхи. Одно из названий поэзии рити — наик наика бхед (типы героев и героинь) — по сути означает то же, что накх — шикх. Содержание такого рода поэзии обычно представляет собой описание внешности какого — либо персонажа (чаще мифологического) в строгом соответствии с любовным этикетом и поэтическим каноном. Скажем, в любовном дуэте (тема — тайное свидание) может участвовать согласно традиции героиня строго определенной до мельчайших деталей внешности. Поэт из готового, сформировавшегося несколькими веками ранее «каталогизированного» канона избирает отдельную деталь — зрачок, локон, завитый строго определенным образом, ноготь на руке или ноге какого — либо определенного пальца, ухо или пупок — и языком сложных поэтических фигур, зафиксированных в трактатах по классической поэтике, демонстрация безукоризненного владения которыми и есть по существу цель поэта, создает свою вариацию — обычно отдельные замысловатые строфы (двустишия или четверостишия). Поэзию этих стилей роднит подчеркнутое внимание к формальной стороне стиха и восприятие поэтики как самостоятельной темы поэзии, в которой поэтическая фигура самоценна.

Немаловажную роль, однако, в формировании делийской школы сыграла и та свежая струя, которую принесли в Дели поэты Декана (в частности, Вали из Аурангабада), переселившиеся из южных княжеств в северную столицу. Становление поэзии нового стиля начиналось с простейших поэтических форм. Излюбленным жанром поэтов делийского двора, начавших писать на урду, была лирическая и лирико — философская газель (XVIII в. в поэзии урду обычно называют веком газели). Особенную популярность приобретает так называемая «пестрая газель», в которой чередуются строки на фарси и урду.

Крупнейшим поэтом того времени был Саддриддин Мухаммад Фаиз (годы жизни неизвестны) — потомок знатного иранского рода, знаток поэтики, прекрасно владевший арузом, автор газелей и маснави. Он не читал своих стихов при дворе и с гордостью писал о себе: «Я никому не воздавал хвалы в стихах, ибо это занятие всегда казалось мне близким попрошайничеству» (Перевод Н. Глебова). Быть может, поэтому его имени нет ни в одном тазкире (традиционная, официальная история литературы), а поэзия его стала известна лишь в 1946 г., после выхода в свет исследования видного индийского филолога Масуда Хасана Ризви. Фаиз был одним из первых поэтов урду, который видел ценность поэзии в том, насколько правдиво отображает она действительные события, а не воспроизводит традиционные сюжеты. Особенное внимание Фаиз обращал на поэтический слог и был одним из немногих поэтов того времени, которые стремились избежать стандартности метафор, сравнений и отвергал изощренную словесную эквилибристику во имя изящной простоты. Фаиз не был мусульманским ортодоксом и чтил обряды индусов так же, как установления ислама. В этом он был близок своему деканскому современнику Вали.

В 1714 г. Фаиз закончил свой первый диван. Его излюбленной формой стал назм, получивший широкое распространение в поэзии наших дней. Назм у Фаиза по форме похож на персидскую маснави (он состоит из двустиший с парной рифмой, связанных единством темы), но отличается меньшими размерами.

Сближение мусульманской и индусской традиции, так ощутимо сказавшееся в литературе XVIII в., — одна из самых ярких черт поэзии Фаиза и других поэтов делийской школы. Влияние индусской поэзии на брадже играло здесь не последнюю роль. Образы и элементы индусской традиции (Кришна и Радха, павлин, лотос и величавый слон) органически сплелись в творчестве этого мусульманского индийского поэта с традицией арабо — персидской культуры (Фархад и Ширин, соловей и роза).

Вторжение в Индию Надир — шаха привело к падению Дели, который был разграблен и сожжен в 1783 г.

Культурный центр переместился в Лакнау. Литература урду лакнауского периода теряет радостные тона, отражая атмосферу гибели империи, грабительских набегов, разложения знати, разорения народа. «Другие раньше были времена, другие люди жили. Кто мог подумать, что можно жить, как мы живем» (перевод Н. Глебова), — писал Ходжа Мир Дард (1721–1785), один из поэтов того времени. Мир Дард продолжал линию тех поэтов урду, в творчестве которых ощущалась и мусульманская, и индусская традиции. Будучи суфием, он поклонялся индусской богине красноречия — Сарасвати, владел не только арузом, но и санскритской поэтикой, в частности аланкара (поэтическое украшение), среди которых предпочитал шлеш (игра слов) и ямак (употребление одного слова в разных значениях). Большую часть творчества Дарда составили газели. По канону газель — стихотворение о неразделенной любви, и в земном и в мистическом плане в нем должны звучать боль, страдание и слезы (Дард, псевдоним поэта, значит «боль»). Но печаль Дарда питала не только традиция. Трагическая действительность явно ощущалась под покровом традиционного мистицизма.

Куда ушли те дни, когда беспечно жизнь текла,

Когда душа была спокойна и ясен разум был?

Теперь брожу средь дорогих руин и слышу шепот вслед:

«Вот человек, чьи дом и сад я видел здесь совсем недавно».

(Перевод Н. Глебова)

В литературе лакнауского периода становится все более ощутимой склонность к орнаментальному, усложненному стилю. Умение создавать изысканные поэтические тропы нередко являлось единственной мерой таланта поэта. Даже в раннюю прозу на урду (агиографические сочинения, литературно обработанные дастаны — народные романы, восходящие к героическому и романическому эпосу) проникает усложненный поэтический стиль.

Литература урду в XVIII в. дала много поэтов, но не все из них так известны, как «шах газели» Мир Мухаммад Таки Мир (1725–1810). Свидетель крушения Дели, страданий и бед народа, Мир всю печаль времени вобрал в свою поэзию («Не называйте Мира поэтом. Книга его стихов — собрание печали мира», перевод Н. Глебова). Он создал шесть диванов на урду, несколько касыд, марсий и свыше двадцати маснави. Так же как Вали и Фаиз, он сочетал в своем творчестве персидскую и индийскую традиции («Не спрашивайте Мира, каким он молится богам. Уже давно // Он носит касты знак, в индусский ходит храм, забыв учение ислама»; перевод Н. Глебова). Признанный поэт лакнауского двора, он всегда подчеркивал, что пишет для народа («Моим стихом гордится знать. Но цель моя — с народом говорить»; перевод Н. Глебова), и стремился приблизить язык придворной высокой поэзии к народному. Лирико — философские газели Мира написаны в духе суфизма, но, так же как у Дарда, вдумчивый читатель увидит в них и приметы времени.

Вся жизнь подобна дождевому пузырьку,

Она подобна миражу в пустыне…

Я как факир пришел, благословляя всех.

И счастья всем желая, я ушел.

Я говорил всегда, что без тебя мне жизни нет,

Я верность клятве сохранил и доказал…

Спина согнулась, молодость ушла и одряхлело тело,

О чем тоскуешь ты, к чему теперь твоя печаль, поэт?

(Перевод Н. Глебова)

Развитие литературы и культуры Индии в Позднее Средневековье несет на себе, как уже несколько раз отмечалось, приметы сближения индо — мусульманских традиций, несмотря на непрекращавшуюся войну Аурангзеба и его преемников с сикхами и маратхами, не на живот, а на смерть боровшихся за освобождение своих земель, а в конечном счете за независимость индуистской культуры.

Как бы сложно ни складывались индо — мусульманские отношения и в XVIII в. и позднее, включая отношения государств, отношения индуизма и ислама, контаминация двух традиций и приметы этого процесса в архитектуре, живописи, литературе Индии — факт бесспорный. Он сказался и в присутствии облаченного в традиционные охровые одежды индуса — санъясина, восседающего на равных правах с суфием на миниатюрах могольской школы, и в присутствии изображения буддийского колеса Закона на мусульманских надгробиях, павильончиков и кронштейнов, столь характерных для шиваитских храмов Юга Индии — в декоре мечетей и в смешении некоторых черт народных обычаев.

В литературе контаминация индо — мусульманских традиций сказалась в содержании, форме и даже в названии некоторых жанров. В такой, казалось бы, ярко выраженной индусской литературе, как маратхская, возникают интересные в этом плане жанры, во многом обязанные арабо — персидской литературе, что сказывается иногда даже в названии жанра. Маратхская историческая летопись, например, называется «бакхар» от персидского «кхабар» (информация, весть и т. д.), а одно из направлений городской поэзии — поэзией шахиров (от персидского — шахир, поэт). В литературе пенджаби возникает жанр «кисса» (персидское — «рассказ») — эпическая поэма с четким сюжетом, который мог быть заимствован из разных источников: из древнеиндийской («Наль и Дамаянти»), из арабской («Лейла и Меджнун»), из персидской («Фархад и Ширин») литератур.

Даже в южные литературы Индии, которые всегда представляли собой наиболее консервативный оплот индуизма, в XVIII в. проникает влияние ислама. Оно проявляется иначе, чем на Севере, — не в сближении, порой срастании элементов различных традиций, а в механическом наложении одной традиции на другую, при этом не затрагиваются ни религиозная философия, ни основные положения поэтики.

Наиболее известным тамильским поэтом — мусульманином был Умару Пулавар (р. в конце XVII в.). Ему принадлежит «Пурана о пророке Мухаммаде» — произведение, в котором своеобразно сочетаются традиционная индийская литературная форма древних памятников индуистской мысли — пурана (ср., например, «Вишну — пурана», «Маркандея — пурана») и учение Корана. Жизнеописание Мухаммада в этой пуране дается на фоне типичного южноиндийского пейзажа со многими местными реалиями. Пейзаж Тамилнада играл в древнетамильской поэзии важную, сущностную роль. Видимо, эта традиция оказалась в данном случае более сильной, чем законы арабо — персидской культуры, предписывающие поэзии традиционный пейзаж Ближнего Востока с его характерными реалиями. Персоязычные поэты Индии, например, обычно писали о пейзажах Ирана, никогда ими не виданных. Инерция этой традиции сказывается и в наши дни, тем более интересны отступления от нее в XVIII в.

Самым ярким примером индо — мусульманского синтеза в литературе XVIII в. была поэзия на языке синдхи. Синд — колыбель древнейшей индийской культуры. Именно здесь, в долине реки Инд (откуда Синд получил свое название), была открыта древнейшая мировая цивилизация, относящаяся к III тыс. до н. э. Многие пласты индийской культуры от древнейших до ведийского, буддийского (в особенности) и индуистского формировали культуру и литературу этой области, ныне отошедшей к Пакистану. Сюда стекались и здесь оседали исконные жители Индии — раджпуты, белуджи, джаты, богатейшие фольклорные традиции которых живут и сегодня. С VII в., т. е. много раньше, чем на Севере Индии, в Синде появляются арабы. Вместе с ними, т. е. тоже раньше, чем в центральных областях будущей Могольской империи, сюда проникает ислам, который к XI в. окончательно побеждает индуизм. В XVIII в. почти 90 % населения Синда исповедует ислам.

Современный язык синдхи пользуется арабским письмом, грамматика его восходит к санскриту, свыше 60 % словарного состава — санскритского происхождения, остальная лексика складывалась из разновременных арабо — персидских заимствований.

В литературе используются формы арабо — персидской поэзии — маснави, газель, касыда, рубаи, — которые часто создаются в индийской метрике — доха, соратха, чаупаи.

В XVIII столетии, в пору крушения Империи Великих Моголов, Синд (он входил в состав империи с момента ее образования) оставался одной из немногих областей Индии, где авторитет ислама вследствие ряда объективных исторических причин не утратил прежней силы. Муллы, шейхи, устады (толкователи Корана) и нищие дервиши еще обладали в тех землях непререкаемым авторитетом и своеобразной властью. Религиозно — философская лирика на языке синдхи в XVIII в. еще сохранила полноту эмоциональной напряженности мистического чувства и возвышенную чистоту веры. Шах Абдулла Латиф (1689/90—1752) — великий поэт Синда — был последним истинно средневековым поэтом, отразившим своей личностью и поэзией эпоху «великой святости» восточного средневекового общества с его статикой и устремленностью внутрь. До сих пор его стихи воспринимаются как своего рода «священное писание» и являются неотъемлемой частью духовной жизни народа, их цитируют, читают в поэтических собраниях, обсуждают и комментируют. Литература о Латифе огромна, но до последнего времени она, так же как его стихи, была мало известна за пределами Синда.

Латиф принадлежал к древнему роду Саидов, давших Синду много поэтов. Он был человеком образованным, хорошо знал как мусульманскую традицию, так и индусскую. Предпочтение, однако, поэт отдавал Корану, маснави суфийского поэта XIII в. Руми и стихам своего прадеда Шах Карима. Латиф не записывал стихов, подобно большинству средневековых поэтов, он пел их, часто обращаясь к традиционным индусским мелодиям, или сочинял музыку сам. Его стихи, составившие впоследствии знаменитую «Рисало» («<Книгу> посланий»), были записаны после смерти поэта, а систематизированы по темам и циклам в наше время. Их систематизация в ныне публикуемых «Рисало» произвольна, как и авторство отдельных фрагментов, поскольку Латиф часто пел стихи своего прадеда как свои. «Рисало» обращена к богу, единому, всемогущему, «целителю всех бед» и «врачевателю всех ран». Постоянное эмоциональное ударение Латиф, как и всякий суфий, делает на единобожии, неделимости «вездесущего». Это составляет центральную и главную мысль всего произведения, реализованную в ярких, необычных образах: например, людей «как бы рассеченных надвое», потому что духом они «обняли фальшь двойственности».

Суфийская философия и символика составляют основу поэзии Латифа, которая представляет собой своеобразную песнь страстной, мистически возвышенной любви к единственному «Возлюбленному» (стремление души к абсолюту). Поэт подчеркивает ничтожность человека в сравнении с величием и полнотой божества. Отсюда — трагический мотив невозможности счастливого земного удела и стремление к Вечному. Любовь — для него лишь средство приблизиться к сиянию Вечной Красоты, но не слиться с ней, как часто мечтали об этом индусские бхакты. «Рисало» Латифа воспринимается в Синде не просто как литературное произведение, а почти как откровение.

Исступленная любовь поэта может быть сопоставима с мистической страстностью, которую испытывает мусульманин во время праздника шахсей — вахсей. Высшим пределом любви Латиф считает смерть во имя Всевышнего (быть жертвой «убийства, совершенного Возлюбленным, — мольба мученика»), смерть не мгновенную, а мучительно долгую, ибо только в миг предсмертного мучения ощущается физический переход в лоно божества, а это единственное, что дано почувствовать земному человеку, поскольку, «что и как за порогом», людям не ведомо. Отсюда — воспевание своеобразного «крестного пути» и «крестных мук» во имя любви, но не к человечеству, а к богу, образы эшафота, виселицы, смертных мук, петли, крепче которой обнять шею не может ни один любовник, и т. д.

Когда Любовь берет в свою руку нож,

Пусть не будет он острым. Пусть будет

Он тупым, и тогда

Руку Возлюбленного ты дольше будешь ощущать…

Знаешь ли ты о любви, — что и как?

(«Тяжелый путь»)

Поэзия Латифа не была бы в народе так популярна, если бы он создал только «Рисало». Большую любовь снискали его поэтические вариации на темы народных баллад о несчастных влюбленных — «Сасуи и Пунхун», «Сухини и Мехар», «Момул и Рано», «Лила и Чанесар», «Марун и Умар», известные в народе задолго до прихода мусульман (обращение к пластам доисламской культуры характерно для XVIII в.). Все сюжеты, к которым обращался Латиф, трагичны. Влюбленные разлучаются и гибнут или от тоски и горя, или от козней злых завистников, как погибла, например, Сухини («Сухини и Мехар»). Она была раджпуткой, дочерью богатого искусного горшечника, и жила на берегу широкой реки. Мехар — сыном богатого негоцианта, мусульманином. Они страстно полюбили друг друга, но их брак, согласно обычаям, был невозможен. Каждую ночь отважная девушка садилась в обожженный глиняный кувшин и тайно переправлялась через реку, на противоположном берегу которой Мехар, нанявшийся в пастухи к ее отцу (мехар значит пастух) пас стада. В пути ей светили «горящие любовью глаза пастуха». Тайные встречи любовников продолжались до той роковой ночи, когда родители Сухини в надежде образумить дочь подменили кувшин из обожженной глины необожженным. Сухини, зная, что ей грозит смерть, отправилась своим обычным «путем любви» и погибла. Вода просочилась через необожженную глину, кувшин наполнился водой и утонул.

В своих балладах Латиф сосредоточивает внимание на трагических ситуациях, на душевном состоянии героини в критический момент ее жизни. Его вариации на эти сюжеты, как правило, представляют собой женские плачи или беседы страдающей героини (обычно героини, а не героя) с поэтом. Латиф никогда не говорит о счастливых днях и не рассказывает историю влюбленных — в Синде каждый знает их с детства. Поэма «Сухини и Мехар», например, начинается с того момента, когда Сухини отправляется в необожженном кувшине на верную смерть и обращает миру свой плач о горькой судьбе. Во всех поэмах Латифа звучит своеобразное наставление, в котором соединились индуистский универсализм в духе веданты (соединение в смерти как стремление к мировой гармонии) и суфийский мотив неразделенной любви, стремления души к Вечному Возлюбленному, утешителю в безрадостности посюстороннего.

Однако если «Рисало» построена на чисто религиозных медитациях, то в поэмах о влюбленных мистические размышления поэта смягчены теплотой земных человеческих чувств. Лейтмотив «Рисало» — молчи, терпи, храни любовь в сердце. В любовных поэмах, наоборот, жалоба выливается в трогательные плачи, и героиня страдает скорее не оттого, что ей не приблизиться к божеству, сколько оттого, что ее покинул земной возлюбленный.

В земном кувшине храню я образ моего пастуха,

Как разбить кувшин, в нем вся моя жизнь…

(«Сухини и Мехар»)

Нехорошо говорить о своем горе,

Но как удержать его в сердце…

Я спала, и во мне росла

Лиана моего любимого.

Для плотской боли, для скорбной боли

Я знала…

(«Сасуи и Пунхун»)

Латиф строит свои поэмы на оппозициях злого земного мира и милосердия бога; любви сиюминутной и любви бесконечной; жизни мгновенной и жизни вечной. Образы его поэм двузначны: пастух — он же Пастырь, кувшин (кстати, традиционный образ индуизма) и конкретное понятие (кувшин, в котором переправлялась через реку Сухини, например), и символ посюстороннего, временного (он легко бьется) земного бытия, наполненного божественной сущностью, т. е. душой. Ожидание дождя в деревне — это и реальная картина деревенского быта, и вместе с тем дождь — космическая сила жизни в цикле существования Вселенной. Если «Рисало» — вся в области духа, то в любовных поэмах присутствуют явные приметы быта и реального земного окружения — мастерская горшечника, высохшее русло реки, пустыня, засохшие деревья и т. д.

Дравидийские литературы. Поэзия телугу. Вемана

Южноиндийские литературы, развивающиеся на дравидийских языках (тамили, малаялам, телугу, каннада), наиболее древние и развитые из новоиндийских литератур, продолжают в XVIII в. традиции предшествующих веков.

Штат Керала считается той областью, где возникла танцевальная драма катхакали (театрализованный рассказ), получившая мировую известность. Период расцвета катхакали — с середины XVIII в. до середины XIX в. Катхакали — особая форма искусства, называемая нритья, где актеры языком жеста (мудра) рассказывают зрителям истории индийского эпоса. Пантомиму сопровождает певческий аккомпанемент, текст которого — аттакатха — составляет так называемый литературный сценарий. Наиболее выдающимся произведением этого жанра считается тамильская аттакатха «Жизнь Наля», цикл из четырех драм, принадлежащих Унайиварайяру (жил во второй половине XVIII в.).

В XVIII в. в Тамилнаде развивается новый драматический жанр нонтинатакам (букв. — монолог хромого). Это своеобразный сатирический жанр, в котором причудливо переплетены мифологические мотивы со сценками из реальной жизни: описанием городского быта, публичных домов, занимательными историями и пр. В конце такой драмы обязательно следует исцеление хромого (обычно это главный персонаж) или благодаря вмешательству бога, или в результате путешествия по святым местам.

В литературе малаялам XVIII в. также возникает новый театральный жанр — туллаль, рождение которого традиция связывает с именем Кунчана Намбияра (р. в 1715). Туллаль — синкретический жанр, сочетающий в себе танец и пение. Обычно туллаль исполнялся одним актером. Темы для текстов, как правило, брались из пуран, и в разработке этих тем допускалось множество отступлений, которые и составляли наиболее интересную часть туллаля. Кунчан Намбияр считается наиболее известным и талантливым автором произведений этого жанра. Местный колорит, яркие сцены, изображающие окружающую его действительность, которые он вводил в свои туллали, восхищали простого керальца. Сочинения Намбияра прочно вошли в национальный фонд малаяльской словесности. Однако до сих пор не существует полного издания текстов этих уникальных в своем роде произведений.

Представить себе картину развития дравидийских литератур XVIII в. более или менее полно трудно, поскольку многое из творчества больших поэтов того времени, какими были, например, Кшетрая и Тьягараджа (литература телугу), не дошло до нас. Из различных источников известно, что Кшетрая создал четыре тысячи пад (двустишия), сохранилось же лишь четыреста, да и те почти не изучены. Не менее трагична судьба творческого наследия Тьягараджи — поэта и композитора, который жил в Танджоре во время владычества маратхов. Изучение творчества этих поэтов затруднено еще и тем, что их имена не упоминаются ни в знаменитых «Жизнеописаниях поэтов страны телугу» Вирасалингама, ни в каком — либо другом авторитетном источнике. Объясняется это, вероятно, тем, что оба поэта часто обращались к народным литературным формам, нарушая традиционные правила поэтики, и тем самым выбивались из принятого в те времена стиля высокой литературы.

Яркой фигурой в поэзии телугу XVIII в. был Вемана — поэт — отшельник, последний из великих бхактов Юга. Данных о его жизни нет. Часть индийской критики относит творчество Веманы к XVI в. Однако, по мнению советского индолога З. Н. Петруничевой, язык Веманы, его мировосприятие и поэтика прочно связывают творчество этого поэта с традициями XVIII в. Стихи Веманы распевала вся Андхра, его афоризмы, пословицы и поговорки вошли в разговорный язык. Ясный и простой стих в условиях Андхры, где даже в начале XX в. между литературным и разговорным языками лежала пропасть, играл большую роль в укоренении демократических тенденций в литературе на языке телугу.

Что же хотел поведать миру целомудренный саньясин — «искатель истины»? Для чего он презрел семейный очаг и ушел странствовать? Почему отказался от изящной словесности и предпочел скромный жанр шатакаму (стостишие) прославленной пышной прабандхе (традиционная эпическая поэма)? Вемана многолик: он моралист, проповедующий часто исполненные глубокой жизненной правды истины, он страстный проповедник бхакти, безжалостный сатирик, высмеивающий идолопоклонство и обрядовую форму всех религий, истинно сострадающий бедному люду:

Тот, кто, встречая бедняка,

Смотрит на него как на ничтожество, —

Тот хуже падали.

Внимай всемогущему Раме, о Вемана!

(Перевод З. Петруничевой)

Вемана отвергает касты и высказывает мысли, предельно радикальные для Индии своего времени, где и два века спустя сидеть за одним столом с шудрой считалось позором:

Поставь одно бронзовое блюдо перед всеми людьми.

Пусть все едят вместе, уничтожь все касты,

О, Всевышний!

(Перевод З. Петруничевой)

С саркастическим недоверием пишет Вемана о некоторых религиозных обрядах и обычаях:

Мусульманин не станет вишнуитом в результате паломничества.

Куртизанка не станет добродетельной женщиной, посетив священный Бенарес.

Собака не превратится во льва, искупавшись в священных водах Годавари.

Внимай всемогущему Раме, о Вемана!

(Перевод З. Петруничевой)

Мировоззрение Веманы отвечает своему времени: его вольные мотивы соседствуют с проповедью религиозного аскетизма самоусовершенствования. Но это не мешает просветителям телугу XIX в. видеть в нем своего непосредственного предшественника, во многом предвосхитившего их собственные взгляды.

Картина развития индийских литератур в XVIII в. чрезвычайно пестра. Относительное единство литературного процесса XIV–XVI вв. нарушается уже в XVII в., в XVIII же неравномерность развития литератур на разных языках становится еще более очевидной. Своеобразная разноголосица общего литературного процесса страны — характерная особенность данного столетия. В одних литературах приметы будущего более заметны (литература телугу), в других — они почти не ощутимы (литература Синда).

История Индии XVIII в. — это история непрерывных войн, внутренних и внешних, с их неизбежными последствиями, история индийской культуры XVIII в. — это история позднесредневековой богатой культуры в последней фазе ее существования.

Глава 2. Непальская литература

Л. А. Аганина

В XVIII в. существенно меняется политическая карта Непала, по — иному идет историко — культурное развитие страны. Начавшиеся еще в XVII в. междоусобицы между раджами неварской династии Маллов, стоявшими во главе могущественных центральных княжеств Катманду, Патана и Бхатгаона, привели в XVIII в. неварскую династию к гибели. Ослабленное междоусобицами государство не смогло противостоять натиску своего бывшего вассала — княжества Горкха, и в 1749 г. династия Маллов пала. Горкха, расположенная на западе Непала, была той областью, где с XII в. осели бежавшие от мусульманских вторжений члены высокой воинской касты Северной Индии — раджпуты. Их потомки, смешавшись с основным населением, образовали народность кхас, впоследствии, как и жителей княжества Горкха, их стали называть гуркхами, а их язык — кхас кура, горкхали или непали.

Падение центральных княжеств знаменовало конец «золотого века» — периода расцвета средневековой неварской культуры Непала. Вместе с Маллами в прошлое ушло время, когда правители старались превзойти друг друга в возведении дворцов, храмов, в сооружении многочисленных священных водоемов, в сочинительстве и изящных искусствах. На первый план выдвигаются задачи укрепления военного могущества страны, создания централизованной власти.

При новой знати существенно изменилась в Непале языковая ориентация — с середины XVIII в. на смену неварскому языку приходит язык непали. На нем диктует свои деловые послания Притхвинарайян Шах, раджа княжества Горкха, а также и его преемники. Вскоре непали становится единственным языком канцелярии, а затем объявляется государственным языком. Однако большая часть литературы XVIII в. создавалась не на непали, а на близких к нему развитых литературных диалектах Индии — брадже и авадхи, отчасти на бходжпури. Лишь постепенно начинают появляться переводы на непали. В частности, в середине XVIII в. на непали была переведена санскритская анонимная поэма «Светильник искупления».

В литературе первой половины столетия значительную роль продолжали играть средневековые каноны. Но процесс некоторого обновления уже ощущался. Особенно наглядно он прослеживается в драматургии — наиболее развитой части непальской литературы. Если в XVII в. раджбарана (посвящения королю), произносимые в прологе пьес, были традиционными панегириками правителям, то в пьесах XVIII в., даже в драмах, авторство которых приписывается радже Бхупатиндре Малле (1697–1722), — «Рыдание Видьи», «Махабхарата», — к давно примелькавшимся обращениям «потомок рода Рамы», «рода Рагху», «превосходящий всех предшественников своими добродетелями» автор считал себя обязанным добавить «раджа мудрый и добрый, потому и здравствуют при нем люди». Если раньше авторы, воспевая красоту родного края, нагромождали гору эпитетов и завершали восхваление традиционным «красив, как рай», то теперь пояснялось: такое — то место подобно раю, потому что в нем хорошо живется народу. Скажем, в драме Дханпати (годы жизни неизвестны) «Любовные игры Мадхава» хвала родной стране завершается словами: «Нет в мире места красивей Бхактапура с его храмами, где обитает богиня Таледжу, с его дворцами, где живет король Ранджит Малла. Бхактапур подобен раю, дом каждого царского подданного там ломится от добра».

В первой половине XVIII в. приобретает известность драма «Гопичандра», приписываемая радже Джитамитре Малле (1682–1696). Эта первая в Непале пьеса на исторический сюжет интересна так называемой народной сценой: толпа крестьян приходит к махарадже с жалобой на жестокость его стражников. Драма «Гопичандра» — первая пьеса о реальной исторической личности (ее герой — бенаресский раджа Гопичандра, живший в XVII в.) — оставила значительный след в непальской литературе, положив начало жанру исторической драмы.

Во второй половине XVIII в. процесс обновления затрагивает и поэзию. Наряду с традиционными гимнами (стути) и эротическими стихами появляются произведения, обращенные к «земному», — иными словами, в поэзии начинается поворот от традиционно высокого к обыденному. Не только драматургия, но и непальская поэзия XVIII в. обращается к историческим личностям, в частности к правителям Притхвинараяну Шаху и его наследникам, которые воплощали в ту эпоху идеал «доброго и справедливого правителя». Это характерно и для впервые появившейся лирической поэзии, и для особых «гимнов воинству» (канро).

Гимны канро возникли на основе бытовавших в непальском фольклоре песен — заклинаний, от которых и получили свое название. В то время они были своеобразным продолжением жанра стути, восходящего к буддийским гимнам гейя. От народных песен — заклинаний, функциональное назначение которых состояло в придании силы оружию, гимны воинству восприняли их призывный характер. Канро, как правило, зовут к борьбе за объединение непальских княжеств под знаменем правителей, в данном случае Шахов. Так, призывая людей к выполнению воинского долга в своем известном канро в честь Притхвинараяна, Сувандадас, наиболее одаренный автор, представляющий эту традицию, советует «приготовить вкусное блюдо, принеся из Пальмы — пряности, из Танахуна — рис, из Биркота — бобы…». При этом перечисляются все княжества, которые еще предстояло объединить в состав Непальского государства.

От стути канро восприняли и функциональную роль жанра (панегирик), и многоступенчатую форму — каждому суперлативному эпитету отводилось определенное место. В пышности сопоставлений канро значительно уступают стути, но превосходят их в четкости ритма, который поддерживается обращениями в рефренах, близких по смыслу к русскому: «Давайте — ка!»

Канро обязаны стути и своей композицией, в частности от стути идет заключительный стих — слово об авторе, который взял на себя смелость сочинить данный гимн. В традиционных стути автор гиперболически заявлял о мнимой ничтожности своей персоны, для того чтобы подчеркнуть величие своего божественного повелителя. В канро же автор повествует о реальных бедствиях — голоде, бедности, но отнюдь не с целью подчеркнуть свое ничтожество, а для того, чтобы сказать: при славном радже, в честь которого я сложил гимн, все изменится к лучшему. Так, в упоминавшемся выше канро Сувандадас пишет:

Телом я был одинок,

страданьем богат,

но богатством худ.

Голод был вечно при мне,

а работа всегда сторонилась меня.

Слухи о славном радже дошли до меня

и спасенье мое в почитаньи его.

Лирическая поэзия, ярким представителем которой был Гумани Пант (годы жизни неизвестны), родившийся в Альмоде (ныне территория Республики Индии), отразила те же закономерности литературного развития. У Гумани бытовые реалии заменили традиционное нанизывание изысканных сравнений, призванных передать красоту возлюбленной или величие монарха, переводя поэзию в совершенно иной семантический ряд:

Лепешка из грубой, непросеянной муки,

Жидкая чечевичная похлебка без соли,

Гнилые овощи, не сдобренные маслом, —

Вот о чем мечтает в будни

Бедный брахман по имени Гангабал.

Гумани не писал канро, однако свои лирические стихи обычно заканчивал своеобразным восхвалением:

О Шива, день за днем тащим мы на себе тяжесть казны.

Даже волос на головах людей, и то не осталось.

И все же никто не покидает страны —

Так славен раджа гуркхов — вот слово Гумани.

Помимо светской поэзии, в XVIII в. в Непале продолжает развиваться религиозная поэзия сантов, объединенных в секту джосмани. Среди поэтов джосмани особенно известен Шашидхар (род. в 1747 г.) и его последователи — Мокшамандал и Премдил, оба видные чиновники при дворе Притхвинараяна. Они все писали на так называемом садхукари (языке святых), грамматика которого ближе всего к грамматическому строю кхари — боли, а лексика представляет собой своеобразную смесь слов из авадхи, браджа и непали. Санты создали традиционные стути, в которых воплощены проповедуемые последователями секты идеи религиозного реформаторства, захватывавшие и общественную сферу. В частности, Шашидхар, которого часто называют непальским Кабиром, от имени всех последователей секты выступал не только против многобожия, идолопоклонства, но и против кастовой системы, ограничения прав женщин (последние требования облекались в форму проповеди равенства всех верующих перед богом). Шашидхар написал в стихах трактат о религиозно — философской основе учения джосмани «Волна радости истинного познания» и наставление по аскетизму «Одеяние аскета».

Среди поэтов — сайтов весьма интересна фигура Ранбахадура Шаха (1767–1865), внука Притхвинараяна Шаха. Будучи учеником основателя секты джосмани Шашидхара, Ранбахадур стал видным проповедником этого религиозного учения и принял священное имя Свами Нирванананда, а подданные, у которых он пользовался большой популярностью, называли его обычно Свами Махараджа (Святой Махараджа).

До нас дошли только два стути этого поэта, посвященные святому Горакхнатху и богине Калике. Написанные в традиционной манере, эти гимны интересны тем, что их создатель просит благословения не себе лично, а своей стране — Непалу. Поскольку в этих двух произведениях встречается имя Ранбахадура, а не Свами Нирванананда, можно предполагать, что они созданы до того, как их автор стал последователем секты джосмани. Учение джосмани, ставшее государственной религией в правление Ранбахадура, при его преемниках сохранило равные права с ортодоксальными ветвями буддизма и индуизма. В общественной сфере это сказывалось в том, что в Непале кастовые ограничения не были столь категоричны, как, например, в соседней Индии. В литературной же сфере благодаря статусу джосмани продолжала процветать поэзия сантов, особенно интенсивно развивавшаяся в XIX в. Отголоски ее встречаются и в наши дни.

Глава 3. Сингальская литература (Ланка)

Н. Г. Краснодембская

В XVIII в. значительная часть Ланки по — прежнему была колонией Нидерландов. Независимость сохранило единственное сингальское государство — Кандийское, наиболее удаленное от побережья и расположенное в труднодоступных горных районах. Здесь, в Канди, родилось движение за возрождение буддийской учености, определившее духовную жизнь сингальского общества XVIII в. Оно возникло как противодействие христианству и как форма выражения самосознания. Это движение связано с именем крупного ученого — буддиста Вяливиты Сарананкары (1698–1778).

Сарананкара и его последователи начали свою деятельность с переводов на сингальский язык канонических книг буддизма, за которыми были посланы специальные миссии в Сиам и Бирму, поскольку доверие к местным спискам было подорвано из — за прерыва традиций и упадка буддийской учености. На сингальский язык переводятся разного рода сутры, жизнеописания Будды, книги молитв и наставлений, джатаки, исторические хроники и другие произведения; усиленно изучаются пали, санскрит, медицина, астрология, создаются и новые религиозные произведения, авторы которых в целях энциклопедической полноты используют различные источники. Знаменитое сочинение Сарананкары «Свод толкований сущности» изобилует цитатами из палийских, санскритских и сингальских источников — сутр, комментариев к ним, словарей, комментариев к комментариям и пр. Автор стремился создать сочинение энциклопедического характера, могущее заменить едва ли не целую библиотеку для того, кто делает первые шаги на пути познания философии и этики буддизма. Эта книга во множестве списков стала чрезвычайно популярна среди ланкийских последователей буддизма, несмотря на то что написана трудным языком: длинными и сложными предложениями, с чрезвычайно санскритизованной лексикой.

Для литературного творчества в начальный период буддийского возрождения характерны различные компиляции, к которым относится, например, популярный труд анонимного автора школы Сарананкары «Сарваджнягуналанкарая» («Украшения — достоинства Всеведущего») — история жизни и перерождений Будды Гаутамы. Однако вскоре конкретные задачи, связанные с возрождением буддийской учености, вызвали к жизни оригинальные произведения. Ученик и талантливый последователь Сарананкары — монах Сиддхаттха Буддхараккхита из Тиббатуввы написал «Свод наставлений в истинной вере» («Шри Саддхармававадасанграхава») почти без цитат и ссылок на классические труды (за исключением немногих общеизвестных палийских стихов). Вводные разделы его книги посвящены описанию достоинств Будды, за которыми следует как бы импровизированная буддийская проповедь о грехах и добродетелях с их неизменным кармическим воздаянием, приводятся примеры благочестивой жизни монахов и мирян, даются наставления правителям и подданным в их повседневной жизни. Язык Буддхараккхиты представляет собой характерный образец кандийской прозы: изобилует санскритско — палийскими гибридными словами.

Новым в буддийской литературе этого периода является отображение в религиозных произведениях конкретных исторических фактов и событий. Примером могут служить описания посольств в Сиам — история сингальских религиозных миссий XVIII в. Повышение интереса к исторической теме в различных ее вариантах закономерно для просветительских задач буддийского сингальского возрождения. В это время создаются книги по истории царств и правлений острова от легендарного Виджаи до прихода в страну европейских колонизаторов. Возникают новые варианты истории важных сингальских реликвий, связанных с буддизмом, — так называемого «Зуба Будды», древа Бодхи (древа просветления) и его отростков. Интересным источником сведений по истории и литературе сингалов являются биографии Сарананкары, созданные в стихах и прозе (последняя содержит, в частности, перечень литературных трудов не только самого ученого — буддиста, но и его учеников).

Разнообразие прозаических произведений на сингальском языке — примечательная особенность этого периода, но тем не менее в целом XVIII век, как и предыдущие три века, остается веком поэзии. Не только при кандийском дворе, но и на юге острова существуют в это время поэтические школы. Среди поэтов известны не только ученые монахи, но и светские люди, в том числе цари, как, например, Раджадхираджасинха (время правления — 1780–1798 гг.). Изощренностью поэтического мастерства прославились поэтессы Балаваттала Махатмайо и Гаджаман Нона.

Старинные жанры претерпевают известную трансформацию. Так, героическую тему панегирика периода воин с колонизаторами в условиях стабилизации колониальной власти сменяет любовная тема. Панегирик XVIII в. воспевает не доблесть правителя, а его красоту и любовные победы. В собрании песен, сложенных в честь кандийского царя Нарендрасинхи (1707–1739), последний сравнивается с богом любви.

В популярности любовной и эротической темы в сингальской поэзии не последнюю роль сыграло влияние средневековой санскритской любовной лирики, распространенной в придворных поэтических кругах Индии в это время.

Героическая тематика, однако, не исчезает, а сохраняется в другом жанре — героико — исторической поэме (хатана), появившейся на рубеже XVI–XVII вв. и достаточно распространенной в XVIII в. Остается популярным и жанр сандеша (поэма — послание). Делаются переводы старинных сандеш, сочиняются новые. В рамках традиционного жанра допускаются некоторые вариации, проявляющиеся или в своеобразии маршрута, который должен проделать посланник лирического героя, чтобы передать его просьбу богу — покровителю, или в особом характере самих просьб. В описаниях пути посланника содержится немало бытовых зарисовок и любопытных топографических деталей (путь от Адамова Пика до Катарагамы, например, в поэме «Послание Рогоклюва», 1788). Специфична и просьба, изложенная в этом послании к богу Катарагамы Махасене (Сканда), — защитить Ланку от врагов. Более часты просьбы оказать божественное покровительство царю, его правлению, буддийской вере. В редких случаях поэт испрашивает милости для самого себя: известный астроном Барана (Баранаганитая), например, в своей сандеше просит излечения от своего недуга, перечисляя при этом без излишней скромности свои религиозные и научные заслуги.

Поэзия XVIII в. осваивает многие жанры, которые прежде были типичны для прозы, в частности жанр хроники. В целях популяризации буддийского учения в стихах излагались истории из жизни Будды и его учеников (джатаки), мифологические сюжеты. Авторы этих произведений оставались обычно анонимными, стиль их значительно приближен к традициям устного народного творчества, повествование насыщено юмористическими подробностями. В стихотворной форме создавались книги проповедей (кави — бана — пот), дидактические сборники, содержавшие афоризмы, пословицы, загадки и т. п. Подобный сборник Аттарагамы Бандары долгое время служил хрестоматией для сингальских учеников — как мирян, так и буддийских послушников.

Вместе с тем поиски новых поэтических приемов в XVIII в. отмечены значительной формализацией поэзии, усложнением, изощренностью поэтических средств. Многие поэты увлекаются элу — сило — способом стихосложения, имитирующим санскритскую метрику и основанным на чередовании групп долгих и кратких слогов.

Виртуозно используются, например, приемы аллитерации, двойного смысла. Стихи зашифровываются в слоговые таблицы, что имеет в виду не только эстетический, но и магический смысл. Зашифровываются обычно тексты религиозного содержания. Примером может служить поэма «Таблица из двенадцати строф» (Баранамагабасака», 1786) поэта Каратоты Дхаммарамы, содержащая славословье Будде.

Таким образом, в XVIII в. было положено начало восстановлению ценностей сингальской культуры, утраченных в религиозной войне прошлых столетий и попранных колониальным режимом. И тем не менее движение за возрождение буддийской учености во многом носило поверхностно реставрационный характер. Оно не могло принести глубокого духовного обновления, хотя и стимулировало литературную жизнь страны.

В этот период была проделана огромная лексикографическая работа, результаты которой имели серьезное значение в дальнейшем развитии литературного языка. Осуществлено было множество переводов с классических языков, составлялись пословные словари и комментарии к различным каноническим произведениям.

Углубленное изучение древних языков, экспериментирование в области стиля способствовали обогащению сингальского языка; заимствования из санскрита, пали, тамильского языков проходили отбор и «проверку» в творчестве многих авторов.

В конце 30‑х годов XVIII в. появляются первые печатные книги на сингальском языке. Изданные европейцами, они интересны не с точки зрения содержания (христианско — религиозного), а тем, что в них отражен опыт первого сопоставления лексики сингальского и европейских языков. К XVIII в. относятся первые попытки составления сингальско — голландского и голландско — сингальского словарей и грамматик.

XVIII век подвел итог в развитии средневековой сингальской литературы, исчерпав главные ее ресурсы. Дальнейшее ее развитие было невозможно без серьезного обновления всей системы эстетических представлений в свете новых социальных задач складывающегося капиталистического общества.

Глава 4. Бирманская литература

Г. П. Попов

К началу XVIII в. на территории нынешней Бирмы сохранялась напряженная обстановка. Государство бирманцев со столицей в Аве контролировало далеко не всю территорию. Нижняя Бирма, где жили моны, и восточные районы, населенные шанами, пользовались относительной независимостью. Ослаблением Авы в первой половине века воспользовались соседи. Участились набеги воинственных племен из Манипура, опустошавших Верхнюю Бирму, все чаще на земли бирманцев нападали сиамские войска. Восстания покоренных народов, крестьянские и солдатские бунты стали в Бирме привычными буднями. Королевский дворец в Аве напоминал крепость. Король редко покидал его и, опасаясь заговоров, сократил до минимума общение с внешним миром. Лишь во второй половине столетия с воцарением Алаунпаи (1752–1760), разгромившего восставших монов и вторгшихся в Бирму китайцев, страна обретает стабильность.

Литературная жизнь этой эпохи во многом остается невыясненной, и некоторые ее лакуны, по — видимому, никогда не будут заполнены.

В качестве примет литературы этого периода в целом можно указать на дальнейшее развитие придворной поэзии, в определенной мере опережавшей поэзию монастырскую, на явный интерес к художественной прозе в отличие от предшествующих веков, когда предпочтение отдавалось сочинениям историографического, судебно — правового, религиозно — проповеднического характера, на зарождение национальной драматургии и появление первых произведений для театра.

Заметный подъем бирманской литературы в начале века связан с именем выдающегося поэта и драматурга Падейтаязы (1684–1754). Как придворный поэт, Падейтаяза написал много стихотворений, прославлявших короля, его прозорливость и величие, но славу одного из крупнейших мастеров бирманской поэзии принесли ему произведения другого рода. Это — тьябве (небольшие стихотворения, посвященные жизни простых людей). Тем самым был нарушен канон средневековой бирманской литературы, и место традиционного героя из знати занял человек из народа — пахарь, сборщик кокосовых орехов, мелкий торговец.

Падейтаяза с большой симпатией рассказывает о своих героях. Рисуя их трудную, полную лишений жизнь, он неизменно подчеркивает честность, доброту простых людей. Каковы бы ни были субъективные мотивы, которыми поэт руководствовался, создавая свои тьябве, объективно их герои были противопоставлены представителям правящих классов, живших в праздности и роскоши.

Большое значение придавал Падейтаяза обновлению форм и содержания литературы. В 1741 г. Падейтаяза прочитал при дворе свое новое произведение «Туза — пьоу», нарушавшее канон этого некогда популярного жанра, что вызвало острую полемику. В основу сюжета «Туза — пьоу» (пьоу — стихотворение, основанное на сюжетах из буддийских джатак) была положена житийная повесть из широко распространенного в странах Индокитая неканонического буддийского собрания «50 джатак», рассказывающая о любви младшей дочери властителя небесных натов (духов) Девиндаязы к принцу Тузейтаязе. Поскольку в произведении действуют наты и принцы, закон жанра требовал соответственного речевого оформления. Падейтаяза отошел от канона и смело использовал в тексте бытовую лексику, объясняя это во вступлении к пьоу желанием писать как можно проще. Изменена была и сама форма пьоу. Впервые в бирманской поэзии Падейтаяза ввел в свое произведение диалоги и отдельные эйчжины (стихотворения, посвященные прошлому королевского дома).

Диалоги, вставные эйчжины, обыденная лексика — все это подводило к возможности драматического прочтения «Туза — пьоу», в чем, несомненно, сказался интерес Падейтаязы к театру.

Следующим произведением, с которым выступил поэт, была первая в истории бирманской литературы драма, прочтенная (хотя как будто и не поставленная) при дворе. Речь идет о пьесе «Манике», написанной Падейтаязой на основе собственного пьоу, также на сюжет из «50 джатак». «Манике» начинается с того, что давным — давно в одном королевстве жили король и королева. Долгое время у них не было наследника, и тогда королева, прочитав священные книги, обратилась к владыке неба Тиджамину (Индра) с просьбой даровать ей сына. Тиджамин сжалился и, превратившись в белого орла, дал королеве съесть сливу. Возвращаясь во дворец, королева потеряла косточку от сливы. Косточку нашла лошадь и съела. Впоследствии в один и тот же день, в один и тот же час, у королевы родился сын необычайной красоты, а у лошади — необыкновенный крылатый жеребенок, глаза которого были подобны сверкающим рубинам. Имя чудесного коня — Манике (что значит по — русски «Волшебный рубин») — стало названием драмы. «Манике» состояла из отдельных сцен, в конце каждой давалось указание на характер музыкального сопровождения.

В XVIII в. в Бирме продолжает расти интерес к прозе. Большую роль в этом процессе играла литература на пали, с которой бирманцы познакомились еще в ранний период своей истории, — священные буддийские книги, своды законов, ученые труды. Именно на них долгое время воспитывались образованные бирманцы. Неудивительно, что первые прозаические работы, появившиеся в Бирме, были переводами или переделками оригинальных сочинений на пали. Дальнейший важный шаг в развитии бирманской прозы делает современник Падейтаязы — историк У Кала (ок. 1678 — ок 1738).

Среди оригинальных прозаических произведений У Кала следует отметить «Маха Язавинджи» («Великую хронику», 1733). Автор работал над ней более двадцати лет. Им был собран и обработан обширный материал, включавший, по всей вероятности, и бирманские поэтические произведения, которые содержали исторические сведения. Это позволило У Кала создать обширный труд, в котором отражены все доступные в то время источники, многими из которых мы сейчас уже не располагаем.

В 1752 г. Ава была захвачена восставшими против бирманского государства монами. Во время пожара Авы сгорела огромная по тем временам библиотека У Калы, содержавшая несколько тысяч рукописей.

Однако превосходство монов на этот раз было недолгим. Разгромив монов, Бирма выступила против соседей, и можно сказать, что к концу 60‑х годов XVIII в. стала едва ли не самым мощным государством Юго — Восточной Азии.

Небывалые военные успехи способствовали расцвету панегирической поэзии, восхвалявшей королей — победителей и их военачальников. Между тем обстановка в стране давала достаточно оснований для серьезных раздумий. Многие поэты, создавая победные гимны и хвалебные оды, видели реальную жизнь двора, коррупцию, жестокость нравов, праздную роскошь правящей верхушки. Поэт У Оу (1736–1783) создает в 1760 г. пьоу «Наставления», в котором пытается даже поучать власть имущих и самого короля.

Поэт Леветоундара (1723–1799) в «Тадина — пьоу» рассказывает о скромном образе жизни вымышленного короля Тадины, который проявлял заботу о своих подчиненных, отличался большой добротой и справедливостью и за свои деяния был взят Тиджамином на небо. Леветоундара настойчиво проводит мысль о том, что все короли, в том числе и король Бодопая (1782–1819), на службе у которого поэт состоял, должны брать пример с короля Тадины. Он писал также могуны (стихотворения — панегирики), в которых он, профессиональный военный, давал тактические и стратегические советы государю. Однако особую популярность приобрело написанное им в ссылке стихотворение «У подножья горы Меза», в котором содержатся проникновенные картины бирманской природы и описываются чувства изгнанника, тоскующего вдали от родины.

Заметный след в истории бирманской литературы оставил Твинтинтайвун (1726–1806) — один из образованнейших людей своего времени. Именно ему Бодопая поручил анализ и описание многочисленных надписей на камнях, собранных по его приказу. На основе этих материалов поэт создал «Маха язавинтиджи» («Новую великую хронику»), которая содержит богатейшие сведения по истории и культуре Бирмы. В многочисленных пьоу Твинтинтайвуна, написанных на традиционные буддийские сюжеты, видно желание возвысить в глазах людей королевскую власть, показать, что все зло на земле происходит оттого, что люди недостаточно покорны, плохо чтут своих монархов. О величии короля и его непобедимости идет речь и в произведениях другого бирманского поэта того времени — Вемасу Навадея (1755–1840), например в его могуне «Вилатени» (1806) и во многих яду (лирических стихотворениях).

Важнейшая примета литературной истории Бирмы XVIII в. — появление жанра яган. Яганы заметно отступают от традиционных форм стихосложения: так, в строке ягана может быть три, пять или больше слогов, а строфа его — состоять из двух строк. Однако более важным представляется то, что с яганами в бирманскую литературу пришел своеобразный бирманский вариант романического эпоса, с его подчеркнутым вниманием к любовным похождениям героев, шутливым отношением к персонажам «второго ряда», антипатией ко всякого рода напыщенности и официальности.

Начало жанру положил Швейдаун Нандату (ок. 1738–1788), написавший несколько яганов. Среди них — «Мвейнун» (1773), в основе которого лежит старинная монская легенда о любви принцессы Мвейнун и короля Нанда.

Большой вклад в развитие ягана внес также поэт У Тоу (1751–1796). Его стихи были мало известны, их знали лишь непосредственно его окружавшие. Но в конце своей жизни У Тоу создал произведение, сделавшее его знаменитым. Это был «Яган о Раме» (1784).

В середине XVIII в. бирманцы несколько раз вторгались на территорию Сиама. В 1767 г. их войска под руководством короля Синбьюшина (1763–1776) захватили всю страну и после длительной осады заняли и сравняли с землей древнюю столицу Сиама Аютию. Победители вернулись в Бирму с богатой добычей и большим числом пленников. Среди них было много музыкантов, поэтов и ученых. Их силами при дворе короля была осуществлена постановка сиамской драмы, созданной на основе местной сиамской версии сказания о Раме — «Рамакиен», а затем несколько позднее тот же спектакль был разыгран при дворе и бирманцами, старавшимися как можно ближе держаться к оригиналу. «Яган о Раме» У Тоу получил широкую известность в Бирме. Несмотря на определенное сюжетное сходство «Рамакиен» и «Ягана о Раме», последний по праву считается одним из лучших произведений именно бирманской литературы. Это объясняется тем, что, взяв за основу традиционный сюжет, У Тоу создал произведение, глубоко национальное по духу и форме. Сита, Рама и другие герои индийского эпоса не казались бирманцу чуждыми (как это было при представлении сиамской пьесы о Раме), они были бирманцами XVIII в., начиная от их одежды и кончая образом их мышления.

Существенным шагом в развитии бирманской прозы второй половины XVIII в. было завершение перевода джатак с пали на бирманский. Вначале Шин У Обата (ок. 1758–1798) перевел восемь главных джатак из десяти (№ 541–550), несколько позже Шин Нандамейда и Шин Пиньятейкха закончили работу, начатую Шин У Обатой, и таким образом все десять «великих» джатак оказались переведенными на бирманский язык. Следуя за оригинальным текстом на пали, Шин У Обата бирманизировал сюжет, ввел бирманские пословицы и поговорки, изменил, а иногда и несколько усложнил характеристики персонажей.

Немаловажное значение для развития бирманской прозы имели своды законов, поскольку для подкрепления справедливости законов их авторы приводили многочисленные примеры из бирманского фольклора и классической литературы. Одним из наиболее известных создателей произведений подобного рода был Боуммазея (1698–1763), составивший в 1753 г. «Мануче Дамматачанджи» («Великий свод законов, установленных всеми королями, начиная с самых древних»). Этим сводом законов пользовались в Бирме вплоть до английского завоевания. Однако наиболее серьезным и крупным из произведений бирманской прозы было «Ядана Чеймоун» («Чудесное зерцало») Швейдауна Тихату. Композиционно это произведение строится по типу обрамленной повести. Швейдаун Тихату и его повествование остались мало известными современникам. «Чудесное зерцало» вспомнили и издали лишь в начале XX в., и с этих пор произведение Швейдауна Тихату заняло подобающее место в истории бирманской литературы, считаясь важной вехой на пути создания современного бирманского романа.

В целом следует признать, что стабилизация бирманской государственности и связанное с нею окончательное формирование в XVIII в. бирманской народности благотворно сказались на литературе, способствовали появлению писателей, положивших начало изменениям в бирманской литературе.

Глава 5. Сиамская литература

Ю. М. Осипов

Сиам XVIII в.: история и культура

Традиционная таиландская историография отмечает три периода в истории Сиама XVIII в. — время Поздней Аютии (1688–1767), годы правления короля Таксина (1768–1782) и начало правления династии Тьакри (1782–1809).

После свержения в 1688 г. Нарая Великого страну охватила смута: феодальные распри, мятежи наместников, волнения крестьян значительно ослабили королевскую власть; страна была истощена экономически: большим бременем оказалась и бесплодная война за господство в Кампучии. Преемники Нарая пытались укрепить центральную власть, но удалось это лишь Боромакоту (1733–1758), при котором Сиам не вел войн и не подвергался нападениям извне. Однако уже с 1760 г., вскоре после смерти Боромакота, начались вторжения бирманцев; особенно сильным оказалось нашествие 1765 г. После долгой осады столица Сиама Аютия пала и была полностью разрушена (1767). Королевская династия, правившая в Сиаме более 400 лет, прекратила свое существование. Борьбу с иноземцами возглавил генерал Пратьао Таксин, в короткий срок сумевший полностью очистить территорию Сиама от завоевателей и восстановить целостность страны. В 1768 г. Таксин короновался и перенес столицу в город Тонбури на берегу реки Тьаопрая (Мэнам).

Годы правления Таксина были для Сиама временем почти беспрерывных войн (с Бирмой, Кампучией, Лаосом), которые нередко носили характер откровенной сиамской экспансии. Недовольство народных масс, измученных тяготами войны, сопротивление единоличной власти короля со стороны крупных феодалов и духовенства приняли широкий размах. В 1782 г. Таксин был убит. На сиамский трон вступил генерал Тьакри, известный в истории как король Рама I Путтаётфа, явившийся основателем ныне правящей династии и теперешней столицы Сиама (Таиланда) — Бангкока. Годы правления Путтаётфа — так называемая «первая монархия» — оказались благотворными для государственной системы, экономики и культуры Сиама.

Традиционное таиландское литературоведение считает XVIII в. временем становления классического придворного театра и распространения художественной прозы. В поэзии этого столетия продолжаются традиции более раннего периода — по — прежнему популярны ставшие классическими жанры нират (своеобразная элегия), хе — рыа («песня гребцов»), кон — ла — бот («хитроумные строфы») и др. Однако, несмотря на достижения ряда авторов, в поэтическом творчестве наблюдается некоторый спад: суживается круг тем, не развивается жанровая система, растет эпигонство. Определенным оживлением в области поэзии отмечен лишь конец XVIII в.

Описываемое столетие характеризуется освоением целого ряда литературных сюжетов, заимствованных в письменной культуре Ланки, Индии, Малайи, Бирмы, Китая. Так, все глубже входят в литературный и театральный обиход сиамского двора различные версии сказания о Раме, проникавшие на таиязычную почву, скорее всего, не прямо из Индии, а через посредство Малайи или Кампучии. Широкое хождение приобретают сюжеты из апокрифического буддийского сборника «50 джатак», из «Панчатантры», из ланкийских сутр и монских хроник. В конце XVIII в. происходит знакомство с китайской исторической эпопеей «Троецарствие» Ло Гуань — чжуна (XIV в.), среди национальных поэтов и драматургов Сиама становятся популярны сюжеты из яванских сказаний о панджи Ину.

Устное народное сказание о панджи (он же Раден Ину Картапати), возникшее на острове Ява в середине XIV в., в дальнейшем распространилось по территории Юго — Восточной Азии, оставив ощутимый след в литературах Малайи, Сиама, Кампучии, Бирмы. Изображаемые в эпосе события могут относиться ко времени яванского государства Кедири (1019–1222); на связь с исторической действительностью указывают собственные имена правителей, географические названия и некоторые фактические сведения, однако считать сказание исторической хроникой было бы опрометчиво — во всех его вариантах господствует вымысел. Основу эпопеи составляет рассказ о происхождении, любви и приключениях принца Ину (по — тайски Инао, именем которого и стали называться поздние версии сказания) и его сестры, впоследствии невесты, а затем и супруги Чендеры (Чинтары) Кираны. Сюжет перегружен событиями: ратные подвиги, походы и битвы чередуются с любовными похождениями или придворными интригами, причем сверхъестественные силы (волшебники, великаны — демоны, боги) играют немаловажную роль. Центральными персонажами выступают члены королевских семей и придворные, а также многочисленные слуги. При каждом значительном повороте сюжета главные герои меняют свои имена, что нередко вводит в заблуждение читателя, слушателя, зрителя эпопеи.

Когда впервые сказание о панджи Ину появилось в Сиаме и прозвучало на тайском языке, установить трудно. Известно лишь, что в репертуар театральной труппы при дворе Боромакота входила пьеса об Инао (этот факт упоминается в поэме Пра Маханака «Слово о Буне» — первая половина XVIII в.). Существует версия о том, что первыми литературными сочинениями на эту тему были две поэмы стихами клон — «Инао Большой» (или «Даланг») и «Инао Малый»; авторство приписывается двум дочерям Боромакота, будто бы решившим изложить сказку о яванском принце, которую они слышали от своей прислужницы — малайки. Обе принцессы перенесли события эпопеи на сиамскую почву и даже попытались описать нравы своей страны. Трудно установить подлинность подобного взгляда на внедрение яванского сюжета в сиамскую литературу, так как тексты обеих поэм не сохранились. Однако с XVIII в. в Сиаме бытуют два варианта сказания об Инао под упомянутыми выше названиями: в первом под титулом «Инао Большой» («Даланг») содержатся все наиболее значительные эпизоды яванского повествования; второй — «Инао Малый» — менее полон, но более популярен как в поэзии, так и на театральной сцене. Ранние из сохранившихся литературных сочинений на тему об Инао, который со временем стал одним из любимейших классических героев, относятся лишь к концу XVIII в.»

Ощутимые перемены происходят в XVIII столетии в сфере литературной прозы Сиама. Прозаический язык, служивший дотоле лишь деловому описанию, официальной документации (династийные хроники, королевские указы, дипломатическая переписка, судебные постановления, религиозно — философские тексты и пр.), начинает проникать в область изящной словесности, этому немало способствуют ранние опыты художественного перевода в прозе с иностранных языков. Литературное наследие XVIII в. в сравнении с сиамской словесностью предшествующих этапов истории свидетельствует о расширении рамок художественного творчества, о самостоятельном существовании литературы поэтической, драматической, прозаической.

Поэзия. Тамматибет. Пра Маханак. Луанг Сиприча

В годы правления Боромакота придворная поэзия как бы пробудилась после почти пятидесятилетнего сна. Король Боромакот был прилежным и последовательным буддистом, всю жизнь стремился к сближению двора с высшими слоями монашеской общины; он щедро одаривал монастыри, совершал частые паломничества в известные храмы, ввел образовательный ценз для придворных сановников, предусматривающий изучение буддийской литературы на пали. Религиозные настроения короля, атмосфера почти монастырского благочестия во дворце не могли не отразиться и на творчестве придворных поэтов.

В историю поэзии того времени вошли три имени — Тамматибет, Пра Маханак и Луанг Сиприча.

Тамматибет (1720–1755) был сыном Боромакота и носил титул наследного принца (Тьйафа); обладая неукротимым нравом, вспыльчивый и страстный, принц стремился к большим свершениям и бурной деятельности, что абсолютно не вязалось с благочестиво — религиозными настроениями, царившими при дворе. Неоднократно замешанный в придворных интригах, Тамматибет навлек на себя немилость отца и в 1755 г., обвиненный в преступной связи с двумя королевскими наложницами, был приговорен к 230 ударам бамбуковой палкой (король — буддист не мог приговорить к смертной казни) и умер после 180‑го удара.

Поэтическое наследие Тамматибета невелико: две поэмы религиозного характера, два повествования в стихах о королевских паломничествах и цикл «песен гребцов». Поэмы «Сутра о Нантопананте» и «Пра Малай» были написаны в 1735–1740 гг., во время обязательного для каждого буддиста пребывания в монастыре, что отразилось не только на выборе сюжета, но и на стиле повествования.

«Сутра о Нантопананте» излагает известный миф о борьбе короля змей Нантопананты и сказочной птицы Гаруды. По форме поэма напоминает пространное буддийское наставление: в ходе кровопролитной битвы короля змей Нантопананты с Могалланой, учеником Будды, принявшим образ птицы Гаруды, происходит обращение заблудшего в последовательного буддиста; змей гибнет, но это не означает, что умер сам король Нантопананта: он возрождается просветленным и становится учеником Будды. Поэт широко использует палийскую лексику, применяет архаический стих, что делает произведение весьма сложным для восприятия.

Поэма «Пра Малай», в которой также превалируют идеи буддийской догматики, написана в более доступной форме. Сюжет заимствован из палийской сутры, сочиненной ланкийским монахом в 1153 г. и переписанной в XVIII в. на сиамском пали настоятелем из Чиангмая. В основе сюжета лежит фантастическая история о святом Малае, посетившем ад и рай и вернувшемся на землю возвестить о грядущем спасителе — Будде.

Получив титул наследника, принц Тамматибет какое — то время сопутствовал королю в его паломничествах. Две известные поэмы Тамматибета созданы по случаю посещения Боромакотом прославленного храма «След Будды». Одна из них называется «Путешествие с государем по Медной реке». Это блестящий образец пейзажно — повествовательной лирики; поэт рисует живые картины тропической природы, игры диких слонов, купающихся в реке, многочисленных животных и птиц, встреченных в пути:

Трубят слоны в каскаде теплых брызг,

В тени ветвей таится легкая пантера,

И тянется к добыче сонная змея…

Яркая образность, тонкая наблюдательность автора поэмы позволяют читателю пережить с ним события увлекательного путешествия.

В ином духе написан нират (элегия) о посещении того же храма. На этот раз мысли паломника обращены к его возлюбленной; он вспоминает ее прелестный облик, живо представляя себе красоту ее лица, волос, нежного и чувственного тела; в описания королевского выезда, природы в окрестностях Пра Бата вплетаются лирические строки, посвященные любимой.

Наивысшим поэтическим достижением Тамматибета считаются его «песни гребцов» — небольшие стихотворения в традиционной форме, предназначенные для матросов Боромакота: королевская ладья плавно скользит по реке, в такт взмахам весел гребцы поют песню, а кормчий жезлом отбивает ритм по дну лодки.

Хо — хе! Хо — хе! Охе!

Золотые весла к небесам!

Королевская ладья с головой коня —

Боевой скакун смело вдаль глядит.

Хо — хе! Хо — хе! Охе!

Золотые весла — на воду!

Мощный взмах — вперед, крылатый конь!

По волнам скользит королевский стяг!

В отдельных строфах изображаются пышность процессии, парад судов королевской флотилии, картины народного праздника на берегу, даже рыбы, резвящиеся в воде, и т. п. Весь цикл проникнут радостным, светлым мироощущением, что значительно отличает его от прочих сочинений поэта.

Другой крупный поэт, Сенг (годы жизни неизвестны), — он выступал под титулом Луанг Сиприча (сиприча — всеведущий, луанг — название одного из придворных рангов) — служил в личной канцелярии короля и вошел в историю литературы как автор сборника «Сивибункитти» (имя героя буддийской джатаки). Сборник содержит 86 стихотворений, каждое из которых представляет какую — нибудь разновидность популярной формы «кон — ла — бот» («хитроумные строфы»). Стихотворения посвящены легендарному принцу Сивибункитти (одно из воплощений бодхисаттвы — грядущего Будды), спасающему страну от врагов благодаря своей внутренней стойкости и силе самопожертвования. Тема этого цикла заимствована из сборника «50 джатак», однако в целом поэтический сборник носит ярко выраженный светский характер. Придворный автор стремится блеснуть версификационным мастерством, пользуясь эффектными приемами «кон — ла — бота»: в одном случае все слова стихотворения начинаются с буквы «л», в другом — система внешних и внутренних рифм призвана имитировать круги, расходящиеся по воде, когда лягушка прыгает в пруд с листа лотоса. Лишенные буддийской назидательности, стихотворения Сипричи расцениваются обычно как изящные миниатюры, созданные воображением искусного мастера.

Третий значительный поэт периода Поздней Аютии — Пра Маханак (годы жизни неизвестны). Судя по прозванию, он был монахом, причем довольно высокого сана. Поэтическое наследие его весьма скромно: поэма «Слово о Буне», написанная архаичным стихом чан, и несколько «песен гребцов». В пространном «Слове о Буне» Пра Маханак вновь обращается к описанию паломничества Боромакота и всего придворного общества в храм и монастырь «След Будды». Поэт рассказывает легенду из буддийской сутры о том, как два брата — торговца по имени Бун были обращены в буддизм самим Готамой (Гаутама), как последний, двигаясь по небу, спустился на место будущего храма на землю и оставил отпечаток своей ступни. Далее сообщается, что много времени спустя некий охотник, также прозывавшийся Буном, обнаружил божественный след, и сиамский король Сонгтам повелел воздвигнуть на этом месте храм. Изложив таким образом историю прославленной святыни, Пра Маханак подробно описывает путешествие королевского семейства, весь ритуал поклонения реликвии и торжество, устроенное по этому случаю, с непременными театральными представлениями, фейерверком, праздничным турниром и щедрыми пожертвованиями. Сочинение Пра Маханака более ценно как источник энциклопедических сведений о Сиаме того времени, нежели как образец поэтического творчества. Однако отрывки из этой поэмы приобрели широкую популярность и нередко включались в хрестоматии и антологии. Из «песен гребцов» Пра Маханака сохранились лишь небольшие фрагменты, написанные в традиционных для данной формы размерах. Есть основание предполагать, что значительная часть творческого наследия Пра Маханака утрачена.

В Тонбури при короле Таксине поэзия принимает откровенно панегирический характер. Вновь избирается форма «похвалы», когда — то столь популярная при дворе Нарая Великого; из многочисленных стихотворных славословий в честь Таксина достойна упоминания поэма, сочиненная в 1772 г. пажом Най Суаном — «Похвала властителю Тонбури». В поэме прославляются ратные подвиги монарха, его верность родине и заслуги перед королевством. Несмотря на официально — торжественный характер, произведение Най Суана отличается непосредственностью чувств, ясностью и строгостью поэтического языка. Автору особенно удались батальные эпизоды, где он сравнивает кривые сабли солдат с бивнями боевых слонов или описывает обезумевших от звона мечей коней, подкидывающих к небу своих седоков, и т. д.

В годы так называемой первой монархии — правления династии Тьакри в литературной жизни Сиама вновь ощущается подъем: выдвигается ряд крупных литераторов — поэтов, прозаиков, драматургов. Это придворные авторы Рамы I Путтаётфы — Пра Кланг (1750–1805), Тамприча (ок. 1750 — ок. 1810), Чамни Вохан (годы жизни неизвестны), брат короля Махасура Синганат (1742–1803) и, наконец, сам король — Рама I. В поэзии снова обретает былое значение нират. Известны, например, строгие и мужественные нираты принца Синганата о походах против бирманцев (скажем, «Воспоминание о Наконситаммарате») или изысканные стихи Пра Кланга. Перу Рамы I также принадлежит один короткий нират «Сражение с бирманцами при Тадиндэнг» (1786), в котором король вспоминает удачную баталию и славит: победу сиамского войска.

Благотворное воздействие на придворную поэзию XVIII в. оказали фольклорные песенные формы, часто объединяемые одним термином «пленг» (букв. — мелодия, песня). Пленги пелись сиамскими крестьянами, обычно на деревенских праздниках. Различались пленги короткие — пленг сан — и длинные — пленг яо.

Пленг сан делились на несколько видов и по характеру напоминали частушки, исполнявшиеся поочередно двумя группами певцов (юноши и девушки перекликались между собой, соперничая в умении складывать песни). Нередко в таких импровизируемых текстах использовались темы и ситуации из сиамского сказания о Раме — «Рамакиана» или из «Инао».

Пленг яо — это лирические и любовные песни, романсы, по настроению сходные с ниратами. Они появились позднее пленг сан (первые народные пленг яо обычно относятся к XVIII в., время формирования пленг сан точно не установлено, однако не позднее XVI в.). Чаще всего пленг яо посвящались одному лицу, обычно женщине. Записывать их стали в конце XVII в., а к концу XVIII в. уже появились подражания, принадлежащие придворным поэтам. Наиболее известны пленг яо Пра Кланга: как и народные песни, они написаны старинным песенным размером клон и отличаются простотой поэтического выражения. В подражание народному стилю сочинена и популярная поэма Пра Кланга «Каки».

Драматургия

Жизнь классического театра и драматургии в Сиаме переплетается с жизнью поэзии: до XX в. все тексты театральных представлений разных форм и стилей всегда были стихотворными. Долгое время сочинения для театра не имели своей специфики. Актеры разыгрывали средствами пантомимы и танца какой — либо эпизод из «Рамакиана» или «Инао» в сопровождении текста соответствующей поэмы, который декламировал один из актеров группы. Сочинять специально для театра начинают только в XVIII в.

На рубеже XVII и XVIII в. складываются основы светского придворного театра. Постепенно происходит слияние нескольких театрально — зрелищных форм — народного театра лакон (слово «лакон» яванского происхождения, в современном сиамском — тайском — языке оно означает театр, театральное представление вообще), канонических религиозных кон (маскированная пантомима) и рабам (танцевальная мистерия). Зарождение кон и рабам относят обычно к XV в., в несколько измененном виде театр кон продолжает свою жизнь и поныне, потеряв присущую ему когда — то ритуальную значимость (подробнее см. в III т. наст. изд.). Наряду с дворцовым театром лакон най («внутренний» лакон) повсеместно в Сиаме продолжает свою жизнь театр для простонародья — лакон нок («внешний» лакон). В репетуаре «внутреннего» театра утвердились пьесы по мотивам «Рамакиана», «Инао» и некоторых джатак, использовались также тексты поэм Махарачакру — «Самуттакот» (собственное имя), «Тигр и бык», созданные в XVII в. Бродячие актеры «внешнего» театра играли в основном отрывки из «50 джатак». Существовал, кроме того, театр плоских кожаных кукол (нанг), в котором повторяли преимущественно репертуар «внутреннего» лакона.

Из театральных произведений Поздней Аютии сохранилось очень немного: несколько эпизодов «Рамакиана» и тексты вступительного слова с приветствием и прославлением богов, которым было принято открывать представление «эпопеи Рамы» в старинном театре кон; фрагменты из знаменитых пьес народного театра «Нанг Манора» и «Золотая Раковина», сюжеты которых заимствованы из сборника «50 джатак». Пьеса «Нанг Манора» основывается на джатаке «Судхана» и повествует о любви принца и прекрасной девы — птицы (киннари) по имени Нанг Манора. Театральная поэма «Золотая Раковина», написанная по мотивам одноименной джатаки «Суванна — санкха» из того же сборника, рисует приключения принца, рожденного из раковины. Оба сюжета были необычайно популярны в Сиаме и легли в основу ряда драматических сочинений более позднего периода. Авторы ранних пьес неизвестны.

Более интенсивно развивается драматургия при дворе Таксина и особенно Рамы I Путтаётфы. Искусный полководец и деспотичный правитель, Пратьао Таксин известен и как большой энтузиаст театра, справедливо считавший лицедейство силой, которая может содействовать укреплению трона. Во время походов Таксин возил с собой придворную труппу, заставляя ее играть и перед воинами, и перед местным населением. По инициативе государя при дворе велась работа по сбору и упорядочению драматических текстов для «внутреннего» и «внешнего» театра. Сам Таксин является автором большого сочинения в стихах на сюжет «Рамакиана». Этой пьесе, неоднократно исполнявшейся придворными актерами, король стремился придать возможно более актуальное звучание; популярные эпизоды из «Рамакиана», изложенные просто и доходчиво, содержали явные параллели с событиями последнего времени, победы ассоциировались с военными успехами самого Таксина, интриги и раздоры в царстве Тотсарота (Дашаратхи) намекали на смутное время в Сиаме. Автор прославлял верность и доблесть в справедливой борьбе, его внимание сосредоточивалось на героизме; интимно — любовная тема была приглушена. Написанная в перерывах между военными походами пьеса Таксина и поныне считается одним из лучших образцов ранней сиамской драматургии.

Огромное значение для развития классического театра и становления драматургии имела литературная деятельность, развернувшаяся при дворе Рамы I. По инициативе короля был образован специальный совет из виднейших поэтов, ставивший своей целью собрать и изложить в стихах сюжеты народных представлений разных форм, записать и упорядочить тексты пьес, исполнявшихся бродячими труппами. Первое собрание таких пьес, определенных как ботлакон — «тексты для театра», было составлено уже к концу правления Рамы I. В дальнейшем эта работа продолжалась и при потомках короля Путтаётфы; во дворце постоянно действовал совет, ведавший делами «внутреннего» театра, сбором и обработкой народных пьес, редактированием и изданием драматических сочинений.

Ботлаконы, подготовленные при Раме I, представляли собой волшебные сказания по мотивам «50 джатак», изложенные лаконично, незамысловатыми стихами и предназначенные более для чтения, нежели для сцены. Придворные актеры, обращавшиеся к этим текстам, вынуждены были переделывать их, приспосабливая к условиям театра. Составители более поздних собраний «текстов для театра» приняли к сведению просчеты первого сборника, учитывая теперь специфику сцены. Значительно расширились и тематические рамки драматургии, в театр пришли не только мотивы из «Рамакиана», «Инао» или «50 джатак», но и из «Пра Ло», монской хроники «Царь царей», романа Ло Гуань — чжуна «Троецарствие», лаосского сказания «Сианг Мианг» и др. Наряду с деятельностью по освоению наследства народного театра поэты периода «первой монархии» сочиняли и оригинальные пьесы для лакон най.

Наибольшую известность приобрели тексты, приписываемые королю Раме I. Пьеса «Унарут», созданная вскоре после коронации Рамы I (1783), сюжетно почти повторяет поэму Сипрата «Анирут» (XVII в.); главный герой переменил лишь имя, перипетии его жизни остались прежними. Объем пьесы увеличился за счет введения дополнительных подробностей, в основном касающихся описания природы, охотничьих и военных эпизодов. Вторая пьеса — «Рамакиан», созданная на основе одноименной поэмы, появилась уже после образования совета по упорядочению театральных текстов, и, по — видимому, король принял участие лишь в ее окончательном редактировании. Отсутствие единого стиля позволяет предполагать коллективное авторство (скорее всего, членов королевской семьи). Это наиболее полное изложение «Рамаяны» на сиамском языке, многословное и громоздкое. Сочинение такого типа в значительно меньшей степени было пригодно для показа в театре, чем произведение Таксина, но именно текст «Рамакиана», отмеченный участием короля Путтаётфы, был в дальнейшем почти канонизирован и послужил основой для развития сиамской драматургии о Раме.

Самым популярным сочинением Рамы I Путтаётфы принято считать пьесу об Инао. Королю в разное время приписывали три разных текста: «Даланг», по стилю изложения напоминающий «Рамакиан» первой монархии (современный таиландский литературовед принц Дхани Ниват, однако, относит это сочинение ко времени третьей монархии — 1824–1852 гг.); «Инао Малый» (рукописный фрагмент этого произведения был обнаружен в XX в. в г. Наконситаммарат), иногда полагают, что Рама I является автором лишь заключительной части, а основной текст был создан еще при Поздней Аютии; и «Театральный текст Инао», близкий по композиции, характерам персонажей, языку «Унаруту» и содержащий в основном изложение истории любви Инао и Чинтары (французский востоковед П. Швейсгут склонен распространять авторство короля лишь на этот последний текст).

Проза

До XVIII в. прозаические произведения не играли заметной роли в истории художественной литературы. В монастырях прозой записывались буддийские трактаты (хотя в этих случаях предпочтительнее был язык пали), при дворе — официальные документы или исторические хроники. Еще во второй половине XVII в. при Нарае Великом благодаря стараниям монахов из Чиангмайского университета сиамцы смогли познакомиться с отдельными историями из книг индийского собрания «Панчатантра» и сборника персидского происхождения «Двенадцать сторон» (по другой версии — «Двенадцать голов»). Сказки из этих собраний сразу приобрели большую популярность, впоследствии они неоднократно обрабатывались и переводились. Несмотря на то что первый полный перевод обоих сборников был осуществлен лишь в начале XX в., уже к концу XVIII в. в Сиаме распространяются пересказы этих историй, притч, басен в прозе и стихах. Кое — что из тех записей сохранилось. Первоначально к сочинениям подобного рода при королевском дворе относились с презрением, однако очень скоро простонародная литература завоевала признание и во дворце.

Наиболее известны сказки, входившие в циклы «Книга ткачихи», «Книга веталы» и «Двенадцать сторон». Героиня первого цикла — юная Нанг Тантрай («Ткачиха») напоминает Шехерезаду. Она рассказывает бесконечные сказки своему повелителю, дабы очаровать его и спасти от казни своего отца. Внутри этой обрамляющей истории множество притч, басен, волшебных сказок, в которых действуют как животные, так и люди. «Книга веталы» довольно точно повторяет содержание известного индийского сборника «Двадцать пять рассказов веталы». Цикл сказок «Двенадцать сторон» также построен по принципу «обрамленной повести»: багдадский халиф Мухаммад, посетив могилу персидского царя Нуширвана, обнаружил там гробницу с двенадцатью сторонами, на каждой из них были высечены сказки (по другой версии на каждом из двенадцати углов была изображена голова и каждая из них рассказывала свою историю), которые и приводятся в сборнике. Обычно считают, что палийский текст, с которого был сделан перевод на сиамский язык, является, в свою очередь, переводом с персидского, однако оригинал неясен.

Первые прозаические опыты на сиамском языке не отличались высокими художественными достоинствами; имена их авторов остались неизвестными. Сиамцы эти сказки воспринимали как иноземные, поскольку фон, обстановка, географические названия, имена, характеры персонажей сохранялись в этих переделках без изменений.

Заметный сдвиг в развитии сиамской прозы произошел в период «первой монархии» благодаря переводческой деятельности Пра Кланга (1750–1805), настоящее имя — Хон Бунлонг. Начав карьеру мелким чиновником на таможне, он дослужился до высшего придворного ранга тьао прая и сделался правой рукой Рамы I. Автор композиций на темы из «Инао», «Царя царей», «Книги веталы», удачных подражаний народным пленг яо, метких стихотворных афоризмов и т. д., Пра Кланг вошел в литературу прежде всего как переводчик и филолог, познакомивший сиамских читателей с произведениями монской и китайской классической словесности, создавший великолепные образцы литературной прозы на сиамском языке. Главные литературные труды Пра Кланга — перевод и изложение сиамской прозой исторической хроники монов «Царь царей» и китайского романа «Троецарствие».

Работа над «Царем царей» велась по распоряжению Рамы I группой придворных историков во главе с Пра Клангом (которому принадлежит основная роль в этом труде) и была завершена в 1784 г. «Царь царей» — вольный перевод полулегендарной хроники монского государства Пэгу (Хансавати). Внимание к этому литературно — историческому памятнику со стороны сиамцев можно, пожалуй, объяснить стремлением досадить своим давним соперникам бирманцам, уничтожившим Монское государство и попиравшим монскую культуру, а также, вероятно, и надеждой на установление каких — либо контактов с монами. В хронике «Царь царей» излагаются события с XIII по начало XV в., причем реально — историческое тонет в океане вымысла. Хроника состоит из трех частей: в первой рассказыватся об основании монской столицы Мартабана, о деятельности правителя монов Вареру и о распрях между его преемниками; вторая (основная) часть посвящена монскому королю, взявшему себе титул Рачатират — Царь царей (по — видимому, имеется в виду Разадари, 1358–1423); третья часть представляет собой своеобразное назидание — как следует понимать исторические события и какие уроки надобно извлечь из них. Хроника содержала богатейший материал этнографического, исторического и фольклористического характера; этот материал, интересно подобранный и увлекательно изложенный по — сиамски, сразу сделал труд Пра Кланга и его помощников достоянием читающей публики, вызвав живейший интерес не только к истории монов, но к сочинениям в прозе вообще.

Перевод популярнейшего в Китае романа Ло Гуань — чжуна (1330–1400) «Троецарствие» (по — сиамски произносится «Самкок») был окончательно завершен Пра Клангом в 1802 г. При короле Раме I установились политические и торговые связи с Китаем, начал проявляться интерес к китайской литературе. Знакомство с «Троецарствием» произвело сильнейшее впечатление на сиамских читателей. Очень скоро эпизоды из китайского романа появились на сцене народного театра, зазвучали в выступлениях уличных рассказчиков. Стремясь передать возможно более полно историческую обстановку и события романа Ло Гуань — чжуна, почти без купюр и не злоупотребляя китайской лексикой, Пра Кланг блестяще справился со своей задачей. Выполненный ясным языком, перевод Пра Кланга и в наши дни является любимым чтением таиландцев.

Таиландское литературоведение считает XIX в. временем бурного расцвета национальной культуры, это относится и к области изобразительного искусства, и к области театра, и, конечно, к области литературы. Успехи в развитии культуры в XIX в. стали возможны благодаря культурным событиям и процессам XVIII в., особенно второй его половины. В этой связи нельзя не упомянуть о серьезном освоении богатств тайского фольклора и о крепнущих связях с культурами соседних народов — индийцев, монов, кхмеров, малайцев, китайцев, что привело к расширению круга тем, жанровому разнообразию, развитию не только придворной поэзии, но и прозы, драматургии. Наконец, расширились и пополнились ряды пишущей и читающей аудитории — литературное творчество постепенно перестает быть привилегией высшего света и верхов буддийской общины.

Глава 6. Кхмерская литература

Н. П. Спирягина

По традиционной кхмерской классификации литература XVIII в. относится к так называемому «послеангкорскому», или средневековому, периоду, который длится более шести веков. Господство буддизма хинаяны и пришедшей с ним традиции палийской литературы определяло единство культуры и литературы этого времени, а также пути развития кхмерской художественной мысли. Несмотря на относительную стабильность буддийского миросозерцания, литература и искусство кхмеров указывают на ряд сдвигов в ви́дении мира и художественном мышлении. Поэтому вторую половину средневекового периода обычно разделяют на два подпериода: Раннее Средневековье (XV–XVII вв.) и Позднее Средневековье (XVIII — сер. XIX в.).

XVIII век — период бесконечных жестоких войн. Войска захватчиков неоднократно занимали и разоряли столицу страны Удонг (традиционный центр культурной и литературной жизни). В ту эпоху было невосполнимо утрачено либо рассеяно по стране множество материальных и культурных ценностей, в том числе литературных памятников, раскрывающих для потомков историю духовной жизни кхмерского народа в Средние века. В этот период пропали и знаменитые «Королевские хроники», впоследствии восстановленные лишь частично. Анархия и брожение в стране привели к ослаблению Кампучии и значительному сокращению ее границ. В XVIII в. завершилось расчленение некогда самого обширного государства Юго — Восточной Азии, что имело ряд существенных позитивных последствий. Под властью кхмерских королей остались коренные области, единые в этническом, экономическом, политическом и географическом отношении (т. е. территория, приблизительно соответствующая современной Кампучии).

Формирование этнически единого государства стимулирует широкое использование национального языка; с этого времени кхмерский окончательно утверждается основным языком литературы.

Весьма ограниченное количество сохранившихся и доступных для исследователей документов, характерная для Юго — Восточной Азии скудность сведений, касающихся генезиса произведений (дата создания текста часто не указывалась, авторы оставались, как правило, неизвестны), отсутствие разработанной истории кхмерской литературы и по сей день создают серьезные трудности в изучении литературных процессов, происходящих в Кампучии XVIII в. Многое приходится восстанавливать, основываясь на фрагментарных сведениях и догадках отдельных ученых, что, естественно, ведет к субъективной оценке.

Кхмерская литература Раннего Средневековья существовала в рамках уже сложившейся к тому времени национальной традиции, на которую заметное влияние оказали санскритская и палийская литературы, а также местный фольклор. Как правило, эта традиция не выходила за рамки буддийской философии, утверждала абсолютную власть монарха и активно поддерживалась господствующими классами. В литературе Позднего Средневековья, замкнутой в рамках средневековых канонов, стали заметны новые тенденции, еще слабо выраженные и получившие развитие лишь в последующую эпоху.

В XVIII веке в литературе продолжает господствовать поэзия. Не только художественная литература, но и эпиграфика, юридические, медицинские, философские и другие трактаты, т. е. нехудожественные сочинения, пишутся стихами или рифмованной прозой, очевидно, под влиянием древнеиндийской традиции. Все поэтические тексты (исключая пьесы для театра и песни) создаются в пяти классических стихотворных размерах, выбор определяется семантикой текста. Каждый размер характеризуется строго установленным количеством слогов, сгруппированных в ритмические доли, и схемой рифм (внешних и внутренних), связывающих не только строки, но и строфы. Текст делится на части с указанием используемого размера и соответствующего ему напева.

В эту эпоху получает широкое распространение стихотворный роман, возникший, вероятно, в конце прошлого столетия. Кхмерское традиционное литературоведение называет этот жанр «лбаенг» (игра, развлечение). Произведения жанра лбаенг выполняют развлекательную функцию и являются уже собственно художественной литературой в отличие от традиционных жанров: религиозных сочинений (дех — букв. религиозная проповедь) и научных трактатов (кбуон — букв. закон, свод правил). Поэты черпают темы из «Риэмке» (кхмерского варианта индийской «Рамаяны») или из джатак (рассказов о перерождениях Будды), чаще всего из хорошо известного в Кампучии сборника «Паннясаджатака» («50 джатак»), не входящего в палийские канонические тексты и испытавшего сильное влияние фольклорной традиции. Пристрастие поэтов к джатакам можно объяснить все еще сильным влиянием палийской литературной традиции, ее занимательностью, многообразием сюжетов, охватывающих самые разные пласты социальной действительности.

Существенную роль сыграл и тот факт, что в XVIII в. в Кампучии прочно укоренился буддизм. В это время углубленно изучался пали, переводились на кхмерский язык палийские религиозные тексты, в том числе канонические джатаки, пали активно использовался в эпиграфике.

Тематика и центральный персонаж лбаенг — бодхисаттва (будущий Будда) — указывают на непосредственную связь романов XVIII в. с религиозной литературой, частью которой являются джатаки, однако связь эта в большой степени формальна, поскольку романы носят ярко выраженный светский, авантюрный характер. В них часто повествуется не о стремлении бодхисаттвы к просветлению, т. е. к тому, чтобы стать Буддой, (просветленным), а о любовных приключениях героя, о его военных подвигах, о поисках пропавшей возлюбленной, нередко вводятся описания природы, животного мира, эротические сцены. Сам бодхисаттва — традиционный образ средневековой буддийской литературы — уже не объект поклонения или подражания, не предмет культа, а скорее портрет кампучийских принцев того времени — властолюбивых, воинственных, подверженных страстям и порокам. Цель героя романов не в достижении нирваны, а в земном благополучии. Пытаясь приблизиться к реалиям своей действительности, роман сделал важный шаг в отказе от нормативного, иконографического взгляда на образ литературного героя, что говорит также о пошатнувшемся авторитете феодальных устоев. Подобное изображение бодхисаттвы указывает на некоторое «снижение ценностей», происшедшее в этот период в буддийском миросозерцании кхмеров.

Задачей стихотворных романов было развлечь читателя, но развлечь его художественным словом, изысканным языком. Поэтому в романе рождается и шлифуется особый литературный язык на базе кхмерского языка, призванный заменить классический санскрит, выполнявший подобную функцию в предыдущий, ангкорский период. Делая первые шаги в использовании кхмерского языка в крупных поэтических жанрах, стремясь максимально отделить его от языка повседневного, авторы усложняют его, прибегая к многочисленным изощренным украшениям. Язык стихотворных романов того времени излишне формализован, сознательно архаизирован, переполнен малоупотребимыми словами, санскритизмами, заимствованиями из пали, повторами.

Образцом стихотворного романа XVIII в. может служить «Кронг Сопхомыт» (1798 г.), написанный на сюжет девятой джатаки из сборника «50 джатак» Окня Каосатхипадей Кау, поэтом и сановником короля Анг Тьяна II; «Кхйонг Санг» (1729 г., некоторые исследователи указывают более раннюю дату), созданный анонимным автором на один из сюжетов этого же сборника; «Тьей Тот» (1754) монаха Као, вдохновленного каноническим сборником «500 джатак», и пр. Появление нового жанра художественной литературы — стихотворного романа — знаменовало ее дальнейшее отделение от религиозной и научной литературы.

Новые тенденции заметны и во второй части стихотворной эпопеи «Риэмке» («Слава Рамы», Риэм — Рама, ке — слава), классический письменный текст которой окончательно оформился в середине XVIII в. Эпопея имеет долгую устную традицию, восходящую, как доказывает эпиграфика, к временам Ангкора. Сцены из эпопеи широко представлены и в изобразительном искусстве того периода. От письменной «Риэмке» сохранились лишь начало и конец произведения, которые Институт буддизма в Пномпене опубликовал в 1959 г. Публикация содержит десять начальных книжек, которые заканчиваются описанием битвы войска Рамы с войском Раваны (кхм. Риэп) на острове Ланка, и шесть книжек с окончанием эпопеи; они начинаются сценой, в которой Сита (кхм. Сейта) рисует портрет Раваны. Каждая книжка соответствует связке пальмовых листьев, на которых записан текст, хранящийся в Институте буддизма. Вся средняя часть произведения утрачена. Эпос «Риэмке» чрезвычайно популярен в Кампучии, эпизоды из него широко используются в представлениях народного театра, традиционного классического балета.

При сравнении индийского и кхмерского вариантов заметны большие сюжетные расхождения. Эпопея нередко приводится исследователями кхмерской культуры как яркий пример эклектического характера религиозных воззрений средневековых кхмеров, в которых тесно переплетены брахманизм, буддизм и народные верования. В рамках этого индуистского произведения, приобретшего в Кампучии явно буддийский характер, образ Рамы, в частности, трактуется одновременно как воплощение Вишну, как бодхисаттва и даже сам Будда. Первая часть «Риэмке» была записана в XVII в. Для нее характерна традиционная для Средневековья типизация образа Рамы, трактуемого как воплощение абсолютного добра, а Раваны — как абсолютного зла. В конечной части эпопеи, созданной более чем через столетие, картина существенно меняется. Рама приобретает индивидуальные черты капризного ревнивого мужа и тирана. В тексте есть, например, эпизод (очевидно, фольклорного происхождения), полностью противоречащий духу «Рамаяны», который не встречается больше ни в одной из ее версий в Юго — Восточной Азии: обнаружив под подушкой Ситы портрет Раваны, Рама из ревности приказывает Хануману убить Ситу и принести ему ее печень. Меняется и образ Ситы: она самостоятельна и готова противостоять Раме.

Существует мнение, что некогда, испытывая сильнейшее культурное влияние Ангкора, сиамцы восприняли «Риэмке» от кхмеров. Политические события XVIII в. вновь предопределили укрепление контактов с Сиамом, в том числе культурных. На этот раз воздействие было обратным: более развитая сиамская литература оказала заметное влияние на кхмерскую. Нередки случаи, когда под видом литературных заимствований из Сиама на родину возвращались переработанные кхмерские памятники, перенятые сиамцами несколько столетий назад. Возможно, оформившийся в XVIII в. литературно — поэтический текст заключительной части «Риэмке» либо создан на основе измененного сюжетно варианта национальной эпопеи, вернувшегося из Сиама, либо представляет собой прямое заимствование одной из иноязычных версий «Рамаяны» или наложение этой версии на живую национальную традицию.

Стихотворный размер поэмы «Риэмке» не классический литературный, а так называемый «театральный» (бат лкхаон), связанный с музыкальными ритмами. Поэтому поэму следует рассматривать как драматическое произведение, поскольку «театральные» размеры рассчитаны не на читателя, а на слушателя. Поэтический текст такого произведения органически связан с мелодией, зависимой в большой степени от индивидуальной трактовки исполнителя — импровизатора. «Театральные» размеры могут быть представлены общим собирательным понятием «бат поль» (поль — говорить, рассказывать), условно переводимым как «музыкальный размер». Форма бат поль напоминает классический литературный размер, но необычайно подвижна по структуре — фактор, необходимый при импровизированных представлениях на сцене.

В театральной обработке дошли до нас и тексты некоторых стихотворных романов, как правило анонимные. Театральное искусство всегда играло важную роль в культурной жизни кхмеров. Помимо знаменитого придворного балета, в стране существовало много разнообразных театральных форм, особенно форм народного театра, традиция которых уходит корнями в далекое прошлое. Они различались тематикой и спецификой исполнения (пение, речитатив, мимический танец и пр.). Кроме популярных бродячих трупп, в деревнях часто создавались театральные труппы, выступавшие по праздникам или в честь торжественных событий. Тексты воспроизводились по памяти и нередко служили лишь основой для импровизации. Очевидно, некоторые из них впоследствии были записаны. Эти записи явились одним из источников возникновения кхмерского стихотворного романа. Вероятно, влиянию устной народной традиции роман в значительной степени обязан своим определенным критическим отношением к идеалу правителя в образе бодхисаттвы, стремлением приблизиться к реальной жизни.

XVIII в. иногда называют веком кхмеризации, поскольку именно в это время кхмерский язык утверждается как основной литературный язык Кампучии. На кхмерском языке сделаны надписи на стенах Ангкор Вата, XVII–XVIII вв., собранные французским ученым Е. Эмонье в единый сборник под названием «Современные надписи Ангкор Вата» («современные» в отличие от «древних», т. е. более ранних надписей на старокхмерском языке, найденных в Ангкоре). Авторы «Современных надписей Ангкор Вата» (по — видимому, удалившиеся от мира буддийские монахи) стремились донести до потомков рассказ о благородных деяниях своих высокопоставленных современников.

Надписи дают богатейшие сведения о духовной жизни, системе ценностей и строе мыслей кампучийцев того периода. Всего надписей сорок, они различного объема, почти все датированы — факт, делающий их весьма ценным документом для сравнительной датировки других средневековых рукописей. Почти все надписи прозаические. Исключение составляет наибольшая по объему и представляющая особый интерес для филологов «Великая надпись Ангкора» (название Е. Эмонье), выполненная в стихах с использованием трех литературных размеров. Это первая датированная стихотворная надпись на кхмерском языке. Она сделана в 1701 г. Тьей Ноном, придворным короля Тхоммориэтьиа. Надпись автобиографична, в ней автор рассказывает о пожалованных ему титулах, о своей семье, о жизни в данном рождении, о пожеланиях на будущую жизнь. В этом единственном известном нам произведении Тьей Нона видно мастерство автора, сумевшего донести до читателя живое человеческое страдание. Благодаря тематике — обращение к конкретной человеческой судьбе — «Великую надпись Ангкора» можно считать преддверием литературы последующей эпохи.

В XVIII в. по — прежнему популярен жанр наставлений — тьбап (значение термина эволюционировало от «литературного сочинения» до понятия «закон», «правило поведения)», сформировавшийся в предыдущем столетии). Он включает стихотворные произведения различного объема, создававшиеся, видимо, монахами в буддийских монастырях — в то время, наряду с королевским двором, центрах общественной и литературной жизни. В монастырях получали образование дети из окрестных местностей, для которых тьбап служили пособием по овладению основами социальной и религиозной морали, а также источником необходимых сведений по ведению хозяйства и пр. Считается, что этот жанр не кхмерского происхождения. Ряд литературоведов возводят его к индийским афоризмам (субхашита), отмечается также заметная связь тьбап с «Артхашастрой», древнеиндийским трактатом о политике, экономике и управлении государством. В Кампучии субхашита получили широкое распространение (как ни в одной из сопредельных с Индией стран) и способствовали возникновению своеобразного национального жанра, который лишь отдельными чертами напоминает своего предполагаемого индийского предка. Как неоднократно подчеркивается в текстах тьбап, цель их — донести до современников опыт и учения предков, сохранить традицию. Они пестрят афоризмами, пословицами и поговорками. Знание тьбап считалось необходимым для всех образованных членов общества, они заучивались наизусть и передавались из поколения в поколение практически без изменений. Классические и наиболее популярные в Кампучии тьбап под общим названием «Старые поучения» («Тьбап тьах») были созданы в XVII в. В XVIII в. появляются серии тьбап под собирательным названием «Новые поучения» («Тьбап тхмей»). Они довольно многочисленны и, как правило, повторяют темы «Старых поучений», пополняя их подробными комментариями. Часто под одним и тем же названием (например, «Тьбап срей» — «Поучения для девочек», «Тьбап прох» — «Поучения для мальчиков» и пр.) существует несколько различных текстов. В «Новых поучениях» по сравнению со «Старыми» заметно перенесение акцента с религиозной морали на светскую, на поведение человека в обществе того времени. Например, «Поучения для девочек», по мнению кхмерского литературоведа С. Пэу, отражают процесс определенного отхода от традиции, утверждавшей довольно свободное и почетное положение женщины в кхмерском обществе.

В конце XVIII в. появляются первые произведения видного кхмерского поэта, замечательного мастера стиха Окня Кхлеанг Нонга, сановника и хрониста королевского двора, воспитателя принцев Анг Снгуона и Анг Дуонга. Время и место его рождения неизвестны. Он получил образование в Сиаме, затем вернулся в Кампучию и при нескольких правителях играл важную роль в политической и административной жизни страны. Творчество Нонга конца XVIII в. отражает общую картину литературной жизни страны того периода. Им было созданы в это время «Афористические поучения» («Тьбан сопхиасыт», 1790); написанный на один из сюжетов «50 джатк» стихотворный роман «Совершенство мудрости» («Понняса Сереса» 1797), а также роман «Выбор пути» («Лоуканайапака», 1794), основой которого послужила «Махасутха — джатака» из канонических «10 джатак». Герой этого романа — бодхисаттва — из десяти традиционных буддийских совершенств ищет и находит для себя высшее — мудрость Откликаясь на трудную политическую ситуацию в стране, Нонг призывает к мудрости и гибкости в управлении государством, в этом он видит путь к спасению нации. Но наиболее значительные и интересные произведения созданы им в первой половине XIX в.

В кхмерской литературе XVIII в. наметились тенденции к отходу от канонов классического Средневековья, получившие развитие в начале следующего столетия и реализованные в середине XIX в. в литературе Нового времени.

Глава 7. Литературы Индонезийского архипелага и Малакки

Б. Б. Парникель

Некоторые общие тенденции

XVIII век был веком усиливавшегося обособления Нусантары (культурный регион, охватывающий Индонезийский архипелаг и Малаккский полуостров) от внешнего мира, и в первую очередь от мусульманской Индии и Ближнего Востока, игравших главную роль в процессе ее культурного формирования в XV–XVII вв. Это усиление культурной изоляции было связано с экспансией нидерландской Объединенной Ост — Индской компании, боровшейся за монополию в торговле пряностями. Эта борьба толкала чиновников Компании к расширению контролируемых ею территорий в Нусантаре, однако к исходу XVIII в. из всех Больших Зондских островов Компании удалось подчинить только Яву, где их основной некогда соперник — государство Матарам, вконец обескровленное «третьей войной за престолонаследие», распалось на две части: Суракарту и Джокьякарту.

Народы Нусантары — одни в большей, другие в меньшей степени — ощутили, как мир их дрогнул, стал уже и теснее. Меньше всего переменилась, пожалуй, жизнь сельской общины. Зато ощутила пределы своих возможностей местная аристократия с ее политическими амбициями: яванские войны и неудачная попытка бугийских князей установить, опираясь на свои дружины, контроль над берегами Малаккского пролива еще раз показали, что голландцы будут решительно противиться всякой попытке любого индонезийского государства изменить status quo или добиться гегемонии в том или ином районе. Заметно сузилось и поле деятельности поредевшего местного купечества, в первую очередь яванского.

В связи с общей ситуацией уже к концу XVII в. в Нусантаре замедляется процесс исламизации (официально ислам утвердился к этому времени почти на всей Яве, на большей части Суматры, полуострова Малакки и Южного Сулавеси и в прибрежных районах большинства остальных островов Индонезии, а население глубинных районов большинства островов исповедовало культы, в которых сочетались черты политеизма, культа предков, анимизма и т. д.). В то же время активность христианских миссионеров в Индонезии в XVIII в. была сравнительно невелика, так как руководство Объединенной Ост — Индской компании, стараясь избежать лишних трений с местным населением, намеренно сдерживало рвение миссионеров на Яве. Что же касается служащих Компании, они сами заимствовали многие внешние формы индонезийской культуры, и их быт в известной мере стал напоминать образ жизни яванского дворянства.

В политическом и экономическом отношении ущемленные, в культурном отношении предоставленные самим себе, народы Нусантары замыкаются в собственных пределах, обращаются к своим древним традициям, осмысливают и пересматривают накопленные ими за предшествующие столетия культурные ценности. Так, именно в это время, по мнению исследователей, возникло «благороднейшее проявление яванского художественного гения» — знаменитая среднеяванская школа батика, рисунка по ткани, воспроизводящего многообразные формы народного орнамента или сцены из представлений любимого детища индуяванской культуры — кукольно — теневого театра (ваянг пурво). Оживление местных культур идет рука об руку с активизацией местных литературных языков, до известной степени теснящих письменный малайский язык, который в XVI–XVII вв. становился универсальным средством выражения религиозной мысли и литературного вымысла во всей Нусантаре.

Балийский культурный круг (острова Бали и Ломбок)

Если некоторое обособление индонезийских культур как друг от друга, так и от внешних влияний было характерной чертой XVIII столетия, то балийская культура оказалась в этой ситуации уже в XVII в., когда балийцы, сохранив в массе своей верность «индубалийской религии», в известной мере противопоставили себя принявшим ислам народам Индонезии. Основным литературным ориентиром для балийцев по — прежнему оставалась занесенная туда главным образом в XIV в. древнеяванская литература. Не ограничиваясь подстрочными переводами древнеяванских поэм и популярной практикой их импровизированного парафраза с листа, балийцы начиная с XVII в. все более интенсивно осваивают находящиеся у них в обращении яванские материалы. Произведения яванской литературы перерабатываются, язык их под влиянием родственного балийского языка трансформируется, и в результате возникает своеобразная балийско — яванская литература, которую можно сравнить с литературой на итало — французском наречии, распространенном в Северной Италии в XI–XIII вв. Литература эта в XVIII в. развивается преимущественно при дворе государей Клунгкунга, почитавшихся верховными властителями Бали. Здесь же продолжает развиваться умолкшая было в XIV–XVI вв. литература на балийском языке, которая, однако, испытывала такое значительное влияние балийско — яванской литературы, что провести между ними грань порою представляется невозможным.

При всей проблематичности датировки балийских и балийско — яванских поэм мы можем предполагать, что некоторые из них появились в XVIII в. Героями поэм нередко оказываются знакомые по классической индийской литературе Арджуна, Бхима, Кунти, но сами эти произведения похожи скорее на балийские мифы. Такова, например, написанная не ранее XVIII в. балийско — яванская поэма «Бима на небе», в которой Бима (Бхима) отправляется на тот свет, чтобы спасти от мук своего отца Панду. Путешествие в загробный мир описывается и в некоторых других религиозно окрашенных балийско — яванских поэмах, относящихся, вероятно, к XVIII в.

Не в пример Яве на Бали не убывает в XVIII в. и популярность яванского романического эпоса о наследном принце (панджи), который под чужим именем странствует в поисках своей суженой. Вероятно, около этого времени обширные поэмы о панджи «Малат» и «Варгасари» принимают окончательную форму. Не ранее чем XVIII в. датируются и отдельные небольшие по объему балийско — яванские поэмы, относящиеся к тому же кругу; авторы этих поэм, как правило, не знали яванских реалий и строили свои произведения по образцу балийских волшебных сказок. Эти поэмы, в большинстве своем не отличающиеся значительными литературными достоинствами, легли в основу ряда представлений балийского театра масок и так называемой балийской оперы. Не исключено, что наряду с романическими поэмами, так или иначе связанными с яванской литературой, в XVIII в. появляются и первые плутовские поэмы («Чупак», «Эндер» и др.), написанные близким к народным поэтическим традициям стихом и обязанные своим происхождением исключительно балийскому фольклору.

Важная для выяснения характера балийской словесности проблема соотношения литературы и фольклора проясняется хотя бы на примере поэмы «И Багус Диарса», которая может рассматриваться как достаточно характерное для XVIII в. произведение. В поэме нетрудно усмотреть морфологические признаки волшебной сказки. При сравнении поэмы с народными сказками на ту же тему было отмечено, что неудачливый и сострадательный герой сказок наделяется в поэме обостренным чувством долга и презрения к земным благам, а его безымянный волшебный даритель, испражняющийся золотом, превращается в Шиву. Естественно предположить, что подобного рода изменениями «И Багус Диарса» обязан балийским книжникам, умело вставившим в пьесу описания загробной жизни праведников и грешников, а также короткое «зерцало», заимствованное из древнеяванской «Нитисастры». Важным представляется то, что именно Шива открывает герою глаза на злокозненные деяния его раджи:

Ты оттого так нищ и худ,

Что околпачил он тебя,

Всем подданным своим он враг.

И важно и то, что погибает раджа не от руки Багуса Диарсы, а от раны, нанесенной белым бесхвостым петушком, которого подарил Багусу Диарсе все тот же Шива. Таким образом, в поэме выражена убежденность в преступности «суда людского» над недостойным монархом — идея, находящая еще более яркое выражение в поэме о Джайя Пране.

Публикатор поэмы о Джайя Пране называет ее балладой, это определение не лишено оснований, если рассматривать народную балладу как сжатую и цельную песню с эпической сюжетной основой, но проникнутую лирическим настроением и драматизмом. Герои поэмы вводятся в повествование без лишних слов — едва мы успеваем узнать, что воспитанный при дворе Анак Агунга сирота, а Джайя Прана отличается старательностью, как Анак Агунг уже приказывает ему выбрать себе невесту среди своих подданных. Джайя Прана высматривает среди женщин, идущих на базар, Лайон Сари, дочь достойных родителей, девушку поистине сказочной красоты.

Анак Агунг, не сомневаясь в согласии родителей девушки, назначает день свадьбы, после чего весьма подробно описывается ритуал сватовства и предсвадебных церемоний. Но, увидев на свадьбе молодую, Анак Агунг хочет сделать ее своей наложницей и под ложным предлогом немедленно отправляет Джайя Прану в дальнюю экспедицию. Прибыв на место, юноша читает царское письмо, в котором сообщается, что он приговорен к смерти за то, что осмелился встать на пути у государя и взять в жены достойную лишь его красавицу. Вслед за тем Джайя Прану казнит один из его спутников; Лайон Сари, получив роковое известие, кончает с собой, а царь, узнав об этом, устраивает побоище среди своих подданных, а затем тоже накладывает на себя руки… Трагическая развязка поэмы до известной степени смягчается описанием апофеоза любящих в раю.

В XVIII в. на Бали создаются также многочисленные местные историко — генеалогические произведения, составляются обширные своды яванско — балийских религиозных текстов. Не ограничиваясь пределами Бали, яванско — балийская литературная традиция распространилась также и на соседний остров Ломбок, захваченный в XVIII в. балийцами. Культурное влияние балийцев затрагивает коренное население Ломбока — обратившихся в ислам сасаков, так что здесь возникает местная разновидность яванско — балийского литературного языка и своеобразная словесность, испытывавшая одновременно влияние балийской, исламизированной яванской и малайской литератур.

Литературы островов Ява и Мадура

Языковая ситуация на Западной Яве, в землях, населенных сунданцами, в известной степени напоминает балийскую. В Черибоне и в Бантаме продолжается литературное творчество на яванском языке, здесь находят своих читателей и ценителей яванско — язычные поэмы о мусульманских святых, о вознесении Мухаммада на небо или о беседе пророка Нгисы (Иисуса) с царским черепом. Эта последняя представляет собой переложенную, вероятно, с малайского языка, мусульманскую легенду о царском черепе, рассказывающем Нгисе об адских муках, которые постигли его обладателя за пренебрежение ежедневными обязательными молитвами.

В то же время здесь оживляется и литературная деятельность на сунданском языке. Особое распространение получают здесь вавачан — исполнявшиеся нараспев, романические, а порой и религиозно — дидактические поэмы, выдержанные в заимствованных у яванцев размерах и представляющие собой обычно переложения яванских или малайскоязычных поэм и повестей. Графическая система, с помощью которой записывались эти поэмы, мелодии, на которые они исполнялись, были также яванскими. Процесс натурализации поэм развивался постепенно: по — видимому, лишь в конце XVIII в. в Чианджуре при дворе местного правителя начинают разрабатываться сунданские напевы к поэмам. Оригинальностью отличается относящееся к началу века написанное по — сундански прозаическое «Сказание о Варугагуру», представляющее собой смелую попытку привести в соответствие с коранической традицией династические предания раннесредневекового сунданского государства Паджаджаран.

«Большинство мадурских рукописей представляет собой переводы или адаптации яванских работ различного содержания», — справедливо отмечает голландский исследователь Э. Иленбек. Это неудивительно, поскольку история мадурцев издавна была тесно связана с историей яванцев. Однако мадурский фольклор оказал влияние на яванскоязычную литературу Восточной Явы, породив, например, волшебную прозаическую повесть «Сантри Гудиган», а мадурские книжники оставили потомству ряд интересных местных историй с самым подробным освещением мадурско — яванских связей и некоторые произведения романического эпоса с отчетливым историческим фоном.

В собственно яванской литературе XVIII в. продолжает существовать мусульманская традиция, хотя она уже не играет здесь такой роли, как в XVII в. Эта литература существует в уцелевших частично на побережье культурных центрах, ее распространяют бродячие проповедники, она множится в спертой фанатической атмосфере школ — монастырей (пондоков) — рассадников яванизированного ислама. Но если на побережье создаются сравнительно ортодоксальные аллегорические поэмы дидактического толка, стихотворные варианты хадисов, персоязычного индийского романа об Амире Хамзе или житий суфийских святых (например, Абд аль-Кадира Гилани), то в центре острова идеи ислама преображаются порой до неузнаваемости. Их можно обнаружить в сводных богословских трудах или в религиозно — философских поэмах, в которых суфийские представления пропущены через призму традиционного индуяванского мистицизма. Однако герои некоторых житий яванских мистических наставников гораздо больше напоминают колдунов, чем искателей божественного откровения, а известная история о том, как один из этих учителей, Сунан Бонанг, создает первый крис (специфический яванский кинжал с извилистым клинком) из своего фаллоса, явно обязана своим происхождением не миру ислама, а местной аграрной мифологии.

В высших кругах Картасуры ислам признавался скорее формально, и придворные литераторы стремились сохранить верность индуяванским традициям. Высказывалось предположение, что уже в конце XVIII в. в Картасуре начинают переводить на новояванский язык некоторые из древнеяванских поэм, а некий Картамурсадах в 1725 г. создает здесь «Маник Мойо», «мировую историю», в прологе которой действуют Шива — Будда, Вишну, Брахма и другие боги, подчиняющиеся законам яванского дуалистического мифа. Принадлежность автора к новой вере обнаруживается лишь в сообщении, что легендарный изобретатель яванской письменности Сангка — ади «принял ислам и приблизился к почитавшемуся им пророку». Несколько позже принимает окончательную форму и другое, совсем не мусульманское по духу произведение — «История земли яванской».

Начинающаяся с сотворения Адама «История земли яванской» доводится до 1743 г., когда государь Матарама Пакубувоно II (1725–1749), чудом удержавшийся на престоле во время так называемой китайской войны, покинул злополучную Картасуру и основал новую столицу — Суракарту. Можно думать, что весь «период Картасуры» описан в «Истории» придворным историографом Чарик Баджро, который дважды — в начале и в середине XVIII в. — дописывал свод и редактировал записи, относящиеся к более раннему периоду. Перед Чарик Баджро стояли трудные задачи: излагая драматические события яванской истории, он должен был, как отмечает голландский исследователь Б. Схрике, «привести эти события в соответствие с космическим порядком и моралью того времени, показать, что эти события — следствие неминуемых законов судьбы, что они были раз и навсегда предрешены и свершились по справедливому решению бога, на которое не приходится роптать». Одним из вопросов, наиболее важных для исследователей «Истории земли яванской», был и остается поэтому вопрос о характере мифологизации действительности в памятнике.

Так, в соответствии со средневековыми представлениями, положение человека в обществе объяснялось в первую очередь его происхождением, и поэтому без достаточных оснований взошедшие на престол государи вроде Амангкурата II (годы прав. 1677–1703) или Пакубувоно I (годы прав. 1705–1719) надеялись поднять свой успех родословной, восходящей по отцу к пророку Мухаммаду, а по матери к первому человеку — Адаму, а через него ко всем царским родам, правившим на Яве. Однако основателю династии мало блестящего происхождения — нужны еще заслуги одного из непосредственных предков героя, вызвавшие благоволение богов ко всему данному роду, и, наконец, духовное подвижничество, а точнее, предельная концентрация мысли на желаемом, с тем чтобы принявшая вид падучей звезды небесная благодать отметила собой избранника и обеспечила ему победу над врагами. Соответственно недостойное поведение государя приводит к утрате благодати, к возмездию, настигающему ее прежнего носителя или его потомство. Поэтому, рассказывая о миновавших катастрофах, средневековый яванский историк со спокойной совестью приписывает их недостаткам погибшего монарха. Например, в описании жестокого царствования Амангкурата I мы читаем: «И в ту пору изменился образ действий его величества, он перестал миловать своих подданных и, не уставая, принялся вершить зло. Его наместники, министры и родичи не могли уже быть уверены в завтрашнем дне, и от порядка не осталось и следа».

Эсхатологические настроения, лишь укреплявшиеся на Яве благодаря мусульманской литературе типа «Сообщения о Страшном Суде», особенно часто возникали здесь в то время, когда решался весьма сложный в условиях полигамии вопрос о престолонаследии. В 1749 г., после смерти всецело подчинившегося голландцам Пакубувоно II, оппозиционное мусульманское духовенство Явы объявило о наступлении четвертого, заключительного периода в циклической истории человечества. Однако предсказание не исполнилось. Следом за прекращением военных действий на Яве и установлением над ней колониального контроля голландцев наступил и период «яванского ренессанса», как его называют яванисты, имея в виду, разумеется, не процесс, аналогичный итальянскому Возрождению, а обращение местной придворной культуры к угасшим было древнеяванским традициям.

Имевшие хождение в период «яванского ренессанса» списки и переложения поэм на полузабытом древнеяванском языке (кави), как правило, изобиловали ошибками, однако какое значение это могло иметь для их обладателей?! Деяния предков, свободных и всемогущих, видели яванские поэты в героях «Махабхараты» и «Рамаяны», и они спешили ободрить общепонятным рассказом об их героических деяниях яванскую аристократию, к которой они принадлежали и сами. Первые новояванские поэмы появились на так называемом «приблизительном кави», в них подчас неверно истолковывались трудные места оригиналов, а размеры лишь по количеству слогов соответствовали древнеяванским, поскольку в новом яванском языке уже не было долгих слогов.

Особенно настоятельно требовали переложения на новояванский язык самые старые из поэм на кави. Поэтому среди наиболее известных произведений «яванского ренессанса» мы находим, например, относящийся к 1750 г. «Серат Ромо» (пересказ древнеяванской «Рамаяны» — X в.) и «Братаюдо» (пересказ «Бхаратаюдхи» — XII в.). Наиболее талантливые из этих новояванских переработок принадлежали, как принято думать, суракартскому поэту Йосодипуро — отцу (1729–1803), однако некоторые из них были, очевидно, перередактированы его сыном, поэтом Йосодипуро — сыном (ум. в 1842 г.). Нередко писались в это время и стихотворные моралистические поэмы, игравшие важную роль в воспитании молодых придворных, а то и будущих князей. Так, согласно яванской традиции, в 1789 г. Йосодипуро — отец создал «Панити састро» — обработку древнеяванской «Нитисастры»; ряд суракатских поэм, трактующих вопросы морали, общественного поведения, государственной политики, восходит к картасурским произведениям конца XVII — начала XVIII в. Как отмечает современный индонезийский историк Сумарсаид Муртоно, внимательное чтение этих поэм «раскрывает характерную для этого периода атмосферу неудовлетворенности, неуверенности, беспомощности перед лицом действительности, столь часто не дающей возможности последовать образцовым нормам поведения».

Взывая в трудное время к духам пращуров, придворные круги Суракарты не могли не вспомнить и о театре, составляющем неотъемлемую, если не самую важную часть традиционной яванской культуры. Так, мифологические пьесы ваянг пурво, до того преимущественно хранившиеся в памяти сменявших друг друга поколений кукольников, начинают записываться, а их каноническое содержание приобретает законченную и довольно сложную форму. Внимание двора к театру было так велико, что в разыгрывавшихся при дворе спектаклях принимали участие государи центральнояванских княжеств и их ближайшие родственники; они же нередко писали и новые пьесы, в которых тот или иной поворот в судьбах традиционных персонажей должен был споспешествовать соответствующим переменам в жизни отождествлявшихся с героями высоких особ. Предполагается, что в это же время устная традиция яванцев обогащается рядом новых театральных представлений, заключавших в себе обращенное к высшим слоям общества предупреждение «не угнетать простой люд». Так может быть истолкована, например, пьеса «Петрук на троне», в которой возмущение одного из божественных оруженосцев главного героя ставит в затруднительное положение весь стан его союзников (ситуация, в чем — то напоминающая «гнев Ахиллеса»).

О тесной связи между письменной традицией и театром говорит, в частности, «Деворучи» (1801), последняя, по всей вероятности, поэма Йосодипуро — отца. Сам Йосодипуро пишет, что он ставил перед собой цель заново изложить жизненные уроки, «столь картинно представленные в старой песне „Бхимасучи“». Известно, однако, что в репертуаре ваянг пурво сохранилась популярная пьеса аналогичного содержания, и можно предположить, что и устная (театральная), и письменная версии истории об откровении Бхимы (яв. Бимо) долгое время существовали параллельно и влияли друг на друга.

«Деворучи» многие десятилетия отводилась чрезвычайно важная роль в воспитании яванского дворянства. Завязка поэмы как будто отсылает нас к «Махабхарате». Действительно, Дрона был в «Махабхарате» наставником могучего Бхимы, а потом во время великого сражения пандавов и кауравов престарелый мудрец и его ученик оказались в разных лагерях. Однако в «Махабхарате» нет ни слова о том, как Дрона (яв. Дроно), заранее опасаясь за исход сражения, посылает Бимо на верную смерть с поручением найти источник живой воды, находящийся на горе Чандромуко. Именно эти поиски со всеми вытекающими из них последствиями и составляют содержание «Деворучи».

Напрасно братья уговаривают Бимо отказаться от безнадежного дела, ссылаясь на злокозненность Дроно и на смертельные опасности, ожидающие героя в пути. Послушание наставнику и сознание огромной важности предстоящего дела захватили Бимо целиком. Преодолев бесчисленные препятствия, обшарив до последнего камушка все горные склоны, Бимо убеждается, что на горе нет никакого источника. И вот он опять у ног Дроно, и тот посылает его в новый путь, но на этот раз в правильном направлении — на дно океана. Вопреки советам ближних и недобрым предзнаменованиям Бимо отправляется на берег океана и, подавив в себе тоску, сомнения и любовь к дорогим для него людям, бросается в волны прибоя. В океанском безбрежье после поединка со свирепым морским змеем Бимо встречает наконец Деворучи, крошечного, не более мизинца, человечка, который открывает ему то, к чему он по существу стремился, ибо живая вода — это квинтэссенция жизни, самая ее суть.

Бимо по настоянию Деворучи входит в его левое ухо и, потерявшись в безграничном просторе, раскрывшемся перед ним, уловив в чередовании цветов, в многоцветном пламени борьбу уводящих от истины страстей и приобщающего к беспредельности, полного правды спокойствия, уяснив себе идентичность макрокосма и микрокосма, видит собственную душу и познает Божественное начало, которое

Нельзя увидеть,

Оно не обладает очертаниями, формой,

Частями, внешностью

И (не ограничено каким — либо) местом.

Оно заключается только в тех, кто достиг знания,

Только таким образом действие его проявляется в мире.

Согласно дальнейшим пояснениям Деворучи, «поддерживающая сама себя жизнь, одушевляющая микрокосм, вечная и находящаяся превыше каких бы то ни было перемен, заключена в нас самих и не может быть разлучена с нами». Бимо в сущности своей равен Богу, и раз он осознал это, то практически он всесилен:

Все, что ты хочешь, — перед тобою,

Чего бы ты ни хотел — все к твоим услугам,

Все на свете

Подвластно тебе.

Поэма Йосодипуро достигает кульминации, когда речь заходит о беспредельных возможностях, заложенных внутри человека. Перед нами, как можно думать, мистическое произведение буддийского толка — недаром Деворучи и Бимо по традиции идентифицируются с Дхьяни Буддой — Ваджрочаной. Философия Йосодипуро явно может быть отнесена к тому роду мистицизма, который, по словам Н. И. Конрада, другим путем, нежели рационализм, но ведет «к освобождению человеческого сознания от власти догм, к выходу в сферу полной духовной, а значит, и творческой свободы». Нельзя, однако, не отметить, что утонченная поэзия Йосодипуро и его современников не столько «вызывала движение вперед человеческой мысли, общественной жизни; культуры, нации», сколько способствовала замыканию в себе.

Литературы Южного Сулавеси

Религиозная общность и общность исторических судеб способствовали и в известной мере определяли в XVIII в. характер тесных культурных связей малайцев и бугийцев. Малайский язык часто выступает на Южном Сулавеси в привычной для него роли языка — посредника, и такие произведения, как «Роман об Александре», «Сказки попугая» или история вознесения Мухаммада, были переведены на бугийский не с арабского или персидского, а с малайского языка.

В значительно более популярных собственно бугийских сборниках поучений (латоа) раскрывается идеология развитого военно — демократического общества, обладающего политическими, правовыми и этическими традициями и не склонного ими поступаться. Печать своеобразия лежит и на многочисленных историко — генеалогических произведениях, которые писались при дворах Ваджо, Соппенга, Луву и других княжеств, где роль литературного языка играл бугийский язык. Из этих произведений наиболее известны доведенные до XVIII в. так называемые «Хроники Ваджо». Деловитость и отстраненность — вот что в первую очередь привлекает в этом произведении, безымянные авторы которого скрупулезно перечисляют рождения, смерти и брачные союзы членов царствующего дома, суммарно отмечают их заслуги или конспективно описывают их деятельность. Читая о том, что Ла Сале то Тэнри во время своего царствования повелел жителям Ваджо купить тысячу ружей и научиться стрелять из них, приказал построить в Ваджо пороховые погреба, велел выбелить стены мечети и покрыть ее досками, а также пристроить к ней минарет, был первым арумматоа (звание правителя Ваджо), в честь которого стали бить в барабаны и тарелки и т. д., мы ждем исходящей от самого автора хвалы мудрому и благочестивому государю, но не находим ее. Бесполезно искать и хоть какого — нибудь данного задним числом объяснения неудачи, которая постигла правителя Ваджо, пытавшегося захватить Гоа — голландский оплот на Южном Сулавеси. «Хроники» и в этом случае ограничиваются бесстрастным сообщением: «Было сражение между голландцами и людьми Ваджо. Люди Ваджо были разбиты со всем своим подкреплением. Один Пилла и прикрывал отступление воинов Ваджо. И арумматоа покинул Гоа и отправился восвояси».

Лишь изредка авторы ваджоского историко — генеалогического сочинения приоткрывают для нас облик героев своего повествования. Замечателен в этом отношении диалог одного из ваджоских мужей совета (арубеттемпола) и кадия Боне, который просит ваджосца не мстить его землякам за то, что отряд Боне перешел во время описанных выше военных действий на сторону голландцев:

«И сказал кадий Боне: „Окажи нам милость и прими этот ничтожный подарок — тридцать черных буйволов — и пусть твое войско уйдет от нас, потому что арумменге (сановник из Боне) приказал мне передать тебе верные слова, которые не будут забыты: всех бонесцев, находящихся ныне в Джумпанданге, следует отныне почитать за голландцев“.»

И сказал арубеттемпола: «Возьми назад свои дары. Послушай только, что я скажу тебе: а если бонесцы, которые сейчас находятся на Макассарской земле, вернутся домой, не забудешь ли ты о том, что они голландцы?»

Кадий Боне сказал: «Пусть мы лишимся радостей этого и будущего мира вплоть до воскресения из мертвых, если мы примем за своих тех бонесцев, что обретаются в Макассарской земле. Если мы нарушим наше слово, пусть будем мы извергнуты из числа последователей Пророка!»

Арубеттемпола сказал: «Всевышний слышал твои слова, и его пророк — свидетель их“».

И здесь авторы сочинения ни словом не обмолвились о каре, которая по справедливости должна была бы постичь клятвопреступника, ибо в скором времени в Боне с распростертыми объятиями приняли родичей, вернувшихся домой после окончания военных действий.

Сказанное никоим образом не означает, что лаконичность и сдержанность были определяющими чертами бугийской литературы XVIII в. Достаточно лишь обратиться к спискам «И Ла Галиго», важнейшего памятника бугийского эпоса, чтобы очутиться в совершенно ином, обстоятельнейшим образом описанном и чудно украшенном мире, обитатели которого одержимы могучими страстями и не стремятся скрывать их от своих друзей и врагов. Разумеется, следует иметь в виду, что XVIII век — лишь верхняя граница составления списков, доносящих до нас более или менее крупные фрагменты огромного цикла, устное бытование которого, по — видимому, завершалось к тому времени, когда бугийским языком занялись голландские ученые, т. е. к XIX в.

Исповедовавшийся бугийцами ислам долгое время не мешал существованию местного языческого жречества. Обязанности жрецов нередко выполняли знатные женщины, они же составляли основную часть грамотеев, способных разобраться в рукописях «И Ла Галиго», которым приписывались магические свойства. Особым пиететом первоначально пользовалась мифологическая заставка «И Ла Галиго» — рассказ о том, как Вершителю Судеб, повелителю Верхнего мира (наряду с ним существовал Нижний мир — Перетиви, где правил младший брат и шурин Вершителя Судеб), была однажды подсказана благая мысль, которой он поспешил поделиться со своей женой: «Дату Палинге, моя дорогая, разве трудно нам послать (вниз) наше дитя, чтобы отпрыск дерева, носящего мое имя, оставил после себя потомство и земля стала бы обитаемой, а под небом больше не было бы пустоты. Моя дорогая, мы не боги, если под небом нет людей, взывающих к облакам». Мысль эта оказывается осуществленной, и Батара Гуру, тезка яванского Шивы — Будды и старший сын Вершителя Судеб, создает между Верхним и Нижним миром землю, затем он населяет ее и, сочетавшись браком со своей кузиной, старшей дочерью повелителя Нижнего мира, основывает царскую династию в Луву — наиболее древней исторической области Южного Сулавеси, бывшей в свое время, по — видимому, центром местной индуизированной цивилизации.

Главным героем «И Ла Галиго» выступает, однако, не демиург Батара Гуру, а его внук, бесстрашный мореплаватель Саверигадинг, история которого, по словам голландского исследователя Р. Керна, «в известной мере есть история всего бугийского народа, избороздившего столько морей, прежде чем обрести свое нынешнее пристанище». Саверигадинг живет в то время, когда земля еще свободно сообщается с Верхним и Нижним миром, и пространство, в котором действует этот герой, включает в себя соответственно оба эти мира, а также мир теней; путешествия бугийского Одиссея могут рассматриваться как разбившаяся на множество эпизодов брачная поездка, а в самом Саверигадинге, предоставляющем обычно своим соратникам возможность таскать каштаны из огня, гораздо больше от чародея, чем от богатыря. Короче говоря, многие черты сближают «И Ла Галиго» с архаическими формами «догосударственного эпоса», столь многим обязанного мифу. В то же время «лувуцентризм» эпопеи, богатырская солидарность спутников Саверигадинга, исторические приметы, которыми, правда, в очень умеренной степени наделены страны, посещаемые Саверигадингом, говорят как будто о том, что бугийская эпопея являет собой интереснейший пример перехода от мифологического к классическому эпосу.

Исторический эпос бугийцев также принимает, вероятно, письменную форму не позже XVIII в., но по мощности звучания он как будто слабее «И Ла Галиго». Так, за пределами одного из бугийских княжеств — Боне — оставалась, по — видимому, неизвестна «Песня о Длинноволосом князе» — большая эпическая поэма (толо) об Арупалакке — князе Боне, вступившем на путь союза с Нидерландской Ост — Индской компанией и оказавшем ей немалую помощь во время колониальных войн последней трети XVII в. Бугийские поэмы отличаются строгим силлабизмом и обилием тропов.

Существовал исторический эпос и у родственных бугийцам макассарцев. К нему относится, например, историко — романическая поэма о богатыре с острова Сумбава Дату Мусенге, который, отказавшись отдать голландскому губернатору свое боевое оружие и молодую жену, убивает красавицу с ее полного согласия и героически гибнет в неравном бою с посланными против него макассарскими вельможами. Однако в XVIII в. макассарские поэмы, для которых, в отличие от бугийских, характерно неравносложие соизмеримых строк, бытовали, наверное, лишь в устной форме. Письменная словесность макассарцев состояла преимущественно из многочисленных переводов с малайского (народные романы) и арабского (дидактические и богословские произведения, порой суфийского плана), из хрестоматий, включавших в себя различные сведения правового, политического и нравоучительного типа, а также из историко — генеалогических сочинений, весьма близких по характеру к бугийским.

Ачехская литература (Северная Суматра)

Вплоть до конца XVII в. ачехский язык был преимущественно языком устного народного творчества, а функции литературного языка в Ачехе выполнял малайский. Однако, по мере ослабления межостровных связей и изоляции слабеющего султаната Ачех, здесь все большее влияние начинает приобретать местный язык. Первоначально к нему прибегали преимущественно переводчики иноязычных ученых произведений, переводившие прозой и не решавшиеся отойти от буквы оригинала. Но мощная народно — поэтическая традиция ачехцев все более решительно давала о себе знать, и в XVIII в. поэмы, написанные народным моноримным восьмистопным стихом, берут верх над прозаическими сочинениями.

Многие из этих поэм в основе своей имеют иноязычный литературный памятник, но пропущенный через призму народной традиции. Малайские народные романы, попав в ачехскую народную среду благодаря устному пересказу какого — нибудь грамотея, начинали свою вторую жизнь сперва в прозаической форме, а затем в качестве народной песни, пока усилия книжников не возвращали их в круг письменной, но уже ачехской литературы. Таким образом, возникло, по — видимому, немало ачехских поэм религиозного содержания, то более близких к оригиналу («Слово о Мекке и Медине», ряд поэм о Мухаммаде и его сподвижниках), то довольно далеко от них отошедших, например «Слово о наби Усохе», посвященное жизнеописанию пророка Юсуфа (Иосиф).

Гордившиеся своим мусульманским благочестием образованные ачехцы обращались и к поэмам о домусульманских временах, «когда люди умели летать». Порою корни этих поэм обнаруживаются без особого труда: например, в «Песне о Чинтабухан» можно узнать малайский «Шаир о Кен Тамбухан», восходящий, в свою очередь, к яванским истокам. В нем рассказывается, как царица — мать казнит неугодную ей невестку, что влечет за собой самоубийство сына, однако Шива — Будда повелевает воскресить влюбленных и возводит их впоследствии на престол. Гораздо сложнее, например, проблема происхождения «Песни о Малеме Диве». Лежащий в ее основе сюжет о браке царевича и дочери повелителя воздушного царства популярен не только у ачехцев, но и у соседних малайцев, минагкабау и батаков; он прослеживается в начале относящейся к XVII в. «Повести об Ачехе», там, где идет речь об основании местной царской династии. Есть основания предполагать, что «Песня о Малеме Диве» — поздний ачехский вариант праиндонезийского мифологического эпоса того же типа, что и «И Ла Галиго».

Восхищаясь героической поэзией ачехцев, X. Снук Хюргронье писал о невозмутимой объективности ачехских сказителей, об их превосходном владении материалом, тонком чувстве трагического и комического, о той лаконичности и верности натуре, которая свойственна их описаниям. Сказанное в значительной мере может быть отнесено к «Песне о Малеме Даганге». Эта поэма посвящена походу ачехской эскадры против коварного язычника Си Уджута. Си Уджут с его бесчисленным флотом, в сущности, собирательный образ ачехских противников в XVII в., недаром он именуется то раджой Джохора или Малакки, то повелителем Гоа, а его воинов поэт иногда называет «голландскими безбожниками». В то же время в изображении врагов в известной степени сказались и мифологические представления — так, географическое название Гоа (ачех. грот, пещера) обыгрывается в поэме как подземный тоннель, через который флот Си Уджута попадает из потустороннего мира в мир людей.

Анализ поэмы позволяет сделать вывод, что ее историческим зерном является предпринятый в 1615 г. морской поход против Джохора, целью которого было наказать джохорского султана за его недопустимые заигрывания с португальцами. Разумеется, в поэме поход спровоцирован грабежом и зверствами Си Уджута, когда же злодей попадает в конце концов в плен к ачехцам, его предают казни после того, как он категорически отказывается бросить поклонение «солнцу и пророку Моисею». Важно отметить, что поэма никоим образом не представляет собой панегирика самому мощному из ачехских монархов Искандару Младшему (годы царств. — 1607–1636), возглавлявшему карательный поход против Си Уджута. В ходе кампании Искандар не раз проявляет робость и малодушие и навлекает на себя насмешки своего юного флотоводца Малема Даганга, который совершает чудеса храбрости плечом к плечу со своими боевыми соратниками — пидирским воеводой, а также раджой Раденом — старшим братом Си Уджута, прибывшим в Ачех для того, чтобы обратиться в истинную веру, т. е. ислам.

Отсутствие многих характерных для народного героического эпоса тропов, религиозная окраска поэмы и ее растянутая вводная часть, в которой описывается, как Искандар собирает ополчение, — все это наводит на мысль, что «Песня о Малеме Даганге», при всех ее явных связях с народной традицией, — авторское произведение.

К авторским произведениям следует отнести и замечательную героическую поэму — «Песню о Почуте Мухаммате». Исторической основой этой поэмы послужила междоусобная война, покончившая с установившимся было в Ачехе двоевластием и увенчавшаяся единодержавием Алауддина Джохана Чаха (1735–1760). Соперник Алауддина Сайид Джамал аль-Алам (Поте Джемалой) был побежден в результате военной кампании, развернутой против него младшим братом Алауддина — талантливым дипломатом и организатором Почутом Мухамматом. Очевидец этих бурных событий Лебе Бе’ах изложил их «опытному в сложении историй о раджах» Тыку Лам Рукаму, и этот сведущий в мусульманской книжной премудрости опытный бард и талантливый сочинитель, питавший живой интерес к судьбе родины, создал в результате поэму, в которой блестящие эпические описания сочетаются с безупречными, с ораторской точки зрения, монологами и мастерскими диалогами, а традиционные батальные сцены — с беспощадными описаниями ужасов войны и бедствий, которые она несет простолюдинам. Особую часть поэмы составляет история воеводы Пангулее Пынароэ. Названый сын Поте Джемалоя, Пангулее Пынароэ, постепенно поддается вкрадчивым уговорам Почута Мухаммата и обращает оружие против своего благодетеля; сыграв решающую роль в победе над Поте Джемалоем, он выслушивает его горькую отповедь и гибнет, сраженный тенью ветки, перебитой пулей потомка пророка.

Литература на малайском языке и на языке минангкабау

Несмотря на ослабление связей между народами архипелага, малайский язык и в XVIII в. пытается выполнять затруднительные для него в новых условиях обязанности языка — посредника. В этом убеждает, например, «Повесть о покойном султане Ачеха», представляющая собой сокращенное прозаическое переложение на малайском языке «Песни о покойном Мекута Аламе». Без сомнения, не на одних лишь местных ревнителей ислама были рассчитаны и богословские работы жившего в Палембанге Кемаса Мухаммада ибн Ахмада (1719–1763), автора повести о чудесах и деяниях его учителя — мединского мистика Мухаммада Самана (1719–1775). То же можно сказать и о трудах его земляка Абд ас-Самада аль-Палембани, который в 60‑х годах написал в Мекке малайскоязычный трактат о единобожии, а в 70‑х годах, не покидая святой земли, снискал себе известность как переводчик и комментатор Газали и автор ряда других работ.

Среди памятников малайской историографии XVIII в. заметное место занимает такое произведение, как «Кедахские родословия», или «Повесть о Меронг Махавангсе». Эта книга, созданная в захудалом малайском княжестве, долгие годы находившемся в вассальной зависимости от Сиама, повествует о том, как визир Оттоманской Порты (Рума) основал Кедах, а его потомки положили начало близлежащему Сиаму, Патани, Пераку. Далее речь идет о свержении с престола правнука Меронга, пристрастившегося к человечине, о том, как новым царем Кедаха стал его сын, избранный на царство мудрым слоном, а Кедах оказывается обращен в ислам по инициативе багдадского шейха Абдуллы Ямани, перед тем поступившего на службу к Отцу Зла — Иблису, чтобы своими глазами увидеть, каким образом тот вводит людей в грех. Легендарный характер этого памятника не могут замаскировать ни колофон, включающий список правителей Кедаха, ни предисловие и второе название, скопированные с «Малайских родословий», и вряд ли следует искать следы эзоповского языка в образах, созданных народной фантазией и разумением местных книжников.

Совсем другого рода памятники представляют собой «Повесть о государстве Патани» и «Миса Мелаю». Первый из них — гетерогенное анонимное произведение, наиболее яркая (и самая значительная по объему) часть которого, как полагают издатели текста, приняла окончательную форму не ранее 1720 г. В этой части содержится рассказ о самом блестящем периоде истории Патани — небольшого княжества на северо — восточном побережье Малаккского полуострова, столица которого в XVI–XVII вв. была одним из самых бойких портов Юго — Восточной Азии. Исторические предания, лежащие в основе первой части «Повести», поражают не полетом фантазии, а той ясностью, с которой в них отражается страшноватая жизнь малайского средневекового города, и прежде всего двора. При всей своей откровенности безымянный автор весьма последовательно прославляет царствование так называемой Местной династии и в значительной мере добивается создания цельного произведения, искусно компонуя и перерабатывая известные ему устные источники.

«Миса Мелаю» охватывает период с 1742 по 1778 г, на который приходятся годы царствования султана Искандара (1752–1765), наиболее благополучного из государей Перака (султанат на западном побережье Малакки). Литературный талант автора — Раджи Чулана, отпрыска перакского царствующего дома, — и его природная наблюдательность сказываются и в описаниях политической истории Перака: междоусобиц, конфликтов с голландцами, деятельности султана Искандара, — и в изложении менее значительных событий придворной жизни Перака, крайне интересных для современного читателя. Придворный литератор не поднимается, однако, над своим временем — так, судьба Сити Сары, мечтавшей о соединении с любимым человеком, а попавшей вместо этого в султанский гарем, привлекает внимание Раджи Чулана лишь потому, что несчастная женщина оказалась предметом соперничества двух перакских вельмож.

Органическую часть сочинения Раджи Чулана составляет шаир об увеселительной морской прогулке султана Искандара. Как и остальные малайские шаиры, он состоит из четверостиший, где в каждой строке от восьми до двенадцати слогов, и скреплены эти стихи четверной конечной рифмой. В XVIII в. было создано, по всей вероятности, немало романических шаиров, а также ряд аллегорических шаиров из жизни животных, неоднократно расценивавшихся как шутливые отголоски романических шаиров. Без сомнения, в это же время появляются и некоторые малайские народные романы, в которых, по словам крупнейшего английского малаиста Р. О. Уинстедта, «царевичи или царевны неземного происхождения благополучно выходят из ловушек, расставленных на их пути демонами, великанами или людьми, а неуязвимые герои побеждают чудовищ с помощью лука Арджуны или меча Яфета, похищают невест из неприступных замков и разгадывают сложные загадки благодаря магическому дару, полученному ими от фей, духов, гениев, индуистских или мусульманских мудрецов».

Малайская литература была издавна более других литератур региона открыта для иностранных и иноязычных влияний. В XVIII в. она не утрачивает этого свойства. Не исключено, что именно малайско — бугийские контакты привели к тому, что малайская историография по примеру бугийской начинает все больше ориентироваться на реальность. Не убывает, а, может быть, возрастает в XVIII в. циркуляция малайскоязычной романической литературы, восходящей к яванским источникам. Наконец, в XVIII в. приобщаются к литературе минангкабау — западносуматранские горцы, исламизированные лишь в XVII–XVIII вв. Долгое время передававшиеся изустно исторические предания, эпические сказания минангкабау начинают записываться. Влияние малайского литературного языка, близость диалектов минангкабау к малайским диалектам и особенно правописания, присущего всем языкам, пользующимся арабской графикой, приводят к тому, что язык местных литературных памятников являет собой широчайшую гамму переходных форм, то более, то менее удаляющихся от малайского литературного языка.

Не позднее XVIII в. принимает законченную форму наиболее знаменитая эпическая поэма минангкабау — «Чиндуа Мато», дошедшая до нас, как и все остальные произведения традиционной литературы минангкабау, лишь в рукописях XIX в. «Чиндуа Мато» значительно ближе к классическому эпосу, чем бугийский «И Ла Галиго». В основе его прослеживается опять — таки мотив брачной поездки, совершаемой на этот раз не самим женихом — высокорожденным Данг Туанку, а его молочным братом и «вторым я» Чиндуа Мато, который тайно увез невесту Данг Туанку от владетельного Имбанга Джайи, заполучившего было ее в жены при помощи обмана. Крушение планов Имбанга Джайи, завершающееся его гибелью от руки Чиндуа Мато, это не столько поражение «врага», «чужого» (Имбанг Джайя лишен каких — либо демонических черт и может рассматриваться как минангкабау), сколько наказание нарушителя правовой нормы. Недаром выяснению вопроса о виновности Имбанга Джайи уделено чрезвычайно много места. «Эпическое время» в эпосе — время господства материнско — родовых институтов, время относительной изоляции минангкабау от внешнего мира, время, доминантами которого считаются общественная гармония, дух взаимных обсуждений, острое осознание взаимопроникающих категорий «возможного» и «должного».

Именно минангкабау написал интересную «Повесть о Находе Муде», которую до недавнего времени считали мемуарами, образцом реализма и новой реалистической стилистики. Автором этого произведения, переведенного в XIX в. на английский и французский языки, был Лауддин, писец английской фактории в Лайсе, который посвятил свою книгу жизнеописанию своей семьи, а в первую очередь главе семьи — Находе Муде, рачительному и осторожному торговцу перцем. Еще отец Находы Муды порвал связь с Западной Суматрой, и родиной для него, как и для его сына, с тех пор стала округа, в которой он жил, а земляками — соседствующие с ним малайские и минангкабауские купцы — судовладельцы, среди которых был весьма силен дух артельности. Более широкий патриотизм нашему герою по существу неизвестен: когда Рату Багус Буанг поднимает на Западной Яве восстание против официального сюзерена Находы Муды — бантамского султана — и присылает своего эмиссара в Семангку, южносуматранскую область, где обосновалась семья Находы Муды, тот держит совет со своими товарищами — купцами и без лишних эмоций высказывается: «Думаю я, господа мои, пока держится бантамский султан и пока не пала Компания в Батавии, не стоит нам слушаться Рату Багус Буанга… Полагаю я, что не справиться с Бантамом Рату Багус Буангу, как он ни смел и ни тверд, потому что Батавия стеной стоит за султана».

Однако ни расчетливость, ни безукоризненная линия поведения по отношению к власть предержащим не спасает богатого купца, облеченного доверием султана, от зависти и наветов служащих компании, а затем от ареста и конфискации имущества. Напрасно Находа Муда высказывает своим сыновьям, посаженным под арест вместе с ним, надежду на мудрость божественного провидения и помощь могущественных заступников. Сыновья не могут с ним согласиться: «Если сошлют они нас на острова Дамар, кто там поможет нам? Целые дни напролет будем мы вить там канаты, отец. Кто знает, что они еще учинят с тобой и куда они отправят всю нашу родню, уж не обратят ли они нас в рабство? А уж имущества твоего, отец, тебе наверняка больше не видать! Бог весть, сколько ты еще проживешь на свете — может долго, а может нет, а ведь нам четверым маяться там всю жизнь». И Находа Муда с сыновьями, перебив команду, захватывает стоящий на рейде корабль, на котором их держали пленниками, и возглавляют нападение на малочисленный голландский гарнизон, находящийся в Семангке. Покинув Семангку, участники восстания просят затем у английских властей разрешения поселиться в подконтрольной им части Суматры, и Находа Муда умирает, так и не дождавшись благоприятного решения вопроса.

Нельзя не отметить, однако, что при всем своеобразии произведения Лауддина в основе своей оно сочетает черты родового (историко — генеалогического) предания и историко — романического «искусственного эпоса», а язык «Повести о Находа Муде» в целом не выходит из русла сдержанного описательного стиля, свойственного малайскоязычным родословиям. Таким образом, даже самая динамичная из литератур Индонезийского архипелага и Малакки стояла в конце XVIII в. лишь на пороге перемен, которые ожидали ее в XIX в.

Глава 8. Филиппинская литература

В. А. Макаренко

В XVIII в. на Филиппинских островах усилилось политическое и экономическое господство католической церкви. В руках монашеских орденов сосредоточились огромные земельные и денежные богатства, часто использовавшиеся в ростовщических целях. Колонизаторы захватывали новые и новые общинные земли и закрепощали филиппинское крестьянство. В результате учащаются стихийные разрозненные выступления крестьян, вылившиеся в 1762–1764 гг. в мощное восстание. За восстанием последовали первые «либеральные» реформы, приведшие к образованию местного, филиппинского, духовенства, а в дальнейшем — и светской интеллигенции из числа местных жителей.

В 80‑х годах XVIII в. началось приобщение филиппинцев к достижениям испанской культуры, литературы, науки, языку, что в какой — то мере открыло доступ нарождавшейся филиппинской интеллигенции к европейской цивилизации. К середине XVIII в. латинизированные испанцами филиппинские письменности окончательно вытеснили доиспанское филиппинское слоговое письмо; к этому времени не без участия монахов были утрачены, по — видимому, и многочисленные тексты произведений филиппинской средневековой литературы (эпос, народные песни).

Книжная продукция на Филиппинах была для Юго — Восточной Азии весьма значительной: к 1800 г. только в типографии Университета св. Фомы в Маниле было напечатано около 500 названий книг на испанском и тагальском языках. Это были почти исключительно сборники молитв, учебники христианского вероучения и проповеди. С литературной точки зрения наиболее важными из этих произведений следует признать пасьоны (страсти) — религиозные поэмы, посвященные жизни Христа, его крестным мукам и воскрешению. Как правило, пасьоны представляли собой адаптации или переводы испанских оригиналов на тагальский язык. Первый такой филиппинский пасьон — «Страсти господа бога нашего Иисуса Христа» — был написан Гаспаром Акино де Беленом и опубликован в 1704 г. Стихотворный размер, избранный де Беленом, — восьмисложное пятистишие — подчеркивает родство пасьона с тагальской народной поэзией. О народных корнях поэмы говорит и ее безыскусный, ясный и точный язык. Образ Христа максимально «очеловечен»; он предстает перед читателем или слушателем как воплощение доброты, благожелательности, простодушия.

Вам же я оставляю

[Мою] дружбу, которой нет границ,

Носите [ее] в сердцах своих,

Неуклонно подражайте

Дорогому для вас примеру, —

с этими словами тагальский Христос обращается к апостолам во время тайной вечери. Произведение Гаспара Акино де Белена породило множество подражаний на различных языках народов Филиппин, из которых первым можно считать тагалоязычный пасьон Луиса Гиана, опубликованный в 1750 г. Пасьоны охотно инсценировались, составляя особый, восходящий к испанским средневековым ауто жанр театральных представлений (сенакуло). Сенакуло исполнялись во время великого поста, они были настолько популярны, что простые крестьяне часто знали их текст наизусть.

Наряду с сенакуло популярнейшим видом театральных спектаклей на Филиппинах были так называемые моро — моро, составляющие основную часть репертуара тагалоязычного Комического театра, открытого в Маниле в 1790 г. Моро — моро — это светские драматические представления с пением и танцами. В них разыгрывались кровопролитные сражения между христианизированными филиппинцами и неизменно злоумышляющими против них южнофилиппинскими мусульманами (моро), одновременно в эту рамку заключались и любовные приключения какого — нибудь знатного христианина и не менее знатной мусульманки. Первую постановку моро — моро принято относить к 1637 г., когда была захвачена мусульманская крепость Илиган на острове Минданао. Не вызывает сомнения, что моро — моро, связанные с традицией испанского народного театра, теснейшим образом соотносятся также с дохристианской культурой Филиппин (так, бисайские моро — моро хореографически весьма напоминают яванские танцы — пантомимы, что говорит, возможно, о контактах Филиппин с индуизированной Явой).

Литературной основой моро — моро нередко служили произведения филиппинского балладного эпоса — куридо (корридо) и авит. Как замечает современный филиппинский исследователь Б. С. Медина, «авит написан обычно двенадцатисложным размером и исполняется в темпе анданте, поведение его персонажей не выходит за пределы возможного, в то время как в корридо используется, как правило, восьмисложный стих и они поются в темпе аллегро, герои же их преимущественно оказываются участниками фантастических приключений». Приведенная классификация, несомненно, позднего происхождения, в обиходе оба термина нередко сталкиваются, и анонимную, как большинство произведений этого жанра, восьмисложную поэму «Птица Адарна» называют то куридо, то авитом.

Рассматривая состав произведений, относящихся к этим жанрам, мы обнаруживаем среди них ряд произведений на библейские сюжеты или на сюжеты из житий («Адам и Ева», «Саул и Давид», «Святая Рехина», «Святая Ана»), дидактические поэмы и даже одно землеописание. Однако большинство авитов и куридо посвящены бранным подвигам и любовным приключениям, совершающимся храбрыми и высокородными героями в отдаленных экзотических странах, будь то Франция, Арагон, Греция, Москобия или какая — нибудь вовсе не существующая Бребания. Разнообразные поэмы — «Бернардо Карпио», «Семь инфантов Лары», «Альмансор», «Клодовео», «Персибаль», «Роберто эль-Дьябло», «Бланка Флор» — связаны с испано — европейским эпосом или со средневековыми рыцарскими романами, что заставляет именно здесь искать истоки филиппинской эпико — героической традиции.

Толчком к формированию филиппинских авитов и куридо послужили, по — видимому, испанские средневековые романсы, лиро — эпические песни, «разлившиеся», по словам Р. Менендеса Пидаля, по всем морям и землям, по которым протянулась испанская империя, и включившие в себя «романы о Тристане, Ланселоте, Дидоне и Энее, об Александре Великом, о Прокле и Филомеле, Тарквинии и Лукреции, Парисе и Елене и другие, в которых получила отзвук новеллистика Средних веков и эпохи Возрождения». В этих романсах христианизированным филиппинцам импонировало многое — сюжетика, как можно полагать, типологически близкая их собственному героико — авантюрному эпосу; ослепительный европейский антураж — мраморные лестницы дворцов, шелк и бархат одежды, золотая насечка рыцарских доспехов; пафос борьбы с «неверными» — исламизированными обитателями Минданао и островов Сулу, ставшими врагами христианизированных филиппинцев; простота изобразительных средств и, наконец, песенная форма исполнения, которая напоминала филиппинцам способ исполнения их собственных эпических поэм. В итоге пройдя, возможно, стадию устного бытования, испанские романсы возродились в виде авитов и куридо на ряде языков народов Филиппин. При этом они обрели иное метрическое обличие с нерегулярным первое время размером, колеблющимся от восьмисложного к одиннадцатисложному и во многом близким размеру малайских пантунов и шаиров. В то же время они стали сентиментальнее и дидактичнее, более метафоричны и аллегоричны по языку, чем их европейские прототипы. В результате авиты и куридо по существу обрели вид произведений филиппинского фольклора, о чем красноречивее всего говорит, может быть, обилие эпических «общих мест», переходящих из одной поэмы в другую (описание ссоры героя и его сюзерена, внешности героя и героини и т. д.).

Трудно сказать, распространялись ли филиппинские авиты и куридо в списках или только исполнялись устно. Во всяком случае первые их публикации относятся лишь к концу XVIII в. Но в это же время появляется все больше авторских произведений. Ряд куридо (например, знаменитые «Бернардо Карпио», «Родриго де Вильяс», «Десять пэров Франции»), а также несколько моро — моро («Междоусобная война в Гранаде», «Зачарованная королева, или Насильственный брак» и др.) связываются с именем Хосе де ла Круса (Хусенга Сисиу, 1746–1829), видного тагалоязычного поэта XVIII в. Хусенг Сисиу оставил после себя несколько лирических стихотворений — явление редкое для филиппинской литературы XVIII в. Одно из стихотворений Сисиу — «Кольцо любви» — интересно тем, что оно, по мнению некоторых исследователей, напоминает утонченное стихотворение — загадку — поэтический жанр, весьма популярный в тагальском фольклоре:

О, как жаль пропавшей любви!

Ведь кольцо, упавшее в море, не вернешь!

Если бы тебе было суждено найти его,

Я подождал бы, пока наступит отлив.

Мягкую насмешку над аксиомами христианской религии содержит другое лирическое стихотворение Сисиу:

Не разочаровывай меня, говоря,

Что ты должна спросить совета у родителей.

Разве Христос не предложил

Рая Димасу[1], хотя у него тоже были отец с матерью.

К началу века относится творчество первого тагальского поэта — Пелипе де Хесуса. Он отходит от макаронической поэзии предшествующего периода. Дошедшее до нас оригинальное произведение этого поэта представляет собой стихотворное приложение к тагальскому переводу «Повести о Варлааме и Иоасафе» (1712). Эта пространная (в 46 катренов) поэма написана восьмисложным стихом, столь характерным для народной поэзии аустронезийцев, и содержит высоконравственные советы и рекомендации читателям романа. Свободно и непринужденно поэт пользуется тагальским языком со всем его метафорическим богатством для выражения достаточно новой для его земляков и современников христианской морали.

Кроме известных поэтов (П. де Хесуса, Х. Сисиу, А. Сорильи), очевидно, были и другие. Так, к середине XVIII в. относится сочинение (опубл. 1895) монаха — августинца Франсиско Бенкучильо (1710–1776) «Искусство тагальской поэзии» (1759). К сожалению, оно пока не изучено.

Картина филиппинской литературы XVIII в. была бы неполной, если бы мы умолчали о немногих прозаических произведениях того периода. Как и в XVII в., продолжают переводиться на местные языки сборники молитв (новены), катехизисы, библейские притчи. Особый интерес в этом потоке духовной прозы представляет собой, однако, упоминавшийся тагальский перевод «Повести о Варлааме и Иоасафе», сделанный миссионером Антонио де Борха (выдержал два издания — в 1708 и 1712 гг.). Ясное, спокойное, хотя и изобилующее длиннотами произведение Антонио де Борхи может рассматриваться как первая попытка нащупать стиль новой тагальской прозы, получившей дальнейшее развитие лишь в следующем веке. Следом за тагальским переводом «Повести о Варлааме и Иоасафе» в свет выходит илоканское переложение того же произведения, выполненное Аугустином Мехией. В 1734 г. впервые была издана средневековая бисайская дидактическая поэма «Лагда» (переиздана в 1746) — правила поведения молодежи, написанные на языке лейте — самар и восходящие к испанским оригиналам.

Следует отметить и самые значительные лингвистические работы того периода. Именно в в этих трудах зафиксированы образцы филиппинского фольклора (пословицы и поговорки, легенды, сказки, песни, загадки). К таким исследованиям относятся грамматики тагальского языка Гаспара де Сан — Агустина (изд. 1703, 1787), Себастьяна де Тотанеса (1745, 1796, 1850, 1865) и знаменитый «Словарь тагальского языка» Хуана Хосе Носеды и Педро де Сан — Лукара (1754, переизд. 1832 и 1860).

В XVIII в. в филиппинской литературе возникают такие эпико — драматические жанры, как пасьон, куридо, авит, подготовившие прогресс филиппинской литературы в XIX в.

Раздел X Литературы Восточной, Юго — Восточной и Центральной Азии

Введение

Н. И. Никулин, В. И. Семанов

К восточноазиатскому историко — культурному региону в XVIII в., как и в предыдущие века, следует отнести не только народы Дальнего Востока: китайский, корейский и японский, но и народы Центральной Азии (монгольский и тибетский), а также вьетнамский, хотя Вьетнам находится в Юго — Восточной Азии. Эти страны издавна были связаны с Восточной Азией, особенно с Китаем в историческом и культурном планах, как было уже показано в предыдущих томах «Истории всемирной литературы». В развитии литератур Восточной Азии переход от XVII к XVIII в. происходил сравнительно плавно, эволюционировали многие из тех тенденций, которые существовали там ранее.

В XVIII в. становится все более ощутимым, сравнительно с XVII в., отставание стран Восточной Азии (как в социально — экономическом, так и в культурном отношениях) от передовых стран Европы, что было следствием целого ряда причин. Маньчжурское завоевание Китая в XVII в., сопровождавшееся опустошением кочевниками всей страны, прервало и замедлило намечавшиеся тенденции предбуржуазного развития, и они с трудом восстанавливались в XVIII в. Маньчжурский сюзеренитет над Кореей и постоянная военная угроза сказались также на исторических судьбах корейского народа в этот период. Продолжавшаяся в XVIII в. агрессивная политика маньчжурской (цинской) империи привела после ряда войн к захвату Монголии и почти полному истреблению народа Ойратского ханства (оставшиеся 30–40 тыс. из 600 тыс. человек спаслись бегством в Россию и расселились в Астраханских степях).

Маньчжуры установили также контроль над Тибетом, сохранив, однако, там автономную власть далай — ламы. В конце XVIII в. маньчжуро — китайские войска предприняли попытку поработить и Вьетнам, но потерпели неудачу.

В XVIII в. в дальневосточных странах происходит консервация феодально — деспотического строя, соединившего классовый гнет с гнетом национальным. Многочисленные крестьянские восстания в Китае, Корее, Японии, вооруженные народные выступления во Вьетнаме, вылившиеся в крестьянскую войну под руководством братьев Тэйшонов, свидетельствовали о кризисных явлениях в феодальных обществах этого региона.

Феодальные деспотии, существовавшие в этих странах и располагавшие мощным бюрократическим аппаратом, были сильнейшим тормозом на пути становления буржуазных отношений, хотя феодалы не могли совсем остановить процесс роста товарно — денежного оборота, торгово — ростовщического капитала (особенно в Китае и Японии), ремесленного и мануфактурного производства.

Такому сдерживанию социально — экономического развития и сохранению феодального строя способствовала политика самоизоляции от внешнего мира, прежде всего — от европейских держав, осуществлявшаяся правителями Японии, Китая и Кореи (хотя Вьетнам, да и некоторые из упомянутых стран, в XVIII в. поддерживали временами контакты с Западной Европой). Эта политика в известной мере препятствовала колониальному порабощению дальневосточных стран. Одновременно в реакционно — клерикальных кругах Западной Европы наблюдается настороженное отношение к идеологическим веяниям с Дальнего Востока: так в 1742 г. была обнародована булла папы римского, направленная против конфуцианства и попыток иезуитов соединить в миссионерских целях идеи христианства и конфуцианства. В то же время ряд европейских мыслителей XVIII в. проявлял интерес к Китаю и Японии, наблюдалось увлечение изобразительным искусством и предметами художественного ремесла дальневосточных стран; начиналось развитие европейской ориенталистики.

Несколько иначе складывались отношения стран Дальнего Востока с Россией. Уже начало XVIII в. характеризовалось настойчивыми попытками русских установить дипломатические и торговые связи с Китаем, Японией, интересом к их культуре. В России начинается изучение японского языка: указом Петра I в 1702 г. японцу Дэмбэю было поручено обучать русских «робят» японскому языку, а в 1736 г. при Петербургской Академии наук основали школу японского языка. В Пекине обосновывается Русская духовная миссия, из числа сотрудников которой вышли первые в России знатоки Китая и его культуры.

Заметное влияние на литературное развитие стран региона оказывали возникшие здесь передовые идейные течения, которые были направлены против схоластической науки и воплощали в себе стремление к знаниям, преобразованию общества на справедливых началах, острую социальную критику. Эти течения, как правило, не отвергали конфуцианства, а стремились использовать его позитивные начала или же сосуществовали с конфуцианством (речь не идет о Тибете и Монголии, где продолжал господствовать ламаизм). Перемены, происходившие в конфуцианстве, были столь разительны, что ретрограды с тревогою говорили о его упадке. Несмотря на противодействие феодальных властей, в Китае, Японии, Корее, Вьетнаме отмечался интерес к европейской культуре, науке, особенно естествознанию (отдельные подобные случаи наблюдаются и в Монголии). Этот интерес, возникший еще на рубеже XVI–XVII вв., был заметен лишь у ограниченного круга образованных людей, но все же он имел важные последствия, подтачивая замкнутость восточноазиатских культур и стимулируя развитие естественных наук в самих странах Дальнего Востока и Вьетнама. Уже созревшее сознание важности этих контактов выразил замечательный корейский мыслитель, ученый и писатель Пак Чивон: «Наша страна лежит в окраинных землях востока, а Европа — на крайнем западе. Как бы хотелось, чтобы хоть раз встретились люди крайнего востока и крайнего запада».

В XVIII в. процесс ознакомления с европейской наукой происходил наиболее активно в Японии, куда с 1720 г. было разрешено ввозить иностранные книги — преимущественно голландские, а через несколько десятилетий сложилась целая школа «рангакуся» — «голландоведов». В других же странах региона, например, во Вьетнаме, европейская книга была редкостью, о чем писал в середине XVIII в. видный поэт и ученый Ле Куй Дон.

Завязывались первые связи с Европой и в области художественной литературы (ранее переводились только книги религиозного, а также научного содержания). Хотя эти литературные контакты были единичны, в них улавливается некоторая закономерность. В Японии переводились «Путешествия Гулливера» Свифта, во Вьетнаме — «Телемак» Фенелона. Показательно, что произведения, положившие начало контактам европейских и дальневосточных литератур, принадлежали или веку Просвещения или предпросветительскому этапу литературного развития.

Тенденция к разностороннему познанию мира, в том числе к накоплению практически полезных сведений, характерная в XVIII в. для духовной жизни стран Дальнего Востока и Вьетнама, отразилась и в художественной литературе. Резко расширяется круг тем и героев, писатели смелее обличают пороки общества, изображают быт и житейские ситуации, все больше внимания уделяют человеческой личности. С этим связано и развитие жанров в литературах.

Ряд исследователей склонен рассматривать названные явления как типологически близкие европейскому Просвещению; другие, напротив, считают, что они не выходят за пределы Средневековья. Несомненно, однако, что литературы дальневосточного культурного круга проходят в это время этап перехода от Средневековья к Новому времени и в них намечаются тенденции, сопоставимые одновременно с чертами Ренессанса и Просвещения. Постепенно ко второй половине XIX в. просветительские тенденции утверждаются во многих странах Востока. Но в XVIII в. они не складываются в целостную систему, во всяком случае еще не создают того решительного идейного перелома, которым отмечено и Просвещение на Западе в XVIII в. и просветительство на Востоке конца XIX — начала XX вв.

Процесс эмансипации литературы на разговорных языках, в XVII–XVIII вв. выдвинувшейся на передний план в большинстве дальневосточных стран, встречает у верхов все возрастающее противодействие. Стремясь привлечь к себе прозаиков и поэтов, толкая их к официально признанным идеям и жанрам, правители одновременно выступают в роли откровенных гонителей национальных литератур, повелевая сжигать неугодные книги, а заодно — деревянные доски, с которых они печатались. В Китае была учреждена настоящая «литературная инквизиция», жертвами которой стали прежде всего произведения философско — исторической прозы, а также художественные повествования, объявлявшиеся аморальными. Более спокойно этот процесс протекает в XVIII в. в Корее, хотя высокомерное отношение верхов к национальной литературе сохраняется и там. В Японии литература на родном языке утвердила себя гораздо раньше, полное запрещение ее было уже немыслимым, но и здесь цензурные гонения проводились с большим размахом. Как и в Китае, Корее, запреты тут налагались на целые (обычно простонародные) жанры: не разрешалось печатать сборники сярэбон — городских юморесок и сатирических рассказов; жестоко каралось создание и распространение «безнравственных» сочинений о самоубийстве влюбленных — к ним среди других были причислены и творения знаменитого драматурга XVII–XVIII вв. Тикамацу Мондзаэмона.

В противовес демократическим тенденциям феодальное государство стремилось поддержать литературу угодную ему, нередко проявляя при этом и недальновидность и вынужденную терпимость. В китайской литературе, например, появляется герой, который выступает против нападок на конфуцианскую ортодоксию, но вместе с тем интересуется «еретической» западной наукой, а также весьма склонен к эротике.

В произведениях, тяготеющих к официозной тенденции, проявляются ханьско — маньчжурские великодержавные идеи. Таков, например, роман китайского писателя Ту Шэня «История книжного червя», в котором изображен маньчжурский военачальник, подавивший восстание народности мяо на юге Китая и сражавшийся с «аннамскими пиратами», — видимо, вьетнамскими повстанцами. Аналогичные черты насаждаются и в других литературах, например, в японской, где активно культивируются произведения, воспевающие самурайский дух.

Несмотря на все это, в большинстве литератур Дальнего Востока XVIII в. продолжали усиливаться тенденции, свидетельствовавшие о нарастании новых важных качеств, зародившихся еще в XVII в.

Много общего наблюдается в четырех близких по своему общественно — экономическому развитию и культуре странах — Китае, Корее, Японии и Вьетнаме. Происходили изменения в идейной и художественной структуре литератур, нарушался их средневековый стереотип, хотя эта эволюция и не приводила, как правило, к полному разрушению системы средневековых жанров. Перемены сводились к тому, что на передний план выдвигались новые жанры, или те, которые ранее находились в тени. Старые жанры иногда претерпевали внутренние изменения: например, корейская повесть, как правило анонимная, проникается явным интересом к человеческой личности, в том числе незаметной и угнетенной, вьетнамская поэтесса Хо Суан Хыонг смело привносит в высокие жанры классической поэзии элементы народной городской культуры.

Основным прозаическим жанром в китайской литературе XVIII в. становится роман, который уже в значительной мере отходит от традиции исторических эпопей и повествовательного фольклора. Прозаические полотна наполняются семейно — бытовой тематикой — об этом свидетельствует лучший китайский роман XVIII в. «Сон в красном тереме», развивающий достижения романа конца XVI–XVII вв. Автор «Сна в красном тереме» Цао Сюэ — цинь при всей своей приверженности даосизму и буддизму отражал в романе процесс становления в человеке новых черт, в конечном итоге не соответствующих феодальным установлениям. На основе предшествующих сатирико — фантастических произведений возникает сатирический роман — «Неофициальная история конфуцианцев» У Цзин — цзы. В силу внутренних процессов и благодаря знакомству с литературой Китая, в XVII–XVIII вв. формируется семейно — бытовая проза в Корее.

Возникает роман и во Вьетнаме (на ханване — местном варианте китайского письменного языка, грамматика и лексика которого следовали архаическим нормам). Внешне он связан с традицией исторических сочинений и дальневосточных романов, хотя трактует крупные события своего времени и в нем изображены исторически достоверные лица. Вьетнамские романисты, несомненно, находились под воздействием китайских историко — героических эпопей XIV–XVII вв., но в отличие от авторов этих эпопей рисовали не отдаленные времена, а события, свидетелями которых были они сами. Образы их героев свободны от приукрашивания, их произведения приобретают черты актуального политического романа. Активно развивается роман в Японии, где на рубеже XVIII–XIX вв. творит известный романист Такидзава Бакин.

Но для Кореи и, особенно, Вьетнама роман еще не столь характерен; наиболее известные художественные достижения этих стран представлены в жанрах корейской повести и вьетнамской повествовательной поэмы (последняя тоже связана с китайским романом, например охотно заимствует сюжеты из него). В этих жанрах видна тенденция к самоутверждению личности, которое в феодальных обществах Востока, особенно жестоко подавлявших индивидуальное начало, было сопряжено с огромными препятствиями. Углубленное внимание к переживаниям человека, его внутреннему миру проявляется и в китайском семейно — бытовом романе, и в корейской прозе, а во вьетнамской литературе возникает даже особый жанр лирической поэмы (нгэм). Во Вьетнаме, в отличие от стран Восточной Азии, существовала развитая традиция больших стихотворных жанров; в этом отношении вьетнамская литература стоит ближе к другим литературам Юго — Восточной Азии, с которыми ее роднит и близость фольклорных традиций.

Постепенное осознание ценности индивидуального опыта, стремление познать мир ярко проявились в многочисленных произведениях дневникового, мемуарного и очеркового жанров, в описаниях путешествий — особенно в литературах Кореи и Вьетнама. Примечательно, что эти путешествия иногда предпринимаются в Европу, но главным образом в страны региона — Китай и Японию, которые на Дальнем Востоке нередко служили и посредниками в знакомстве с Европой.

Даже в малых формах лирической поэзии, особенно скованной традициями и правилами, ощущается стремление нарушать каноны, отображать конкретные явления, а не обобщенную сущность. Некоторые застывшие было символы оживают, обретая вновь свою метафорическую природу и истинную, а не сугубо условную поэтичность. Поэзия на живых разговорных языках, набирающаяся сил в немалой мере благодаря фольклору и городской культуре, принесла в литературу свежесть тем и образов, нередко идущих от обыденной жизни, которая оставалась ранее за пределами поэтического видения. Обогащенная этими новыми чертами поэзия Японии, Вьетнама, Кореи и выдвигает такие замечательные фигуры, как Нгуен Зу или Ёса Буссон, которых называют в числе классиков мировой литературы.

Во всех дальневосточных литературах в XVIII в. усиливаются антифеодальные тенденции. Так, писатели Китая, Кореи и Вьетнама подвергают резкой критике экзаменационную систему, посредством которой формировался чиновничий аппарат, самих чиновников, невежественных и алчных, творящих беззакония. Деспотизм, подавление личности, приверженность к схоластике с невиданной дотоле остротой запечатлены и в романе «Неофициальная история конфуцианцев» китайского писателя У Цзин — цзы, и в новеллах корейского писателя и мыслителя Пак Чивона, и в сатире японского писателя и мыслителя Андо Сёэки, который выразительно назвал свое острое обличительное произведение «Повестью о мире беззакония». Начинается критический пересмотр некогда бесспорных истин и принципов.

Для литературы Китая XVIII в., продолжавшего страдать под маньчжурским игом, характерна антиманьчжурская направленность, часто скрываемая и выступавшая в форме идеализации национального прошлого. Эти настроения иногда ощущаются также в Корее и Вьетнаме, которые были объектом постоянных посягательств со стороны цинского Китая, а также в Монголии, попавшей под маньчжуро — китайское владычество. Кроме того, в литературах Китая и особенно Кореи, подвергавшихся нападению Японии, заметна и антияпонская тенденция.

С процессом эмансипации человеческой личности связано создание в литературах Дальнего Востока впечатляющих женских образов, а также появление замечательных писательниц. Среди последователей выдающегося китайского поэта и новеллиста XVIII в. Юань Мэя было немало женщин. В Корее того времени на родном языке писали главным образом женщины, чьи имена, к сожалению, не сохранились. Великими писательницами по праву называют во Вьетнаме Доан Тхи Дьем и «царицу вьетнамской поэзии» Хо Суан Хыонг.

Литература на китайском письменном языке (вэньянь) также оказывается перед необходимостью перемен. Эти произведения, создававшиеся в разных государствах Дальнего Востока и во Вьетнаме, лишь спорадически становились известны за пределами соответствующих стран. Однако легче всего литературные контакты осуществлялись именно в тех жанрах, которые создавались на этой «дальневосточной латыни». Так, в XVIII в. вьетнамский мыслитель, эрудит и поэт Ле Куй Дон, прибыв с посольством к маньчжурскому двору, обменивался стихами на вэньяне с вельможами двора и с корейским послом, знаменитым ученым и поэтом Хон Гэхи; тот даже предпослал свое предисловие сборнику стихов Ле Куй Дона.

Во всех странах Дальнего Востока произведения на архаизированном китайском языке были наиболее традиционной частью литературы, поскольку они сознательно ориентировались на установленные много веков назад каноны. Но в этих же произведениях порой громче всего звучали гражданские (обличительные и утопические) мотивы, связанные с лучшими традициями конфуцианства. Огромное количество создавшихся в XVIII в. эпигонских сочинений и просто школярских упражнений (умение сочинять стихи было одним из требований на экзаменах для чиновников) не раз высмеивалось самими представителями литературы на китайском письменном языке. «Их подражанья зависти не стоят, они способны вызвать только стыд», — писал, например, Пак Чивон. Государство поощряло эти упражнения, стремилось с их помощью воспрепятствовать новым литературным веяниям. Однако китайская классика недаром в течение веков вливалась животворной силой в творчество дальневосточных народов; она порождала отнюдь не только бесконечные перепевы, более или менее умелые. Пристальное внимание к угнетенному человеку, идущее по крайней мере от танских поэтов (Ду Фу, Бо Цзюй-и и др.), оказалось созвучным передовым поэтам XVIII в., которые развивали мотивы социального протеста и защиты человеческого достоинства, пытались творчески подойти к традициям прошлого. Свою критику они направляли против бессмысленного эпигонства и эстетства, стремились расширить тематику стихов; в высокую поэзию все смелее входила обыденная жизнь.

Если до XVII в. в межнациональные взаимосвязи была включена только высокая литература на общерегиональном архаизованном литературном языке вэньяне (старокитайском), который в Японии назывался камбун, в Корее — ханмун и во Вьетнаме — ханван, то в XVII в. и особенно в XVIII в. большую роль в этом процессе начинает играть китайская повествовательная проза, написанная языком, близким к разговорному. Во всех странах Дальнего Востока образованные читатели свободно могли читать литературу на вэньяне без перевода на национальные языки, но с произведениями на живом китайском языке дело обстояло иначе. Интерес к повествовательной прозе Китая — явлению в целом демократическому и прогрессивному — в Японии и Корее привел к появлению переводов и переложений. При этом характерно, что, интересуясь повествовательной прозой, японцы, издавали в оригинале в конце XVII — начале XVIII вв. раннесредневековые китайские сборники рассказов о чудесах («Записки о поисках духов» Гань Бао и их продолжение, приписываемое Тао Юань — мину, изд. в 1699 г.; «Описание удивительного» Жэнь Фана, изд. в 1716 г.), а переводили позднесредневековые эпопеи и романы, отдавая явное предпочтение произведениям историко — военного характера («Повествование о периоде Отдельных царств» — перевод 1703, 1712 гг.; «Рассказы о военных событиях времен Южных и Северных династий» — 1705 г.; «Повествование о доблестных героях» — о борьбе китайцев с монголами в XIV в. и установлении национальной династии Мин — 1705 г.) и особо — авантюрно — героическим. Первое место по числу переводов и изданий такого рода в Японии XVIII в. занимает бесспорно эпопея Ши Най — аня «Речные заводи», разные варианты которой переводились и издавались в 1727, 1728 и 1757 гг. Большой интерес к этому раннему роману вызвало и появление национальных его переложений, так, в 1770 г. выходит из печати первая часть «Речных заводей правящей династии», а в 1793 г. «Женские речные заводи» — произведения уже собственно японской литературы. Японские читатели XVIII в. увлекались и фантастическим романом У Чэн — эня «Путешествие на Запад» (XVI в.)

Примерно тот же круг романов привлекал в XVIII в. маньчжурских, а затем и монгольских переводчиков, при этом монголы нередко пользовались готовыми маньчжурскими переводами, так что маньчжурский язык для них выполнял функцию литературного языка посредника.

Особая ситуация сложилась с восприятием китайского романа в тогдашнем Вьетнаме. Богатая и своеобразная местная поэтическая традиция больших поэм обусловила появление не прозаических переводов, а их поэтических переложений, которые были своеобразным средством национальной адаптации иноземных сюжетов и творческого приобщения к опыту китайской литературы. Нередко одни и те же сюжеты почти одновременно привлекают к себе внимание переводчиков и писателей различных народов внутри региона. Так получилось, например, с китайским романом «Повествование о Цзине, Юнь и Цяо» (XVII в.), который в XVIII в. переводится на маньчжурский язык (с этого маньчжурского перевода был впоследствии, в начале XIX в., сделан и оставшийся в рукописи русский перевод). На рубеже XVIII и XIX вв. этот роман почти одновременно привлекает внимание японского романиста Бакина и вьетнамского поэта Нгуен Зу (1765–1820). Первый создает национальную версию этого романа под названием «История Золотой рыбки», а второй — в соответствии с местной литературной традицией — повествовательную поэму «Стенания истерзанной души» — шедевр вьетнамской классики. Характерно при этом, что в мировую литературу впоследствии входит уже не сам китайский роман и не его японское переложение, а вьетнамская поэма, переведенная в конце XIX в. на французский, а уже в наше время на китайский и японский, как и на многие другие языки мира, включая и русский.

Во многом своеобразным и специфическим было восприятие этих же китайских романов у монголов, где параллельно с письменными переводами китайских романов возникли их устные сказительные переложения и сформировался особый жанр эпического фольклора, так называемый «бэнсэн улигэр» — «книжные сказания».

С развитием городской культуры в Японии связано и возникновение в XVIII в. интереса к китайской городской повести, которую издавали в первой половине XVII в. Фэн Мэн — лун и Лин Мэн — чу и которая была в большинстве своем отвергнута с установлением маньчжурской династии и усилением ортодоксально — конфуцианских тенденций в литературе. Демократическая повесть продолжает в XVIII в. жить в Японии, где появляются переводы ряда произведений из сборников Фэн Мэн — луна и Лин Мэн — чу и где сохранились наиболее полные китайские издания этих произведений.

В XVIII в. во внутрирегиональный культурный обмен входят и новые слои народной художественной культуры: в Китае, Японии и Вьетнаме имеют хождение народные анекдоты, составлявшие общее достояние фольклора этих стран и пришедшие в литературу во многом благодаря записям, обработке и издательским стараниям того же Фэн Мэн — луна (его собрание «Палата смеха»).

Завоевавшие Китай в XVII в. маньчжуры создали в первой половине того же столетия собственную литературу, однако она с самого зарождения находилась под мощным влиянием китайской культуры, которая в значительной мере подавляла своеобразие еще очень слабой письменности маньчжуров, подвергавшихся фактической ассимиляции со стороны побежденных. Тем не менее, в XVIII столетии у маньчжур наблюдаются попытки опереться на песенный фольклор для создания своей письменной поэзии. Маньчжурской литературе этого времени свойствен синкретизм, для нее характерны исторические хроники и буддийские тексты. Но наряду с этим на маньчжурский язык переводятся сочинения китайского мыслителя Сюй Гуан — ци (1552–1610) и китайские романы XVII–XVIII вв.

Типично средневековыми оставались в XVIII столетии литературы народов Центральной Азии — Монголии и Тибета. Но и здесь характерен рост взаимодействия литератур, способствующий нарушению их средневековой замкнутости. В монгольской литературе усиливается тибетское влияние, в частности, рассказов индотибетского происхождения, а к концу XVIII в. появляется драматургия. В условиях кочевого феодализма и засилия ламаизма возникает обширная религиозная буддийская литература интерпретаторского характера; светская словесность представлена в основном историческими хрониками. Одновременно сказываются связи монгольской литературы с китайской, которые находят наиболее яркое выражение в интенсивной переводческой деятельности. Как уже говорилось, в XVIII в. появляются первые переводы китайских романов, а они, по словам Б. Я. Владимирцова, «всегда передаются превосходным и легким монгольским языком, привлекают монголов прежде всего своей фабулой». Эти переводы сыграли определенную роль в становлении монгольской прозы XIX в. Однако в XVIII в. они еще не привели к созданию оригинального романа.

В Тибете при господстве буддийской теократии, культивировавшей литературу религиозного содержания, делаются лишь первые попытки создания светских произведений, причем в этом начавшемся процессе секуляризации литературы важную роль играла традиция народного творчества.

Сложная и пестрая картина литератур восточноазиатского историко — культурного региона в XVIII в. характеризуется, при сохранении средневековых черт, развитием новых тенденций, связанных с переходом от Средневековья к Новому времени, что и позволяет исследователям искать черты сходства с явлениями эпохи Просвещения в Европе.

Типологические параллели здесь условны, относительны, но безусловен вклад литератур Китая, Японии, Вьетнама и Кореи в мировой литературный процесс: в XVIII в. здесь были созданы художественные ценности, сопоставимые по своему значению с достижениями европейских литератур.

Глава 1. Японская литература

К. Рехо

Кризис феодализма и его идеологии

В XVIII в. в Японии резко обострился кризис феодальной системы. Становление первоначальных форм капиталистического уклада, рост городов, обнищание деревни — процесс, начавшийся еще в предыдущем столетии, но не представлявший тогда серьезной угрозы феодализму, в XVIII в. привели к новому соотношению сил в японском обществе.

Господство феодалов, основанное на натуральном хозяйстве, поколебалось в результате неуклонного развития товарно — денежных отношений. Главенствующее положение в городах фактически начинает занимать торгово — ростовщическая буржуазия, владевшая огромным капиталом и земельной собственностью. Низшее, среднее дворянство неуклонно разорялось, попадая в финансовую зависимость от торгового капитала, и самураи были вынуждены предпочитать уже невоенные профессии — учителей, врачей и т. д. А крестьяне уходили в город и становились ремесленниками и — в редких случаях — купцами. Происходил интенсивный процессе перегруппировки классов и сословий в жесткой структуре феодальной Японии, делившей весь народ на самураев, крестьян, ремесленников и купцов (по нисходящей шкале их предполагаемой значимости в жизни государства). Времена менялись: торговцы начали возвышаться над самураями и даймё — феодальными князьями.

Глубокие изменения происходят в настроениях крестьян — основного класса феодальной Японии. Резкое ухудшение условий жизни вызывает бурные народные волнения, каких не знала предшествующая история токугавского абсолютизма. В неурожайных 80‑х годах в стране каждый год возникало в среднем 14 крестьянских волнений (за все предшествующее столетие их насчитывалось 165). В эти годы участились и восстания городской бедноты. В 1772 г. в самой сёгунской столице Эдо поднялся «рисовый бунт»: восставшие громили склады, дома сборщиков налогов и богачей, поднявших цены на рис.

Антифеодальное движение крестьян и городских низов подрывало устои существующего строя. Происходили большие сдвиги в самом народном сознании, освобождавшемся от многовековых религиозных предрассудков и привычки к повиновению. Бунтующие крестьяне и представители городских низов сжигали не только дома богачей, но и святые алтари и статуи Будды. «В народе говорят: „Буддийское духовенство и самураи — это собаки и скот, это те, кто не трудится, а лишь пожирает возделанное чужими руками“», — так пишет выдающийся мыслитель XVIII в. Андо Сёэки (1707–1763) в книге «Подлинные законы природы» (1755). В ней также содержится намек на существование в то время тайных организаций противников существующего строя, отвергавших указания и предписания конфуцианских совершенномудрых. В 1769–1770 гг. были изданы указы, запрещающие крестьянам создавать организации, устраивать собрания и т. д.

В этих условиях усиливающейся антифеодальной борьбы все силы правящего класса были направлены на борьбу за сохранение существующего строя. Предпринимались меры, ограничивающие рост экономического могущества торгового капитала. Неоконфуцианство, ставшее официальной идеологией токугавского режима, усиленно проповедовало извечность сословной иерархической системы. Зарождение нового встречало сильное сопротивление феодальной реакции.

И все — таки токугавское правительство вынуждено было приспосабливаться к новым историческим условиям. В 1720 г., через 90 лет после запрещения «варварских книг» в 1630 г., был нздан закон о разрешении ввоза европейских книг, преимущественно из Голландии, по прикладным наукам (астрономии, медицине и т. д.). Изучение западной науки, санкционированное сверху, преследовало цель укрепления феодального государства, которое рассчитывало быстро ликвидировать отсталость страны путем освоения достижений западных наук. Однако функции западной науки были строго ограничены: она представляла лишь прикладной интерес и вовсе не должна была касаться внутренней жизни восточного человека. Западной философии, выдвигавшей личность на первое место, противопоставляется лозунг: «Мораль Востока — техника Запада». Ввоз в Японию западной общественной и философской литературы по — прежнему находился под запретом.

И тем не менее Нидерланды, уже пережившие буржуазную революцию, вместе с картами и глобусами принесли в Японию и новые идеи. Во второй половине XVIII в. во многих районах Японии возникает школа так называемых «рангакуся» (голландоведов), сыгравшая важную роль в развитии общественной и научной мысли страны. В 1773 г. была опубликована работа Мотосукэ Сукэнори «Теория ясного понимания естественного закона Солнца», в которой излагалась теория Коперника. С достижениями мировой медицины того времени знакомит японских читателей выдающийся ученый, врач Сугита Гэмпаку (1733–1817) в работе «Новая книга по анатомии» (1755).

Расширение кругозора способствовало тому, что средневековый человек начал постепенно освобождаться от феодальных догм и предрассудков. Он стал рассматривать себя в единстве со всем миром, тогда как кругозор самураев — представителей привилегированных слоев феодального общества — обычно не выходил за пределы их собственных княжеств, не говоря уже о целом мире.

Один из выдающихся рангакуся, Хонда Тосиаки (1744–1821), изучив голландскую карту мира, понял, что Япония в конечном итоге лишь маленький остров в обширном мире. В 60‑х годах он открыл собственную школу, где преподавал географию, геодезию, астрономию, математику.

Развитие естественных наук содействовало становлению материалистического мировоззрения у японских мыслителей. Важным, хотя и далеко не сразу признанным памятником общественной философской мысли Японии XVIII в. был уже упомянутый труд Андо Сёэки «Подлинные законы природы», фактически противостоявший тысячелетнему господству конфуцианства и буддизма, а также синтоистского мистицизма.

Андо Сёэки родился в семье ронина — деклассированного самурая, занявшегося врачеванием в Эдо. Проводя много времени в процветающем портовом городе Нагасаки, Андо Сёэки, обладавший обширными знаниями в области японской и китайской философии и литературы, собирал и изучал все доступные ему сведения о Западе, пытался, хотя и безуспешно, выехать за границу. Его книга, состоящая из ста глав, представляет собой энциклопедический труд по важнейшим отраслям человеческих знаний — философии, филологии, учению о государстве, религии, экономике, медицине, агрономии, метеорологии и т. д.

В общей системе взглядов Андо Сёэки большое место занимает философия природы. Он отстаивает идею познаваемости окружающего мира, ставит в центр своих размышлений реальность вещей и утверждает материальное как первооснову всего мироздания. Исследуя природу, он оперирует понятием «госэй» (взаимосвязь и взаимообусловленность явлений), выдвигает идею «самодвижения материи», несущей в себе жизнь.

Из философии природы Андо Сёэки логически вытекают его радикальные социально — политические воззрения, в том числе антиклерикальные. Противопоставление современному ему обществу мудрой организации природы — таков исходный пункт социологической концепции японского философа, во многом перекликающейся с идеями древнего и средневекового даосизма.

Андо Сёэки показывает, что в природе все явления находятся в естественном единстве и взаимообусловленности, однако традиционные мудрецы вопреки этому закону поставили одних людей выше других. Так возникла противоестественная система феодальной иерархии и имущественного неравенства. Она была связана с конфуцианством, но в том же конфуцианстве Андо Сёэки умел находить и позитивные идеи — например, он считал труд на земле главным условием жизни человека. Он не признавал для неработающих права на существование, беспощадно обличал систему феодальной иерархии, критиковал буддизм и конфуцианство как апологию эксплуататорского общества. Конфуцианских «совершенномудрых» и буддистов он называет «конским навозом», оговариваясь тут же, что даже «навозом нельзя назвать их, так как от навоза есть польза». В своей ненависти к буддийским бонзам Андо Сёэки близок, как отмечают исследователи, к антиклерикальной борьбе французских материалистов.

Есть в работах Андо Сёэки и явные переклички с трудами прогрессивных китайских мыслителей XVII в., например, Ван Фучжи. По мнению японского философа, противоречия современного общества можно разрешить только путем подчинения всей жизни общества разумным законам природы. Отсюда — его призыв к возврату в естественное состояние, когда люди все сообща возделывали землю.

Так или иначе во взглядах и в самом стиле мышления Андо Сёэки можно обнаружить черты, общие для просветительского сознания. Порою они близки к «естественной теории» Руссо, хотя представления о «естественном человеке» и «естественной свободе» японский мыслитель мог скорее заимствовать у философов — даосов, в частности у Чжуан — цзы (III в. до н. э.).

Мировосприятие Сиба Кокана (1738–1818) — ученого рангакуся, одного из основателей школы европейской живописи (ёга) в Японии, так же как и его старшего современника Андо Сёэки, связано с идеями Нового времени. Горячий сторонник гелиоцентрической теории Коперника, он не только высмеивал средневековое мышление, но и утверждал, что «начиная с Сына Неба (т. е. императора) и сёгуна и кончая париями и нищими, все одинаково люди». Перед смертью он сказал: «Прожив 70 с лишним лет, я впервые узнал, что такое человек… У Вселенной нет ни начала, ни конца. Рождается бесчисленное множество людей, и среди них я — неповторимое, единственное я».

Эта идея резко противостоит традиционному мышлению, как конфуцианскому, так и буддийскому. В творчество наиболее передовых мыслителей XVIII в. приходит осознание закономерности жизненного устройства, в котором человек как индивидуум занимает одно из главных мест. Однако жесточайшая военно — феодальная реакция не способствовала развитию нового миросозерцания. Труды Андо Сёэки почти не были известны современникам.

Социально — исторические взгляды большинства рангакуся противоречивы и половинчаты. Даже такой вольнодумец, как Хонда Тосиаки, считал необходимым по — прежнему сохранять деление общества по принципу феодальной иерархии.

В том же столетии среди торговой буржуазии распространилась так называемая сингаку — наука сердца, или тёнингаку — наука горожан, возникшая еще во второй половине XVII в. Основоположник этой «коммерческой этики» Исида Байган (1685–1744) осмелился ставить на одну доску бусидо (путь самурая) и сёниндо (путь торговца), доказывая, что купцам тоже свойственны великодушие и справедливость. Но, требуя от горожан рассудительности, правдивости и призывая их отказаться от чрезмерного стремления к наживе, чтобы достичь идеала «совершенного человека», Байган эклектически соединял элементы конфуцианства, буддизма и синтоизма, в то же время философия сингаку ставила целью оправдать деятельность торгово — ростовщической буржуазии, ненависть к которой была весьма сильной среди нищающего самурайства, городской бедноты и крестьянства.

Японская художественная литература XVIII в. развивается, испытывая на себе воздействие всех общественно — идеологических тенденций своего времени. В ней мы увидим не только новые картины действительности, находящейся в разладе с охранительной идеологией токугавского абсолютизма, но и произведения, связанные своими корнями с господствующей конфуцианской литературной традицией.

Смена представлений о художественных идеалах

В японской литературе XVIII в. сосуществуют три главных художественно — идеологических течения: кангакуха (школа китайского учения), кокугакуха (школа национального учения), тёнин бунгаку (литература горожан). В их сложном взаимодействии и взаимоотталкивании отразилось своеобразие историко — литературного процесса Японии рассматриваемого периода. Идейно — эстетическая борьба, начавшаяся еще в предыдущем столетии с образованием школы китайского учения и школы национального учения, широко развернулась в XVIII в. Если деятельность приверженцев китайской науки шла преимущественно в русле официальных доктрин, то национальная, или японская, наука была направлена против неоконфуцианства — главной идеологической основы токугавского режима.

Засилье конфуцианства привело к преклонению перед всем китайским и презрению к своему национальному. Дело дошло до того, что некоторые японские конфуцианцы восприняли от китайцев пренебрежительное название Японии — Тои (страна восточных варваров).

Школа китайского учения не только изучала философию и литературу Китая, но и подражала им. Стихи на китайском языке (канси) японцы писали еще с VIII в. (антология «Кайфусо», 751 г.), но тогда в этих стихах еще сохранялся японский колорит. Теперь же подражатели добивались полного воспроизведения законов китайской поэтики и воспевали только то, что было освящено литературной традицией Китая.

Ученые — конфуцианцы, исходя из дидактических задач искусства как неукоснительного следования Дао (Пути), полностью игнорировали естественные чувства человека, которому, как они считали, не подобало открыто выражать эмоции и страсти. В своих стихах они используют стереотипные образы, трафаретные выражения, заимствованные из китайской поэзии. Например, Муро Кюсо (1657–1734) воспевает японскую речку Кандагава, прибегая исключительно к китайским образам.

Однако новые веяния времени коснулись и традиционной поэзии на китайском языке. Предпринимаются попытки приблизить ее к человеку, к его внутреннему миру. Так, согласно мнению Гион Нанкай (1677–1751), одного из крупнейших поэтов, писавших в манере канси, выраженному в его трактате «Открытие источников поэзии» (1765), «таинственное свойство» поэзии заключается не в том, что она объясняет нравственные принципы, а в том, что она есть «песня, передающая чувства человека». Гион Нанкай предпочитает безличным стихам поэзию, отражающую глубину человеческих чувств. Негодование Эмура Хоккай (1713–1788) по поводу тех, кто сочиняет «легкомысленные стихи в доме свиданий», не возымело особого действия. Литература на китайском языке все более тяготеет к сфере человеческих чувств и постепенно отходит от традиционной регламентации, сковывающей творческое воображение. Заметно сближение поэзии канси с национальной поэзией хайкай, тесно связанной с повседневной жизнью и отличающейся большей свободой выражения поэтических чувств.

В этих условиях крупнейший ученый китайской школы Араи Хакусэки (1657–1725) прославился не столько как автор традиционного сборника «Поэтические произведения Хакусэки» (1711), сколько сочинениями, в которых он стремился раскрыть новое. Исходя из тезиса основателя неоконфуцианства Чжу Си «доискиваться до законов вещей» (кюри), Хакусэки проявляет глубокий интерес к современной ему жизни и становится одним из зачинателей «западной науки» в Японии. Как советник сёгунского правительства, он получал сведения о Европе от голландской миссии, беседовал с европейскими миссионерами. Он написал ряд сочинений, среди них наиболее важное — «Записки о Западе» (1709), где приводится рассказ миссионера — итальянца Сидотти о том, что в некоторых европейских странах победил республиканский строй и глава государства, а также чиновники избираются народом. Не исключено, что именно из — за этого отрывка «Записки» Хакусэки оставались неопубликованными до 1882 г.

Хакусэки обращается и к наименее развитому в средневековой литературе стран Дальнего Востока жанру автобиографии. В этом отразился возрастающий интерес писателей к личности, в том числе к собственной личности. В книге воспоминаний Хакусэки «Записки о сломанном и сожженном хворосте» (1716), хотя она еще не свободна от конфуцианских идей, проявилось глубокое внимание к частной жизни человека. Примечательно также, что книга Хакусэки написана не на китайском, как писалось подавляющее большинство подобных произведений, а на родном языке.

Смена художественных взглядов нашла свое отражение и в творчестве поэтов — приверженцев школы национальной науки. Они резко противопоставили себя конфуцианским литературным традициям и черпали вдохновение в национальной древности, ратуя за восстановление синто в его первозданной чистоте. Их умонастроению был особенно созвучен мир поэтической антологии «Манъёсю» (VIII в.), в которой отразился, по их мнению, истинно японский душевный склад, неразрывно связанный с синтоизмом. Заново открывая для себя «Манъёсю» и осмысливая идеалы, запечатленные в этой антологии, поэты возрождали древнюю национальную поэзию вака (букв. — японские песни).

Но крайности сходятся. Подобно литераторам конфуцианского толка, занимавшимся копированием китайских литературных образцов, поэты школы национальной науки, преклоняясь перед собственными литературными традициями, также подражали древним авторам. Их взгляды на миссию поэта традиционны. Поэзия существует для них прежде всего как средство воплощения националистических воззрений и воспитания верноподданнического духа.

Такая творческая установка, разумеется, сковывала развитие поэзии века.

Достаточно естественное в принципе обращение к японской древности нередко оборачивалось проповедью национальной исключительности японцев. Центром земли они теперь объявляют уже не Китай, а собственную страну. Школа национальной науки восстанавливала всю легендарную историю древней Японии, начало которой якобы было положено семью поколениями небесных богов и пятью поколениями земных богов, и тем самым превращала историю в миф.

Глубокой приверженностью к традициям «Манъёсю» отмечено творчество Када — но Адзумамаро (1668–1736), одного из основателей школы национальной науки. Считая, что японскому поэту необходимо избрать свой путь, а не идти по следам «китайских диковинных птиц, которых в Японии нет», т. е. конфуцианской мудрости, Када — но Адзумамаро стремится воскресить сокровенную суть японского национального характера, воплощенную в «Манъёсю». Поэт считает, что суть японца раскрывается в понятиях «мужество», «воинственность». И хотя сборник стихов Када — но Адзумамаро по аналогии с «Манъёсю» («Мириады листьев») назван «Собрание весенних листьев» (1795), а весна в Японии, как и во многих других странах, символизирует любовь, в этой книге нет места любовной лирике, так как высокое человеческое чувство связано, по мнению автора, не с любовью к женщине, а с мужеством сурового воина.

Отношение Камо Мабути (1696–1769) к наследию «Манъёсю» также страдает односторонностью. Он стремится полностью восстановить дух этой классической антологии, но опять — таки считает, что он воплощен не в любви, а в воинственной простоте. Камо Мабути подражал и языку, и стилю «Манъёсю». Такое формальное следование за классикой, естественно, сковывало развитие поэтической индивидуальности. «Сборник стихов Камо Мабути», изданный в 1791 г., не выходит за рамки старой поэтической традиции. Современная писателю жизнь почти не вторгается в поэзию. Заслуга поэта состояла скорее в его глубоком исследовании национальной классики, представленном прежде всего в труде «Размышления о „Манъёсю“» (1768).

Возвеличение воинственного начала в японской литературе прошлого вызвало протест даже среди самих приверженцев школы национальной науки. Так, Када — но Аримаро (1706–1751) в «Восьми трактатах о национальной песне» (1742) выступил не только против официальных конфуцианских воззрений на литературу как на средство поощрения добра и наказания зла, но и против тех своих соратников, которые подчиняли изучение древней поэзии националистическим целям. Он отстаивал право поэтов писать стихи о любви.

Большой интерес представляют эстетические трактаты Мотоори Норинага (1730–1801), крупнейшего представителя национальной школы, в которых автор не только раскрывает самобытность древней японской культуры, но и обосновывает свое толкование моно — но аварэ (скрытое очарование вещей) — эстетической категории, служащей основой для понимания прекрасного в японской поэтике.

Подлинная поэзия, по мнению Норинага, отражает глубину человеческих чувств, поэтому на первое место он выдвигает классику хэйанской эпохи (IX–XII вв.), особенно роман «Гэндзи моногатари», возвеличивающую красоту женственности, а не грубую мужскую силу.

В книге «Жемчужина „Гэндзи моногатари“» (1799) Норинага утверждает, что моно — но аварэ является сущностью прозы. Необходимо пояснить, что слово «аварэ» этимологически связано с междометием, выражающим восторг. Восхищение естественным проявлением «вещей» («моно»), по мысли Норинага, и есть суть этой категории традиционной японской эстетики.

Вопреки тысячелетней традиции Мотоори Норинага утверждает в качестве главной художественной ценности сферу человеческих чувств и переживаний и стремится освободить литературу от нормативов конфуцианской этики, видевшей в поэзии лишь средство поучения. Развивая идею Када — но Аримаро, ратовавшего в «Восьми трактатах о национальной песне» за отделение поэзии от господствующей религии и политики, Норинага утверждает, что искусство должно жить своими законами. Например, в работе «Суть творчества Мурасаки Сикибу» (1763), посвященной автору «Гэндзи моногатари», Норинага пишет: «Бывает так: что дурно в обычных [т. е. конфуцианских] книгах, напротив, хорошо в поэзии и прозе. Бывает и наоборот… Всякие представления о хорошем и дурном изменяются в зависимости от взглядов художника, времени и места […] Для конфуцианства и буддизма дурно, когда человек следует велению собственного сердца, а хорошо, когда он подавляет его […] Такое понятие о добре и зле неприемлемо для литературы, в которой хорошо то, что соответствует человеческой натуре, и, наоборот, дурно то, что противоречит ей. Печалиться, когда у людей горе, веселиться, когда у них радость, — это и означает жить согласно натуре и принципу «скрытого очарования вещей». Человек, подавляющий свое чувство и не знающий «скрытого очарования вещей», равнодушен к людским горестям и печалям. Это дурной человек… Литература повествует о «скрытом очаровании вещей», дабы довести до читателя его суть».

Явно подхватывая идеи китайских философов XVI в. Ван Ян — мина, Ли Чжи и Хэ Синь — иня, первый из которых был особенно популярен в Японии, Мотоори Норинага говорит о полноценности человека, имеющего «настоящее сердце», а такое сердце «имеют все люди». Он противопоставляет господствующей науке, изучающей природу человеческих отношений в духе конфуцианства, ценность человеческого чувства, раскрывающегося в естественности его величия. «Вглядываясь в человеческую душу изнутри, — пишет он, — мы обнаруживаем, что все люди бывают беспомощны, как дети. Книги чужой страны (т. е. конфуцианские) не обращают на это внимания и описывают лишь внешнюю видимость мудрствования. Наша литература повествует о правде человеческой души, как есть в жизни, поэтому некоторым она кажется неискусной».

В книге «Бамбуковая корзина» («Тамакацума», 1794) Норинага яростно нападает на конфуцианский ригоризм и ханжество, считая их противоречащими природе человека. Сфера проявления «скрытого очарования вещей» не ограничивается для него областью дивной природы, обладающей самостоятельной ценностью, напротив, человеку с его земными радостями отводится главное место. «Желание поесть вкусно, иметь шелковые платья, хорошее жилье, драгоценности, быть уважаемыми, жить долго — это естественные человеческие стремления, — говорит Норинага. — Однако принято считать, что все это дурно… и многие делают вид, будто они ничего не желают. Но это давно надоевшая ложь. Когда «мудрецы» созерцают луну и цветы, их лица преображаются от очарования, но, когда они, встречая красавицу, проходят мимо, будто бы не замечая ее, разве это искренно!.. Восхищаться красотой природы и не замечать прелести женщины — так не бывает с человеческой душой. Это глубокая фальшь!»

Высшим проявлением «скрытого очарования вещей» Норинага считает всепокоряющую любовь и резко возражает своему учителю Камо Мабути, прославлявшему «мужское», самурайское начало древней японской поэзии. Изображая смерть воина в бою, писатель обычно воспевает лишь его мужество и тем самым, по мысли Норинага, искажает правду жизни. Если взглянуть в душу умирающего воина, то становится очевидным, что он вовсе не лишен человеческих слабостей. Его влечет к родным местам, к матери, он тоскует по жене и детям, т. е. испытывает чувства, «неподобающие» истинному самураю, но на самом деле вполне естественные. Нет чувства сильнее любви, именно в любви и выявляется, по мысли Норинага, истинный смысл поэзии.

Утверждая, что «сущность вещей» женственна, Норинага противопоставляет гармоническую красоту внешним знакам славы, силы и ложной значительности. Не случайно он считает образцом подлинной литературы роман «Гэндзи моногатари», приковавший внимание к человеческой личности не в ложно героическом обличье, а в естественности ее индивидуального существования.

Эстетический принцип «скрытого очарования вещей» Норинага связывает не с эзотерическим смыслом искусства, выявляющего некую трансцендентную «суть вещей». Напротив, критик обращен к миру непосредственного человеческого чувства, естественно проявляющегося в обыденной жизни.

Можно утверждать, что в толковании Норинага «скрытого очарования вещей» выразились зачатки воззрений Нового времени. Переменился угол эстетического ви́дения действительности. Вместо традиционного дидактизма в центр выдвигается сама человеческая натура как объект, достойный внимания художника. Литературные взгляды Норинага предвосхищают основные положения трактата Цубоути Сёё «Сущность романа» (1885), который Симадзаки Тосон, один из основоположников новой литературы Японии, сравнивал с пением петуха в предрассветном тумане.

Внимание к индивидуальному человеческому существованию наглядно проявилось также в гравюрах прославленных мастеров живописи укиё-э, расцвет которой падает на XVIII в.

Буддийский термин «укиё» (бренный мир), выражающий пренебрежение к земным радостям, коренным образом переосмысляется в живописи укиё-э и приобретает иронический смысл в среде горожан, которым вовсе не чужды земные наслаждения. Любовь и женская красота становятся главным предметом «живописи бренного мира». Развиваясь по пути утверждения образа человека, художники этой школы рассматривают природу как реальную естественную среду, в которой действует человек (например, «Рыбная ловля» Китагава Утамаро). В известной гравюре «Борец Онагава и куртизанка Охиса в чайном доме» Кацукава Сюнтё добивается портретного сходства, близко подходит к идее индивидуализации художественного образа.

Живопись укиё-э в своем развитии испытывала воздействие европейской художественной культуры. Во второй половине XVIII в. в Японии возникает живописная школа Маруяма, получившая название по имени ее основателя Маруяма Оокё (1733–1795), перенявшего у европейских художников законы перспективы, отсутствовавшие в традиционной японской живописи. Нарушив вековой запрет, он рисовал обнаженные женские и мужские фигуры с натуры. Ученый — рангакуся Сиба Кокан был и зачинателем европеизированной живописи в Японии. Его книга «Беседа о европейской живописи» (1789) свидетельствует о том, что японского художника интересовала не только новая изобразительная техника, но и эстетическая основа европейской живописи. Он делает важное открытие для японцев — в европейском искусстве человек занимает центральное место. Под влиянием Сиба Кокана находился знаменитый художник укиё-э Кацусика Хокусай (1760–1849), также изучивший опыт европейских живописцев. По мнению исследователя культуры XVIII в. Эдмона Гонкура, японские художники того времени, несмотря на запреты, непосредственно общались с иностранцами, которые, в свою очередь, проявляли большой интерес к японскому искусству: в 1798 г. капитан голландского корабля Хэмми, находясь в Эдо, предложил Хокусаю написать для него картину.

Итак, отчаянное сопротивление «японофилов» западным веяниям после разрешения ввоза европейских книг не смогло приостановить тягу японских художников к новому искусству. Официальный лозунг, противопоставивший «технику Запада» «духовности Востока», оказался не состоятелен. В цивилизации Запада наиболее проницательные художники Японии того времени интересовались не только «утилитарной техникой», но и духовной культурой. Был сделан первый шаг в сторону синтеза традиционных элементов с элементами, пришедшими с Запада. Однако незрелость складывающихся буржуазных отношений и жесточайшая цензура обусловили крайне суженную базу для развития идей Нового времени.

Поэзия

Эволюция художественных идеалов заметно сказалась и в развитии японской поэзии XVIII в. Близкая духу суровых воинов танка «Манъёсю», излюбленный жанр школы национальной науки, отступает на второй план. Широкое распространение в XVIII в. получает поэтический жанр — хайку, создателем которого был великий поэт предыдущего столетия Мацуо Басё. Жанр хайку с его большой свободой в области тематики и стиля и с повышенным вниманием к обыденности лучше отвечал умонастроению горожанина, стремящегося к духовному раскрепощению, чем танка, связанная со старой поэтической традицией. Хайку могли создавать не только профессиональные поэты, но и наиболее просвещенные горожане. Именно хайку, возникший как отражение тяги городского населения к культуре, определил развитие японской поэзии рассматриваемого периода.

В XVIII в. творили многочисленные последователи Басё, объединившиеся вокруг различных поэтических группировок, часто враждующих между собой. Наметилось деление на так называемую поэзию «городского» стиля и «деревенского». Если для первого стиля характерна излишняя вычурность, замысловатая игра слов и ассоциаций, то второй был его антиподом: обращаясь к малообразованному сельскому читателю, поэзия сознательно упрощалась.

Подлинное обращение к традициям Басё связано с деятельностью тех поэтов, которые стремились вслед за великим мастером к осмыслению и воссозданию целостного поэтического мира. В их числе поэтесса Кага — но Тиёдзё (1703–1775), автор хорошо известного трехстишия:

За ночь вьюнок обвился

Вкруг бадьи моего колодца.

У соседа воды возьму!

(Перевод В. Марковой)

«Деревенская» поэзия Кага — но Тиёдзё проста и понятна, она созвучна душе каждого сельского читателя. Даже обыденная жизненная деталь, как и у Басё, поднята здесь до уровня высокой поэзии.

Ёса Бусон (1716–1783), художник и поэт, сыгравший огромную роль в развитии хайку, вступил в литературу в 30‑е годы, когда началось движение «возврата к Басё». Бусон был поэтом большого дарования и яркой индивидуальности. Восхищаясь гением Басё, он не подражал ему, а создавал свой стиль, повинуясь, по его же выражению, «причудам собственной фантазии».

Бусон был не только поэтом, но и живописцем. В отличие от интуитивного ассоциативного восприятия мира, характерного для эстетики дзэн и стихов Басё, в поэзии Бусона большую роль играет зрительный образ:

Грузный колокол.

А на самом его краю

Дремлет бабочка.

(Перевод В. Марковой)

Это стихотворение рождает множество ассоциаций и картин: старый колокол во дворе заброшенного храма, жаркое лето, бабочка, залитая солнцем, порхает среди цветов, а затем, утомленная, дремлет на краю колокола. Легкая бабочка и грузный колокол — на этом контрасте и строится стихотворение. Здесь особенно ярко сказался Бусон — живописец.

Большинство трехстиший поэта — чудесные зарисовки с натуры. Его стихи глубоко личностны. Сопереживание поэта, его сочувствие к обездоленным ясно ощущается в картине разлившейся реки, угрожающей крестьянским хижинам:

Майские ливни долгие…

Возле большого потока

Два маленьких — маленьких домика.

(Перевод В. Марковой)

В отличие от Басё, для которого были характерны настроения грусти, отшельничества, унаследованные от средневековой поэзии, Бусону больше импонирует светская литература хэйанской эпохи. Это отражается, например, в следующем стихотворении:

Скрылись от господского меча…

О, как рады юные супруги

Летним платьем зимнее сменить!

(Перевод В. Марковой)

Стихи Бусона не только новы по содержанию, но и очень гуманны, согреты подлинно человеческой добротой.

На базе той же строфической формы, что и хайку, в Эдо развивается и шуточная поэзия, так называемые «стихотворные каламбуры» (кёку). Они назывались еще «сэнрю» — по имени поэта Караи Сэнрю (1718–1790), известного мастера и составителя ряда антологий поэзии этого жанра.

Шуточная поэзия опять — таки была порождением городской культуры. Она тяготеет к быту простолюдинов, ее язык порой подчеркнуто вульгарен, но довольно отточен. Так, стихи, включенные в собрание «Плакучая ива» (1765), отличаются остротой наблюдения, умением поэтов запечатлеть характерные черты труженика. Звучит в них и едкая ирония, например, по адресу чиновника — взяточника:

Чиновника сынок

Преотлично научился

Ручкой делать «цап».

(Перевод А. Долина)

Стихи сборника, как правило, анонимны, а его составители проявляли большую осторожность в отборе произведений, чтобы не вызвать нареканий цензуры. Но и это не помогло. Правительственные указы об упорядочении нравов и контроле над печатным словом фактически сковали развитие этого интересного жанра японской поэзии.

Проза

В течение многих столетий поэзия в Японии, как и в большинстве других стран мира, считалась более высоким видом литературы, чем проза, но с постепенной демократизацией жизни, с расширением сферы художественных интересов меняется и соотношение литературных жанров. Уже Мотоори Норинага говорит о превосходстве повествовательного жанра (моногатари) над поэзией. Как бы подтверждая этот новый взгляд, в японской литературе XVIII в. доминируют прозаические жанры, отражающие растущие культурные запросы горожан.

До середины 60‑х годов XVIII в. проза развивалась преимущественно в русле эстетики Ихара Сайкаку, прославленного мастера городской литературы XVII столетия. Его повести и подражания им получили общее название «укиё — дзоси» («рассказы о суетной жизни»), перекликающееся с наименованием живописи «укиё-э». В обоих жанрах, отражающих жизнь горожан, которые потеряли страх перед загробным миром и жаждали земных радостей, буддистский термин «бренный мир» (укиё) приобретает иной смысл. По своему содержанию укиё — дзоси означает рассказы о современных нравах и обычаях горожан.

Зачинатель городской литературы Сайкаку утверждал ценность человеческих чувств, отразив тягу горожан к раскрепощению человеческой натуры, однако в условиях токугавской реакции его идеалы находили все меньше сторонников. Прозаики XVIII в. были вынуждены отвернуться от современных им жизненных коллизий и устремиться к внешней занимательности и к эротике. Герои этих произведений не нарушают общественных устоев, им чужды бурные человеческие страсти. «При всей своей чувственной экспансивности токугавские горожане, — как отмечал Н. И. Конрад в статье «Культура эпохи Эдо», — оставались вполне верными общей тенденции своей культуры: рационализму, рассудочности… Токугавцы отнюдь не были мечтателями, романтиками. Расчетливым лавочникам, старательным ремесленникам, продувным торговцам, хищным ростовщикам Осака и Эдо было отнюдь не до идеалов, особенно в такой области, как любовь. Общий трезвый уклад их мышления не признавал никакой «прекрасной дамы», но очень хорошо мирился с куртизанкой Ёсивара. Для первой нужны были танка, которых горожане слагать не умели и не хотели; для второй требовались только деньги, которые у них были. Отсюда своеобразный рассудочный колорит всех их эротических романов».

Характерный пример в этом отношении дает произведение неизвестного автора «Мужчина времен суетной жизни» (1693). Некий эдосец, герой повести, жаждет наслаждений и идет в храм Нарихира, чтобы молиться о ниспослании ему любовных удач. Дух является ему во сне и подтверждает, что «нет большего наслаждения, чем видеть и слышать любовь». Он дарит ему волшебную шляпу — невидимку, дающую возможность вкусить это наслаждение, и эдосец пускается в странствование по всей Японии, чтобы «видеть и слышать» любовь. Именно видеть и слышать, а не переживать, ибо, когда у него возникает нечто вроде чувства к женщине, которая готова пойти ему навстречу, никакого романа или любовного приключения не получается. Персонаж анонимной повести лишен подлинных страстей и не способен жертвовать собой во имя любви. Чувства измельчали.

Развитие укиё — дзоси в XVIII в. тесно связано с меняющимся спросом книжного рынка. Горожане, составляющие основную массу читателей, требовали главным образом забавных книг с броскими иллюстрациями, посвященных обитателям «веселых кварталов». И авторы укиё — дзоси учитывают подобные непритязательные вкусы. Это характерно и для творчества Эдзима Кисэки (1667–1738), наиболее видного последователя Сайкаку в литературе укиё — дзоси.

Стремление быстро удовлетворять вкусы читателей приводит Эдзима Кисэки к непомерному заимствованию из произведений известных авторов, в частности Сайкаку. Рассказы Эдзима Кисэки о нашумевших происшествиях в «веселых кварталах», включенные в его сборник «Любовные напевы куртизанки» (1701), представляют собой слегка модифицированный пересказ популярных сюжетов из произведений Сайкаку. В сборнике рассказов «Нравы современных сыновей» (1715) автор лишь забавляет читателя, показывая легкомысленные проказы молодого повесы. Жизненные наблюдения писателя неглубоки. Трагические стороны жизни, которые сумел увидеть Сайкаку в «веселых кварталах», ускользают из поля зрения Кисэки.

Последний из популярных в то время авторов укиё — дзоси Тада Нанрэй (1698–1750) также не создал сколько — нибудь значительных произведений. Его книга «Нравы современных матерей» (1752) написана в духе шуточных сочинений того времени, рассчитанных на самые примитивные запросы читателей. Так подошел к концу почти столетний период существования укиё — дзоси — одного из основных жанров городской литературы Японии XVII–XVIII вв.

В 60‑е годы широкой популярностью среди горожан пользовались книжки, получившие жанровые наименования не по содержанию и не по художественной форме, а по цвету своих обложек: «желтые книжки» (кибёси), «зеленые книжки» (аохон) и т. д. Эти книжки, писавшиеся на городском просторечии и повествующие все о тех же «веселых кварталах», мало чем отличались от укиё — дзоси позднего периода и носили чисто развлекательный характер.

Из этих книжек наиболее известна «Сон о богатстве господина Кинкин» (1775) Коикава Харумати (1744–1789), написанная под влиянием знаменитой новеллы Шэнь Цзи — цзи (VIII в.) «Волшебное изголовье». Герой этой книги, вровинциал, отправляется в Эдо и обращается к бодхисаттве с молитвой о ниспослании ему хорошей жизни. Однажды во сне он видит, будто становится приемным сыном богача, в течение многих лет ведет жизнь, полную веселья и роскоши, но потом разоряется. Проснувшись, Кинкин восклицает: «Выходит, что все радости человеческой жизни подобны крупинке пшена в ступе!» Но читателя интересовала, скорее всего, не эта буддистско — даосская сентенция, а жизненные удачи и любовные приключения героя, хотя бы во сне. Заодно автор приобщает читателя к сложному этикету «веселого квартала» и учит, как разумно тратить деньги. Это, вероятно, и содействовало успеху произведения.

Юмористические рассказы Санто Кёдэн (1761–1816) получили особое название «шуточных книжек» (сярэбон). Сюжет одного из наиболее известных рассказов под названием «Ветреные нравы эдосцев» (1785) заимствован из народной сказки о глупом сыне богача, о его несбыточной мечте завоевать популярность среди обитательниц «веселого квартала». Чтобы выдать себя за сладострастника, он, изнемогая от боли, накалывает на теле татуировку с изображением красоток, платит большие деньги гейшам, чтобы те нарочно устраивали на глазах у публики сцены ревности, и т. п. Но все эти усилия тщетны: он некрасив, у него огромный нос, круглое лицо. После многочисленных приключений герой, однако, удачно женится. Сюжет таких сярэбон, как правило, банален, а финал благополучен. Несмотря на банальный сюжет, рассказ Кёдэна отличался определенными художественными достоинствами. Кёдэн впервые ввел в японскую повествовательную прозу сочетание авторской речи с живым диалогом персонажей.

Подобно авторам кибёси авторы сярэбон любили изображать комические ситуации, но главным образом веселую гульбу разбогатевших торговцев в «квартале любви». В их произведениях мы не обнаруживаем сочувственного взгляда автора на участь обездоленных женщин. Вспомним для сравнения образ бывшей куртизанки, которая рассказывает случайным прохожим о своей грустной и безотрадной судьбе в повести Ихара Сайкаку «История любовных похождений одинокой женщины» (1686). Ни Санто Кёдэн, ни Коикава Харумати не стремятся осмыслить явления жизни. Бездумное веселье — гульба в «квартале любви» — и было своеобразным бегством от реальной жизни не только для персонажей, но и для самих авторов. Недаром японская проза XVIII в. получила общее наименование «гэсаку» — «развлекательная литература».

Было бы, однако, неверно утверждать, что городская литература XVIII в. только и делала, что развлекала публику; в ней ощущаются и сатирические тенденции. Так, в рассказе «Попугай о гражданской и воинской морали» (1789) Коикава Харумати пытается сатирически изобразить сёгунское правительство — бакуфу, в особенности указы, которые оно время от времени выпускало в целях соблюдения воинской и гражданской нравственности (так называемое «бумбу»). Книга была запрещена и подлежала уничтожению. Печальна и судьба известного рассказчика Баба Бунко (ум. 1758), который брал сюжеты для своих устных выступлений (кодан) не из книг, а из современной жизни, используя злободневные события тех дней. Один из его рассказов, «Капли леса в причудливом сказании» (1758), содержал критику правительственных чиновников — взяточников и грабителей крестьян. Власти тут же арестовали сказителя и приговорили к смерти.

Сатирическая тенденция заметна и в творчестве известного писателя — «голландоведа» Хирага Гэннай (1728–1779). Он был и выдающимся ученым своего времени, ботаником, минералогом, одним из передовых людей в Японии, понявших действие электричества, зачинателем «голландской» живописи.

Примечательно, что в творчестве Хирага Гэннай «реальные знания» обогащают его художественное ви́дение, непосредственно входят в поэтическую ткань:

Родную сторону ищу

Компасом магнитным,

Туман вокруг.

В свете рационалистических идей новой науки традиционная система мышления и морали кажется Хирага Гэннай просто смешной. Его смех порой перерастает в неприкрытый гнев в отношении нелепостей сословной системы, регламентирующей всю жизнь и повседневные нормы поведения, сковывающей развитие личности.

В повести «Трава без корней» (1763) автор повествует о потустороннем мире. Утопленник, бывший артист театра кабуки, встречается здесь с властителем ада. По жанру повесть близка к книге дангибон (забавных проповедей), но назидательная концовка, обычная для дангибон, уже не играет существенной роли у Хирага Гэннай. В поле его зрения — социальное зло, неразумные жизненные установления. Ад и подводное царство в изображении писателя очень напоминают современную ему действительность Сатирическое начало усиливается в фантастической повести «Жизнеописание весельчака Сидокэна» (1763), выдвинувшей Хирага Гэннай в ряд видных представителей японской литературы XVIII в. Сидокэн — это реальная личность, известный уличный рассказчик того времени, привлекший автора своим вольнолюбивым, веселым нравом. Но повесть Хирага Гэннай не биографическое произведение: в центре ее фантастические путешествия и приключения героя в вымышленных странах.

С помощью волшебного веера герой совершает путешествие в разные страны: великанов, карликов, длинноногих, в Корею, Китай, Голландию, Борнео, на остров женщин и т. д. В «стране людей с дырявой грудью» (образ из древнекитайской мифологии) он находит приют у короля, становится женихом королевской дочери, но вскоре король разочаровывается в нем, ибо в груди зятя не нашли дыры. Признав героя калекой, король изгоняет его за пределы страны. Автор высмеивает феодальные догмы, согласно которым все естественное превращается в свою противоположность.

В стране лекарей также творятся странные вещи: здесь учение нужно лишь для показа и карьеры, подлинная же наука приносит одну беду: любознательных жарят на костре. Автор не может скрыть своей горечи и иронии. В выдуманном рассказчике, от лица которого ведется повествование, оказывается немало черт его самого, негодующего против псевдоучености и косности токугавского чиновничьего аппарата.

Эпизоды «Жизнеописания весельчака Сидокэна» напоминают знаменитый роман Свифта «Путешествия Гулливера», увидевший свет за 38 лет до появления повести Хирага Гэннай. Известно, что Свифт имел некоторое представление о Японии (в эту страну даже заезжал его Гулливер проездом из королевства Лаггнегг), но свидетельствами непосредственного знакомства японского писателя с Англией, и тем более с романом Свифта, мы не располагаем. Повесть Хирага Гэннай скорее всего связана с традицией рассказов об удивительных странствиях, уже существовавшей в японской и китайской литературах. При этом книга японского писателя не свободна и от влияния дангибон с его нравоучительной сентенцией в конце повести, что до известной степени снижает сатирическую заостренность произведения. И все же едкий смех, обличение уродства и нелепости окружающей действительности позволяют японским исследователям сопоставлять произведения Хирага Гэннай и Свифта.

Особое место в японской литературе XVIII в. занимает социальная сатира Андо Сёэки, направленная против феодального общественного строя в целом. Его блестящее по глубине мысли и литературному стилю сатирическое произведение «Повесть о мире беззакония», включено в книгу «Подлинные законы природы». Переходя к сатире, Андо Сёэки резко меняет стиль. Философское раздумье вдруг прерывается едкой иронией. Автор как бы решил разом высмеять все пороки феодального общества сверху донизу: от императора и сёгуна до буддийских бонз и самураев.

«Повесть» состоит из четырех частей (обсуждение мира беззакония на собраниях всех птиц, всех зверей, всех насекомых и всех рыб). Мировая литература знает немало случаев, когда новая общественная мысль облекалась в сказочные аллегорические формы. Именно таким путем японский автор излагает свои взгляды на человеческое общество. Например, на собрании птиц выступает Попугай и говорит, что все буддийские бонзы лишь повторяют глупые наставления Будды, а Ворон заявляет, что люди еще со времен появления Конфуция разделились на бедных и богатых. Дикие Гуси рассказывают собравшимся, как среди людей вспыхивают страшные войны. В результате птицы начинают задумываться, кому лучше живется на свете: им или людям.

В мире пернатых существует жестокий закон: сильные господствуют над слабыми. Но таков закон и у людей. Земля дана всем, но одни работают, а другие присваивают чужой труд. Появляются правители, войска, а «мудрецы» создают угодные им законы. В результате птицы приходят к выводу, что они все же находятся в лучшем положении: они не знают ни налогов, ни денег, ни алчности, ни воровства. Далее автор приглашает читателя заглянуть в царство зверей. Действия и повадки хищников изображены так, что в Льве нетрудно угадать всемогущего сёгуна, в Волке — самурая, находящегося на службе у феодальных князей, в сторожевом Псе — конфуцианских и буддийских мудрецов. Но самая неслыханная дерзость состоит в том, что визгливая Обезьяна, присвоившая себе титул Властителя Царства, сравнивается с императором, с «Сыном Неба»!

Последний эпизод напоминает знаменитый китайский роман У Чэн — эня (XVI в.) «Путешествие на Запад», где царь обезьян объявил себя Великим святым всех небес, но у Андо Сёэки сатира еще более заострена и приближена к реальной жизни. По своей резкости и смелости «Повесть о мире беззакония» — редчайшее явление в истории японской литературы. Автор явно убежден в необходимости решительного переустройства враждебного простому человеку общественного строя. Корни всех социальных зол, по мнению Андо Сёэки, заключаются в паразитизме власть имущих. Поэтому он утверждает: «Было бы ошибкой думать, что общество, управляемое законом, появится без уничтожения этих социальных корней».

Критика общественных установлений впервые стала затрагивать основы феодального строя как неразумного, противоречащего естественному порядку вещей. В творчестве Андо Сёэки ощутимо проступает просветительская тенденция. Однако при тех социальных условиях, которые существовали в Японии XVIII в., новая идеология пробивала себе путь с большим трудом. Произведения Андо Сёэки были известны лишь узкому кругу его учеников, а потом и вовсе затерялись. Только в 1899 г. известный историк, филолог и философ Кано Кокити случайно обнаружил в лавке букиниста рукопись книги «Подлинные законы природы» и был крайне изумлен ее радикальностью.

Выше уже говорилось, что, наряду с просветительской сатирой Андо Сёэки, в Японии XVIII в. в большом количестве писались развлекательные произведения с изрядной дозой официальных морализирований. Этому способствовали правительственные указы об упорядочении нравов и контроле над печатным словом, которые все чаще издавались во второй половине столетия. Последовал запрет даже на юмористические рассказы, как якобы нарушающие добрые нравы. В этих условиях наиболее осторожные писатели предпочитали вовсе не касаться социальных проблем. Литература забавляла публику, выставляя на посмешище крестьянина, якобы глупого и ленивого от рождения, неудачливого купца, жадного даймё и т. д.

Но в той же второй половине XVIII в. часть более образованных японских читателей стали требовать серьезной литературы. Произведения, отвечавшие этим требованиям, получили название «книг для чтения» (ёмихон) и постепенно вытеснили «желтые обложки» и «шуточные книжки», в которых картинки — гравюры и текст были равноценны. Сначала «книги для чтения» представляли собой сборники рассказов, затем была найдена форма большой повести, а из нее развился и своеобразный роман.

Переход от укиё — дзоси к ёмихон — важная веха в развитии повествовательной литературы Японии. Это произошло в 70‑х годах XVIII в. К этому времени жанр укиё — дзоси исчерпал себя и окончательно сошел со сцены. Образованнее стали не только читатели, но и авторы произведений. Характерно, что создателями «книг для чтения» были обычно выходцы из среды просвещенных самураев.

В поисках эстетического образца зачинатели ёмихон обратились в первую очередь к роману «Гэндзи моногатари», а также к китайской литературе на разговорном языке, особенно к роману Ши Най — аня «Речные заводи» (XIV в.). Стремясь возродить достижения высокой японской прозы и вдохнуть свежую струю в затхлую атмосферу беллетристики своего времени, авторы ёмихон отказывались от плоскостного изображения жизненных явлений и использовали обширные художественные возможности фантастики.

Крупнейший писатель жанра ёмихон Уэда Акинари (1734–1809) начал литературную деятельность как автор книг укиё — дзоси «Нравы современных содержанок» (1767) и др. Но его богатое творческое воображение не вмещалось в узкие рамки укиё — дзоси, и он порывает с этим жанром.

Сборник Уэда Акинари «Рассказы о дожде и луне» (в рус. пер. «Луна в тумане»), 1776, утверждает в японской литературе жанр ёмихон. Сюжеты большинства новелл Акинари фантастичны, его фантастика связана с народными верованиями в оборотней, привидения, но в то же время она отражает реальную действительность. Так, в новелле «Круча Сирамине» разговор средневекового поэта Сайгё с призраком императора Сутоку отражает не только традиционные конфуцианские идеи, но и настроения японского общества XVIII в., крайне недовольного коррупцией и продажностью правящих кругов: «Если правитель сошел с пути справедливости, то его следует наказать, и это будет отвечать велению и желанию народа […] Нельзя назвать преступником человека, который пытался свергнуть куриное правление». «Куриное» здесь означает «никчемное» и содержит достаточно прозрачный намек на живых властителей страны.

«Настоящее можно узреть в глубокой древности», — так утверждает Уэда Акинари в предисловии к своему сборнику. И действительно, прошлое и настоящее, реальное и нереальное переплетаются в его произведениях с удивительной естественностью. Например, в новелле «Дом в камышах» мужчина после многолетней вынужденной разлуки встречает свою жену, а она оказывается умершей. Повествуя о супружеской верности в конфуцианском духе автор вместе с тем изобразил цельный, глубоко поэтичный женский характер. Героиня новеллы — это реальная женщина, тоскующая по мужу, так и не дождавшаяся его возвращения в смутную пору междоусобных войн.

Были и другие авторы ёмихон, в частности такие, произведения которых имели откровенно дидактический характер. Но большинство этих книг не оставило заметного следа в литературе.

Драматургия. Тикамацу Мондзаэмон

Сложившаяся в эпоху Гэнроку городская культура достигает нового подъема в японской драматургии XVIII в. Средоточием всей культурной жизни стали наиболее крупные города — Осака и Киото — центры торговли и ремесла. Выходцы из городской среды играли ведущую роль и в литературе. Так, Мотоори Норинага родился в семье торговца в процветающем купеческом городе Мацудзака, а в Киото он освоил профессию врача. Осакцем был прославленный прозаик XVII в. Ихара Сайкаку. Поэт Басё считался эдосцем, но фактически был странником, близким скорее осакско — киотоской литературной среде. С Осака связана деятельность знаменитого драматурга Тикамацу Мондзаэмона (1653–1724). Собственно «литература периода Гэнроку» не ограничивается династийной рамкой (1688–1704), а распространяется и на первые четыре десятилетия XVIII в. Именно в эти годы были изданы знаменитые своего рода «мещанские драмы» Тикамацу, продолжали выходить сочинения последователей Сайкаку.

В начале XVIII в. в творческой жизни Тикамацу Мондзаэмона произошли существенные изменения (о раннем периоде творчества Тикамацу см. т. IV наст. изд.). После двадцати лет совместной работы в театре кабуки со знаменитым актером Саката Тодзюро (1647–1709) Тикамацу в 1705 г. навсегда покинул Киото и связал свою судьбу с театром кукол (дзёрури) в Осака. Решение драматурга было не случайным. Работая в театре кабуки, стремящемся по преимуществу к совершенствованию актерското мастерства, Тикамацу составлял текст, который пришелся бы по вкусу ведущему актеру, придерживающемуся твердо установленных канонов в жестах, движениях, модуляциях голоса и т. д. Культ мастерства, как отметил Н. И. Конрад, «препятствовал театру кабуки быть подлинным театром японской современности». И это не удовлетворяло Тикамацу. Вот почему он вновь перешел в театр дзёрури, где успех спектакля зависел прежде всего от содержания драматургического материала. Именно здесь полностью раскрылся талант Тикамацу — драматурга, и его многочисленные пьесы, предназначенные для театра дзёрури, остались жить на протяжении веков не только сценической, но и литературной жизнью.

Благодаря Тикамацу театр дзёрури существенно изменился. До него спектакль строился обычно на драматургическом рассказе, отдельные сцены играли главным образом иллюстративную роль. Тикамацу же насытил свои пьесы действием, широко используя сценические возможности.

Пробуждение сословия горожан, стремящегося к свободе чувств и восстающего против косности феодальной морали, стало центральной темой «мещанских драм» Тикамацу. Вместе с тем драматург подметил внутреннюю неоднородность сословия горожан, разделенного имущественным неравенством. Судьба героев зависит не только от существующих моральных устоев, но и от власти золота. Конфликтные ситуации в пьесах Тикамацу явно обусловлены специфическими условиями уже Нового времени.

В 1703 г. Тикамацу закончил пьесу «Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки» — первую из своих прославленных бытовых драм. Пьеса привлекла внимание новой трактовкой конфликтов и характеров. Герой ее — прилежный приказчик Токубэй, которого бездетный хозяин, торговец соей, решает женить на своей племяннице и сделать наследником. Казалось бы, фортуна улыбнулась бедному приказчику, однако Токубэй отказывается от лестного предложения: он любит другую — гетеру о-Хацу. Сохраняя верность своему чувству, Токубэй неизбежно сталкивается с существующими нормами морали. Семейное право токугавской Японии фактически сделало отцовскую власть неограниченной. Отношение между хоэяином и работником также было строго регламентировано: воля хозяина считалась законом. Однако это не останавливает героя, защищающего свое право любить, и его выгоняют не только из лавки, но и из города… Так начинается история «неразумного» молодого человека, отстаивающего свою самостоятельность и потому вступающего в конфликт с обществом.

Драматическая коллизия еще более усложняется тем, что к нормам старой морали добавляется власть денег. Любить бедного приказчика — значит заранее обрекать себя на несчастье, и все — таки о-Хацу не может поступать иначе. Токубэй должен выкупить ее, а деньги находятся в руках злодея Кухэйдзи. В конце концов героя без всяких оснований обвиняют в краже хозяйской казны, и он решает умереть вместе со своей возлюбленной. Побудительной причиной его самоубийства послужил не столько роковой конфликт чувства со старозаветной традицией, сколько желание восстановить свою поруганную честь. Сцена пути (митиюки) влюбленных к месту самоубийства, повествующая о горькой доле девушки, о печально оборвавшейся любви, отличается глубокой поэтичностью и подлинным трагизмом.

Несчастная любовь молодых людей становится центральной темой большинства драм Тикамацу. В пьесе «Гонец в преисподнюю» (1711) ее герой Тюбэй, как и в предыдущей драме, желая выкупить возлюбленную, растрачивает чужие деньги и обрекает себя на казнь. Во всех этих коллизиях достаточно явственно проступают черты, характерные для Нового времени.

В пьесе «Девушка из Хаката в пучине бедствий» (1718) возникает более сложная ситуация: молодой купец Сосити, отправившийся к любимой девушке Кодзёро, чтобы жениться на ней, попадает в руки контрабандистов. Их главарь предлагает ему либо вступить в шайку и тогда получить Кодзёро, либо погибнуть. «Остаться верным долгу и закону и умереть» или «соединиться с Кодзёро, отбросив и долг, и честь» — такова альтернатива. После мучительных раздумий Сосити подчиняется чувству, и за этим решением следует веселый пир контрабандистской вольницы. Пируют «разбойники и воры, одетые в заморские наряды: один — в накидке из голландской шерсти, другой — в испанском бархате». Эта сцена вызывала, по свидетельству современников, особый восторг зрителей, у которых еще были свежи в памяти те времена, когда смельчаки, снарядив торговые караваны, уплывали в заморские страны — на Филиппины, Яву или в Сиам, где у японцев были процветающие колонии. Это было до тех пор, пока в 1637 г. не вышел закон, запрещающий японским подданным уезжать за границу.

Правда, в столкновении Сосити с «законом и долгом» победа остается на стороне старого уклада. Оказавшись в безвыходном положении, герой кончает с собой. И все же в общем лирическом настрое пьесы мотив осуждения «безрассудных» поступков героя отступает на второй план. Хотя пьеса начинена нравоучительными изречениями в духе феодальной морали, нетрудно угадать, на чьей стороне авторские симпатии. Сцена странствий героев, оказавшихся вне закона, настолько насыщена лиризмом, что вызывала у зрителей скорее сострадание к «нарушившим устои», чем их осуждение.

В пьесе «Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей» (1720) отчаянные попытки героя жить согласно своему чувству также находят живой отклик в душе зрителя. В этом сказалась верность драматурга духу времени.

Бытовые драмы, которые Тикамацу начал писать именно в XVIII в., повлияли и на его историческую драматургию. Так, настроения сословия горожан, настойчиво утверждающего себя, отразились в пьесе «Битва Коксинги» (1715), героем которой стал китайский патриот Чжэн Чэн — гун, прозванный европейцами Коксингой. Сюжет этой драмы заимствован из истории борьбы Китая против маньчжурских завоевателей в XVII в., однако автор пренебрегает многими историческими фактами и привносит в драму японские реалии. Действие пьесы происходит и в Китае, и в Японии, причем главным героем становится не Коксинга, а японец Кадоти, мать которого была замужем за Коксингой. С помощью талисмана Кадоти усмиряет не только маньчжуров, но и свирепых тигров (эпизод, напоминающий ситуацию в китайском романе XIV в. «Речные заводи», где герой убивает тигра кулаком). Обращает на себя внимание и такая деталь: Кадоти дает маньчжурам, попавшим в плен, японские имена, состоящие из двух компонентов: имени человека и географического названия: Сяму — Таро (Сиам — таро), Русун — Хёэ (Лусон — Хёэ), Кахотя — Уэмон (Камбоджа — Уэмон), Игирису — Хёэ (Англия — Хёэ) и т. д. Здесь, кроме Англии, названы те места Юго — Восточной Азии, где побывали японские купцы еще до «закрытия дверей».

Спектакль на тему из китайской истории возвращал зрителей к былым временам, когда их отцы и деды знали, куда приложить свою энергию. Фантастические приключения удалого молодца Кадоти на просторах Китая также отвечали умонастроению тогдашних горожан, жаждущих простора для деятельности. Все это обеспечило невиданный успех спектаклю, который не сходил со сцены в течение полутора лет.

Драмы Тикамацу резко отличаются от предшествующей японской драматургии, связанной с идеей абсолютной монархии. Его молодые герои стоят перед неразрешимыми конфликтами чувств и страстей. Они безрассудны, неуравновешенны, не желают слепо подчиняться гражданскому долгу. Души влюбленных самоубийц стремятся в тот мир, где они смогут соединиться, но вся их плоть протестует против смерти, тянется к жизни. Это оттеняет жестокость, трагичность ситуаций, которые изображены в пьесах, усиливает драматическую напряженность.

Не случайно драмы Тикамацу рассматривались официальными властями как оппозиционные сочинения, наносящие ущерб существующему строю. В 1772 г., за два года до смерти драматурга, был издан специальный правительственный указ, запрещающий постановку пьес о самоубийстве влюбленных, а ведь это тема большинства разобранных выше драм.

После смерти Тикамацу театр дзёрури продолжал пользоваться успехом у зрителя, но уже не благодаря выдающимся драматическим произведениям, а скорее благодаря совершенствованию мастерства кукловодов и рассказчиков. Пьеса создавалась теперь с учетом исполнительской манеры и запросов того или иного известного рассказчика, тогда как у Тикамацу первостепенное значение имел сам текст драматического произведения.

Более того, преемники великого драматурга возрождали старую тему нравственного долга в духе конфуцианской морали. Они не утруждали себя осмыслением новых явлений жизни и увлекались преимущественно сложным переплетением сюжетных ходов, стремясь разжечь любопытство зрителя. В их творчестве социальная тематика отходит на второй план.

Так, пьеса «Сокровища преданных вассалов» (1748), написанная известным драматургом Такэда Идзумо (1691–1756) в соавторстве с Миёси Сёраку (1696–1792) и Намики Сэнрю (1695–1751), возвеличивает кодекс самурайской чести, изображая подвиг сорока семи самураев, убивших заклятого врага их покойного господина. Тема мести этих героев была распространена еще в литературе XVII в. Используя популярный сюжет, Такэда Идзумо стремится показать, как благородству верных вассалов стараются подражать и простые люди: так, горожанин Тихэй, следуя «самурайскому духу», убивает собственного сына ради спасения наследника своего патрона…

Другие пьесы Такэда Идзумо — «Зеркало занятий Сугавара Дэндзю» (1746), «Тысяча вишен Иосицунэ» (1747) — также построены на материале, заимствованном из произведений других авторов, в том числе Тикамацу Мондзаэмона. Характеры героев этих пьес схематичны, на сцене вновь появляются манекены, действующие по закону долга. К концу века театр дзёрури окончательно приходит в упадок и превращается в дешевое развлекательное зрелище.

Итак, японская литература XVIII в., частично примыкающая к блистательной эпохе Гэнроку, развивалась в сложном переплетении элементов старого и нового. Переживая переходный период, она многое унаследовала от предыдущей средневековой художественной литературы; вместе с тем городская литература Японии, отражающая мироощущение сословия горожан, рисует и жизненные конфликты, свойственные уже Новому времени. Развиваясь в постоянном столкновении со старой моралью, она постепенно расшатывала идеологические основы токугавского режима.

Не все жанры развивались в XVIII в. равномерно. Так, драматургия явно достигла большего, чем поэзия и проза. Многое из достижений XVII в., в особенности из прозы Ихара Сайкаку и поэзии Басё, было утрачено. Но в целом для японской литературы XVIII в. характерно дальнейшее расширение кругозора, возникновение новых жанров, что свидетельствует об интенсивной художественной деятельности в рассматриваемый период. Особенно важную роль сыграло позднее творчество великого драматурга Тикамацу Мондзаэмона, определившее непреходящее значение искусства XVIII в. для последующего развития японской литературы.

О преемственной связи японской литературы XVIII в. с литературой Нового времени говорил еще писатель Китамура Тококу (1868–1894) в статье «Идеалы простого народа в эпоху Токугава» (1892). Он утверждал, что литература периода Гэнроку «питалась народными корнями», в ней впервые «прозвучал голос простого народа». Китамура видит источник новой японской литературы в этой «энергии народа», борющегося в условиях жестокого гнета за свое раскрепощение и создающего свою самобытную культуру.

С наследием литературы XVIII в. тесно связано развитие романтической поэзии Нового времени. Горячее стремление к свободе от старой морали, осмысление любви как высшей духовной силы, утверждающей независимость человека от феодальных законов, — эти отличительные черты творчества Ихара Сайкаку и Тикамацу Мондзаэмона были созвучны умонастроению японских поэтов начала XX в. Симадзаки Тосон (1872–1943), один из зачинателей новой поэзии, писал: «Случайно ли родились Сайкаку и Тикамацу? Почему осветился небосвод Гэнроку? Утро свежих и новых познаний — так представлял себе я ту далекую эпоху, стремясь насладиться всей прелестью ее литературы».

Этой связью эпох подчеркивается большое значение японской литературы XVIII в., особенно первой четверти столетия. Пройдя через полосу исканий, она подготовила почву для новой литературы, исходным рубежом которой стала незавершенная буржуазная революция 1868 г.

Глава 2. Китайская литература

О. Л. Фишман

Китайская литература XVIII в. развивается в тех же жанрах, что и в предшествующий период. В поэзии и изящной бессюжетной прозе господствуют подражания некогда прославленным образцам. Однако, несмотря на определенный консерватизм мышления, все бо́льшую роль в литературе начинает играть авторская индивидуальность, все отчетливее проявляется стремление писателей выразить свой взгляд на мир, свой личный опыт, свои переживания.

Особенно ярко эти новые черты проявились в литературной теории и поэтической практике Юань Мэя, в творчестве великих романистов У Цзин — цзы и Цао Сюэ — циня, в прозе Цзи Юня и Шэнь Фу.

Возросшее внимание к авторскому началу в известной мере связано с реакцией крупных писателей на официальные каноны, строго ограничивавшие и форму и содержание литературы.

Начавшиеся еще при императоре Кан — си (1662–1722) гонения на литераторов продолжались с неослабевающей жестокостью. Наступил новый этап «литературной инквизиции», достигший апогея в последней трети XVIII в., когда, вслед за выходом в 1772 г. указа императора Цянь — луна (1736–1795) о поисках подлежащих уничтожению книг, были публично сожжены 13 862 книги, а более 2000 книг были полностью или частично запрещены. К ним, как правило, относились сочинения, в которых содержались непочтительные отзывы о маньчжурах, рассказывалось о патриотических выступлениях китайского народа, упоминались запрещенные политические группировки, высказывались «еретические» взгляды на конфуцианский канон. Самой многочисленной была категория книг, запрещенных потому, что в них приводились имена неугодных маньчжурскому двору авторов или назывались их сочинения. Нередко запрещались и произведения повествовательной прозы, но особенно романы и драмы на любовные темы: конфуцианцы считали, что изображать любовное чувство безнравственно.

Маньчжуры поощряли фальсификацию прошлого (особенно событий предшествующей — национальной — династии Мин): в исторические сочинения вписывались целые абзацы, восхвалявшие маньчжур; в старые, известные произведения вносится дух покорности поработителям; даже из конфуцианских классиков вычеркивались слова о том, что правитель — тиран не может требовать от подданных верности.

Маньчжурские правители, чтобы привлечь конфуцианских ученых на службу двору, поручали им составление антологий, энциклопедий, словарей, всевозможных справочников, местных хроник. Самым обширным трудом такого рода был «Генеральный каталог всех книг, распределенных по четырем разделам» («Сыку цюаньшу цзунму», начат в 1773 г., завершен к 1783 г.). Эта работа преследовала двойную цель: сбор книг для императорской библиотеки и жесточайшую цензуру. В библиотеку входило 36 000 томов, в течение десяти лет переписываемых 15 000 писцами (было изготовлено семь копий).

Цинское правительство целиком опиралось на конфуцианство как средство контроля над управляемыми. Двор проявлял невиданное до тех пор внимание к идеологии. На вооружение была взята неоконфуцианская ортодоксия, причем акцентировались самые консервативные аспекты социальных и политических учений. Уже в эдиктах Юн — чжэна (1723–1735) появился термин «промывание умов и очищение мыслей» («си синь ци лю»>). Писателей и ученых, заподозренных в антиманьчжурских настроениях, предавали казни, так что естественно, что интеллигенция обратилась к «чистой науке». Одни из ученых участвовали в составлении энциклопедий и антологий, заказанных двором, другие (не желавшие служить маньчжурам) занимались чисто филологическими исследованиями, отказавшись от всякого общения с властями.

Ортодоксальная поэтика и теория изящной словесности

В XVIII в. в Китае широкое распространение получают теоретические взгляды поэта Ван Ши — чжэня (1634–1711). Он трактовал поэзию как мистическую духовную гармонию, как тайну, которая не может быть выражена в словах и не может быть постигнута. Его взгляды развивал поэт и литературный критик Шэнь Дэ — цянь (1673–1769), который основой в поэтическом произведении считал мелодику (гэдяо). По его мнению, поэзия призвана возрождать нравственный кодекс и стиль древних. Поэтические средства должны быть традиционными, заимствованными у классиков, ибо новизна губит поэзию. По его словам, поэзии чужда сатира, как и вообще всякое обличение: в стихах должна быть «скорбь», а не «гнев», чувства должны быть умеренными, сдержанными, мягкими. Отрицая ценность народной поэзии, Шэнь Дэ — цянь признавал только те поэтические произведения, которые ни по форме, ни по содержанию не были связаны с фольклорной традицией.

Сходных взглядов придерживался прозаик Фан Бао (1668–1749), основатель поддерживаемой цинским правительством «Тунчэнской школы». Вместе со своими земляками (уроженцами города Тунчэн, в провинции Аньхой) Лю Да — куем (1698–1779) и Яо Наем (1731–1815) он ратовал за древний стиль (гувэнь), за возрождение классической высокой прозы на архаическом языке. Так же как Шэнь Дэ — цянь, тунчэнцы, ограничивавшие свое творчество высокой прозой, не признавали народную литературу и игнорировали роман и драму, поскольку в этих жанрах использовался разговорный язык.

Фан Бао выступал за «возрождение древности», призывая писателей ориентироваться на конфуцианский канон, на «Исторические записки» Сыма Цяня (см. т. I наст. изд.), на произведения «восьми великих эпох Тан и Сун» (960—1279) (см. т. II наст. изд.). Подчиняя литературу господствующей неоконфуцианской идеологии, стремясь утвердить ортодоксальные идеи «чистоты, искренности, изысканности и прямоты», Фан Бао выдвинул тезис и фа, т. е. единства «принципа [изображения]» (идейного содержания произведения) и «закон [воплощения}» (формы, стиля), иначе говоря, единства классической формы и ортодоксального содержания. Недаром он предпочитал функциональные жанры — наставления, жизнеописания, славословия, письма, в которых морально — этические принципы и оценки выступали на первый план. Очень показательно письмо Фан Бао мыслителю Ли Гуну (1659–1733), даже под страхом смертной казни не согласившемуся служить маньчжурам: вместо выражения соболезнования по поводу смерти старшего сына Ли Гуна, Фан Бао утверждал, что это — наказание, ниспосланное небом Ли Гуну за его критику неоконфуцианства.

Последователь Фан Бао — писатель Яо Най подходил к литературным произведениям с философских позиций; он выдвинул тезис о гармонической сущности словесности, слиянии в произведении противоположных сил инь и ян — тьмы и света, мягкости и твердости, расслабления и напряжения. Как и Фан Бао, он требовал, чтобы литература отражала конфуцианские идеи и отрицал роль творческой индивидуальности. Функцию литературы он видел в «помощи государю в управлении народом». В этом свете понятно, почему Яо Най не отделял конфуцианский канон от классической прозы: «Шестикнижие» (см. т. I с. 192), по его мнению, это словесность, созданная мудрецами, в ней слились искусство и Дао (Путь), трактуемый тунчэнцами как всеобщий закон бытия.

Таким образом, тунчэнцы не отделяли в своей литературной теории бессюжетную художественную прозу от исторической и философской, а в своих произведениях избегали освещения конкретных реальных событий. Тем примечательнее тот факт, что сам Фан Бао, заключенный по ложному обвинению в тюрьму, написал «Заметки о пребывании в тюрьме», в которых излагал реальные факты. Он возмущенно рассказывает о том, что палачи берут взятки за «быструю казнь», за выдачу родным трупа казненного, за то, чтобы не очень сильно бить палками преступника, а чиновники за крупную взятку соглашаются изменить в списках имя арестованного или приговор, что условия существования заключенных чудовищны — грязь, вонь, духота, скученность, эпидемии. Фан Бао, видимо, впервые воочию увидел пропасть между конфуцианскими этическими принципами, крторые он проповедовал, и тем, как они претворялись в жизнь. В этом плане «Заметки о пребывании в тюрьме» разительно отличаются от других произведений Фан Бао.

Как реакция на идеи тунчэнцев возникла так называемая «Янхуская школа» литераторов (выразитель ее принципов — Юнь Цзин, 1757–1817, родился в г. Янху). Друзья и единомышленники Юнь Цзина — Чжан Хуэ — янь (1761–1802) и Ли Чжао — ло (1769–1846) — были зачинателями возвращения к так называемому «параллельному стилю» (пяньли), процветавшему в III–VI вв. Проза, написанная в этом стиле, отличалась особой «красивостью» (ли), достигавшейся архитектоникой и эвфонией произведения, употреблением изысканных выражений и классических аллюзий. Тщательная балансировка двух следующих друг за другом фраз, соблюдение смыслового, иероглифического, фонетического параллелизма и симметрии, а также обязательное чередование шести— и четырехсловных предложений почти стирали разницу между прозой и стихами (явление уникальное в мировой литературе).

В возрождении увлечения «параллельным стилем» большую роль сыграли Цзэн Юй (1759–1830) и Ван Чжун (1744–1794). Стремясь свести к минимуму различия между цветистым стилем пяньли и строгим древним стилем (гувэнь), Цзэн Юй ратовал за очищение «параллельного стиля» от избыточной красивости. Ван Чжун на практике осуществлял идеи Цзэн Юя: он сумел соединить традиции лучших произведений в «параллельном стиле» III–VI вв. со своей индивидуальной манерой; перемежая прозу стихами, он чередовал нейтральный, суховатый тон изложения с эмоциональными пассажами. Большой популярностью пользовались его «Хвала разбойнику Цю» и «Эпитафия певичке Ма», в которых чуть ли не пародийно используются такие традиционные жанры гувэнь, как восхваление и эпитафия.

Эпитафию певичке (жившей в конце правления династии Мин, т. е. в начале XVII в. и прославившейся своими картинами, изображавшими орхидеи) предваряет предисловие: «В 1783 г. я временно проживал в южном предместье Нанкина. Входя в город и выходя из него, я проходил мимо храма Отраженного света. Слева от него находился заброшенный сад, окружавший живописные руины. Там протекал чистый холодный ручей и росли одичавшие деревца на лужайках. Дома разрушены, лишь полуживая древняя сосна стояла среди плывущего тумана, да несколько камней причудливой формы виднелось в зарослях диких трав. Среди руин находились остатки жилища певички Ма Шоу — чжэнь. Ее изящная красота и таланты еще служат темой рассказов многих старцев, которые основывают свои слова на устной традиции. Я видел ее рисунки и нашел в них следы вдохновения и такого искусства, которое преодолевало возможности бумаги и туши. Я глубоко оценил ее талант и скорблю о том, что родился слишком поздно». Дальше Ван Чжун указывает на то, что печальная судьба Ма Шоу — чжэнь была результатам стечения неблагоприятных обстоятельств и неправильно упрекать ее в том, что она не покончила с собой, чтобы не стать певичкой. Он сравнивает судьбу талантливой женщины, вынужденной искать «покровителей», с положением литераторов — неудачников (вроде его самого), которые вынуждены постоянно переезжать с места на место вслед за своими сановными патронами или искать новую службу в качестве писца у других.

Кроме Ван Чжуна, экспериментировал с «параллельным стилем» поэт Хун Лян — цзи, славившийся своими познаниями в области исторической географии и конфуцианского канона. За критику коррупции он был сослан, и, возможно, это сыграло известную роль в конформизме его литературных вкусов. Во всяком случае, его произведения — особенно письма в стиле пяньли — свидетельствуют о желании освободить прозу в «параллельном стиле» от жестких регламентаций. Некоторые из его писем носили лирический характер, другие походили на рассуждения или аргументы в споре, но почти все они написаны четырехсловной строкой, которая создает эффект четкого единства стиля. Таково, например, письмо к другу — мастеру стиля пяньли Сунь Син — яню: «В будущем году я перееду поближе к могилам предков, по соседству с моей старшей сестрой… Лесные цветы будут радовать мою душу, водяные утки обогатят мой дух. Я буду приглашать в гости стариков и юношей, прогонять собак моих соседей… Двери будут выходить на восток, чтобы приветствовать солнце и луну, а моя могила будет смотреть на запад, чтобы я находился ближе к покойным родителям. Под сенью единственной сосны я посажу сливовые деревья. В моем рыбном садке я установлю ловушку для крабов…».

Хун Лян — цзи прибегал иногда к классическим намекам, усложнявшим понимание и требовавшим комментариев, — это было в традициях старых мастеров «параллельного стиля».

Поэзия и драматургия

Крупнейший поэт XVIII в. Юань Мэй (1716–1797) резко выступал и против теории Шэнь Дэ — цяня, и против позиции, занимаемой писателями тунчэнской школы. Не был он и сторонником «параллельного стиля», в известной мере ограничивавшего свободу выражения сокровенных мыслей и чувств. Главным в поэзии он считал спонтанность, искренность чувства, усиливаемые моментами вдохновения, поднимающего стихи на высший эмоциональный уровень. Юань Мэй был противником подражания образцам старой поэзии. Он считал, что ценность поэтического произведения не в том, по каким образцам оно создано, а в степени способности поэта выразить свои настроения, характер и темперамент. Споры современников о том, следует ли имитировать стихи танских поэтов или подражать поэтам Сун, вызывали насмешки Юань Мэя: «Деление стихов на танские и сунские продолжается и в наши дни. Выходит, люди не понимают, что стихи — это отражение характера и чувств поэта, а Тан и Сун — всего лишь названия династий. Разве человеческие чувства меняются вместе со сменой династий? («Рассуждения о стихах», ч. 9). Выражением поэтического кредо Юань Мэя являются 32 станса под названием «Продолжаю „Категории стихотворений“», написанные в продолжение знаменитых стансов танского поэта Сыкун Ту (IX в.), в которых выразил свое понимание поэзии. Юань Мэй, в частности, отстаивал примат мысли, а не формы выражения в стихе («Мысль подобна человеку — господину, слова похожи на рабов слуг»), сокрушался, что в среде его современников мало истинных поэтов, но много людей, балующихся стихами.

В стансе XXVII — «Место — для „Я“» — речь идет об отказе от рабского подражания древности, которое не оставляет места для выражения своей индивидуальности.

По мнению Юань Мэя, поэзия должна быть безыскусной, но она должна обнаруживать мастерство, глубину мысли и богатство воображения поэта. «Писать стихи труднее, чем историю. Почему? Чтобы писать исторические сочинения, нужны три вещи: талант, образование и знания. А чтобы писать стихи, нужно еще одно, самое важное, — чувства» (Из «Предисловия к стихам Цзян Синь — юя»).

В эпоху, когда народное творчество игнорировалось, Юань Мэй напоминал своим современникам о богатстве народной поэзии, о необходимости вводить в стихи народный язык, учась ему у пастухов и крестьянских мальчишек, как делал это он сам.

Поэтические произведения Юань Мэя производили на его читателей огромное впечатление искренностью чувства и смелостью мыслей. Официальной идеологии, консерватизму мышления поэт противопоставил простые человеческие переживания, уверенность в том, что человек рожден для счастья. В ряде «рассуждений» Юань Мэя («Рассуждение о сунских ученых», «Рассуждение о чувствах», «Рассуждение о любви к вещам» и др.) говорится, что именно в эмоциях проявляется характер и сущность человека; неоконфуцианцев с их ригористическим взглядом на эмоциональную сферу Юань Мэй уподоблял буддистам, проповедовавшим отказ от желаний и мирских дел.

Юань Мэй оставил более 4000 стихотворений, среди которых современники особенно ценили его любовную и пейзажную лирику. Поэт много ездил по стране (он ушел в отставку в 32 года, чтобы полностью отдаться поэтическому творчеству), посещал места, славившиеся своей красотой, и писал о своих впечатлениях от этих поездок. Так, в стихотворении «Башня желтого журавля» он описывает башню, находившуюся в уезде Учан (пров. Аньхой):

Синее небо на тысячу ли. Луна.

Башня желтого журавля. Ночь темна.

Занавес чуть приоткрыт, чья — то рука

В темном окне появилась на миг, прекрасна она.

С небом сливается Хань — река во мгле,

Горы. Их тени приникли к ночной волне.

Песнь рыбака печально звучит в ночи,

Ночь глубока, и флейта, увы, молчит…

Лодка возникла из пустоты, как во сне.

(Перевод С. Архипова)

Среди стихотворений Юань Мэя выделяется стихотворение «В деревне Пинсян», написанное под влиянием утопии Тао Юань — мина (365–427) «Персиковый источник». В нем автор рассказывает, как он посетил одну деревушку и живущие в ней простые, гостеприимные крестьяне напомнили ему людей, которые еще в древности, в дни смут и бедствий, нашли себе мирное и счастливое убежище у Персикового источника.

Теоретические взгляды Юань Мэя, его стихи, наконец, сама его необычная личность не могли оставить современников равнодушными. История китайской литературы знает не так уж много поэтов, у которых было бы такое множество друзей, учеников и почитателей, как у Юань Мэя, и которого бы так страстно ненавидели ортодоксы. Ненависть эта была вызвана независимостью поэта, его стремлением воспевать любовное чувство, что считалось неприличным с точки зрения конфуцианства, его обвиняли в «распущенности», ссылаясь на то, что у него было много учениц, чьи стихи он публиковал вместе со своими произведениями.

Среди друзей Юань Мэя были такие крупные поэты, как Чжэн Се (1693–1765), Чжао И (1727–1814), Хуан Цзин — жэнь (1749–1793), Чжан Вэнь — тао (1764–1814), поэт и драматург Цзян Ши — цюань (1725–1784). Их объединяло не только преклонение перед Юань Мэем, но и стремление следовать его заветам, выражать в стихах реальные, жизненные переживания, а тем самым — и правдиво показывать жизнь современного им общества.

Хотя Чжэн Се и продолжал гражданскую поэзию любимых им танских поэтов Ду Фу (VIII в.) и Бо Цзюй-и (VIII в.), но в его стихах отсутствует модный в то время дух подражания классическим образцам. Человек высоких нравственных устоев, презиравший погоню за служебной карьерой и стремление к богатству, он хорошо знал жизнь народа, и его стихи пронизаны сочувствием к крестьянам, которых он считал «главными» в стране (человека, по мнению Чжэн Се, делает благородным его труд, а не происхождение. Ученые думают лишь о карьере и славе, крестьяне же кормят страну). Такие стихи, как «Песня о радостях и горестях крестьян», «Вернуться домой», «Думаю о жене» направлены против сословных ограничений. Особой социальной остротой отличается его поэма «Бегство из голодающей области», в которой есть такие строки:

Десятого числа я продал сына,

И пятого числа — свою жену.

Теперь, один, бреду дорогой длинной

В чужую, незнакомую страну.

(Перевод Н. Павлович)

В стихотворении «Лихоимцы подьячие» на первый взгляд кажется, что Чжэн Се дает идеализированный образ гуманного начальника уезда и верит в доброту императора: уездный начальник заботится о больных и стариках, наводит порядок в налоговых списках, он «добр и заботлив», но в действительности он не в силах справиться с мелкими чиновниками, которые «бесчинствуют в селах», ездят «ордою разбойной», отнимая у крестьян последние крохи, «оставляя пустыми поля и амбары».

Свои полноводные житницы щедро

Недавно открыл император гуманный —

Как прежде, подьячие требуют взяток,

По — прежнему прочны тенета обмана.

(Перевод Д. Голубкова)

Поэт сравнивает мелких чиновников — «подьячих» — с злобными хищниками, с «крылатыми тиграми», которые всюду поспевают. Стихотворение заканчивается двустишием о том, что Чжэн Се не только не верит в гуманность ни начальников уезда, ни императора, но и понимает, что без их молчаливого согласия не могли бы так обирать народ чиновники:

Ах! Старшие, видно, не знают об этом…

А может — потворствуют ворам отпетым?

В стихотворении «Внезапно сочинил» Чжэн Се воспевает людей, отдавших жизнь за родину в борьбе с иноземными врагами. Героизм, говорит он, возникает из непосредственного порыва, а не из подражания героям прошлого.

Чжао И был не только поэтом, но и теоретиком литературы, а также историком. Он оставил много произведений, среди которых — «Рассуждения о поэзии», «Хронология жизни Лу Ю», поэта XII в., исторические работы «Замечания к двадцати двум династийным историям» и др. Считая, что развитие литературы связано с развитием общества, Чжао И ставил современные ему произведения выше древних. Стихи танских поэтов Ли Бо и Ду Фу, писал он, прекрасны, но теперь они не могут казаться такими свежими и новыми, как в пору их создания, поэтому незачем им подражать. Разделяя взгляды своего друга Юань Мэя на поэзию как на средство выражения индивидуальных чувств и мыслей, Чжао И создал множество превосходных стихотворений, передавших дух его времени («Читаю книги», «Живу, свободный от дел» и др.) В ряде его стихотворений звучит сочувствие крестьянам, насмешки над чиновниками, сатира на педантов — конфуцианцев и псевдоученых.

Хуан Цзин — жэнь свою короткую жизнь (он умер в тридцать четыре года) прожил в бедности. Его стихи полны грусти, воспоминаний о несбывшейся любви, неудовлетворенности — он одинок, «цель туманна». Бегут дни, у молодого поэта от печали «седеют виски». Неожиданно в чужом городе он встречает молодую женщину, необычайно похожую на его любимую, и вновь оживают со всей силой воспоминания. Рождается цикл стихов «Вспоминая былое». Поэт возвращается в город, где жила та, которую он не смог забыть, и ему кажется, словно со времени их первой встречи он прожил «три печальных жизни». В стихах Хуан Цзин — жэня часто упоминаются имена танских поэтов Ду Му (IX в.) и Ли Бо. В отличие от Чжао И поэт чувствует духовную близость к ним, жившим тысячу лет назад, близость гораздо более сильную, чем к современникам. В среде литераторов поэзия Хуан Цзин — жэня, особенно его любовная и пейзажная лирика, ценилась высоко, хотя многим он казался слишком меланхоличным, слишком экзальтированным и откровенным, современники считали вызовом его отказ от исторических и эпиграфических терминов, наводнявших стихи поэтов того времени.

Особенно лиричны стихи Хуан Цзин — жэня в жанре цы (стихи с нерегулярным метром, часто называемые исследователями «романсами»).

В лучших произведениях Хуан Цзин — жэня, таких, как «Осенние думы у столичных ворот», «Слышу крик кукушки», «Шестнадцатого числа», «Грущу под осенним ветром», «Осенняя ночь», искренно переданы переживания поэта и его необычайно острое восприятие природы (Хуан был талантливым художником и каллиграфом). В отличие от большинства своих современников, воспевающих весну, он описывал осень, увядание природы:

Звон кузнечиков смолк, облетела листва,

Потонули платаны в осенней мгле.

Побелели цветы от ночной росы,

Разливается холод по всей земле.

Чуть колышется занавес легких туч,

Месяц в море свой тонкий рог опустил.

Ветер темное небо заполонил —

Закачались, дрожа, огоньки светил.

Чей протяжный голос вдали звучит?..

(«Осенняя ночь». Перевод С. Северцева)

Чжан Вэнь — тао, как и другие поэты — друзья Юань Мэя, выступал против подражания древним образцам, считая, что каждый поэт должен выражать в стихах себя, а не своих предшественников, как бы ни были они знамениты. Во многих его стихах рассказывается о тяжелой жизни народа; особенно ярко и сильно говорит он о бедствиях простых людей в поэме «Заночевав в Баоцзи, пишу на стене» (1798), принесшей ему славу. Ряд стихов Чжан Вэнь — тао посвящены его современникам, поэтам, с которыми он был связан тесной дружбой. Чжан Вэнь — тао так же, как Хуан Цзин — жэнь, был художником и каллиграфом.

Поэт Цзян Ши — цюань, стихи которого нередко оценивались так же высоко, как произведения его друга Юань Мэя, был и крупным драматургом. В XVIII в. официально признанные драматурги, пользовавшиеся покровительством маньчжурского правительства, славили императорский двор, феодальные добродетели, повествовали о древних литераторах, но не интересовались современными проблемами. Из — за цензурных условий Цзян Ши — цюань вынужден был нередко обращаться к исторической теме, но выбор сюжетов его пьес, некоторые реплики персонажей показывают, что, изображая события прошлого, писатель пытался критиковать современность. Сохранилось десять пьес Цзяна. Одна из них — «Вечнозеленое дерево падуб» — посвящена жизни замечательного поэта — патриота XIII в. Вэнь Тянь — сяна, казненного монгольскими завоевателями Китая за отказ служить им (тема весьма злободневная в эпоху владычества маньчжурских захватчиков). В драме «Иней на коричных деревьях» воспевается ученый XVII в., казненный за отказ служить уже маньчжурам. В основу пьесы «Человок в снегу» положен эпизод из жизни ученого и писателя XVII в. Ча Цзи — цзо, заключенного в тюрьму за участие в составлении носившего антиманьчжурский характер труда по истории династии Мин и спасенного генералом У Мо — ци (которого Ча, в свою очередь, спас от голодной смерти). Широкой известностью пользовалась пьеса «Сон линьчуанца», в ней рассказывалось о жизни любимого Цзян Ши — цюанем драматурга Тан Сянь — цзу (1550–1617) и фигурировали персонажи из его пьесы «Четыре сна». Не меньшую популярность завоевала драма Цзян Ши — цюаня «Четыре струны осенью», написанная на сюжет поэмы Бо Цзюй-и «Лютня». Она, как и ряд других пьес Цзян Ши — цюаня («Аромат в пустой долине», «Башня Сянь — цзу»), посвящена трагической судьбе женщины в старом Китае.

Известным драматургом был друг Юань Мэя — Ян Чао — гуань (1712–1791), автор 32 одноактных пьес, большинство из которых содержало морализующее начало; так, в одной из них рассказывалось о человеке, который, разбогатев, забыл тех, с кем был близок в годы бедности; в другой — о мудрой женщине, сумевшей заставить императора помочь беднякам, и т. п. Эти пьесы пронизаны сочувствием к простым людям, стремлением обличить жестоких и продажных чиновников. Особенно показательна пьеса «Храм бога денег», герой которой — поэт III в. Юань Цзи, напившись допьяна, произносит инвективы по адресу бога богатства: «Ты охотно швыряешь драгоценности в драконовы [императорские] дворцы, // Позволяя их хозяевам нацеплять цветы на парчу, // А бедняков заставляешь продавать детей за долги, // Отдавать в могущественные дома, // Где и так пруды из вина и башни из мяса» (Перевод В. Семенова). Как и Цзян Ши — цюань, Ян Чао — гуань часто использовал в своих пьесах живой разговорный язык.

Однако в целом китайская драматургия XVIII столетия не дала таких шедевров, как в предшествующие века.

Меньшее, чем в XVII в., внимание уделялось и записи фольклора. Единственным исключением была деятельность Ли Дяо — юаня (1734–1803) — ученого, известного библиофила и поэта, начавшего писать очень рано. Многие произведения Ли Дяо — юаня связаны с Гуандуном — самой южной провинцией Китая, где он служил в 70‑х годах. Описанию путешествия в Гуандун посвящен сборник его стихов (1774), в 1777 г. он выпустил сборник произведений местных авторов, а затем — собрание местных народных песен («Юэ фэн»). Он также издал антологию «Шу я», включавшую стихи поэтов его родной провинции Сычуань с III по XVII в. Ему принадлежит описание различных игр, словарь значений древних иероглифов, почти вышедших из употребления, собрание разговорных выражений, использованных в произведениях литературы, «Рассуждения о стихах», заметки о драме и т. д.

«Неофициальная история конфуцианцев»

Наряду с изящной прозой, чаще всего бессюжетной, на архаичном языке, в Китае существовала и так называемая низкая проза, ведущим жанром которой был роман. Среди произведений XVIII столетия особо выделяется сатирический роман У Цзин — цзы (1701–1754) «Неофициальная история конфуцианцев» («Жулинь вайши»; завершен около 1750 г., напечатан в конце 70‑х годов XVIII в.).

Потомок семьи ученых из Цюаньцзяо (пров. Аньхой) У Цзин — цзы в 20 лет сдал экзамены на первую ученую степень сюцая, но, несмотря на редкие способности и полученное им дома превосходное образование, отказался от сдачи экзаменов на следующие степени и тем самым от карьеры чиновника. В 1736 г. под предлогом болезни он отверг приглашение участвовать в специальных экзаменах, устроенных в столице для «эрудитов» (известных ученых, не имевших высоких степеней). Это означало разрыв не только с официальными кругами, но и с родней. Еще раньше (в 1733 г.) У Цзин — цзы, разорившись, был вынужден переехать в Нанкин. Богатые родственники возмущались им, соседи насмехались над «сумасшедшим». В Нанкине он жил в бедности, замерзал по ночам в нетопленой комнате, бывал вынужден менять любимые книги на рис. Но именно здесь, вырвавшись из удушливой провинциальной атмосферы своего родного городка, он познакомился с писателями и учеными, художниками и актерами, отвергавшими узость конвенциональных воззрений, критиковавшими существующие порядки, в первую очередь — застойную экзаменационную систему. Жизнь сталкивала У Цзин — цзы с простолюдинами, чье великодушие и бескорыстие разительно контрастировали с продажностью и алчностью чиновников, завистливостью псевдоученых, скаредностью купцов. Личный жизненный опыт дал писателю материал для романа, определил глубину изображения жизни разных слоев китайского общества.

Название романа У Цзин — цзы позволяло предположить, что главные персонажи принадлежат к ученой и чиновничьей элите. Авторы «официальных» — династийных — историй, создавая биографии выдающихся, с традиционной точки зрения, людей («знаменитых полководцев», «принципиальных чиновников», «почтительных сыновей»), фиксировали определенные события в жизни «удостоенных увековечения» лиц, которые могли (и должны) были служить потомкам образцом подражания. «Неофициальная история» У Цзин — цзы не дидактическое, а сатирическое произведение с широким кругом действующих лиц (около двухсот). Это один из первых китайских романов, не связанный ни с историей, ни с народными верованиями, ни с буддийской доктриной: его персонажи — не знаменитые государственные деятели или полководцы, не представители религиозного пантеона или «существа чудесной природы», а обыкновенные люди. Действие романа из цензурных соображений формально отнесено к эпохе правления последней национальной династии Мин и охватывает период с 1487 по 1595 г. Но фактически в романе отражено время самого У Цзин — цзы (действующие лица — это современники писателя: китайскими исследователями установлено более 30 прототипов персонажей романа). Внутри указанной временной рамки персонажи являются единственным связующим звеном событий — эпизодов, кажущихся между собой не связанными. Линейная причинно — следственная связь событий почти отсутствует, эпизоды помещены рядом как бы случайно. Почти каждая глава фиксирует внимание читателя на каком — нибудь одном персонаже или одной социальной группе персонажей, в следующей главе отступающих на задний план или вообще сходящих со сцены. Пролог переносит читателя в последние годы царствования в Китае монгольской династии Юань (1280–1367) когда жил «идеальный» герой романа — Ван Мянь. Пролог «задает» тему романа: правильное воспитание человека (в традициях «чистого» — древнего конфуцианства, а не неоконфуцианской ортодоксии, ставшей официальной идеологией маньчжурского двора) формирует идеального члена семьи или общества. Ван Мянь (реальное историческое лицо) живет в деревне со своей старой матерью и пасет вола у старика — соседа Цяня; на скопленные деньги он покупает у книгоноши старые книги и, продолжая оставаться пастухом, четыре года изучает произведения древних, открывшие ему «совершенно новый мир». Ван Мянь становится известным живописцем. Купленные у него картины начальник уезда преподносит своему патрону — ученому историку Вэй Су. Восхищенный талантом юноши, сановник хочет познакомиться с ним, но Ван Мянь не хочет контактов с официальным миром, чьи представители жестоки и несправедливы. Услыхав о том, что указом императора система государственных экзаменов упрощена, он предсказывает: «Будущие кандидаты, узнав, что теперь есть легкий путь к карьере, станут пренебрежительно относиться к подлинной мудрости и правильному поведению». Ван Мянь осуждает превращение экзаменов из реального способа проверки знаний и литературного таланта в соревнования по заучиванию наизусть схоластических «восьмичленных сочинений», признанных образцовыми и вошедших в специальные антологии. Устами Ван Мяня автор романа не только критикует систему государственных экзаменов, но и — главное — подвергает осмеянию погоню людей за «богатством, рангом, успехом и славой».

В прологе сформулирована тема и идея романа. Пролог и эпилог составляют нечто вроде обрамления, в котором дана схема всего произведения, моделирующая различные поведенческие типы людей в традиционалистском феодально — бюрократическом обществе.

«Неофициальная история конфуцианцев» может быть условно поделена на три части. В первой части (гл. 2—30) содержатся эпизоды, в которых фигурируют персонажи, стремящиеся различными путями сделать карьеру или «прославить свое имя». Здесь и жестокие чиновники (типа уездных начальников Ван Хуэ и взяточника Тана, быстро продвинувшихся по служебной лестнице именно благодаря своей жестокости по отношению к народу), и богатые купцы, заносчивые и хвастливые (как самодур Фан, на глазах у каллиграфа разрывающий в клочки купленные у того парные надписи), и мелкие мошенники (монах, присваивающий большую часть масла, присылаемого ему для храмовых светильников; слуга, утаивающий деньги, данные ему на выкуп из тюрьмы незаконно арестованного человека; человек, выдающий себя за алхимика и выманивающий у легковерного ученого серебро, и др.); здесь и лицемеры (братья Ван — Добродетельный и Ван — Гуманный, за взятку предающие интересы своей родной сестры и цинично заявляющие при этом: «Великая вещь в нас, ученых, приверженность принципам»), и псевдоученые, пытающиеся добиться славы, опубликовав случайно попавшую в их руки редкую рукопись, или организовав прогулку в какое — нибудь достопримечательное место, или написав множество посредственных стихов.

Среди персонажей первой части особый интерес представляют два типа людей: один, олицетворяемый «вечными студентами» — пожилыми неудачниками — Чжоу Цзинем и Фань Цзинем, другой — двумя юношами из бедных семей — Куан Чао — жэнем и Ню Пу — ланом. Чжоу Цзинь, всю жизнь тщетно пытавшийся сдать экзамены и таким образом «выбиться в люди», служил объектом насмешек соседей и презрения богачей, лишивших его даже жалкой должности деревенского учителя. В 60 лет, благодаря счастливой случайности, он сумел сдать зкзамены, и положение его разительно изменилось: ему льстят, перед ним заискивают, он всюду желанный, почетный гость. Теперь, когда он сам решает судьбы экзаменующихся, он прогоняет молодого поэта, просившего посмотреть его стихи и проверить его знание поэзии. «Раз ты занимаешься подобной чепухой, значит серьезным делом пренебрегаешь. Ясно, что твое сочинение — пустая болтовня», — кричит разгневанный Чжоу Цзинь. Зато он «осчастливливает» такого же неудачника, каким был он сам, — бедняка Фань Цзиня, не менее двадцати раз безуспешно пытавшегося сдать экзамены. Сочинение Фань Цзиня настолько сумбурно и невнятно, что Чжоу Цзинь дважды его перечитывает, но, начав читать в третий раз, приходит к выводу, что это выдающееся произведение (поскольку он ничего в нем не понял), и сообщает о нем в столицу. После сдачи Фань Цзинем экзамена его тесть — богатый мясник Ху, прежде помыкавший им, заискивает перед ним, местная знать набивается «счастливчику» в друзья, богач Чжан дарит ему дом…

С изменением положения человека в сословном обществе меняется не только отношение к нему окружающих, меняется и он сам. Чжоу Цзинь — бедный учитель — скромен, честен, преисполнен благодарности к торговцам, купившим ему «право сдавать экзамены», он десять лет соблюдал траур по матери; получив после сдачи экзаменов назначение на пост инспектора, он решает сам проверять сочинения экзаменующихся, чтобы не допустить несправедливости. Но он груб с поэтом, он становится заносчивым и самоуверенным, он научился лицемерить и хвастаться. Еще разительнее перемена, происшедшая с Фань Цзинем. По существу, оба эти персонажа — разновидности одного и того же типа (это относится и к торговцам, и к мелким чиновникам, разнящимся друг от друга не своим внутренним миром, а деталями своей биографии), эволюция персонажа в худшую сторону обусловлена переменой его «социального лица»: преуспевающему чиновнику свойствен иной тип мышления, чем неудачливому претенденту на должность. Другим становится и отношение автора к персонажам: ноты сочувствия к неудачникам сменяются издевкой над невежественными карьеристами.

Сополагая два однотипных эпизода, герои которых легко сопоставимы, У Цзин — цзы рисует картину моральной деградации двух молодых людей, готовых пойти на сделку с совестью, как только представится случай. Куан Чао — жэнь — вначале скромный юноша, почтительный и любящий сын, из — за материальных затруднений семьи бросивший учебу и поступивший в услужение к торговцу дровами. Он переезжает в город, где вскоре узнает о тяжелой болезни отца. Денег на дорогу домой нет, он в отчаянии. Случайно встретившийся ученый дал ему деньги, Куан полон признательности. Вернувшись домой, он ухаживает за отцом, а по ночам готовится к экзаменам. С риском для жизни он спасает родителей во время пожара. Вернувшись после смерти отца в город, Куан сдает экзамены, и тут с ним происходит разительная перемена: он отказывается от прежних друзей, от жены, с которой делил бедность, отворачивается от своих покровителей, участвует в неблаговидных проделках нового приятеля и в конце концов становится таким же бесстыдным негодяем. Как же мог многообещавший юноша так быстро измениться? По мнению У Цзин — цзы, сам вкус успеха порождает коррупцию (недаром отец Куан Чао — жэня сказал перед смертью сыновьям: «… Помните, дети, что дело не в славе. Главное — это добродетель»).

Эпизод с Куаном закончен. Начинается новый, герой которого — бедный юноша, сирота Ню Пу — лан. Он по — настоящему любит поэзию и часто приходит в храм, где можно в тиши читать стихи. В этом храме умер известный поэт Ню Бу-и, проезжавший через город; перед смертью он просил старика — монаха отправить его тело на родину, а две тетради набросков его стихов передать друзьям. В отсутствие монаха Ню Пу — лан взламывает его ларец, читает стихи Ню Бу-и и, поняв, что многие из них посвящены крупным ученым и сановникам, решает выдать себя за умершего поэта, которого в городе не знают. Стечение обстоятельств помогает ему выполнить свой план: дед его умер, старый монах уехал, снобы и богачи рады знакомству с «известным поэтом» и, сами того не зная, помогают Ню в его обмане. Если падение Куан Чао — жэня было постепенным, то Ню Пу — лан меняется мгновенно. Слишком велико искушение с легкостью добиться известности и богатства.

На смену молодому мошеннику является старый актер Бао (следующий эпизод). Он пришел на суд, чтобы своими показаниями вступиться за талантливого поэта Сяня, которого хотят снять с должности начальника уезда. Бао представляет собой резкий контраст с окружающими: принадлежа по своей профессии к категории людей, презираемых в феодальном Китае, он не только не озлобился, но незаметно делает добро, не ожидая за это благодарности; он умен, отзывчив, глубоко принципиален. Он принадлежит к типу простолюдина, сохранившего принципы высокой нравственности (таковы мать Ван Мяня, его сосед Цянь, отец Куан Чао — жэня, дед Ню Пу — лана, монах, бескорыстно ухаживающий за умирающим в его храме Ню Бу-и, и др.).

Во второй части романа (гл. 31–37) У Цзин — цзы рисует настоящих ученых, которые не поддались искушению сделать карьеру или «добиться известности». Главный герой здесь — Ду Шао — цин, человек великодушный, щедрый, отзывчивый. Его вполне удовлетворяет полученная им первая ученая степень — сюцая, которая избавляет его от унижений и произвола со стороны власть имущих. Под предлогом болезни он отказывается от должности в столице. Ду Шао — цин — передовой для своего времени человек, самостоятельно мыслящий ученый. Ему чужда сословная ограниченность, он по — настоящему демократичен, поэтому его осуждают обыватели, ведь он «водится с буддийскими и даосскими монахами, ремесленниками и нищими». Он резко отзывается о сановниках, сделавших карьеру нечестным путем, насмехается над псевдоучеными и над самой системой экзаменов, плодящей карьеристов и невежд. Естественно, что некоторым персонажам романа он кажется безумным, о нем сплетничают, на него клевещут. Он уезжает с семьей в Нанкин, где может наслаждаться прекрасными видами, встречаться с поэтами и настоящими учеными. Ду Шао — цин — решительный противник феодальной морали, лишавшей женщину всех прав и обрекавшей ее жить затворницей: он относится к жене как к равной, не только любит, но и уважает ее, ценит ее мнение, приглашает участвовать в его беседах с друзьями, прогуливается с ней на глазах у возмущенных обывателей.

Среди новых друзей Ду Шао — цина — знаток древности Чи Хэн — шань, прямой и решительный человек, резко выступающий против «мужей науки», гоняющихся не за знаниями, а за чинами; великодушный и гуманный поэт Чжуан Шао — гуан, единственный из подлинных ученых, решивший служить двору, но во имя блага народа, а не личной карьеры. Однако его попытка обречена на провал — мудрому и честному человеку не место при дворе. Именно поэтому перед аудиенцией приближенные императора подсовывают скорпиона в головную повязку Чжуан Шао — гуана, и в тот самый момент, когда император, правивший страной 35 лет, задает поэту весьма примечательный вопрос — с чего начать, с улучшения ли жизни народа или с обучения чиновников ритуалу и музыке, — скорпион кусает его, и страшная боль мешает Чжуан Шао — гуану высказать свое мнение о положении дел в стране, и аудиенция прерывается. Двору не нужны и те чиновники, которые пытаются реально помочь народу, как, например, молодой тысяцкий Сяо.

Ду Шао — цин и его новые друзья решают собрать деньги на строительство храма в честь Тай Бо, старшего сына одного из императоров древности, прославившегося своими высокими нравственными принципами. По мнению героев романа, этот храм сможет также сыграть цивилизующую роль в эпоху разложения общественных нравов. Каждую весну и осень в нем будут приноситься жертвы под аккомпанемент древних музыкальных инструментов. «Это даст возможность другим ознакомиться с обрядами и музыкой, а тот, кто постигнет их, окажет нам помощь в распространении истинного учения», — говорит Чи Хэн — шань, выражая мысли самого У Цзин — цзы, сделавшего церемонию в храме кульминационным пунктом романа. Писатель считал, что возрождение древнего конфуцианства и его обрядности, привлечение в государственный аппарат подлинных конфуцианских ученых смогут способствовать изменению к лучшему общественных нравов, а следовательно, и облегчить жизнь народа.

В третьей части романа (гл. 38–54) вводится совершенно новый тип героя — по существу это персонификация конфуцианских добродетелей — почтительный сын, любящий брат, добродетельная вдова, кончающая самоубийством, чтобы последовать за мужем. В честь самоубийцы воздвигается почетная арка, а похороны превращаются в торжественную манифестацию, в которой участвуют все местные чиновники и богачи. Нормы поведения, принятые в феодальном обществе, толкнули молодую вдову на самоубийство и не только не позволили отцу удержать ее от гибельного шага, но, наоборот, вынудили его поощрить ее намерение: «Теперь наша дочь бессмертна. Что ты плачешь? Она хорошо умерла», — говорит он жене.

Примечателен эпизод, в котором фигурирует тысяцкий Сяо: посланный на восстановление разрушенного инородцами города, он «превышает полномочия»: решает устроить школы для деревенских детей, снабдить крестьянские поля водой и тратит на это свои деньги. В благодарность за труды правительство обязывает Сяо «возместить» крупную сумму (его же собственные деньги). «Ведь человеческий труд можно было получить и бесплатно, как трудовую повинность. Такая расточительность непростительна», — говорится в указе строительного ведомства.

В третьей части романа постоянно возникают ассоциации с первыми двумя частями; У Цзин — цзы выводит в ней богатых купцов, наглых и заносчивых, которые, приезжая в деревню, требуют, чтобы крестьяне встречали их с благовонными свечами, и одновременно приказывают пороть должников, а в городе устраивают вызывающие по своей пышности пиры, на которых их прихлебатели слагают о них хвалебные вирши. Хотя поведение отрицательных персонажей этой части романа не столь гнусно и жестоко, как у чиновников, выведенных в первой части, само наличие подобных персонажей и их деяния показывают, что ничто не меняется. Народ бедствует, как прежде. Надежды настоящих ученых пропадают втуне. Сами они одряхлели, некоторые умерли; храм превратился в развалины, нравы же людей не улучшились — богачи швыряют деньгами, бедняки нищают. Особенно отчетливо обрисована «порча нравов» в уезде Ухэ (намек на родной край писателя): всеобщим уважением там пользуются нажившиеся на торговых махинациях и сомнительных сделках ростовщик Пэн и откупщик Фан. Подлинного же ученого Юя, знавшего не только конфуцианский канон, законы музыки, труды историков и философов, но и военную науку, инженерное дело, сельское хозяйство (т. е. обладающего и практическими знаниями), жители Ухэ не ставили ни в грош. «Нравы в Ухэ были таковы: стоило сказать, что такой — то обладает высокими моральными качествами, как он становился общим посмешищем; упоминание о чьем — нибудь древнем, благородном происхождении вызывало насмешку; если говорили, что этот человек хорошо пишет стихи, поэмы или ритмическую прозу, люди покатывались со смеху».

Цинизм жителей Ухэ — порождение этой действительности. Дело не в недостатках отдельных людей: порочна сама феодальная система, при которой процветают жестокие чиновники, взяточники, экзаменаторы — невежды, выдающие себя за ученых, ростовщики, богатые купцы, у которых на откупе местные власти, и т. п. Из романа У Цзин — цзы видно, что идеи Конфуция о рациональном социальном порядке, о разумном управлении, при котором каждый находится на соответствующем ему месте, о деятельном участии человека в жизни общества оказываются в явном контрасте с реальной действительностью, с идейной опустошенностью и разложением чиновничества, карьеризмом и тупостью кандидатов на должности, с продажностью членов государственного аппарата. Разрешение конфликта идеала с действительностью У Цзин — цзы видит в уходе от службы в мир личных отношений, мир науки и искусства. В эпилоге (гл. 55) писатель выводит четырех «выдающихся» героев; все они простые горожане (жители Нанкина), все они зарабатывают на жизнь своим трудом, сохраняя свое достоинство и выше всего ценя свою независимость. Один из них — Цзи — прекрасный каллиграф, писавший лишь по вдохновению, не считаясь с желаниями заказчиков. Если у него были деньги, он тратил их на еду, а остальные отдавал первому встречному нищему. Другой — поэт и художник Гай — имел когда — то небольшое состояние, но истратил его, принимая у себя талантливых людей, помогая им в нужде. Обеднев, он продал все, кроме любимых книг, с которыми не мог расстаться. Купив маленькую чайную, он все свободное время отдавал поэзии и живописи. Портной Цзин (ремесло которого считалось презренным в старом Китае) — прекрасный музыкант. На жизнь он зарабатывает шитьем, и никто не может запретить ему «играть на цитре или писать стихи». «Я не хочу быть богатым и знатным, не хочу ни перед кем заискивать. Разве не приятнее быть самому себе хозяином?» — говорит он людям, убеждающим его стать «образованным человеком» и познакомиться с учеными людьми. Продавец бумажных фитилей Ван прекрасно играет в облавные шашки и с легкостью обыгрывает заносчивых богачей, хвастающихся тем, на какие высокие ставки они играют.

Каллиграфия, живопись, поэзия, игра на цитре и игра в облавные шашки (занятия, традиционно считавшиеся благородными развлечениями ученых) — вот что составляет смысл жизни четырех «удивительных» людей, которых объединяет страсть к искусству, нравственная чистота и богатый духовный мир, стремление освободиться от условностей феодальной морали, идеалы, которым они остаются верны, несмотря на все превратности судьбы. У Цзин — цзы рисует как бы коллективный, «составной» портрет людей, черты которых взаимодополняют друг друга. Эпилог как бы «реализует» заложенные в прологе идеи Ван Мяня («идеального» героя пролога), который, узнав, что его собираются назначить придворным историографом, уходит в горы. Отказ от карьеры, отшельничество — один из способов борьбы с действительностью. Но есть и другой: четыре «удивительных» героя остаются в своей среде, ведут простой и скромный образ жизни, не гонясь за карьерой и славой, тем самым реально воздействуя на окружающих, являясь примером человеческого достоинства, независимости, бескорыстия, очищающего влияния искусства. Эпилог замыкает рамку романа не только структурно, но и идейно: свои надежды У Цзин — цзы возлагает на людей из народа.

«Неофициальная история конфуцианцев» — первое крупное произведение китайской прозы, где описательные части не выделены по языку и стилю из общего повествования, ведущегося на разговорном языке. У Цзин — цзы избегал употребления стандартной поэтической лексики, используя диалекты Нанкина, Янчжоу, Ханчжоу, Сучжоу и других городов Китая XVIII в. В отличие от предшествующих (и последующих) романов в «Неофициальной истории конфуцианцев» отсутствуют вставные стихотворные описания и песни. От сказовой традиции остались только двустишия в названиях глав и четверостишия в их конце. У Цзин — цзы отказался от традиции включения вставных стихов в прозаический текст романа, и потому особенно сильное впечатление производит перекличка двух стихотворений — открывающего пролог и завершающего эпилог.

У Цзин — цзы мастер диалога и речевой характеристики, особенно персонажей из низов общества. Он широко использует пословицы и поговорки, обогащает язык романа местными народными словечками, жаргоном чиновников и ученых — начетчиков. Для характеристики героев автор часто прибегает к двуплановому построению образа, обыгрывая противоречия между словами и реальными поступками людей, между самооценкой человека и его настоящей сущностью.

Стремясь к максимальной выразительности, У Цзин — цзы избегал статичных описаний, тормозящих развитие действия, широко использовал лаконичные характерные детали. Блестяще служит характеристике скряги Яна деталь, включенная У Цзин — цзы в описание смерти героя: никто из членов семьи Яна не может понять, почему он, уже бездыханный, все время поднимает два пальца. Наконец его жена догадывается потушить второй фитиль в лампе, и Ян, облегченно вздохнув, умирает.

В ряде предшествовавших роману произведений У Цзин — цзы встречается и критика действительности, и элементы сатиры, но «Неофициальная история конфуцианцев» — первое в китайской литературе произведение, в котором сатира выступает как средство универсального изображения жизни.

«Сон в красном тереме»

Величайшим произведением китайской прозы является роман Цао Сюэ — циня (1724–1764) «Сон в красном тереме» («Хун лоу мэн»), изданный лишь в 1792 г. и неоднократно запрещавшийся правительством как «первый в ряду развратных книг». Цао Сюэ — цинь — потомок знатной семьи: его прадед, дед и отец занимали высокий наследственный доходный пост инспектора императорских текстильных мастерских. Император Кан — си благоволил к деду будущего писателя и во время своих поездок на юг четыре раза останавливался в его доме. Но после смерти Кан — си семья Цао подверглась опале, имущество ее было конфисковано, и в 50‑х годах Цао Сюэ — циню пришлось переехать в горную деревушку поблизости от Пекина, где он жил в бедности и писал свой роман. Он успел написать первые 80 глав, остальные 40 были дописаны Гао Э (видимо, по наметкам, которые оставил Цао Сюэ — цинь). Многие исследователи подчеркивают автобиографический характер романа: судьба рода Цзя (в двух дворцах которого протекает действие романа) сходна с судьбой семьи автора «Сна в красном тереме». Писатель прямо говорит, что ему самому пришлось пережить когда — то «период чудесных снов», поэтому он и решил «поведать миру «Историю камня», скрыв подлинные события и факты», просто рассказать о «девушках минувших дней», «излить свою душу». Такое исповедальное обращение к читателю непривычно для китайской прозы. Кроме того, в приведенном отрывке содержатся намеки на три названия, которые поочередно давал своему роману Цао Сюэ — цинь. «История камня» связана с креационным мифом: заделывая пролом в небосводе, богиня Нюй — ва сплавила вместе 36 501 разноцветный камень. Последний камень оказался лишним, но, побывав в руках у богини, он приобрел чудесные свойства: мог передвигаться, увеличиваться или уменьшаться в размере, но вечно страдал оттого, что не вошел в число выбранных Нюй — ва камней. Однажды у подножья хребта Цингэн, где лежал камень, уселись беседовавшие между собой буддийский и даосский монахи. Взгляд их упал на кристально чистый камень, который тут же сжался и стал размером не больше нефритовой подвески к вееру. Буддийский монах поднял камень и сказал: надо написать на нем несколько иероглифов, чтобы кто — нибудь, увидевший его волшебные свойства, отнес его в семью ученых, «в приют наслаждений и роскоши, богатства и неги». Прошло много веков, монах Кун — кун, стремившийся постичь истину и стать бессмертным, проходя мимо хребта Цингэн, увидел камень, на поверхности которого выступали следы иероглифов; там было записано, где камню суждено явиться человеком на свет, перечислялись мелкие семейные события, говорилось, что он будет проводить время в женских покоях, приводились стихи, которыми он будет увлекаться, и только годы и название династии стерлись бесследно. По просьбе камня Кун — кун переписал всю историю, чтобы поведать ее потомкам. Рукопись попала к Цао Сюэ — циню, и он, перечитав ее десять раз и пять раз исправив, поделил на главы и разделы, составил оглавление и дал название «История 12 шпилек из Цзиньлина» (т. е. история 12 красавиц из Нанкина). В записи на камне повествовалось о скитаниях камня по свету, о том, как он явился к фее Предостерегающей от иллюзий и она оставила его у себя во дворце Алой зари. Гуляя по западному берегу реки Душ, камень увидел траву бессмертия — Пурпурную жемчужину, полюбил ее и каждый день орошал сладкой росой, чтобы она могла прожить долгие годы. Превратившись в девушку, она обещала камню отблагодарить его за росу слезами. Далее действие из мифологического пространства переносится в реальный земной план — во дворец Жунго в Нанкине, принадлежавший одной из ветвей аристократического рода Цзя. Жена чиновника Цзя Чжуна родила сына, во рту которого нашли кусочек нефрита, «сверкающий всеми цветами радуги»; мальчика назвали Бао — юй — Драгоценный Нефрит. Так время повествования в прологе — вечность — становится конкретно — историческим временем. Проходит несколько лет, и во дворец Жунго привозят двоюродную сестру Бао — юя, лишившуюся матери, болезненную девочку Линь Дай — юй. Дети подружились. Когда к ним присоединяется другая двоюродная сестра Бао — юя, Бао — чай (Драгоценная Шпилька), Дай — юй ревнует к ней Бао — юя. Дай — юй нервозна, капризна, замкнута и горда, она часто ссорится с братом, обижается на служанок, которые предпочитают ей спокойную и умеющую привлечь к себе людей Бао — чай.

Бао — юй посещает область Небесных грез и встречает фею Предостерегающую от иллюзий. Она показывает ему книгу судеб «Двенадцати шпилек из Цзиньлина» (т. е. открывает ему судьбы его подруг — сестер и любимых служанок). Прислужницы феи поют ему двенадцать песен, но он не понимает их, а проснувшись, забывает. Забытый сон Бао — юя — это как бы «воспоминания о будущем», «Сон в красном тереме». По мере развития событий, сбываются предсказания, содержавшиеся в песнях и в стихах, прочитанных Бао — юем в книге судеб. Название «Двенадцать шпилек» концентрировало внимание на судьбах девушек, «Сон в красном тереме» — на буддийской идее: сон — это жизнь со всеми ее страданиями. В начале романа Цао Сюэ — цинь говорит, что «главная идея этой книги» — сон. Красный цвет символизирует богатство, «красный терем» — дворец, в котором протекает жизнь Бао — юя и его подруг. В то же время, по тонкому наблюдению Л. П. Сычева, обилие оттенков красного цвета в романе подчеркивает символичность этого цвета, а преобладание оттенка дахун — цвет капель крови — говорит о печали, вызванной быстротечностью жизни и бесплодностью мирских страданий.

В романе наблюдается сложное взаимопроникновение и взамодействие различных пластов реальности и сверхреальности — мифологизм пролога и эпилога, сны Бао — юя, переносящие его в область Небесных грез, появление в решающие моменты жизни Бао — юя буддийского и даосского монахов; двойственная природа главных героев: Бао — юй — камень, посланный на землю, чтобы испытать сон жизни, Дай — юй — земное воплощение травы бессмертия. Имена появляющихся в обрамлении романа персонажей — Чжэнь Ши — инь и Цзя Юй — цунь — при омонимической замене означают «Подлинные события скрыты вымышленными словами», т. е. содержат указание на аллегоричность романа, в котором истинной оказывается сверхреальность, реальность же объявляется «сном жизни». В отдельных частях особенно важную роль играет буддийско — даосская символика — роль нефритовой подвески в жизни Бао — юя, символика имен, одежды и украшений, метафорическое название сада — «Целостное видение», в котором проводят время Бао — юй и его подруги, и т. п.

«Сон в красном тереме» — многоплановое произведение с рядом сюжетных линий и множеством персонажей из разных слоев современного Цао Сюэ — циню общества. В центре романа — жизнь Бао — юя и наиболее тесно связанных с ним людей. Отец Бао — юя, Цзя Чжэн, — ортодоксальный конфуцианец, единственный из семьи Цзя активно служащий государству. Он считает сына изнеженным и самоуверенным мальчишкой, избалованным бабушкой (своей матерью), которой даже он — глава семьи — не смеет перечить. Отца возмущают приятельские отношения Бао — юя с актером, его нежелание готовиться к государственным экзаменам, читать канонические книги, его дружба со служанками, «роняющая его достоинство». Сын действительно не хочет делать карьеры, у него своя духовная жизнь, недоступная ни его отцу, ни обожающей его бабушке. Лучше всех его понимает Линь Дай — юй, так же как он любящая природу и поэзию. Они вместе читают знаменитые пьесы о любви, цитируют их во время литературных игр, обмениваются стихотворными посланиями, вместе хоронят лепестки опавших цветов, чтобы их не затоптали. Благоразумная Бао — чай, как и старшее поколение семьи, и некоторые служанки советуют Бао — юю не раздражать отца, заниматься «восьмичленными сочинениями», чтобы сдать экзамены, проводить побольше времени с чиновниками, бывающими в доме. Дай — юй понимает, что брат не создан для государственной службы, он дорог ей именно своим отличием от окружающих, своей душевной тонкостью.

Эстетические взгляды Бао — юя особенно отчетливо выражены в главах 17–18, где он, тринадцатилетний мальчик, по приказу отца вместе с ним сопровождает гостей, осматривающих сад, разбитый в честь ожидаемого прибытия своей старшей сестры, ставшей наложницей императора. Нужно придумать вертикальные парные надписи, названия для беседок, гротов, каменных горок. Лучшие названия придумывает Бао — юй, который, несмотря на гнев отца, понимающего, что сын бросает ему вызов, настаивает на своем: каждое место должно быть названо в соответствии с его ролью в саду, с учетом того, что оно есть часть сада как целого ансамбля. Несмотря на присутствие гостей, отец резко обрывает Бао — юя, грубо ругает его и вместе с тем неожиданно для самого себя испытывает чувство гордости, слыша похвалы гостей в адрес сына.

В этой сцене едва ли не впервые в китайской литературе с такой психологической точностью передана противоречивость душевного состояния человека.

Бао — юй отличается от своей среды не только нежеланием сдавать экзамены и отвращением к чиновничьей службе, но и отношением к служанкам. Не обращая внимания на насмешки и осуждение старших в семье, Бао — юй, считающий, что «женщины созданы из воды, мужчины — из грязи», проводит много времени с девушками, которые по самому своему положению беззащитны, но обладают чувством собственного достоинства, мечтают о простом человеческом счастье, о праве на любовь. Бао — юй полон симпатии к своим подругам, он радуется их маленьким радостям, сочувствует их бедам, старается помочь. Из — за этой дружбы порой портятся отношения Бао — юя с матерью. Рассерженная его шутливым флиртом со своей главной служанкой Цзинь — чуань, госпожа Ван выгоняет ее из дому. Цзинь — чуань кончает собой, бросившись в колодец. Мать, почувствовавшая угрызения совести, утешает потрясенного Бао — юя, но смягчает обстановку Бао — чай, которая успокаивает г-жу Ван, убеждая ее не сокрушаться о такой девушке, которая решилась покончить собой, бросив тем самым вызов традиционным устоям.

По — иному реагирует Цзя Чжэн, услышав от младшего сына, что Цзинь — чуань бросилась в колодец, «не вынеся позора» (Бао — юй якобы ее изнасиловал). Не разобравшись в сути дела, он избивает до полусмерти Бао — юя, которого спасает лишь вмешательство старой г-жи Цзя. Цзинь — чуань не единственная служанка в доме Цзя, которую постигает трагическая участь, умирает Цинь — вэнь, выгнанная матерью Бао — юя. Смерть ее производит такое впечатление на юношу, что он совершает жертвоприношение и произносит поминальное слово — плач по Цинь — вэнь, удивительно поэтичный и проникновенный. Сам факт сочинения «Поминального слова», посвященного служанке, необычен, и то, что в конце чтения Бао — юй видит Линь Дай — юй, которую он в первую минуту принял за дух Цинь — вэнь, символично: фразеология «Слова» позволяет предположить, что в сознании Бао — юя облик погибшей девушки сливается с образом Дай — юй, что не случайно. Дай — юй, которая не может забыть о том, что она бедная родственница, сомневается в любви Бао — юя, все время «проверяет» его отношение к себе, мучается из — за затеваемых ею самой ссор, плачет, как бы выполняя обещание «травы бессмертия» воздать «слезами за сладкую росу».

Линь Дай — юй знает, что старшие в семье хотят видеть женой Бао — юя не ее, а Бао — чай. Ведь само небо предопределило союз Золота (золотое ожерелье Бао — чай) и нефрита (нефритовая подвеска Бао — юя). Но Бао — юй, не осознающий символики своей нефритовой подвески, стремится от нее избавиться. При первой встрече с Дай — юй он со злостью срывает с шеи нефрит и швыряет его в сторону: «Все говорят только о нем, а обо мне и не вспоминают! Не нужна мне эта дрянь!» В 29‑й главе (поразительной по насыщенности внутренними диалогами Бао — юя и Дай — юй), рассердившись на слова Дай — юй о его «женитьбе, предопределенной самим Небом», Бао — юй сорвал с шеи нефритовую подвеску и, швырнув ее на землю, закричал: «Дрянь! Разобью тебя вдребезги и делу конец!» Служанкам с трудом удается унять разбушевавшегося юношу. Этот жест значим и в реалистическом плане романа (им Бао — юй хотел доказать свою любовь Дай — юй), и в аллегорическом (во второй из песен, услышанных Бао — юем в покоях феи Предостерегающей от иллюзий, названной «Вся жизнь — ошибка», звучат слова: «Все говорят: // Связаны золото с нефритом судьбою. // Я ж вспоминаю: // камень и дерево клятву давали» — перевод Л. Н. Меньшикова). «Камень» и «дерево» (намек на девушку Линь Дай — юй, фамильный знак которой — Линь — означает «лес», отсюда — «дерево») — это Бао — юй и Линь Дай — юй. В свое время Бао — юй не понял смысла этих слов (гл. 5), но через пять лет он его постигает.

Как — то, переодеваясь, Бао — юй забыл взять со столика свою подвеску, и та исчезла; после этого он сделался «вялым, ленивым и стал заговариваться». Надеясь, что союз с Бао — чай вернет здоровье Бао — юю (золото «притянет» нефрит), его бабушка и мать решают поженить их, но держат свой план в секрете, боясь, что Бао — юй даже в состоянии отупения сможет воспротивиться женитьбе на нелюбимой девушке. Линь Дай — юй случайно узнает о готовящейся свадьбе, у нее начинается горловое кровотечение, и она умирает. Бао — юй, думая, что его женят на Дай — юй, оживляется от радости, хотя «в речах его по — прежнему чувствовалось безумие». Уверенный, что он снимает брачное покрывало с головы Дай — юй, он неожиданно видит перед собой Бао — чай и требует, чтобы к нему привели Линь Дай — юй, которая к этому времени была уже мертва. Он впадает в забытье и сто дней не выходит из своих покоев, состояние его то улучшается, то ухудшается. Наконец в дом вызывается буддийских монах, которого слуги не хотят впускать, приняв за обманщика. Он приносит Бао — юю его подвеску, тот, к ужасу домашних, хочет вернуть ее монаху. (Интерпретированное в даосско — буддийских терминах, это желание символизирует не только «освобождение от себя», как следствие достижения просветления, но и стремление освободиться от способности к состраданию, ведущей к страданию.) Бао — юй теряет сознание и попадает в область Небесных грез. Снова он видит книгу судеб «Двенадцати драгоценных шпилек», читает «Дополнительные реестры судеб девушек из Цзиньлина» (теперь уже понимая, о ком идет речь); выйдя из комнаты, где хранились книги судеб, он видит диковинные цветы и редкостные травы, но внимание его сраву сосредоточивается на тоненькой зеленой травке с листиками, отливающими пурпуром; сторожащая ее фея пытается прогнать Бао — юя от Пурпурной жемчужины, как называется эта трава, но чей — то голос зовет Хрустальноблещущего служителя (так звали камень, воплощением которого является Бао — юй, когда он — в прологе — орошал росой траву бессмертия). Он видит души умерших девушек, одни зовут его, другие гонят, его преследуют богатыри — служители с плетями в руках, но буддийский монах выводит его из страны бессмертных. Бао — юй приходит в себя. Нефрит возвращает ему разум. Отец настаивает, чтобы сын возобновил прерванные из — за болезни занятия и участвовал в экзаменах. Бао — юй выполняет требование отца, усердно занимается, блестяще сдает экзамен на вторую ученую тепень цзюйжэня, но не возвращается домой. Император, читая экзаменационные сочинения, обращает внимание на сочинение, подписанное именем Цзя Бао — юя, велит навести справки о его семье, амнистирует его родных и возвращает конфискованное имущество семье. По его приказу ищут исчезнувшего после экзамена Бао — юя, но найти не могут. Цзя Чжэн везет на родину тело своей матери, чтобы похоронить ее там; в дороге он пишет письмо домой и вдруг видит на носу лодки фигуру человека с обритой головой, босого, закутанного в красный шерстяной плащ. Он узнает в нем сына, кидается к нему, но неизвестно откуда появившиеся буддийский и даосский монахи подхватывают Бао — юя под руки со словами: «Все нити, связывающие тебя с бренным миром, порваны! Почему ты до сих пор не уходишь?» Они тащат его за собой. В эпилоге снова появляются персонажи пролога — Цзя Юй — цунь, сосланный по обвинению во взяточничестве, и Чжэнь Ши — инь, ставший даосским монахом. Чжэнь объясняет Цзя: «Область Небесных грез» — это «обитель истинного и неизменного». Бао — юй, дважды просматривавший книги судеб, узнал из них, как найти туда путь. «Если травка бессмертная ушла в мир праведников, разве не мог чудотворный нефрит уйти туда же?» Простившись с Цзя Юй — цунем, Чжэнь встречает буддийского и даосского монахов, которые провожают Бао — юя туда, «откуда он пришел», и должны объяснить ему «смысл того, что он пережил». Дальше эпилог повторяет ситуацию пролога: даос Кун — кун снова проходит мимо хребта Цингэн и видит тот самый камень, который не был использован богиней Нюй — ва при починке небосвода. Теперь на обратной стороне камня видна длинная запись, рассказывающая о «треволнениях», испытанных им в мире людей. Кун — кун переписывает историю камня и отправляется на поиски «свободного от мирских страстей» человека, чтобы попросить его поведать миру историю камня, «чтобы все поняли, что в самом удивительном нет ничего удивительного, в простом нет ничего простого, в истинном — нет истинного, в ложном — ложного». Этим человеком оказывается Цао Сюэ — цинь… Параллелизм между прологом и эпилогом придает композиции романа форму замкнутого круга.

Сложна не только структура романа, со множеством пересекающихся сюжетных линий, сложен и внутренний мир персонажей. До появления «Сна в красном тереме» китайская проза не проявляла интереса к душевному состоянию героев, к смене их настроений, к их переживаниям. Описание любовной тоски, душевного смятения, мук ревности, надежды, сменяющейся отчаянием, радости, переходящей в печаль, пристальное внимание к психологии отдельных персонажей — вот то новое, что привнес в китайский роман Цао Сюэ — цинь и что сделало его произведение великим завоеванием китайской литературы XVIII в. Главное, что занимает писателя, — это взаимоотношения людей и связь между поступками персонажей и чувственным опытом. Он проводит четкую грань между любовью и чувственной страстью. Те, кто ищет только удовлетворения своей чувственности, счастливы. Любящие же по — настоящему страдают. Они не только становятся жертвами манипуляций других людей, но и обречены на гибель из — за своей душевной незащищенности, ранимости, хрупкости. Гордая девушка Ю Сань — цзе, сумевшая проявить подлинное мужество, отвергая посягательства окружающих ее сластолюбцев, кончает самоубийством, будучи не в состоянии пережить, что любимый ею юноша усомнился в ее чистоте. Он же бросает мир людей и пускается в путь вместе с даосским монахом: ему противно общество, губящее всякую возможность чистой любви. Смерть, самоубийство из — за любви означают осуждение всего, что ставит ей преграды: алчности, расчета, ненависти, социального неравенства. Трагическая развязка (китайскому роману не присущая) предопределена не только «волей неба», но и реальной действительностью: с точки зрения старших, Линь Дай — юй не ровня Бао — юю, да и ждать от нее здоровых детей нельзя. Сама основа романа — история упадка и краха влиятельной аристократической семьи — несет в себе морализующий смысл: закономерность и неизбежность этого упадка осмысливаются в терминах нравственности — безнравственности. Группы персонажей выражают диаметрально противоположные системы взглядов; Бао — юй мечтает освободить девушек от необходимости становиться женами (замужние женщины кажутся ему вульгарными и хитрыми эгоистками), он знает, как обращаются с девушками мужчины в дворцах клана Цзя. Но он бессилен что — либо изменить; а его попытки противостоять существующим нормам и условностям и добиться счастья с Линь Дай — юй встречают противодействие со стороны выразителей конвенциональных взглядов, защищающих или воплощающих эти нормы.

Роман Цао Сюэ — циня представляет собой нечто вроде энциклопедии нравов традиционного китайского общества. Автор рисует картину жизни современного ему Китая. Многие страницы «Сна в красном тереме» посвящены описанию роскошных дворцов семьи Цзя, многочисленные члены которой живут за счет крестьян. В 53 главе романа приводится список продуктов, сданных жителями деревни в качестве арендной платы. По словам старосты, урожай был плохим, и крестьяне голодали, но арендная плата была собрана своевременно и в должном (огромном) размере. Другим источником обогащения семьи Цзя является ростовщичество. Даже знатные дамы дают деньги под большие проценты. Примеры коварства, рассказы о трагической судьбе покончивших с собой женщин семьи Цзя нагляднее, чем любое морализующее рассуждение, показывают, как развращает людей возможность безнаказанно распоряжаться чужими судьбами.

В романе Цао Сюэ — циня более четырехсот действующих лиц, это представители самых разных слоев общества, общественных групп. Но сюжет организуется вокруг нескольких центральных героев. Подобная структура романа, стройная композиция, четкое развитие сюжетной линии отличают «Сон в красном тереме» от раннего китайского романа, с недостаточно прочной связью отдельных эпизодов. Несмотря на во многом символическую основу романа, автор придавал очень большое значение жизненному правдоподобию описываемых событий, стараясь как — то индивидуализировать своих героев, в ряде мест «Сна в красном тереме» содержатся критические высказывания о пресловутых «романах о красавицах и талантливых юношах», в которых «на тысячу песен один лишь мотив, у сотни героев похожие лица».

Подробно выписанные портреты персонажей дополняются детальным описанием их одежды, украшений, их комнат и вещей. Полное описание дается не сразу, а постепенно, дополняется новыми шрихами и деталями (таково, например, описание внешности Бао — юя в третьей главе романа, дополняющееся в последующих главах). Таким же способом описывается и дворец Жунго (сначала — краткое описание, затем дополнительные детали, подмеченные Линь Дай — юй, Бао — чай и другими персонажами, впервые попадающими туда). Описывая дворец Жунго таким, каким его видит деревенская старуха Лю, Цао Сюэ — цинь использует метод остранения: старуха никогда раньше не видела зеркала и испугалась, решив, что навстречу ей идет ее покойная мать. У нее начинает рябить в глазах от яркости красок, от обилия драгоценностей в комнате Бао — юя, куда она нечаянно забрела. Далеко не так безобидно, как может показаться, ее изумление при виде изысканных яств, поданных на стол: «Тех денег, которые истрачены на одно это угощение, у нас в деревне хватило бы на целый год!» — говорит она. Увидев шелк, которым собираются заклеить окна в комнате госпожи, Лю восклицает: «Нам в голову не пришло бы шить даже платья из такого шелка! Неужели вам не жалко заклеивать им окна?» На это хозяйка дворца удивленно отвечает: «А что с ним делать? Ведь платья из него получаются некрасивые!»

Этот диалог достаточно выразительно показывает пропасть между жизнью деревенской старухи и владелицы дворца Жунго. Лю — не просто комическая фигура, она важное связующее звено между кланом Цзя и деревенскими жителями. Она олицетворение здравого смысла. Бао — юй, которого притягивает ее простота и естественность, охотно слушает рассказываемые ею нехитрые истории, однако ищет в них скрытый смысл.

И структура «Сна в красном тереме», и психологическая мотивированность поступков персонажей, превосходные стихи, органически входящие в текст романа, отточенный язык, в основе которого лежит пекинский диалект, — все это составляет художественные достоинства романа Цао Сюэ — циня, одного из шедевров не только китайской, но и мировой литературы.

«Сон в красном тереме» породил многочисленные подражания и продолжения, начавшие появляться с конца XVIII в. и выходившие на протяжении XIX в., — романы любовные с налетом эротики. В большинстве своем эти произведения похожи друг на друга в первую очередь тем, что они завершаются счастливым концом: Бао — юй женится на Линь Дай — юй и делает чиновничью карьеру. Эпигоны Цао Сюэ — циня проповедовали преданность государю, почтительность к старшим, теорию «воздаяния за добро и наказания за зло». Острота конфликта, лежащего в основе романа Цао Сюэ — циня, снималась.

Сходная участь постигла и сатирический роман; завоевания У Цзин — цзы во многом утрачиваются в сатирико — фантастическом романе конца XVIII в., даже в лучшем произведении этого жанра — романе Ли Бай — чуаня (1719–1771) «Следы бессмертных на зеленых полях» (написан в 1764 г.). Действие романа, видимо, из цензурных соображений отнесено ко второй половине XVI в., когда правила национальная династия Мин. В центре — семья начальника уезда Лэн Суна (прозванного продажными чиновниками Лэн Шуем — «Холодная вода»). И он, и его сын (которого он назвал Лэн Юй — бин — «Холоднее льда») владеют искусством даосов. Лэн Юй — бин, несмотря на свои таланты, не получает заслуженного им первого места на экзамене, так как он отказался дать взятку продажному канцлеру Янь Суну (реальное историческое лицо). Клеветой канцлер добился того, что справедливого и мудрого министра казнят. Лэн Юй — бин, потрясенный этой казнью, решает отказаться от чиновничьей карьеры и вместо подготовки к дальнейшим экзаменам обучается искусству летать на облаках, карает злодеев, помогает нуждающимся в помощи. Вместе со своими учениками он преследует алчных чиновников и раздает беднякам отнятое у них с помощью волшебства серебро. Обличительной тенденцией роман Ли Бай — чуаня сходен с «Неофициальной историей конфуцианцев».

Своеобразно преломилось влияние «Неофициальной истории конфуцианцев» в романе Ся Цзин — цюя (1706–1787) «Непринужденные речи деревенского старца» (завершен в 1779 г.). Широко образованный человек, Ся Цзин — цюй не смог сдать государственные экзамены, и потому был вынужден служить секретарем у разных чиновников, тщетно пытаясь привлечь к себе внимание двора. Его роман демонстрирует незаурядную эрудицию автора и содержит рассуждения на самые разные темы: о классическом каноне, об исторических и философских сочинениях, о политических учениях и стратегии, военном искусстве, медицине и математике, пропаганду конфуцианской морали и разоблачение «ересей» (т. е. буддизма и даосизма), призыв к преданности государю и сыновней почтительности. Эти взгляды выражает, как правило, главный герой романа — Вэнь Бо — правоверный конфуцианец, превосходный политик, мудрый советник государя. Вэнь Бо, несмотря на свою изящную и хрупкую внешность светского щеголя, обладает феноменальной физической силой. Но, конечно, больше всего он привлекает широтой познаний, успехами в области «практических» наук, пропагандой важности этих наук для управления страной, о чем говорилось и в «Неофициальной истории конфуцианцев». Однако в целом это произведение несколько декларативно и противоречиво — главный герой романа утверждает конфуцианскую ортодоксию, борется с буддийскими и даосскими «ересями» и в то же время обладает магическими способностями и может даже менять свой внешний вид.

В героическом романе конца XVIII в. в отличие от подобных произведений предшествующих веков вместо народных героев, заступников обиженных и угнетенных, воспеваются каратели крестьянского и народно — освободительного движения. Так, сюжет романа Ту Шэня (1744–1801) «История книжного червя» (вышел в 1800 г.) непосредственно связан с историей жесточайшего подавления маньчжурским полководцем Фу Наем восстания народности мяо (1796). Ту Шэнь в восторженных тонах описывает приключения непобедимого генерала Гань Дина (под именем которого в романе выведен Фу Най) — волшебника и замечательного полководца, успешно воюющего с юньнаньскими патриотами и с повстанцами мяо в Южном Китае. Фантастика в некоторой мере смягчает ортодоксально — националистическое звучание романа, написанного на древнем языке, что — после появления романов У Цзин — цзы и Цао Сюэ — циня — было шагом назад в развитии повествовательной прозы.

Новеллы и записки

Широкой популярностью в Китае XVIII в. пользовались сборники фантастических рассказов, продолжавшие традиции знаменитого новеллиста XVII в. Пу Сун — лина. Таких сборников появлялось в то время довольно много, например «Трещотка сторожа» Шэнь Цин — фэна, «Странные рассказы у окошка, освещенного светлячками» Хао Гэ — цзы, «Болтовня о тенях» Гуан Ши — хао, «Мелкие слова из уезда Люхэ» Ту Шэня и др.

Среди подобных книг выделяется обширное собрание (состоящее из пяти сборников) «Заметки из хижины Великое в малом» Цзи Юня (1724–1805). Сборники выходили с 1789 по 1798 г., все сочинение целиком вышло в 1800 г. Цзи Юнь был крупным ученым с разносторонними интересами; помимо того, что он был одним из главных редакторов «Генерального каталога всех книг, распределенных по четырем разделам» и составителем «Сборника резюме книг», входящих в императорскую библиотеку, ему принадлежит ряд филологических исследований, предисловий к чужим трудам; выступал он и как составитель и издатель поэтических антологий. Он занимал высокие чиновничьи посты, был наставником наследного принца, а за несколько дней до смерти вступил в должность помощника первого министра. Эти обстоятельства его жизни, равно как и конфуцианское образование и воспитание, наложили определенный отпечаток умеренности на тон его «этической» критики, содержащейся в «Заметках из хижины Великое в малом». Сборники, входящие в это сочинение, относятся к роду прозы малых форм, именуемой «би — цзи», (букв. — «Записи вслед за кистью»), характерными чертами которой является включение разных жанров (новелл, рассказов, быличек, анекдотов и бессюжетных записей, посвященных примечательным событиям или содержащих рассуждения о нравах и обычаях эпохи, о различных местностях, о произведениях литературы, истории и философии).

Следуя традидии своих предшественников, Цзи Юнь стремился придать характер достоверности и фактографичности не только заметкам, но и тем фабульным призведениям, в основе которых лежал авторский вымысел. Для этого он называл имена рассказчиков, ссылался на свидетелей происшествия, указывая его дату и место действия; главное же — из самого невероятного случая он делал конкретный назидательный вывод, адресованный читателю — современнику. Новым по сравнению с предшественниками было стремление Цзи Юня создать целостную картину действительности с помощью наглядных примеров. Впервые в сборниках бицзи за разрозненными заметками — наблюдениями и отдельными размышлениями стоит единый «наблюдатель», выносящий оценки тому, что он видел или о чем ему рассказывали.

Многие рассказы и былички в сборниках Цзи Юня связаны с народными верованиями. Однако фантастика подчинена дидактическим целям. У сверхъестественных сил есть своя «логика поведения», они действуют не «со зла», не по капризу, а целенаправленно, карая дурных людей и награждая добрых. Они видят все, что делают люди, и даже обладают способностью знать то, что человек задумал втайне от всех. А раз духи и оборотни видят человека буквально «насквозь», то люди должны об этом помнить и вести себя подобающим члену семьи и общества образом.

Верша свой суд над людьми, сверхъестественные силы действуют, подчиняясь определенной целесообразности, определенному закону отношений в обществе, установленному Небом, познанному и сформулированному конфуцианскими мудрецами глубокой древности. Цель автора — наставить людей на истинный путь. Для этого он использует и буддийскую теорию воздаяния за поступки, совершенные человеком при жизни. Но Цзи Юнь не стремится вызвать у читателя суеверный ужас перед сверхъестественными силами, наоборот, он постоянно подчеркивает, что человеку праведной жизни духи и бесы не страшны, нечисть бессильна перед добродетельными людьми. Более того, Цзи Юнь показывает, что сама по себе нечисть не страшна, так как она ведет себя разумно, в основе ее действий — причинность, а не иррациональность. Строгие нравственные принципы, активная доброта, подлинная (а не мнимая) ученость — вот качества, наиболее ценимые «исполнителями закона» (т. е. самим автором). К самым дурным свойствам человеческой натуры автор относит развращенность, злобу, нечестивость, жестокость, педантизм, непочтительность к старшим и недобросовестность в выполнении своих обязанностей.

С особой силой написаны рассказы, обличающие педантов — начетчиков: один из них своим упрямством и приверженностью к старине («не понимал, что в наши дни все по — иному, чем в древности») разрушил счастье любящей пары и послужил причиной смерти девушки и безумия юноши; другой, свято соблюдая «нормы поведения», не решился окликнуть спящую женщину, ребенок которой играл в опасной близости от колодца, а отправился на розыски ее мужа. Пока он ходил, ребенок упал в колодец и погиб.

Несмотря на обилие отрицательных персонажей, Цзи Юнь в целом оптимистически оценивает возможности человеческой природы, на этом строится сам тип «воспитательного» рассказа.

Он не считает, что человек от природы плох; в ряде его рассказов люди под влиянием обстоятельств или с помощью сверхъестественных сил меняются к лучшему. Зло, по убеждению писателя, лишь временное нарушение гармонии, существующей в хорошо организованном обществе. Читателя должно было укрепить в этом мнении и то обстоятельство, что не только положительные примеры благотворно влияют на людей.

Цзи Юнь проповедует конфуцианскую мораль. Человек должен помнить, что он является членом общества, а обязанности члена общества начинаются с семьи. Следовательно, надо вести себя как подобает хорошему семьянину, проявлять уважение к старшим в семье и в обществе, служить духам предков, не ожидая от них награды за это. Цзи Юнь выбирает жанр короткого рассказа или новеллы, не требующих показа переживаний героев, их внутреннего мира. Он «генерализует» характер своих персонажей по одному какому — либо качеству, одной страсти (алчность, скупость, лицемерие, честность, распутство и т. п.). Его персонажи обладают заранее заданным характером и чаще всего фигурируют в отдельном эпизоде, не связанном с их предшествующей жизнью и ею не обусловленном.

В отличие от древних авторов рассказов о необычайном, не интересовавшихся поведением разных людей в одной и той же ситуации, для Цзи Юня важно именно это повторение одних и тех же ситуаций. Из рассказа в рассказ «накапливаются» отдельные черты поведения героев. Складывается своеобразный тип персонажа, причем центр тяжести приходится на ситуацию, в которой этот тип проявляет себя. Такой тип часто формируется профессией или образом мышления персонажей. Так, из рассказа в рассказ обрастает все новыми чертами образ начетчика: в одном рассказе он строг и требователен к своим ученикам, но сам втайне предается разврату, в другом — он участвует в обмане, цель которого — по дешевке купить дом, в третьем — он собирается обманом лишить вдову ее имущества; в новой ситуации он хвастлив и заносчив или оказывается трусом и лицемером. Конфуцианская норма задает идеальный характер; такого нормативного характера в рассказах Цзи Юня нет, но некоторые персонажи приближаются к этому идеалу, большинство же показано как отклонение от него. Должное незримо присутствует повсюду, и мера индивидуальности персонажей — это мера отклонения или приближения к идеальному типу. Цзи Юнь делает акцент на моральном аспекте человеческого поведения, т. е. на аспекте понятийно воспринимаемом, а не на индивидуальном, неповторимом, образном. Отсюда — скупость индивидуальных черт (портрета, деталей), замена их словесными характеристиками, говорящими больше мысли, чем образному представлению.

Определенная радикальность взглядов Цзи Юня сказалась в том, что свое моральное назидание, свое доказательство действия универсального закона он проводит и в тех случаях, когда описываемое событие заострено политически. «Закон» в высшем смысле этого слова карает любого, какой бы высокий пост он ни занимал; и наоборот, достоинство «маленького» человека охраняется «законом» от посягательства власть имущих. Цзи Юнь был не только воспитателем нравов, но и критиком некоторых явлений социальной действительности (особенно притеснения рабов и слуг, а также падения нравов). Он исповедовал конфуцианскую теорию активного участия человека в жизни общества. Поэтому он осуждает и буддийского монаха, который ушел от мира (эгоистически думая лишь о себе), и даосского отшельника, много лет сидевшего в горах, не произнося ни слова. Бегство от жизни, от моральной ответственности (какую бы форму это бегство ни принимало) чуждо Цзи Юню, требовавшему от человека добросовестного выполнения своего долга. Это проявляется и в бессюжетных произведениях, включенных в его сборники. Так, в одной из заметок, говорящих об общественной позиции писателя, читаем: «Экзамены предназначены для того, чтобы у экзаменаторов было больше прихлебателей». В другой заметке Цзи Юнь, пять раз назначавшийся главным экзаменатором, резко критикует экзаменационную систему.

Некоторые писатели конца XVIII — первой половины XIX в. подражали «Заметкам из хижины Великое в малом». Среди таких подражаний можно отметить «Услышанные рассказы» Юэ Цзюня (предисловие датировано 1792 г.), «Болтовню» Сю Юань — чжуна (предисловие 1827 г.), сборники заметок Ван Тао. Но наибольший интерес представляет сборник бицзи уже упоминавшегося крупного поэта XVIII в. Юань Мэя «О чем не говорил Учитель» (завершен в 1796 г.). Само название этого сборника звучало как вызов конфуцианцам, твердо помнившим, что «Учитель (Конфуций. — О. Ф.) не говорил о чудесах, применении физической силы, смутах и духах» («Луньюй», гл.7). Из 1023 произведений, входящих в сборник, 937 связаны с темой сверхъестественного или со сверхъестественными персонажами. Хотя в некоторых рассказах Юань Мэя и есть элементы обличения и дидактики, они не являются определяющими в его сборнике. Главное, это полет фантазии самого автора, но фантазии, словно сознательно сдерживаемой рамками реальных народных верований его эпохи. Иногда кажется, что ученый — этнограф брал верх над рассказчиком занимательных историй.

Если рассказы Цзи Юня строятся на оппозиции «добрый — злой», «честный — лгун», «добросовестно выполняющий свои обязанности — манкирующий ими» и т. п., то большинство рассказов Юань Мэя строится на оппозиции «живой — мертвый» (с ней связаны рассказы об ублаготворении мертвых — жертвоприношениях их духам, о мести злых духов, которые были людьми, несправедливо казненными или убитыми, самоубийцами, плохо захороненными, о воскрешении из мертвых, о помощи душ мертвых своим близким и т. п.). Фигурируют в сборнике Юань Мэя и оборотни, представители пантеона богов, маги, шаманки, гадатели. В ряде рассказов встречаются мотивы, распространенные в мировом фольклоре (чудесное рождение, сказочное вредительство, чудесный помощник, чудесная жена — помощница, путешествие в подземное царство; золото или серебро, полученное человеком от сверхъестественного существа, превращается в пепел, дым или бумагу, и т. п.). В нескольких рассказах сохранились реликты архаичных представлений (реликты мифа о государе — змееборце). С точки зрения фольклорности сборника Юань Мэя показательно, что в нем есть рассказы, в которых люди упрекают или разоблачают сверхъестественные существа, плохо выполняющие свои обязанности (бог грома по ошибке убил сына крестьянина; дух кумирни, получая от жителей деревни жертвоприношения, не дал дождя во время засухи; бог земли хитростью выманил жертвоприношение и т. п.), т. е. «должное» нарушает не человек, а «существа чудесной природы», те, кто в сборниках Цзи Юня выполнял роль судей, следящих за поведением людей. Благодаря такому смещению акцентов дидактика исчезает, вытесняясь занимательностью.

Если Цзи Юнь постоянно проводит мысль о том, что нечисть не страшна человеку праведной жизни, то Юань Мэй считает смелость главным качеством человека, способного победить нечисть. Он гораздо в меньшей степени традиционалист, чем Цзи Юнь, ибо во многих его рассказах герои больше полагаются на свою физическую силу, чем на свои нравственные достоинства. В известном смысле — это можно назвать «фольклорным» подходом к проблеме — речь идет об отражении психологии народа, а не ученых. Если у Цзи Юня нечисть не страшна, поскольку действия ее логичны и целенаправленны (хорошего человека она не тронет), то у Юань Мэя в основе действий нечисти лежит не причинность, а случайность: нельзя предугадать, как поведет себя бес или оборотень, можно только предположить, что их действия будут скорее во вред, чем на пользу людям (ибо вредоносность — в самой природе нечисти, что близко к ее фольклорной трактовке).

Рассказы Цзи Юня рисуют упорядоченный мир, где сверхъестественные силы, выполняющие функции «воспитания» человека, действуют, подчиняясь законам отношений в обществе (даже бесы не выходят на улицу днем и редко задевают тех, кто их не трогает). В хаотическом мире, изображаемом Юань Мэем, ни о каком порядке не может быть и речи: бесы толпятся на улицах и дорогах, задевают людей, вредят им без всякого повода; даже боги и духи ссорятся между собой, посланцы Царства мертвых за взятки отпускают людей, которых должны были привести к судье Царства мертвых, духи шантажируют людей, обворовывающих их, и т. п. В этих условиях может возникнуть либо фантастическая вера в судьбу, либо скептическое отношение к всесилию сверхъестественных существ. Фатализма в рассказах Юань Мэя нет, скепсис же в ряде случаев проявляется. В некоторых рассказах разоблачается коррупция, процветающая в реальном мире.

Скупой на детали, когда речь идет о людях, Юань Мэй довольно подробно описывает внешность сверхъестественных существ. Общими для описания нечисти являются черты необычные и «пугающие» (огромный рост, несоразмерность головы и туловища, зеленые зрачки, испускающие ослепительный свет, и т. п.). То же относится и к описанию мест действия: «земной» пейзаж почти никогда не описывается, пейзаж и обстановка «иного» мира описываются детально.

Примечательны этнографически точные детали в рассказах и заметках о нравах и обычаях различных китайских племен, о брачных обрядах в разных районах Китая. В то же время, повествуя о реально существующих странах, Юань Мэй часто сообщает совершенно невероятные подробности об их обычаях, стремясь не к достоверности, а к занимательности. Существенно то, что в рассказываемых им небылицах отчетливо проявляется традиционное представление о жителях чужих стран, как о варварах, на которых не распространяется благотворное цивилизующее влияние китайской культуры. Это идущее от древности традиционное противопоставление своей культуры чужой некультуре, хаотичности напоминает положения средневековой географии, описывающей «человеко — зверей». Это связано с представлением о варварах как о «не вполне людях». Жители некоторых вымышленных Юань Мэем стран изображаются им как животные или как несовершенные (недоделанные при творении) мифические существа. Например, в рассказе «Иноземные страны» люди погружаются в зимнюю спячку, «не пьют, не едят, не произносят ни слова»; жители страны «Наказанных небом» толстые, маленькие и безголовые. «Глазами им служили соски, сверкавшие при движении, а ртом — пупок; они подносили к пупку пищу, втягивали ее и ели».

Если Цзи Юнь не дает названий своим рассказам (отдельный рассказ — единичный случай — менее важен для него, чем весь сборник, дающий картину жизни в целом, определяющий нормы поведения людей), то в сборнике Юань Мэя каждый рассказ имеет свое название. Писателю интересен каждый отдельный случай, каждое необычайное происшествие ценно для него само по себе, а не как звено некоей системы. Юань Мэй стремится не к единству (как это делал Цзи Юнь), а к сложности и разнообразию впечатлений.

На рубеже XVIII–XIX вв. были созданы «Шесть записок о быстротечной жизни» — единственное дошедшее до нас произведение литератора и художника Шэнь Фу (1763–1808). Китайская литература до появления этих записок не знала другого произведения, в котором с такой исповедальной искренностью автор рассказывал бы о своей жизни. В этом автобиографическом произведении, близком к дневниковым записям от первого лица, глубоко личные переживания перемежаются воспоминаниями о поездках по различным живописным районам страны, заметками о стихах и картинах, об искусстве садоводства, размышлениями о житейских радостях и бытовых мелочах. Главное же место занимает безыскусный и необычайно искренний рассказ о простой и скромной жизни молодой четы (Шэнь Фу и его рано умершей молодой жены Юнь), влюбленной в красоту и поэзию.

Непривычно читать в старой китайской прозе такие, например, строки: «Чем дольше были мы вместе, тем больше привязывались друг к другу. Где бы мы ни встретились, в темной ли комнате или в узком коридоре, мы брались за руки и спрашивали: «Куда ты идешь?» Честно говоря, мы старались сначала, чтобы нас не видели сидящими или прогуливающимися вместе, но вскоре мы перестали обращать на это внимание. Если Юнь сидела, разговаривая с кем — нибудь, и замечала, что я подхожу, она вставала или подвигалась, чтобы я мог рядом с ней сесть. И все это делалось естественно, почти незаметно для нас самих, и хотя вначале мы стеснялись этого, потом это вошло в привычку».

Шэнь Фу — художник — научил молодую жену любить природу и искусство. Многие страницы «Записок» посвящены их беседам о стихах, описанию прогулок, наслаждению природой, которая давала им столько радостей. Летом молодая чета поселилась в деревенском домике; сидя в тени, они удили рыбу, вечерами поднимались на холм, чтобы посмотреть на заходящее солнце, сочиняли стихи. Всходила луна, трещали цикады, муж и жена усаживались на стоявшую у изгороди бамбуковую лежанку и пили подогретое вино, которое выносила им старуха. Юнь, очарованная этим местом, как — то сказала: «“Когда — нибудь мы построим здесь домик; купим десять му земли, посадим овощи. Ты будешь рисовать, я вышивать, и этим мы будем зарабатывать достаточно денег, чтобы покупать вино и слагать стихи во время обеда. Одетые в простое платье, питаясь простой пищей, мы сможем прожить здесь долгую и счастливую жизнь, никуда не выезжая”. Я согласился с нею от всей души. Это место сохранилось по сей день, а та единственная, которая знала мое сердце, умерла. Увы!»

Таким простым, безыскусственным и в то же время высокопоэтичным языком написаны «Записки» Шэнь Фу. В них нет удивительных событий, драматических сцен, но они до сих пор волнуют читателей своей неподдельной искренностью, глубиной чувства и лиризмом.

Появление «Записок» Шэнь Фу свидетельствует о росте индивидуального начала, характерного для лучших произведений XVIII в. Несмотря на жестокие цензурные условия, на преследования литераторов, на жесткие каноны ортодоксальной литературы, в поэзии, романе и сборниках прозы малых форм растут личностное и гражданское начала. В XVIII в. повесть не развивается вообще, драматургия отступает на задний план, но высшие достижения китайской литературы того периода — романы «Неофициальная история конфуцианцев» У Цзин — цзы и особенно «Сон в красном тереме» Цао Сюэ — циня — остаются непревзойденными до сих пор, по праву занимая видное место в мировой литературе.

Глава 3. Корейская литература

М. И. Никитина, А. Ф. Троцевич

Корея XVIII в. и движение «Сирхак»

XVIII столетие — период расцвета корейской литературы. В это время достигают наибольшей активности все основные процессы в социальной, экономической и культурной жизни страны, обозначившиеся в XVII в. На XVIII в. приходится подъем идейного движения «Сирхак» («За практическое знание»), вызванного к жизни глубокими противоречиями корейского феодализма веком ранее. Его сторонники, лучшие представители мыслящей части общества, стремились осознать положение своего государства и найти для него пути выхода из внутриполитического и экономического тупика, в котором оно оказалось после японского (1592–1598) и маньчжурского (1637) вторжений.

Постепенно восстанавливалась разрушенная войнами экономика, прежде всего — сельское хозяйство. Возросла роль городов не только как административных центров, но и как центров ремесла и торговли, увеличилась численность их населения. Все активней заявляло о себе среднее сословие. Однако феодально — бюрократическое государство оказалось неспособным примениться к требованиям времени. Искусственные ограничения, сдерживавшие внутреннюю и внешнюю торговлю, тормозили развитие экономики. Политика «закрытых дверей», обрекавшая страну на внешнеполитическую изоляцию, наносила также ущерб корейской науке и культуре.

К XVIII в. с особой наглядностью выявляется несостоятельность феодально — бюрократической системы и в выполнении ею своих непосредственных традиционных функций управления, ее неспособность обеспечивать порядок и стабильность в государстве. Не утихала борьба за власть придворных партий, определявшая внутриполитический климат в стране, оттягивавшая мысль и энергию представителей высшего сословия от решения насущных проблем экономики, политики и культуры. Не один век работала эта гигантская мясорубка, приводимая в движение по очереди то одной, то другой вставшей у власти партией, уничтожавшей своих противников. И даже крутые меры государей Ёнджо (1725–1776) и Чонджо (1777–1800), которые сами были видными сирхакистами, мыслителями и учеными, много сделавшими для развития науки, экономики и культуры страны (особенно — Чонджо), не могли ее остановить.

Выход из кризиса сторонники движения «Сирхак» видели в реформах. Они требовали преобразований в самых различных областях жизни. Критикуя современную им систему землепользования с ее поборами и произволом, они настаивали на справедливом наделении землей тех, кто ее обрабатывает. (Так, в трудах Пак Чивона и Чон Ягёна отразились крестьянские представления об уравнительном землепользовании.) Большое внимание они уделяли реформе образования. Одним из их требований было упразднение системы государственных экзаменов на чин, ориентировавшей на книжное, оторванное от жизни знание, на схоластическое толкование древних китайских текстов, отнимавшей на подготовку многие годы. Сторонники «Сирхак» призывали к развитию практических наук, заимствованию научных и технических достижений Китая и Запада, активно выступали за отмену политики «закрытых дверей», тормозившей не только развитие экономики, но и научной мысли Кореи. Они также ратовали за равенство возможностей в получении знаний для представителей всех сословий, призывая создать необходимые условия для талантливых людей из низов, резко критиковали представителей высшего сословия за косность мысли и паразитический образ жизни.

Движение «Сирхак» было единым идеологическим явлением, порожденным определенными историческими условиями, сложившимися в Корее в XVII–XVIII вв., но люди, которые выдвигали и пропагандировали сирхакистские идеи, организационно были разобщены. В литературно — общественной жизни того времени наметились два основных центра, что являлось естественным отражением внутриполитической жизни страны, высшее сословие которой разделилось в XVII в. на две партии — «южную» и «западную» (которая в свою очередь разбилась на две враждующие партии — «стариков» и «молодых»).

Одним из центров притяжения литературных и интеллектуальных сил являлось семейство Ли во главе с Ли Иком (1692–1764), крупным сирхакистом, выдающимся ученым, видным мыслителем и талантливым поэтом, и его племянником Ли Ёнхю — не менее яркой фигурой в истории корейской литературной и общественно — политической мысли. К ним примыкали сыновья Ли Ёнхю — Ли Гахван и Ли Онджин, каждый из которых оставил заметный след в истории корейской литературы и культуры, а также ученики и последовали Ли Ика и Ли Ёнхю — Ан Джонбок (1712–1791), Сим Гвансе (1712–1775), Ли Гванса и др. В этом содружестве ученых, мыслителей и поэтов сформировался и Чон Ягён (лит. имя — Дасан) (1762–1836), виднейший сирхакист, гордость корейской культуры. Это объединение сложилось на базе «южной» оппозиционной партии.

Другое объединение оформилось на основе «западной» партии. Его лидерами были Хон Дэён (1731–1783) и Пак Чивон (1737–1805) — знаменитые деятели «Сирхак». К ним тяготели Ли Согу (1754—?), Пак Чега (1750–1805), Лю Дыккон (1748—?), Ли Донму (1741–1793), которых современники окрестили «четырьмя стихотворцами», отдавая должное их поэтическому дарованию, а также — ряд других учеников и последователей Хон Дэёна и Пак Чивона.

Сторонники «западной» партии занимали высокие государственные посты, они выезжали за границу в составе различных посольств и миссий, довольно частых в XVIII в. Этими преимуществами пользовались люди круга Хон Дэёна — Пак Чивона. Представители же группы Ли Ика — Ли Ёнхю, как правило, были далеки от служебных дел, от активного участия в государственной деятельности и занимались науками. В силу того, что условия, в которых жили и творили представители двух групп сирхакистов, были несколько различны, при единстве общих тенденций (признание необходимости обращения к реальному знанию, отказа от книжной схоластики, необходимости учиться у Китая и европейских стран и т. д.) наблюдалась некоторая разница в их устремлениях и интересах, отражавшаяся и в сфере общественно — политической мысли, и в области литературной, в частности — поэзии. Сами группы сирхакистов осознавались современниками в значительной степени как различные поэтические школы.

Движение «Сирхак» — сложное и противоречивое явление. Объективно деятельность его сторонников была направлена против современной им социальной системы и расшатывала основы феодального общества. Однако осмысление ими общественных явлений не выходило за пределы традиционных, в основном конфуцианских представлений о личности и социуме. Все они осознавали себя преданными подданными государя и, радея о благе государства, видели главную свою задачу в укреплении его устоев, полагая, что распространение знаний, проведение реформ и нравственное оздоровление общества именно этому и будут содействовать.

Сирхакистское движение оказывало давление на правящие круги. Ряд требований сирхакистов был частично проведен в жизнь благодаря усилиям государей Ёнджо и Чонджо. При их поддержке выходили научные издания по истории, географии, агротехнике, медицине и т. д. В 1776 г. была учреждена придворная библиотека (Кюджангак), насчитывавшая к концу века около 180 тыс. томов. Был расширен круг лиц, допускавшихся к государственным экзаменам, отменен ряд жестоких уголовных наказаний и т. д. Немаловажное значение имело постепенное расширение внешней торговли и оживление дипломатических связей с соседними странами. Последнее обстоятельство оказывало огромное воздействие на развитие корейской научной мысли и культуры в целом.

Особенно важными для корейской культуры были связи с Китаем, откуда корейцы получали информацию о достижениях европейской науки (географические карты мира, астрономические теории, математические знания и т. д.), о технических новшествах в различных областях. В Пекине они также знакомились с новинками китайской научной и философской мысли, например, с трудами мыслителя Дай Чжэня (1723–1777) и других китайских философов и ученых XVII–XVIII вв., оказавших влияние на сирхакистов, приобщались к новым веяниям в общественной жизни, письменной словесности, искусстве, приобретали книги.

Активный интерес к достижениям зарубежной научной мысли, идеологическим и религиозным учениям соседствовал в корейской культуре XVII–XVIII вв. с обостренным вниманием к собственным духовным ценностям, прежде всего — истории своего народа. Это внимание определялось двумя тенденциями. Одна, связанная с критическим отношением к действительности, порожденным сирхакистской мыслью, проявилась, например, в пересмотре оценки деятельности некоторых государей правящей династии Ли, утвердившейся в 1392 г., прежде всего — Седжо (1456–1468). В результате этого был посмертно восстановлен в правах ряд лиц, пострадавших от его жестокости, в том числе — некоторые видные деятели культуры.

Другая тенденция, своего рода этнокультурная защитная реакция, не раз возникавшая в периоды усиленных контактов Кореи со своими соседями, нашла выражение также в изучении собственной истории — мифологической и реальной, но — в первую очередь тех ее страниц, которые говорили о славном прошлом, обращение к которым поднимало национальное самоуважение. С этой тенденцией связан и поворот к архаике в сфере государственного ритуала, например, — к погребальному ритуалу времен расцвета Объединенного Силла (VII–X вв.), первого единого корейского государства, ритуалу, за которым кроется миф о Женщине — Солнце и ее родителях. Об этом свидетельствует установление в 1740 г. в г. Кэсоне перед могилой посмертно реабилитированного государственного деятеля и философа Чон Монджу (1337–1392) стелы, в основании которой покоится черепаха, вершину — венчает дракон (черепаха и дракон — пара мифологических родителей, дающих жизнь солярному божеству). Общественная потребность в национально — культурном самоутверждении сливалась с потребностью познать себя, взглянуть на себя новыми глазами, которая реализовалась в появлении трудов не только по истории, но и по этнографии, в изучении собственного языка и литературы, в широком интересе и к письменной поэзии на родном языке.

Как неоднократно случалось в кризисные периоды истории Кореи, в XVII и особенно в XVIII в. с особой остротой встает проблема нравственного состояния общества и в связи с ней — проблема положительной личности. Эпоха выдвинула несколько ее вариантов. Во — первых, явно обозначилась официальная охранительная тенденция. В это время создается своего рода культ преданных подданных — высших чиновников, отказавшихся изменить своему государю и поплатившихся за это жизнью: Чон Монджу, «шестеро казненных» и др. В данном случае удачно сочетались государственные и сирхакистские «интересы», поскольку образцы верности проявили люди, являвшиеся гордостью корейской науки и культуры. Так, в «шестерку казненных» входили Пак Пхэннён, Сон Саммун, Ли Гэ, талантливые ученые, участвовавшие в создании корейской письменности.

Официальный идеал сановника, находящегося на службе, обладающего достоинствами высокообразованной личности, готового отдать жизнь во имя долга вассала, был традиционным для корейской культуры; он создавался не без воздействия конфуцианских представлений о преданном подданном и — с помощью конфуцианской фразеологии. Однако в его основе лежали прежде всего древние корейские воззрения на идеального «младшего», мыслившегося неотъемлемой частью социально значимого лица — «старшего», которые сложились во времена Объединенного Силла.

Эпоха породила также и такие варианты положительной личности, которые в той или иной степени отличались от официального. Один из них был близок официальному — чиновник, находящийся на службе, образованный и принципиальный. Его отличает истовая преданность интересам простого народа, которая проявляется в энергичной деятельности на официальном посту (начальник уезда, например, как это было реально с Пак Чивоном, Чон Ягёном, Пак Чега и другими сирхакистами). В основе этого варианта положительной личности лежит откорректированный сирхакистской мыслью древний конфуцианский идеал чиновника, заботящегося о вверенных ему подданных, как о детях. Сирхакисты, считая готовность к реальной деятельности и участие в ней главным в современном образованном человеке, требовали от чиновника «внимательно вслушиваться в стоны народа». (Ср. приведенное ниже стихотворение Ли Ёнхю.)

Другой вариант положительной личности — человак, свободный от социальных обязательств, или — представитель социальных низов, ценность которого определяется высокими нравственными достоинствами, трезвым умом и его практической деятельностью на благо общества.

Этот тип положительного героя возник в результате синтеза нескольких культурных тенденций. В нем угадываются древние конфуцианские представления о высокой нравственности человека как об основной ценности, не зависящей от сословной принадлежности. В нем можно усмотреть и воздействие даосской мысли, склонной к парадоксу, породившей идеал нищего мудреца (ср.: Чжуан — цзы был крайне беден и жил тем, что плел на продажу сандалии), а также идеи утилитаризма — производительного труда, приносящего практическую пользу людям — идеи, развитые еще в трудах древних китайских мыслителей. Кроме того, можно предположить и влияние древних корейских воззрений на личность и социум, сложившихся в Объединенном Силла, согласно которым состояние социума и космоса зависят от любого человека безотносительно к его социальному положению и возрасту, а также — архаической ритуальной традиции, в которой высшее знание связывалось со старостью и нищенством (ср. фигуру старца — жреца в солярном культе). И, разумеется, этот идеал поддерживался демократическими тенденциями эпохи, отражавшими рост активности среднего сословия и низов общества.

По — прежнему продолжает существовать традиционный тип литературного героя, за которым стоит вполне реальная для того времени модель поведения и образа жизни, — чиновника, ушедшего со службы, порвавшего с миром суеты и удалившегося на лоно природы. Тема ухода от мира, появившаяся в корейской литературе в XII–XIII вв., оставалась одной из постоянных ее тем вплоть до XX в. Порожденная социальной нестабильностью, особенно актуальная в периоды обостренной борьбы придворных партий, она звучит и в XVIII в., питая пейзажную лирику. Однако если ранее уходу со службы корейская общественная мысль не находила достойной альтернативы, то в период расцвета «Сирхак» она противопоставила анахорету идеал положительной личности сирхакистского типа. Эта оппозиция хорошо заметна в упомянутом стихотворении Ли Ёнхю, в котором автор, напутствуя своего друга — чиновника, едущего на должность, предостерегает его от сочинения пейзажных стихов.

Укрепляет свои позиции в литературе герой (и автор) из средних и низших слоев общества, вошедший в нее веком ранее благодаря поэзии на родном языке. В прозе — повести и романе — это обездоленный герой, который обретает славу и высокие посты только благодаря личным качествам. Не претендуя на нормативность, он вносит свою долю в общий идеал эпохи, утверждая активную жизненную позицию личности.

Поэзия на ханмуне

В этот период необычайно высоким был престиж словесности на ханмуне. Она была не только официальной словесностью корейского государства, но и несла передовые идеи и новое знание, и она же отвечала национально — культурной потребности в освещении и изучении собственных духовных ценностей. По — прежнему почетное место в ней занимала поэзия, развивавшаяся в пределах заданной китайской традицией системы жанров. Заимствованная в древности, эта система была жесткой, нормативной в своих формальных проявлениях. Однако в своем содержании корейская поэзия на ханмуне была достаточно свободна: актуальность отдельных жанров и их содержание определялись эпохой — они находились в прямой зависимости от идеологических процессов, шедших в корейской культуре.

Характерной особенностью времени было внимание к поэзии акпу (кит. юэфу), виду литературы, традиционно связанному с народным поэтическим творчеством. В течение XVIII в. создается более десятка сборников, содержащих иногда до ста и более произведений, как, например, сборник Ли Ика «Акпу Сонхо», оказавший большое влияние на творчество поэтов — современников. Акпу этого периода слагались на сюжеты древних преданий и легенд, посвящались мифологическим и историческим персонажам корейской древности. Например, сборник Лим Чхантхэка (1680–1721) «Хэдон акпу» («Акпу Страны, что к востоку от моря»), содержащий 35 произведений, включает «Стихи о Тангуне», стихи «Тигр Пэктусана» и др., обращенные к мифологическому и историческому прошлому корейского народа. Сборник Ли Гванса (1705–1777) «Тонгук акпу» («Акпу Восточного государства») содержит 30 стихотворений; среди них — «Алтарь на горе Тхэбэксан» — стихотворение, посвященное славным страницам корейской истории, «Улица, над которой луна ясна» — стихотворение, героем которого является легендарный жрец древности Чхоён, и т. д. В акпу авторов XVIII в. отражались раздумья об историческом прошлом страны, как, например, в «Пяти произведениях в стиле акпу», созданных выдающимся историком Ан Джонбоком («Сдерживаю чувства, вглядываясь в историю Восточного государства» и др.).

Особое направление в акпу составляют стихотворения — переводы народных песен или корейских стихов, написанных в народном стиле, а также — корейских поэтических произведений в жанре сиджо. Сборник Хон Нянхо «Чхонгу тангок» («Короткие напевы Страны зеленых холмов»), акпу Нам Юёна (1698–1773) и др. В этот период на хамун переводятся не только сиджо, но и произведения, созданные в другом национальном поэтическом жанре — каса. Именно в XVIII в. были переведены известные поэмы Чон Чхоля (1537–1594).

Обращение авторов XVIII в., писавших на ханмуне, к поэзии на родном языке было одним из проявлений внимания корейской культуры к своим национальным истокам. Такого рода переводческая работа свидетельствует о стремлении деятелей корейской культуры «повысить в ранге» поэтические произведения на родном языке, введя их в сферу словесности на ханмуне. За этим кроется также желание помочь национальной поэзии обрести известность за пределами страны. Сходное явление в истории Кореи отмечалось ранее, особенно в IX–X вв., во времена широких контактов корейского государства с внешним миром, стимулировавших вспышку национально — культурного самоутверждения перед лицом Китая.

Эта тенденция корейской культуры XVIII в. — обостренный интерес к национальным аспектам корейской духовной культуры — проявлялась прежде всего в деятельности сирхакистской группы во главе с Ли Иком и Ли Ёнхю (лит. имя — Отшельник из Хехвана). Изучение отечественной истории, преданий, легенд и т. д. накладывало отпечаток не только на поэтическое творчество. Оно отражалось и на их общественно — политической мысли, сказываясь в стремлении нащупать пути развития своего государства, отечественной культуры на основе усвоения знания иных стран и осмысления собственного исторического опыта. Высшим проявлением этой тенденции было творчество выдающегося мыслителя Чон Ягёна, предложившего программу преобразований общества на базе утопических идей о социальной справедливости, подсказанных архаическими общинными традициями.

Заметные сдвиги происходили почти во всех видах и жанрах поэзии на ханмуне, в том числе и в стихах — си (кит. ши). При сохранении традиционной тематики (социальная критика, пейзажная лирика и т. д.) характер их содержания явно менялся, приближаясь к корейской действительности XVIII в. Примером может служить стихотворение Ли Ёнхю «Отшельник из Хехвана черновиком стихотворения — си напутствует Сима — посла по имени Гвансе, едущего на должность в Ёнчхон»:

Средь простого народа в обычае — простые слова.

Литераторы же их не употребляют.

Вы — разом оправдайте их,

Дайте понять литераторам их важность.

Ёнчхон — захолустье, да к тому же — малое.

Занять в нем высокий пост — это и есть думать о людях.

Прошу Вас, делая вид, что любуетесь солнцем, луной и скалами,

Внимательно вслушиваться в стоны народа.

Знаками на письме не воспевайте ветер и луну,

В словах не устремляйтесь к чаре с вином.

Рассказывайте только о должности, которую вы исполняете.

Это и полагайте истинным литературным творением!

В этом стихотворении автор обращается к своему единомышленнику, поэту Сим Гвансе. В нем слышится сирхакистский призыв к конкретному действию на благо общества: вникать в нужды обиженных и страждущих, помогать им, не позволять себе даже в свободное время отвлекаться на воспевание пейзажей и вина — вот истинное назначение человека, находящегося на государственной службе. Отражение же этой деятельности в поэтическом слове — основная задача сирхакиста как поэта.

Поэзии на ханмуне, обращенной к социальной проблематике, особенно творениям сирхакистов, свойственна резкая публицистичность. Однако это не мешало им быть талантливыми пейзажистами и тонкими лириками. Многогранным было творчество Чон Ягёна, равно сильного и в социальной критике (например, стихотворение «Охваченный тревогой», в котором он с болью и горечыо пишет об алчности, жестокости власть имущих и о низком нравственном состоянии общества, не способного дать им отпор), и в пейзажной живописи словом (например, «Вода и камень», стихотворение, в котором мастерски воссоздана картина столкновения противоборствующих сил природы). Пак Чивону принадлежат стихи, содержащие резкую критику конфуцианских схоластов, далеких от понимания жизненных интересов государства, отставших от времени и смешных в своих амбициях представлять истинное знание («Отшельнику из Чхвасо»). В то же время современники высоко оценивали небольшое, полное трагизма стихотворение Пак Чивона «Ёнам вспоминает усопшего старшего брата» и поэму «Из беседки Чхонсок наблюдаю, как рождается солнце», состоящую из семидесяти строк.

Поэма занимает особое место в корейской литературе XVIII в. В ней сопоставлены два плана. Один — это план конкретного пейзажа, который открывается взору из знаменитой беседки Чхонсок (Скопление скал), расположенной на морском побережье в горах Кымгансан. Он изображается как динамическая картина восхода солнца над бурным и холодным морем, насыщенная цветом, звуком, движением. Второй план — мифологический — грандиозная панорама действия космических сил, облеченных в мифологические образы. Рождение солнца изображается в поэме как результат столкновения мощных космических сил, мешающих появлению солнца, с силами, содействующими его рождению, в ходе вечного взаимного противоборства которых появляется дневное светило.

Поэт, наблюдающий с обрыва в ночной темноте бурю на море, внимающий грохоту волн о скалы и вою ветра, ощущающий пронзительный холод, становится причастным космическому действу. Реальный ночной пейзаж воспринимается как зрелище первозданного хаоса, которое сменяется картинами титанических усилий божеств, стремящихся явить миру солнце. Этапы его зарождения и появления — этапы перехода к организованному космосу. Предвестие восхода — начало устроения мира:

Небо и земля не расчленены,

но начинают обретать границы.

Красной чертой

единое делится надвое вдоль.

Солнце рождается трудно. Прослеживаются все этапы его появления, отмеченные особыми разновидностями формы, все переходы его очертаний — от крохотной красной точки (прыщика на лице воды) к тонкой красной черте, затем — к зыбкому прямоугольнику, а от него — эллипсу (вытянутое, как кувшин) и, наконец, — к кругу (колесо повозки). И за каждый этап идет сражение. Но вот битва выиграна, силы света торжествуют над силами хаоса, холода и мрака:

Почти круглое, но еще не подобное колесу,

а вытянутое, будто глиняный кувшин,

Оно то появляется, то погружается в воду,

и словно слышится плеск волны о скалу.

Десять тысяч вещей стали видны,

как и в прошлый день.

Будто есть некто, кто обеими руками

разом поддерживает его и вздымает вверх!

Так настает новый день.

Пак Чивон в поэме обращается к китайским мифологическим образам, обнаруживая блестящую эрудицию в области китайской древности. Однако сам факт обращения поэта к солярному мифологическому сюжету — рождению солнца — может рассматриваться как дань местной мифологической традиции, в которой (в отличие от китайской) солярная проблематика занимала центральное место. Внимание к мифологической проблематике сближает поэму Пак Чивона с поэзией акпу, обращенной к корейским мифам, преданиям и легендам.

Поэзия на ханмуне в это время осознавалась как явление, принадлежащее собственно корейской литературе и культуре, обладающее присущими только ей особенностями. «Я — кореец. И с удовольствием слагаю корейские си», — писал Чон Ягён. Это осмысление базировалось не только на личном поэтическом опыте мыслителей — сирхакистов. Оно поддерживалось и корейской наукой того времени, вырастая как неизбежное следствие настойчивого изучения деятелями «Сирхак» отечественной культурной традиции — истории, языка, литературы. Поэзия на ханмуне в этот период исследуется в связи с проблемами корейского языка и фонетики. Создаются различные словари — китайско — корейские и словари китайских рифм. Так, в словаре рифм, составленном знатоком поэзии, известным ученым и государственным деятелем Хон Гехи (1703–1771) были учтены фонетические изменения, происшедшие в корейском языке за последние столетия.

Осознанию поэзии на ханмуне как национального корейского достояния способствовало еще одно существенное обстоятельство. XVIII в. был временем активных дипломатических и торговых контактов корейского государства со своими соседями. И у корейцев появилась возможность сравнивать стихи на ханмуне с современной им поэзией Китая, а также — с китаеязычной поэзией Японии и Вьетнама. Кроме того поэзия на ханмуне играла большую роль как средство общения. Во время встреч корейцев с представителями стран дальневосточного региона, для которых китайская письменная традиция была важнейшей составной частью их культуры, обычно «спрашивали кистью», «разговаривали, взяв кисть и бумагу», т. е. апеллировали к значению иероглифа, минуя фонетику. Во время дипломатических встреч было принято экспромтом сочинять стихи и обмениваться ими. Особой популярностью пользовались «стихи на рифмы заданного стихотворения»: в стихотворном ответе полагалось использовать рифмы стихотворения, с которым обращался собеседник. Не случайно послами назначались видные государственные деятели, которые были одновременно известными учеными и поэтами. В состав посольств включались люди, способные наилучшим образом представить корейское государство перед лицом внешнего мира. Так, одно из них, посетившее Пекин в 1760 г., возглавлял Хон Гехи, который ранее, в 1748 г., направлялся во главе большого посольства в г. Эдо, столицу Японии. В составе посольств в Китае побывал ряд сирхакистов (Хон Дэён, Пак Чивон, Пак Чега), некоторые — неоднократно. Поэтическое дарование нередко являлось главным резоном в пользу включения того или иного чиновника в состав посольства.

Особую значимость имели посольства в Пекин. Они позволяли приобщиться к культуре современного Китая и через него к достижениям европейской цивилизации. По традиции прибывшие с посольством корейцы устанавливали отношения с посольствами других стран, находившимися в то же время в Китае. Так, в XVII–XVIII вв. сложились дружественные отношения между корейскими и вьетнамскими посольствами. На встречах во время бесед «с помощью кисти и бумаги» происходил обмен стихами, обсуждались литературные и научные проблемы. Эти беседы были не только приятным препровождением времени на одинаковый манер образованных людей, но — контактами лучших умов Кореи и Вьетнама (Хон Гехи — Ле Куй Дон) в тот период, когда Дальний Восток был охвачен идеями социальных преобразований на основе реального знания и уважения к внесословной ценности личности. Дружеские и творческие связи поддерживались перепиской и сохранялись на долгие годы.

Ни до, ни после корейская поэзия не выходила в столь широких масштабах за пределы государства, как в XVIII в. Например, как сообщал в своем отчете на имя государя Ким Ингём (см. ниже), за время пребывания на территории Японии членами корейского посольства 1763–1764 гг. было сочинено и подарено жителям этой страны несколько тысяч стихотворений. Эти экспромты ценились не только как поэтические произведения, но и как образцы каллиграфии. В одном из своих произведений Пак Чивон сообщает интересные сведения о рано умершем талантливом поэте У Сане и приводит его стихи. У Сан не был оценен по достоинству у себя на родине, но его талант был признан в Японии, которую он посетил в составе посольства в качестве переводчика. По пути в Эдо он по просьбе местных жителей написал и раздарил автографы нескольких сотен стихотворений. На обратном же пути — узнал, что они уже были напечатаны и получили широкое распространение. Встречи послов при дворе протокольно фиксировались; записывались также и стихи, которыми обменивались обе стороны. Они объединялись в сборники и тиражировались ксилографическим способом. Таким образом факты дипломатических контактов (посольства в Японию, например, в XVII–XVIII вв. посылались раз в десять — двадцать лет), перерастали в литературные явления. Корейская поэзия на ханмуне проникала в соседние страны и иными путями. Известны отдельные случаи издания сборников корейских поэтов за рубежом, как, например, сборника стихов выдающейся корейской поэтессы XVI в. Хо Нансорхон (впервые издан в Японии в 1692 г. и вторично в 1711 г.).

Поэзия на корейском языке

Корейская поэзия на родном языке в жанрах сиджо и каса в XV–XVII вв. постоянно находилась в поле зрения образованной части общества. Эти традиции унаследовало и XVIII столетие. Однако в связи с общим подъемом культуры и приобщением к литературной жизни средних и низших слоев, поэзия на родном языке переходит в их руки. Именно литераторы из низших и средних слоев общества в это время собирают поэтические произведения на родном языке, изучают их, издают антологии.

Широкий размах приобретает исполнительская деятельность с целью пропаганды лучших поэтических творений, которую ведут профессиональные певцы и музыканты.

Особую роль в эту пору играет содружество поэтов во главе с Ким Чхонтхэком и Ким Суджаном (1690—?), получившее название «Собрание поэтов на горе Кёнджонсан» («Кёнджонсан кадан»). В него входили Ким Юги, Ким Сонги, Пак Мунык, Тхак Джухан и др. В основном это были люди не служилые, не знатные или занимавшие высокие должности, но оставившие службу ради занятий поэзией, как Ким Чхонтхэк и Ким Суджан. Однако по уровню духовных и литературных запросов члены «Собрания поэтов» не уступали литературной элите. Они исполняли и обсуждали стихотворения, изучали и анализировали произведения прославленных поэтов, корейских авторов древности и современности. Показательно одно из длинных сиджо Ким Суджана:

Я видел сон. Я встретил «небожителей, изгнанных с небес».

В Юэянский терем мы вместе поднялись

И сели пировать как лучшие друзья.

Там были Лу Чжун — лянь, Ду Му, Су Ши,

Люй Янь, Лю Лин и Бо Цзюй-и,

Наш Чхве Чхивон и Цзя Сю — фу…

В этом стихотворении названы имена лучших с точки зрения Ким Суджана мастеров стиха. Из них семь — китайские поэты и один — корейский. Набор имен «лучшей восьмерки» нестандартен: в него не вошли, например, имена великих поэтов эпохи Тан — Ли Бо и Ду Фу, которых было принято называть в числе первых, но оказались включенными Лу Чжун — лянь, Люй Янь, Цзя Сю — фу, творчество которых сравнительно редко привлекало внимание корейцев. Это характеризует Ким Суджана как автора с широким кругозором, достаточно свободного в своих поэтических пристрастиях.

Знаменательным является и обращение к имени Чхве Чхивона (857—?), крупнейшего поэта древности, писавшего на ханмуне, чье поэтическое наследие долгое время оставалось как бы в тени. Оно говорит о переоценке ранней национальной поэтической традиции, в чем сказался дух времени — внимание к собственным культурным корням и уважительное отношение к поэзии на ханмуне.

За исключением Ким Чхонтхэка и Ким Суджана, известных авторов, оставивших после себя до ста и более сиджо и длинных сиджо, остальные участники «Собрания поэтов» снискали популярность прежде всего как профессиональные музыканты, певцы — исполнители и лишь немногие как поэты — творцы, создавшие всего по два — три сиджо. Основная заслуга этого поэтического общества — собирательство и пропаганда корейской поэзии на родном языке. Его лидерам корейская культура обязана появлением двух крупнейших антологий корейской поэзии. В 1727 г. увидели свет «Чхонгу ёнон» («Песни Страны зеленых холмов») Ким Чхонтхэка. В эту антологию вошло около тысячи стихотворений на корейском языке в различных жанрах. В 1763 г. завершил работу над антологией «Хэдон каё» («Песни Страны к востоку от моря») Ким Суджан, включивший в нее около 900 корейских стихотворений.

Деятельность лидеров «Собрания поэтов» оказала большое влияние на корейские поэтические круги. Возможно, в этом же столетии были изданы «Когым кагок» («Напевы древние и новые»), «Тон га сон» («Избранные песни Востока»). Первая антология включает в себя около 300 стихотворений корейских поэтов (на родном языке) и китайских авторов, вторая — более 200 стихотворений на корейском языке. Всего на протяжении XVIII–XIX вв. было создано около десятка различного рода поэтических антологий.

По мнению историков корейской литературы, XVIII в. — это время хождения по торным дорогам, уже проложенным предшественниками, время собирания и издания антологий, однако это столетие выдвинуло ряд поэтов, стихи которых способны украсить любую антологию. Это прежде всего Ким Чхонтхэк и Ким Суджан, Чу Ыйсик и Ким Самхён, Чо Мёнхи и Ли Джонбо, Ким Дусон и др.

Все большее место занимают в поэзии на родном языке длинные сиджо. В них, пожалуй, ярче всего выражено новое мироощущение эпохи. Человек, в силу даосско — буддийских воззрений традиционно ощущавший себя частицей великого и вечного космоса, здесь перестает осознаваться некоей сущностью, лишенной социально — бытовых примет, равно как и — звеном в социальных отношениях «высшего» уровня: государь — подданный. Почувствовав себя свободным, не привязанным ни к какому сверхпорядку, он обращается к чисто человеческому миру. Этот мир, своего рода микрокосм, не так уж велик, но зато центр его — земной человек, радующийся жизни или сетующий на свои житейские незадачи, посмеивающийся и над другими, и над самим собой, метко и зло клеймящий бездельников и дармоедов. И все, что связано с его немудреной жизнью, — любовные интрижки, семейные ссоры, торговля на базаре — отныне важно и достойно быть предметом поэзии. Изменение картины мира, которое привело к рождению веком ранее длинных сиджо, объясняется осознанием в обществе сложности и многообразия материального мира и обычной человеческой жизни. Происходит резкий поворот к конкретному изображению действительности, увеличивается вес бытовой и психологической детали. В поэзию вливается разговорная речь, большое место начинает занимать диалог:

«Когда за рекою на Лунной скале

Ночью сова закричит,

Это примета верная:

Скоро умрет наложница —

Дура, змея ехидная,

Молодая, да ранняя».

«Что это вы, госпожа,

Несусветное говорите?

Я‑то знаю, тогда умрет

Первая жена — старая хрычовка.

Поделом! Не следит за хозяином,

Лишь завидует юной наложнице».

(Сиджо неизвестного автора.

Перевод Н. Мальцевой)

Казалось бы, в длинных сиджо отвергается все, что предшествовало им в поэтической традиции. Однако это не так. Идет обычный процесс переосмысления традиции в новую эпоху. Необычна сама эпоха. В длинных сиджо, если приглядеться внимательней, свободно развиваются самые различные возможности древней поэзии хянга (VI–X вв.), каё периода Корё (X–XIV вв.), сиджо, а также каса. Человек в длинных сиджо активен как личность, ему свойственно стремление к энергичному самоутверждению. И мы узнаем этот импульс: нечто похожее было в хянга и сиджо. Однако здесь утверждает свое человеческое достоинство личность социально приниженная.

Человек в длинных сиджо динамичен, склонен к «перемещениям» («С молодой своей женою поселился я в горах…»), в чем можно усмотреть явное сходство с каё (например, «Зеленые горы»), не говоря уже о каса. К каё восходит также то внимание к любовной тематике, которое занимает в длином сиджо едва ли не центральное место. Лирический герой любовных стихотворений, независимо от того, «он» это или «она», одинаково деятелен, обладает большим чувством юмора, наблюдателен. При этом ему не чуждо стремление взглянуть на себя со стороны именно в тот момент, когда он оказался в смешной ситуации:

Мой милый, за горой живущий,

Мне обещал: «К тебе приду!»

И я, поужинав пораньше,

Встречать любимого пошла.

Прошла сквозь первые ворота —

Ворота снова предо мной.

Вот я взбежала на пригорок

И, руку приложив к глазам,

Смотрю на гору пред собою,

На тех, кто там идет, гляжу.

Там что — то вдалеке чернеет

Или белеет — не пойму.

Решила я, что это милый,

И шляпу за спину скорей,

Чулки за пазуху я прячу

И в руки башмаки беру.

По кочкам я бегу, по лужам, —

Стрелою я лечу туда,

Чтоб лаской милого приветить,

И что же вижу пред собой?!

Да это конопли охапки,

Что в третий день седьмой луны

В снопы связали для просушки, —

Так я обманута была.

И хорошо, что ночь настала,

Что было бы со мною днем?!

Меня бы люди засмеяли…

(Перевод А. Ахматовой)

Появление в длинных сиджо точки зрения на себя со стороны отражало общую тенденцию в корейской поэзии на родном языке — усиление психологизма в восприятии внешнего мира и повышенное внимание к смене психологических состояний личности.

Примерно та же эволюция, которую проделало сиджо на пути к длинному сиджо, произошла и с другим традиционным жанром средневековой поэзии на корейском языке — каса. Жанр каса (поэма) более полутора веков развивался под влиянием творчества выдающегося корейского поэта Чон Чхоля (1537–1594), чьи пейзажные и любовные поэмы вызывали много подражаний, вплоть до копирования названий (о жанре подробно см. в т. III и IV наст. изд.). В XVIII в. появляются кихэн каса (путевые записи), которым присущ резко увеличившийся объем (в некоторых кихэн каса содержится более тысячи полустиший). Их авторами были люди, которым по долгу службы или по каким — то непредвиденным обстоятельствам пришлось побывать в соседних странах.

Кихэн каса — путевые записи, представляющие своего рода корейскую поэтическую параллель дневниковой прозаической литературе на ханмуне, сравнительно немногочисленны. Ярким примером путевых записей, созданных во время деловой поездки, является «Ильдон чаню га» («Путешествие в Японию», точный перевод заглавия «Песнь о путешествии в Страну, что к востоку от Солнца»). Ее автор, Ким Ингём, в пятидесятисемилетнем возрасте проделал путешествие из Сеула в столицу Японии Эдо (совр. Токио) и обратно, которое длилось около года. В посольстве, состоящем из пятисот человек, он занимал ответственную должность. Будучи человеком поэтически одаренным, признанным современниками за свои стихи на ханмуне (именно за этот свой талант он был включен государем Ёнджо в состав посольства), Ким Ингём остался в истории корейской литературы прежде всего как автор «Путешествия в Японию» — самой длинной, по — видимому, поэмы в корейской литературе. («Путешествие в Японию» содержит более двух тысяч полустиший).

Внимание автора поэмы привлекают различные стороны действительности — быт посольства, конфликты между посольскими чиновниками и местной корейской администрацией, обычаи японцев, контакты членов посольства с местным населением, приемы при дворе, красоты японской природы, панорама столицы и т. д. Почти в любом фрагменте поэмы, относящемся к пребыванию посольства на японской земле, дается сравнение с корейской действительностью. Например, панорама Эдо:

Посмотришь на четыре стороны —

Вид — только в обморок упасть.

Домов — и много же,

Тысячи тысяч, а то и больше, кажется.

Столицу нашего государства

С востока на запад всю пройди —

Будет разве десяток ли? Еще, пожалуй, и не будет.

Даже знатным и богатым министрам,

И тем у нас законом запрещено иметь дома, площадью в сто канов.

А эти чертовы японцы строят дома не менее, чем в тысячу.

И среди них поганцы, что побогаче, кроют их медью вместо черепицы,

Украшают червонным золотом. И роскошь же — невероятная.

А пойди с юга на север —

Сто ли, не меньше, наберется.

Кварталы среднего сословия — без промежутков

Так сплошь и лепятся друг к другу.

А в центре города река — Нанпхаган (яп. Сумидагава, — М. Н.)

С севера на юг течет.

В Поднебесной такую панораму

Где еще отыщешь?!

Переводчик, видевший Пекин,

В компании с нами оказался,

Так он сказал, что здесь не уступают

Китаю в великолепии…

В этом произведении раскрылись такие черты поэта, как образованность и активный интерес к внешнему миру, столь характерные для эпохи «Сирхак», наблюдательность, критический склад ума, справедливость, житейская мудрость, чувство юмора и чувство прекрасного. Во всех случаях Ким Ингём стремится быть точным и объективным, особенно когда речь заходит о японцах, недоброжелательство по отношению к которым усилилось в связи с нашествием Хидэёси в XVI в. Он не заостряет внимания на фактах враждебного отношения местного населения к посольству (например, убийство одного из чиновников посольства) и не восторгается проявлением доброжелательной заинтересованности с его стороны (например, ажиотаж в связи с автографами стихов на ханмуне, сочиненных членами корейского посольства).

Общая установка жанра на точность информации о лично увиденном в художественном плане вела к реалистическому изображению. Одним из примеров может служить фрагмент описания приема посольства наследником престола:

Место, где сидел Канхаку,

Было далеко от меня и плохо освещено.

Поэтому лица не разглядел.

Но видел, что тот был в белом.

Где сидели вассалы?

Кто рядом, кто поодаль.

Напряг зрение, — вгляделся —

Лицо маленькое, подбородок острый;

Загораясь, в движениях делается резковат.

И, мотая головой,

Заглядывает в складную книжку.

Поминутно что — то записывает.

Выглядит как — то несерьезно.

Поэт вглядывается в человека, которого видит впервые. Он отмечает характерные штрихи внешности, манеру держаться японского правителя. Несколькими строчками в поэме создается облик несолидного, суетливого человека, которому как правителю явно не хватает степенности, основательности, умения держаться во время ответственной церемонии.

Столь же незаурядное явление среди кихэн каса, как и «Путешествие в Японию», представляет собой поэма «Пхёхэ га» («Скитания по морю»). Ее автор, чиновник Ли Баник, в отличие от Ким Ингёма, для которого путешествие в Японию было служебной обязанностью, побывал в иных странах волею случая. В 1796 г. он отправился в Сеул с острова Чеджудо на небольшом судне, но был застигнут бурей и оказался на Пескадорских островах. Отсюда через Тайвань он добрался со своими спутниками до континента, пересек Китай и уже из Пекина отправился на родину. «Скитания по морю» посвящены описанию этого удивительного путешествия.

Наиболее ценна в художественном отношении первая половина поэмы. С большой экспрессией передает поэт внезапную перемену, происшедшую в природе (картина безмятежного моря, расцвеченного красками заката, меняется на глазах: огромные волны подхватывают судно, которое кажется крохотным листочком на их фоне, и уносят во мрак) и ужас, охвативший людей, только что умиротворенно любовавшихся сказочной красотой заката. Оцепенение сменяется острой тоской по дому и родным, с которыми, скорее всего, оказавшиеся в беде люди больше не увидятся. Буре не видно конца, идут дни, и к страху присоединяются голод и жажда. Одно из самых выразительных мест поэмы отрывок, в котором описана попытка измученных людей напиться дождевой воды и утолить голод живой рыбой:

Должно быть, небеса к нам снизошли —

И ливень ниспослали благодатный.

Тогда, руками мачту обхватив,

Мы ртом ловили капли дождевые.

Мучительную жажду утолили,

Но холодом сковало нам гортань…

Когда светлело — день мы узнавали,

Когда темнело — узнавали ночь.

И вот на горизонте перед нами

Три острова высоких показались.

Япония! — Мы догадались сразу

И стали поднимать поникший парус.

Но тут опять переменился ветер —

И острова исчезли вдалеке.

А волны снова уносили нас,

И мы, как милости, просили смерти.

Вдруг слышим, как, по палубе ударив,

Забилось что — то — страх нас охватил!

Взглянули — рыбина размером в чхок,

Вся черная, по мокрым доскам скачет!

Живую плоть на части разорвав,

На восьмерых мы рыбу разделили…

(Перевод А. Жовтиса)

В «Скитаниях по морю» горстку людей, на две недели попавших во власть океана, выбрасывает, что называется, на край земли. Но этот «край», как оказалось, находится в пределах дальневосточной ойкумены, т. е. сферы действия китайской письменности, где тебя все равно поймут, если «спросить кистью»:

Душа, живая едва, вот — вот отлетит,

А по дому тоска все нестерпимей.

Глотая слезы, смотрим в окно.

На огромном казенном доме — вывеска.

Надпись — в золоте, но название

Издали не разобрать.

Спрашиваем кистью. Оказалось — управа области Пэнху…

Казалось бы, кихэн каса являются естественным продолжением пейзажных каса, в которых рисуется жизнь отшельника на лоне природы. Просто человек путешествует дальше обычного, за моря и границы. Однако в основе пейзажных каса лежало даосско — буддийское представление о мироздании: природа олицетворяла грандиозный и вечный космос, частицей которого мыслился человек, и все измерялось масштабами вечности и бесконечности. Кихэн каса — это выход в практический мир, и появление их стало возможно с утверждением познавательного подхода к миру, с нарушением установившегося даосско — буддийского к нему отношения. Путешествует человек с практической целью и, движимый любознательностью, добросовестно фиксирует то, что видит.

Кихэн каса осуществляют прорыв в нестандартную ситуацию: во время путешествий человек попадает в положения, в литературе ранее не описанные, часто опасные для жизни. Кихэн каса эмоционально насыщены, и их эмоциональная гамма гораздо разнообразнее, чем в пейзажных каса. В центре внимания нередко оказываются опасности пути, рискованные для жизни ситуации. А эти опасности и трудности приобретают смысл для литературы только тогда, когда ее центром становится человек и его суетная жизнь, с которой расставаться так просто ему не хочется. В кихэн каса нередки неповторимые поэтические образы, свежие краски.

Кихэн каса наряду с поэзией на ханмуне находились на передовых рубежах корейской литературы и культуры XVIII в. Они постигали мир, лежащий за пределами страны, осваивая его и научно, и художественно. При этом он осваивался лично (примеры — поэмы Ким Ингёма и Ли Баника, стихи У Сана и др.) или сведения о нем брались из первых рук (примеры контактов корейских и вьетнамских послов). Стекаясь в Корею, единичные научно — художественные «отчеты» о путешествиях в сумме составляли ту базу, на основе которой в корейской литературе XVIII в. складывалось научное представление о внешнем мире и создавался художественный его образ — образ дальневосточной ойкумены (куда входили Япония, Китай с его южными островными территориями, Вьетнам) как огромного пространства, населенного людьми, говорящими на разных наречиях, имеющих различные обычаи и т. д., но равно приобщенных к единой письменной культуре, с которыми легко можно найти общий язык, «беседуя с помощью кисти и бумаги».

В XVIII в. в сфере жанра каса перемены происходят не только с пейзажными поэмами. Большим вниманием читателей пользуются любовные каса, развивающие традиции поэм Чон Чхоля «Думаю о милом» и «Продолжаю думать о милом» и поэтессы Хо Нансорхон (XVI в.) «Тоска на женской половине дома». При этом любовные каса испытывают сильное воздействие со стороны других жанров корейской поэзии на родном языке. Так, в XVIII–XIX вв. была очень популярна небольшая поэма неизвестного автора «Хванге са» («Желтый петух»), сложенная в первой четверти XVIII в., — ее включил в свою антологию Ким Чхонтхэк. В этом произведении, проникнутом юмором и оптимизмом, органически сочетаются традиции каса и любовных длинных сиджо:

На рассвете мы расстались с милым —

И с утра ни вести, ни привета! —

Почему же нет тебя так долго?..

Ведь подумать только — не идет!

Сумерки спускаются на землю,

На луну залаяла собака —

Потому и нет тебя так долго?..

Ведь подумать только — не идет!

(Перевод А. Жовтиса)

На любовные каса особенно сильное влияние в это время оказывает народная лирическая песня, что в конце концов приводит к появлению особой разновидности каса — кюбан каса (каса женской половины дома). Темы кюбан каса — разлука с любимым, одиночество и несложившаяся жизнь в доме мужа, тоска по друзьям и родителям: «Грущу в разлуке», «Думаю о брате», «Друзья расстаются», «Тоска» и др. Кюбан каса, авторами и читателями которых были преимущественно женщины, как правило, анонимны. Популярность этих каса была связана с общим интересом корейской литературы XVII–XVIII вв. к духовному миру человека, к его мыслям и чувствам.

Проза на ханмуне. Пак Чивон (Ёнам)

В прозе XVIII в. по — прежнему ведущее место также занимают произведения на ханмуне. Это уже известные жанры — дневники, псевдобиографии, повести и романы, которые начали появляться еще в XVII в.

Одним из наиболее значительных представителей течения «Сирхак» и видным писателем был Пак Чивон (1737–1805). Ему принадлежит несколько научных трактатов и два литературных произведения — «Жэхэйский дневник» и «Неофициальные биографии из Пангёнгак».

«Жэхэйский дневник» появился после путешествия писателя в Китай в 1780 г. в составе корейской посольской миссии (дневник и назван по имени одной из северо — восточных провинций Китая — провинции Жэхэ). Бо́льшая часть дневника — впечатления от увиденного в Китае. Автор рассказывает о людях, с которыми встречался, описывает достопримечательности, делает заметки по истории Кореи и Китая, касаясь взаимоотношений между этими государствами.

Название «Жэхэйский дневник» объединяет огромный материал — от подневных записей, путевых заметок, до сюжетных миниатюр. Для произведения характерна тематическая пестрота и бессистемность расположения материала, что сближает его с жанром «записок по воле кисти» (кор. манпхиль или супхиль), широко распространенным в литературе народов Дальнего Востока. Авторы подобных произведений располагают материал по принципу «естественности»: записываю все, что вижу и слышу вокруг. Часть «Дневника» представляет собой подневные записи, сделанные Пак Чивоном во время его поездки в Китай (собственно дневник). Кроме того, материал группируется вокруг определенных географических пунктов (описания памятников, рассказы о событиях), личностей (записи бесед) или просто разные сведения собраны под одним названием. Так, в «Удивительных историях, услышанных в Китае», рассказывается о разных чудесах, например, о необыкновенной птице, способной поймать тигра; о бабочке с лазоревыми крыльями, ловившей птиц, о буддийском монахе, который умер в VI в., но по сей день излучает тепло и сияние. Под названием «Кувшин с листьями» объединены описания знаменитых дворцов и храмов, в которых побывал писатель. Каждому из памятников посвящен отдельный очерк, в котором, как правило, говорится не о своеобразии архитектуры, а передано живое впечатление от увиденного.

К числу повествовательных миниатюр, включенных в «Жэхэйский дневник», относятся «Господин Хо» и «Отповедь тигра», в которых писатель высказывает критические взгляды на современные ему нравы, а также рисует положительную программу устроения идеального сообщества людей.

«Господин Хо» написан в форме псевдобиографии. Произведения такого рода сложились под влиянием конфуцианской историографии, но, в отличие от нее, ориентированы на вымысел, связаны с даосской традицией. Героями псевдобиографии, как правило, были животные, растения, даже предметы или люди асоциального поведения. Героя «Господина Хо» не занимают богатство и карьера, а те, кто стоит у власти, вызывают у него насмешку. Хо отказывается от государственных постов, так как считает, что в современных условиях любая общественная деятельность бессмысленна. Герой Пак Чивона противопоставляет несовершенному обществу свою колонию, которую он создал на необитаемом острове. В ней нет «книжников», так как в обычном мире люди стремятся получить образование, чтобы властвовать над ближним; нет денег, так как деньги нужны только для роскоши, а человек должен вести простой образ жизни и не стремиться к излишествам, все жители острова занимаются только полезным трудом — хлебопашеством и живут плодами своей работы.

В «Отповеди тигра» Пак Чивон остраняет «фальшивый мир» людей, показывая его через восприятие дикого зверя (тигра). В представлении тигра отношения между людьми противоестественны, законы жестоки, а все достижения цивилизации нелепы. Естественна, с точки зрения Пак Чивона, природа и ее обитатели, — поэтому и носителем истины выступает тигр. Подобное противопоставление безыскусственности природы суетности человеческой жизни близко даосской традиции.

Большая часть произведений Пак Чивона написана в жанре псевдобиографии и собрана в сочинении «Неофициальные биографии из Пангёнгак». Сюда вошли наиболее известные его произведения — «Янбан» (так называлось высшее сословие в средневековой Корее), «Старец Мин», «Добродетельный в грязи», «Кван Мун». В этих псевдобиографиях, как и в двух уже рассмотренных, осуждается общество и те, кто стремится достичь в нем высокого положения. Положительной фигурой для Пак Чивона являются те, кто не обременен обязательствами перед обществом и ведет свободный образ жизни. Это, например, Ом Хэнсу: он живет тем, что собирает и продает нечистоты («Добродетельный в грязи»). Ом Хэнсу не требователен к еде и одежде, ходит в лохмотьях, довольствуется двумя чашками риса в день. Все что принято ценить в обществе людей, — изысканная еда, дорогие платья и высокие чины — для него не имеет значения. Нищий Кван Мун (герой одноименной псевдобиографии) своим образом жизни напоминает дикое животное: живет в норе, не заводит семьи, питается отбросами. Ему не понятны стремления людей добиться положения в обществе, жениться и продолжить свой род. А поэт У Сан (второе имя Ли Онджина, 1740–1766), например, подобно известному персонажу Чжуан — цзы Старому Дубу, скрывает от мира свои дарования, чтобы выглядеть «бесполезным» для общества. По мнению героев Пак Чивона, те, кто принадлежат к высшему сословию, ничем не отличаются от разбойников («Янбан»). Их основное занятие — чтение и толкование конфуцианских классических сочинений — бессмысленно и бесполезно, а сами «носители мудрости» напоминают саранчу, которая пожирает плоды крестьянского труда («Старец Мин»).

Основа благоденствия в представлениях Пак Чивона — производительный труд, обязательный для всех.

Отрицательное отношение к социальным институтам Пак Чивон выразил в серии произведений, герои которых пренебрегли принятыми нормами поведения и отвергали всякую деятельность в этом несправедливом, с их точки зрения, обществе. Отказ от службы — традиционная в средневековой Корее форма протеста — был связан в произведениях Пак Чивона во всяком случае с даосским мировоззрением. Идеи писателя о ликвидации ортодоксальной учености и провозглашении практически полезной деятельности для всех также восходят к философским концепциям, давно известным на Дальнем Востоке.

Так, идея практически полезного труда, долженствующего обеспечить удовлетворение элементарных потребностей народа, а также простой жизни без излишеств — были провозглашены еще древним китайским философом Мо — цзы (IV в. до н. э.). О тунеядстве и вредоносности ученых, о необходимости заниматься полезной деятельностью говорили основоположники китайского учения легизма Шан Ян (IV–III вв. до н. э.) и Хань Фэй — цзы (III в. до н. э.). Взгляды этих древних мыслителей, как правило, находили отражение в произведениях корейской литературы, содержащих идеи социального протеста. Например, описание гармонично устроенного утопического царства Юльдо в повести Хо Гюна «Хон Гильдон» (XVII в.). Обратим также внимание на то, что один из центральных критических образов Пак Чивона — ученое сословие, как саранча, пожирающее плоды крестьянского труда, — создан под воздействием сочинений Шан Яна, в котором, в частности говорится: «Когда один человек обрабатывает землю, а сотня людей питается плодами его труда, — это гораздо опаснее, нежели нашествие саранчи».

Произведения Пак Чивона обычно бессюжетны, довольно статичны и строятся в форме диалога, которому предшествует краткое изложение событий, подготовивших этот диалог. Один из персонажей, как правило, выступает ведущим, он и произносит речи, в которых обличает общественные нравы или пороки.

Проза на корейском языке. Роман. Повесть. Биографическая литература

Корейский роман появился в конце XVII в. Создателем этого жанра был Ким Манджуна, написавший два романа — «Скитания госпожи Са по югу» и «Облачный сон девяти».

Романы Ким Манджуна оказали огромное влияние на всю последующую корейскую прозу, которая постоянно обращалась к проблемам, поднятым Ким Манджуном: какой путь избрать человеку — посвятить ли себя организации общества на справедливых и гуманных началах или отказаться от социальной деятельности и искать слияния с абсолютом. В соответствии с этим романы можно разделить на два типа: социальный и асоциальный (романы — сны).

К XVIII в. относится появление ряда анонимных романов, значительная часть которых до сих пор не издана типографским способом и бытует в рукописях. Примером могут служить произведения, хранящиеся в рукописном собрании Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР: «Две семьи Ха и Чин», «Удивительная встреча двух браслетов», «Оставшиеся известия о Суйской истории». Эти романы написаны на корейском языке, и несмотря на большой объем (обычно до 20 и более тетрадей — квонов) они представляют собой «камерные» произведения, которые, скорее всего, распространялись в узком кругу читателей высшего сословия.

Большая часть романов посвящена социальным проблемам. Они, как правило, излагают семейные истории, часто нескольких поколений, с непременными «злодеями», которые строят козни, чтобы погубить добродетельных героев и разрушить семью. Справедливость в конце концов торжествует, всем воздается по заслугам, и семья восстанавливается. Особенности романа XVIII в. покажем на примере двух произведений: «О том, как прославили добродетель и воззвали к справедливости», посвященном проблемам социальной гармонии, и «Сон в Нефритовом павильоне», в котором отрицается ценность мирской жизни.

В романе «О том, как прославили добродетель и воззвали к справедливости» много действующих лиц и связанных с ними сюжетных линий, которые в конце концов присоединяются к истории центрального героя Хва Чина. Здесь речь идет о событиях в семье сановника Хва Ука, у которого было три жены. Одна из жен умерла рано, оставив дочь. Старшая жена Сим — злая, а младшая Чон — добродетельная. Их сыновья тоже отличаются друг от друга: старший, Чхун (сын госпожи Сим), — злой, младший, Чин (сын госпожи Чон), — добрый. Гармония в семье нарушается после смерти хозяина дома Хва Ука и его добродетельной супруги Чон. «Злодейка» Сим и ее сын Чхун преследуют добродетельных геров: они оклеветали перед государем Чина и добились его ссылки в дальние западные земли, выгнали из дома двух его жен. В семье бесчинствует и наложница Чхуна, которая добивается изгнания его жены. Семья распадается.

Однажды осенью после многих злоключений в ссылке Чин встречается с чудесным старцем, беседа с которым совершенно меняет его судьбу. Как только он расстается со старцем, наступает весна, а в государстве меняется правление: корыстного злодея — министра Ом Суна разоблачают, ко двору снова возвращаются преданные подданные, а Чина назначают военачальником и посылают карать мятежников. Чин с триумфом возвращается в столицу. Он вновь собирает семью и прощает госпожу Сим (старшую жену отца) и ее сына — своего старшего брата — Чхуна, которые к этому времени исправились и раскаялись в своем поведении. Лишь «злую обольстительницу», наложницу Чхуна, должны казнить, ибо «чужой вредитель» должен быть устранен, чтобы не нарушался установленный порядок. В семье вновь наступает гармония.

Корейская средневековая литература любила семейные темы и описывала события в романе как путь от хаоса к восстановлению порядка, поскольку для корейской культуры была характерна мысль о свойственной миру гармонии, которая обеспечивается правильным социальным поведением человека. Семейные и государственные дела тесно связаны между собой, поскольку государство представлялось большой семьей (подданные для правителя — все равно, что дети для отца), поэтому хаос в семье неминуемо должен повлечь беспорядки в государстве. В романе «О том, как прославили добродетель и воззвали к справедливости» разладу в семье Хва соответствуют беспорядки в государстве — к власти приходят бесчестные чиновники, которые преследуют преданных подданных. Отрицательные персонажи семьи в конце концов объединяются с этими чиновниками и совместно творят зло.

Таким образом, проблемы социальной гармонии решаются в корейской литературе в произведениях, посвященных семейным отношениям. Оформляется и особый тип героев. Это образцовая добродетельная женщина, красавица, которая утверждает свои положительные качества в приключениях — испытаниях (например, сестра Хва Чина и его две жены). Или мужчина, как правило, образованный и талантливый, который страдает от козней бесчестных людей, но сам не делает ничего, чтобы разоблачить их и доказать свою невиновность. Основная функция героя — сохранить свою чистоту и высокие нравственные качества во всех перипетиях и приключениях. Образцовый тип поведения задан герою заранее, поэтому все действие романа показывает не процесс становления образцового человека, а проявление в разных ситуациях его «природных» достоинств.

«Сон в нефритовом павильоне» написан по образцу «Облачного сна девяти» Ким Манджуна и рассматривает земную жизнь людей как мимолетный сон. Шесть героев романа (один мужчина и пять женщин) — небожители, которым за мирские помыслы назначено вновь родиться на земле в разных частях Поднебесной и соединить свои судьбы. Главный герой Ян Чхангок, подобно Ян Сою из «Облачного сна девяти», разъезжает по стране и «собирает» назначенных ему судьбой женщин в своем доме. После множества приключений — испытаний, окончив земную жизнь, герои должны вновь вернуться в царство небесного государя. Однако в отличие от «Облачного сна девяти» в романе нет описания пробуждения героев и осознания ими мимолетности мирской жизни. Бодхисаттва (в буддизме — существо, достигшее просветления, но оставшееся в мире людей для того, чтобы помочь другим встать на путь спасения) каждому герою романа, когда они достигли заметного благополучия, дает видение (сон) о шестерых небожителях и разъясняет, что эти небожители сами герои, и земная жизнь им просто снится.

Земная жизнь «Сна в нефритовом павильоне» развертывается по образцу семейных романов с непременным «женским конфликтом». При этом здесь также заметно влияние Ким Манджуна, из романов которого заимствованы амплуа персонажей, образец «семейной коллизии» и даже имя главного героя.

Основная линия сюжета романа — переход Ян Чхангока (главного героя) от бедности и безвестности и к славе, и к высоким постам, объединение в доме назначенных ему судьбой женщин — сопровождается множеством невероятных приключений. Только к концу романа все персонажи собираются в одну семью и «успокаиваются». Основное внимание автор романа уделяет авантюрности сюжета, герои изображаются как сосланные на землю небожители, которым надлежит пройти в мире людей серию испытаний, а затем в качестве воздаяния за образцовое поведение получить разрешение возвратиться в мир небожителей.

В романе «Сон в нефритовом павильоне» представлен иной тип героев, нежели в семейном, рассмотренном выше. В последнем центральные персонажи являются воплощением добродетели и благородства, носителями изначально приданных неизменных «природных достоинств». Герои же «Сна в нефритовом павильоне», напротив, изменяются от начала к концу романа. Вступив в сферу сна, вчерашние небожители отходят от истинного пути и предаются страстям. Они становятся одержимы жаждой карьеры, славы, стремятся к любовным утехам, добиваются высокого социального положения и материального благополучия. Герои, таким образом, имеют цель и к ней устремляются, при этом их поведение подчас не добродетельно. Тип персонажа, который умело приспосабливается к обстоятельствам и идет к намеченной цели, возможно, вырос из даосско — буддийских представлений о роли самого человека в поисках пути достижения истины.

Развитие повести на корейском языке — самого популярного жанра простонародной прозы — корейская литературная традиция относит к XVIII–XIX вв. Однако тексты произведений (рукописные и отпечатанные ксилографическим способом) датированы только XIX в., поэтому повесть и следует рассматривать как литературное явление этого столетия. Для XVIII же века характерны только те произведения, которые были созданы на ханмуне (позднее они были переведены на корейский язык). Это, например, повести, посвященные борьбе с маньчжурскими завоевателями: «Полководец Ним» и «Госпожа Пак» неизвестных авторов.

«Полководец Ним» — биографическая повесть. Ее герой, полководец Ним Кёноп, — историческое лицо, военачальник, который прославился во время маньчжурской войны 1636–1637 гг. В основе произведения лежат действительные события корейской истории и жизни полководца, с указанием на время и место. Подобно исторической биографии повесть рассказывает о жизни героя до самой его смерти. Полководец Ним представлен как человек, отличавшийся еще в детстве необыкновенными дарованиями. Незаурядность «задана» герою изначально, и его военные подвиги, которым уделено главное внимание, подтверждают это.

Повесть «Госпожа Пак» обладает чертами волшебной сказки: ее героиня, внешне уродливая, но талантливая и добродетельная, совершив ряд необыкновенных поступков внезапно превращается в красавицу. Красавица Пак, сражаясь с врагами, спасает царскую семью, и за это получает награды и почести.

Обе повести написаны в форме жизнеописания: сначала сообщается о происхождении героя, затем описывается ситуация, подготовившая подвиг, и далее — рассказывается о самом подвиге (или ряде славных деяний), что и является центральной, главной частью всего повествования. Описанием подвига и традиционной фразой — прожили герои долго и счастливо — повести, как правило, и заканчиваются. Подобное построение характерно для подавляющего большинства корейских простонародных повестей, недаром каждая из них имеет в заглавии слово «чжон» — жизнеописание.

В конце XVIII в. появляются произведения биографического характера, написанные на корейском языке. Они были посвящены трагической судьбе двух женщин — государыне Инхён, жене Сукчона (1675–1720) и госпоже Хон (1735–1815), жене наследного принца Садо, который был убит отцом, королем Ёнджо в 1762 г.

Первое называется «Истинная история добродетельной государыни Инхён» (автор неизвестен). Второе — «Записанное в страданиях» — автобиографическое сочинение госпожи Хон. Оба произведения принадлежат к дворцовой мемуарной литературе и замечательны тем, что посвящены реальным чувствам человека.

Появление «Истинной истории добродетельной государыни Инхён» связано с драматическими событиями при дворе корейского государя Сукчона (1652–1720). Корейские короли брали себе в жены дочерей своих придворных. Вместе с королевой приобретал влияние при дворе и ее клан, а вслед за кланом приходила к власти та придворная группировка, к которой он принадлежал. В конце XVII в. высшее сословие в Корее было расколото на две партии — соин и намин — «западников» и «южан». Эти партии постоянно враждовали из — за влияния при дворе. Потерпевших поражение, как правило, казнили и ссылали. Инхён была выдана замуж за Сукчона в четырнадцать лет, ее семья принадлежала к партии «западников». Но у Инхён не было детей. Воспользовавшись этим, «южане» низложили ее в 1689 г. и заменили наложницей — своей ставленницей. Таков исторический фон событий «Истинной истории».

Произведение имеет все признаки исторической биографии. Оно начинается с представления героини, затем описана ситуация, в которой происходит действие, и наконец само действие — низложение Инхён и ее жизнь в роли изгнанной жены. В «Истинной истории» три центральных персонажа: муж, жена и наложница, которые и составляют семью. Благополучие семьи зависит от поведения ее членов.

Наложница красива, коварна, ревнива. Она добивается изгнания Инхён и в конце концов наговорами и колдовством убивает ее. Инхён добродетельна, не ропщет на судьбу, не пытается бороться с соперницей, отомстить, уличить ее в коварстве. Она терпеливо сносит все несчастья, сохраняя свои добродетели неизменными во всех испытаниях. Инхён — «образцовая жена», поэтому биография в самом начале приводит рассказ о ее чудесном рождении, которое и есть знак необыкновенности, свойственной героине «от природы». Инхён всегда оказывается в ситуациях, лучше всего раскрывающих ее положительные качества: терпеливость, добросердечное отношение к людям, заботу о благополучии семьи и отсутствие ревности к наложницам мужа. Только такая, по конфуцианским представлениям, идеальная жена и способна поддерживать гармонию в семье, однако порядок в доме зависит от поведения мужа. Если он увлекся красавицей (наложницей), стал прислушиваться к ее коварным речам и отверг добродетельную супругу, гармония в доме нарушается. Король Сукчон забыл о своем долге главы семьи, позволил наложнице своевольничать — и в результате случилась беда: королева погибла, а наложницу заставили отравиться. От «серьезной» исторической литературы это произведение отличается вниманием к занимательности сюжета — к развитию «женского конфликта» в семье, а также описаниям чувств и переживаний героини.

«Записанное в страданиях» госпожи Хон представляет собой мемуары женщины, которая готовилась стать государыней, но из — за смерти мужа была отстранена от придворной жизни. В отличие от первого сочинения — биографии «образцовой женщины», «Записанное в страданиях» — автобиография.

Госпожа Хон из дворца Хегён (так официально звали автора сочинения) начала писать свои записки в 1795 г., когда ей было 60 лет, и закончила их через десять лет. Автобиография состоит из 19 глав, в них в хронологической последовательности излагается история жизни госпожи Хон при дворе, рассказывается о трагической смерти мужа — наследного принца Садо и о других событиях, свидетелем и участником которых она была. Повествование ведется от первого лица, отличается живой манерой изложения и эмоциональностью. Об этом говорят даже названия глав, в которых нет скрытых литературных намеков, они не украшены поэтическими фигурами, как это характерно для романов. Например, «Избрана на выборах невесты для государя», или «Жизнь в особом дворце и его нравы», «Горе в доме» и т. д.

Большое место в произведении занимает описание эмоциональных состояний женщины — волнение в связи с болезнью мужа, тревога за отца, попавшего в опалу, беспокойство о сыне. Как запись непосредственных впечатлений очевидца событий, сочинение Хон по форме близко дневниковой литературе.

XVIII столетие было временем бурного развития литературы. Все изменения, которые происходили в ней, отражают общекультурную эволюцию, высшим проявлением которой было формирование и расцвет «Сирхак». Познавательный интерес к миру и людям его населяющим раздвинул границы внешнего мира и помог осознать место собственной культуры в дальневосточном регионе. Познавая внешний мир, человек одновременно открывал и самого себя. Огромный внешний мир оказался непредсказуемым, пребывание в нем требовало огромного внутреннего напряжения. Этот заряд эмоций требовал выхода и находил его в точном изображении в слове пережитых тревог, волнений, страданий и радостей. Особое внимание литературы в эту пору привлекают чувства человека.

В это время обнаруживается стремление осознать свою культуру не только «пространственно>>, но и во времени: обратившись к собственной истории и опыту других стран, трезво оценить положение своего государства, его экономику, социальную структуру и т. д. с тем, чтобы определить пути развития на будущее, выбрав, по возможности, лучший путь. Разумеется, эти проблемы должны были решать достойные люди. Не случайно в центре внимания сирхакистской мысли и, соответственно, литературы XVIII в. находится проблема ценности личности. Обращение к личности вне сословной ее принадлежности ввело в литературу нового героя, он активно входил в литературу и общественную жизнь, выступая не только героем, но и автором поэтических произведений на родном языке, их исполнителем и собирателем.

Все эти тенденции привели к появлению новых видов и жанров корейской литературы на родном языке и к перестановке акцентов в пределах словесности на ханмуне. Гораздо большую роль, чем когда — либо ранее, в корейской литературе начинает играть лично увиденное и пережитое. В поэзии на первый план выходят такие жанры, в которых личное наблюдение становится непременным условием. Одной из особенностей эпохи становится усилившееся взаимовлияние жанров, опирающихся на более или менее общие эстетические установки, что влечет образование новых видов и форм литературы на корейском языке. Развивается проза на родном языке. В XVIII в. были заложены все возможности для стремительного развития литературы на родном языке, которые и реализовались в XIX столетии.

Глава 4. Вьетнамская литература

Н. И. Никулин

Общественная ситуация и особенности литературного процесса

В XVIII в. продолжался процесс формирования территории Вьетнама. Она расширялась за счет освоения земель на юге, в долине Меконга, где вьетнамские феодалы успешно соперничали с вассалами сиамского короля. Отсутствие тесных экономических связей между вновь осваиваемыми и исконными землями еще во второй половине XVI в. привело к постепенному формированию двух обособленных княжеств: северного («Внешний удел») и южного («Внутренний удел»). Хотя государь, «сын Неба», утратил реальную власть, правители княжеств не решались свергнуть старую династию Ле, которая оставалась символом утраченного единства страны.

В жизни страны происходили значительные перемены. Росли торгово — ремесленные центры — города, а также ремесленные поселения, специализировавшиеся на выделке тканей, гончарных изделий и даже на печатании книг, изготовлении лубочных картин. Князья Чини на севере и Нгуены на юге создавали монетные дворы, судоверфи, оружейные мастерские. Добывались полезные ископаемые, велась оживленная торговля. Однако феодалы, официально провозглашавшие политику «подавления торговцев», душили хозяйственную инициативу ремесленников и купцов, чиня произвол и взимая всяческие поборы.

Общий рост культуры, правда, повлек за собой некое «наведение лоска» на государственный фасад — отказ от некоторых наиболее одиозных форм узаконенного феодалами насилия: например, в 1721 г. было отменено как мера наказания членовредительство; теперь преступников заставляли чистить клетки, в которых содержались боевые слоны.

В тот период класс феодалов во Вьетнаме не был однородным. Конечно, в XVIII в. существовали и помещики, но чаще всего феодал во Вьетнаме, как и в Китае, был одновременно государственным чиновником, получавшим свою долю в зависимости от места, которое он занимал в огромном бюрократическом аппарате. Путь к государственной должности, а стало быть, и к официальному положению в обществе, лежал через отбор, осуществлявшийся посредством системы государственных экзаменов, заимствованной из Китая. При этом из — за коррупции, даже открытой торговли должностями немало ученых — конфуцианцев, кандидатов на должности, главным образом из числа бедных и разорившихся представителей ученого сословия, оказывались вне государственной службы. Они становились учителями, врачевателями — это был своеобразный слой феодальной интеллигенции.

К ней относился и весьма характерный для XVIII в. особый тип небогатого, не связанного со службой ученого — книжника. Некоторые из бедных ученых участвовали в крестьянских восстаниях, нередко возглавляли их. В этой среде находили естественную почву оппозиционные идеи. Росло недовольство существовавшими порядками и в среде крестьянства, поскольку все более усиливались позиции нового эксплуататора — помещика — землевладельца, который захватывал также и административную власть в деревне.

Крестьянство, доведенное до отчаяния, бралось за оружие — XVIII столетие было во Вьетнаме веком восстаний. «На востоке и на юге, — писал историограф, — народ поднимался где тысячами и сотнями, а где более чем десятками тысяч; люди шли с вилами и дубинами, нападали на деревни и селения, грабили поместья, крепости; двор же не мог им воспрепятствовать». В последней трети века невиданная дотоле по размаху крестьянская война тэйшонов (1771–1802) смела враждовавшие между собой княжеские дома, но крестьянские вожди сами основали новую династию. Тэйшоны дали отпор попытке маньчжурских феодалов превратить Вьетнам в китайскую провинцию, сокрушили многотысячную армию короля Таиланда. Вьетнам стал единым. Впервые в истории Вьетнама для борьбы с крестьянским движением феодалы обратились за помощью к европейской державе — Франции, а в ставке владетельного князя Нгуен Аня, будущего императора За Лонга, в роли его ближайшего советника появился миссионер — епископ адранский Ж. Пиньо де Беен, инициатор первого неравноправного договора Вьетнама с Францией. У Нгуен Аня на службе состояло немало европейцев.

XVIII век, который потряс своими грозными восстаниями прочность феодальных порядков во Вьетнаме, дал жизнь новым социальным течениям.

Передовые мыслители XVIII — начала XIX столетия, в подавляющем большинстве своем ученые — конфуцианцы, выступали с критикой существовавших порядков с позиций конфуцианского идеала. Одним из излюбленных объектов критики была феодальная бюрократия. «Есть такие, кто, став чиновником, хватает взятки, закрывая на все глаза, сея бесчестность», — писал ученый Фам Динь Хо (1768–1839).

Появлялись различные проекты реформ, в том числе «очищения» экзаменационной системы, посредством которой формировался чиновничий аппарат. Ученый Фан Хюи Тю (1782–1840) предлагал провести передел земли, чтобы «каждая пядь земли была распахана, чтобы каждый простолюдин имел поле, чтобы избавить бедноту от голода и нищеты». Ле Куй Дон (1726–1783) и Фам Динь Хо ратовали за развитие ремесел и торговли. Критиковались установления, нравы и обычаи общества, в частности осуждался брак, заключаемый из корыстных побуждений.

В связи с развитием и углублением научных знаний начинается наступление, пока осторожное, на бессмысленное эпигонство и схоластику. Вырабатывается рационалистический взгляд на книги конфуцианского канона как на произведения определенной эпохи, а не как на священные тексты, дающие ответ на вопросы любого времени. Это было характерно и для передовых мыслителей Китая XVII–XVIII вв. Важнейшая мысль, которую выдвигали вьетнамские философы конца XVIII — начала XIX в., — утверждение и обоснование необходимости научного познания и научных исканий. Прямых посягательств на классический канон еще не было, но конфуцианская догматика по существу отвергалась. Фан Хюи Тю писал в начале XIX в.: «Ученый, читая книги, помимо конфуцианских классических книг и династийных историй, должен опрашивать широко, разыскивать вокруг, искать вдали, черпать вблизи, изучать, чтобы прийти к истине, только тогда он будет достоин славы человека широких познаний».

Накопление положительных знаний и утверждение права на оригинальное мышление оказалось тесно связанным с отношением к европейской науке. Ученый и поэт Ле Куй Дон, который в своих трудах первым во Вьетнаме упоминает о России — «Московии», проявлял живой интерес к европейской образованности: «Книги людей Западного океана (т. е. европейцев. — Н. Н.) появились в самое позднее время, мысли их необычны… Они (европейцы. — Н. Н.) многоопытны, в измерениях умелы, потому китайцы всецело в том им доверяют и не смеют их порицать». Относительно доверия китайцев к европейским наукам Ле Куй Дон впадал в некоторое преувеличение, самого его привлекали у европейцев скорее всего точные науки: астрономия, математика, география. Современник ученого Чан Зань Лам писал о Ле Куй Доне, что «не было книги, которую бы он не прочитал, не было вещи, о которой он не прознал бы все».

Ле Куй Дон стремился, не порывая с конфуцианством, обосновать право на усвоение европейских знаний: «Вижу, что рассуждают они (европейцы. — Н. Н.) о географии, земном шаре, горах и холмах, морях и реках, приливах и отливах, о ветрах и дожде в большинстве случаев истинно».

Эта жажда знаний направлялась также на литературу и фольклор. Ле Куй Дон и Фан Хюи Тю создали большие библиографические труды, которые можно рассматривать как первые обзорные работы по истории вьетнамской литературы.

Литераторы XVIII — начала XIX столетия, острее чем когда — либо прежде чувствовавшие свою связь с народным творчеством, записывали произведения фольклора. На рубеже XVIII–XIX вв. во Вьетнаме были сделаны первые записи народных песен. Ле Куй Дон записывал короткие забавные рассказы, причем свои записи он предварял такими рассуждениями: «И книги из деревенской глуши, слова, услышанные на дорогах и в переулках, без робости взяв кисть, приобщаю к записям». Он считал, что «не следует пропускать ни единого слова».

В народном творчестве этого времени усиливались сатирические тенденции, что не всегда нравилось даже передовым мыслителям эпохи. Так, о народном театре тео, в котором широко использовались фольклорные сюжеты и часто исполнялись комические сценки, Ле Куй Дон с нескрываемым неодобрением писал: «Тот, кто шутовством посягает на доброе имя отцов и матерей, именуется комедиантом. Действо, порочащее государя и чиновных особ, — это и есть тео». Известна песня, высмеивающая могущественного в 80‑е годы XVIII в. временщика Хоанг Динь Бао:

Вельможи сановные, видно,

Ослепли все, как один;

Не видят; средь царских жен нежится

Регент — наш господин.

Во второй половине XVIII в., как полагают, оформился цикл анекдотов о Высокоученом Куине. Этот персонаж выражал стремление личности к самоутверждению в условиях всеподавляющей деспотии. Его смех — это смех человека, который стоит, низко склонив голову перед всемогущими повелителями (иначе ему эту голову снесет меч палача), и, внешне оказывая знаки почтительности, одновременно умно и дерзко над ними издевается. Герой другого цикла анекдотов, формировавшегося в то время, — Высокоученый Мясник невежествен и глуп, его карьера предстает как результат комических случайностей. Этот, выражаясь словами А. М. Горького, «иронический удачник» давал саркастическую оценку правящих верхов с точки зрения низших социальных слоев.

По — видимому, в XVIII в. возникают также исторические песни, посвященные вождям крестьянских восстаний и имеющие особую обличительную направленность. Герой «Песни о юноше Лиа» произносит инвективу в адрес феодалов:

«Отчего жестоки они,

Бедняков не жалеют?

Поистине: стая собак они!»

Рассердился Лиа, разгневался…

Изображение героических персонажей, выступающих в защиту поруганной справедливости, равно как и обличительно — сатирические тенденции, свойственные фольклору, — все это нашло преломление и в литературе, развитие которой шло в сложных условиях. Как и в предыдущем веке, вьетнамская литература продолжала развиваться на двух языках: общерегиональном (китайском) литературном языке, который во Вьетнаме назывался ханваном, и на национальном языке с использованием особой иероглифической письменности тьыном. Начиная с конца XVII в. и в XVIII в. произведения, написанные на вьетнамском языке, запрещались. Монархи из меценатов превратились в злобствующих гонителей. Обусловлено это было тем, что в обстановке обострявшихся социальных противоречий литература (особенно произведения на вьетнамском языке) часто становилась рупором неофициальных и, с точки зрения властей, крамольных идей. Литература на родном языке, которая была доступна народу (певцы и сказители доносили эти произведения до неграмотной массы крестьянства), вызывала раздражение у властителей, стремившихся утвердить свою «избранность», свое монопольное положение в области духовной культуры и отгородиться от народа непонятным ему письменным языком ханваном — языком, вообще плохо воспринимаемым на слух. Правители Северного Вьетнама были озабочены тем, чтобы отучить своих подданных от чтения книг на вьетнамском языке, ради этого они не останавливались перед сожжением как ксилографических изданий, так и деревянных досок, с которых они печатались. В те времена бытовал печальной памяти афоризм: «Просторечье — отец неприличия».

Но знаменательно, что сановники княжеского двора, стремясь довести до сведения народа волю правителя, вознамерившегося искоренить поэзию на вьетнамском языке, воспользовались формами, ею же самой выработанными. Довольно гладкими вьетнамскими стихами, сложенными по повелению князя Чинь Така, в 1760 г. княжеские сановники выносили смертный приговор литературе на вьетнамском языке, не замечая, что тем самым они признают ее жизненность.

Показательно, что под репрессии не попали высокопоставленные авторы, развлекающиеся вместе с князьями Чинями сочинением стихов на вьетнамском языке. Очевидно, литературные произведения преследовались не столько из — за их языковой принадлежности, сколько из — за содержания, которое не устраивало феодальных правителей.

Литературный труд поэтов, писавших по — вьетнамски, не приносил им ни славы, ни богатства, а мог навлечь на них только немилость. Не спасали и самоуничижительные строки, которые ставили авторы в конце произведений, чтобы подчеркнуть, что они рассматривают плоды своего творчества как несерьезное, развлекательное чтиво. Поэтому многие писатели почитали за благо скрывать свое авторство; так во вьетнамской литературе появилось значительное количество анонимных произведений. Но была и другая причина анонимности, она заключалась в сближавших литературу с фольклором особенностях создания и бытования некоторых литературных жанров (например, «простонародных» повествовательных поэм), в эту эпоху поэмы бытовали и в устной и в письменной форме, нередко их сочинителями выступали народные сказители.

Система жанров, сформировавшаяся во вьетнамской литературе уже в XVII в., не претерпевает в XVIII столетии коренных изменений (в наибольшей степени новыми жанрами обогащается проза на ханване), но серьезные перемены происходят внутри уже сложившихся жанровых форм. В литературе преобладает сознательное стремление, ни в коей мере не отказываясь от традиций, творчески развивать их, откликаясь на требования изменяющейся жизни. И если в прошлом сила традиций выражалась подчас в крайних формах — призывах к простому подражанию («подлежит вам шаг за шагом следовать за древними, приняв их за образец», — наставлял учеников поэт Фунг Кхак Кхоан, 1528–1613), то в XVIII в. авторитет древних авторов привлекается уже для того, чтобы оправдать и защитить новое в литературе. Ле Куй Дон писал: «Люди минувших времен говорили: сочиняя стихи и прозу, делая записи о событиях, одного лишь опасайтесь — неизменности; хотели они сказать этим, что следует из слов и мыслей, принадлежащих древним, выковывать новое, а не брести старыми путями».

Вопреки господствовавшим ранее дидактическим взглядам конфуцианцев на литературу, считавших, что «сочинения для того и служат, чтобы через их посредство распространять истинное учение», все явственнее звучит мысль о самостоятельном эстетическом значении литературы. Поэт Фам Нгуен Зу (Тхать Донг) утверждал, что «поэзия — это лишь вид искусства» и что «в поэзии мы выражаем свои устремления, с тем чтобы дать выход вдохновению». Такие высказывания вызывали резкую реакцию у сторонников консервативных взглядов: «Писания Тхать Донга будто мечущаяся лодка без привязи, будто взъярившаяся лошадь…» — иронизировал один из них.

Характерная черта литературы XVIII в. — пристальное внимание к судьбе, чувствам, чаяниям человека. Ранее интересы личности отходили далеко на задний план перед непререкаемостью конфуцианских принципов беспрекословного подчинения подданного — монарху, сына — отцу, жены — мужу. Сетуя на падение престижа конфуцианства, литератор Нгуен Тхиеп (1723–1804) отмечал как одну из важнейших причин этого явления рост материальных интересов в жизни общества:

Святое учение пришло в упадок,

О, сколь темны души людские!

Узрев золото, о себе забывают,

Очертя голову, за ним кидаются…

К попытке властей, например, в 1761 г. привести к послушанию подданных, напомнив им о «Сорока семи поучениях» князя Чинь Така (моральном кодексе вьетнамского конфуцианства), народ, как о том сообщает хроника, «оставался безучастным, считая, что это не стоит внимания».

Литература XVIII в. уже смелее вторгается в частную жизнь, хотя утверждение прав человека поступать по своему усмотрению в условиях того времени сочеталось с более или менее терпимым отношением к догматам конфуцианской морали (ее не ниспровергали, а попросту обходили), а также с тенденцией к пессимистической самоуглубленности, идущей от буддизма.

Передовые литераторы того времени активно выступали в защиту поэзии больших мыслей, против распространенных тогда среди служилой знати пустых формалистических упражнений в стихотворчестве. «Основа стихов — в мыслях, — писал Ле Хыу Чак (1720–1791), — если мысль глубока, то и стихи прекрасны».

Историко — эпическая поэма становится последним словом уходящего XVII столетия; в XVIII в. эпическая героика отходит на второй план. Зарождается жанр лирической поэмы и наступает настоящий расцвет повествовательной поэмы. Во вьетнамской поэзии появляются новые мотивы, идеи, образы. На жанровую природу поэтических произведений и на само стихосложение сильное влияние оказывает устная народная поэзия.

Поэзия малых форм на ханване

Поэзия малых форм, как и в предыдущие века, ориентировалась на устоявшиеся каноны поэтики, но в XVIII — начале XIX в. нарастают новые тенденции: появляется новая тематика (бытовые жанровые зарисовки, нередко из городской жизни), интерес к оригинальной образности; усиливается социально — бытовая конкретность лирического героя. Идеализация в поэзии сельской жизни с ее немудреными насущными заботами и простыми радостями была обусловлена неприятием корыстолюбия и карьеризма служилых феодалов. Отсюда — кажущаяся простота, например, в поэзии Нго Тхи Ыка (1709–1736), намеренный отказ от усложненности поэтического языка и поиски свежих образов, выразительных жизненных черт, жестов, психологически достоверной детали. Имея в виду свой отход от подчеркнуто усложненного книжного стиля, он писал: «Сочинения не требуют от меня больших трудов — лишь бы найти нужные слова». Вот, в частности, строки его стихотворения «Бабушка возвращается к вечеру с рынка»:

Вернулась с рынка, дети улыбкой

встречают уже в переулке

И радостно делят между собою

сладкие хлебцы.

Обращение к житейской тематике резко расширило диапазон высокой поэзии на ханване, она теперь охватывала и городскую жизнь, например, в стихах Ле Куй Дона:

Флаги винной лавки полощутся

над людною улицей.

Взмахнул рукой торговец —

и кто — то уже пьян.

Но воссоздание частных картин жизни отнюдь не заслонило издавна существовавшую в поэзии традицию обобщенно — философского осмысления действительности. Явно усиливаются в стихах и ритмической прозе мотивы социальной критики. Так, аллегория придает обобщающую силу «Напевам познавшего мир», принадлежащим Нго Тхе Лану:

Есть в глубоких пещерах волки и тигры.

Есть в глубоких водах чудовища — рыбы и крокодилы.

Пиками и секирами люди грозят.

Куда же от зла укрыться?

В лесных чащобах — слепни,

У стоячей воды — москиты.

Отчего даже эти мельчайшие твари

Только и ищут, как уязвить человека?

Нгуен Ми Хао (XVIII в.) в предисловии к «Сборнику стихов о ветре и бамбуке» Нго Тхе Лана отмечал, что «поэт пишет об окружающих предметах, чтобы выразить затаенную мысль». Образ враждебного мира — мира насилия и гнета — приобретает конкретные очертания в ряде произведений на ханване у Фам Нгуен Зу (1740–1786), написавшего стихи «Поражен вестью о том, что мать, измученная голодом, съела собственное дитя» и произведение ритмической прозы (фу) «Старинный дворец Нгуенов», в котором автор обращается к владетельному князю:

Величавы золотые стены, а народ твой — с пустыми руками.

Блещут слитки серебра, а народ твой бедствует в нужде.

Народ гол, народ нищ, ты же спокоен в своем дворце.

Довольство в твоем сердце, радость в твоих глазах…

Случалось, что стихи на ханване как бы заменяли записи впечатлений в дневнике путешественника, поэтому в поэзию входили конкретные наблюдения, что раздвигало ее рамки. Поэт XVIII в. Нгуен Тон Куай из поездки с посольством в Китай привез стихотворный сборник; в самих названиях стихотворений отмечены вехи странствований поэта: «Ночь в Лангшоне», «Озеро Дунтин». Он часто исходит из личного впечатления, вводит оригинальные образы, что с удовлетворением отмечал Фан Хюи Тю: «Слова отточены и новы, пришлись нам по нраву». Чинь Хоай Дык (1765–1825) рисует в своих стихах Кампучию, которую посетил в конце XVIII в., — «Озеро — море» (Тонле — сап), «Древний каменный город» (храмы Ангкора).

Малые стихотворные формы на ханване были той частью вьетнамской литературы, которая иногда переходила национальные границы Вьетнама. Известно, что вьетнамские послы в Пекине (а среди них были и видные поэты) встречались с учеными — книжниками государства Рюкю, обменивались стихами не только с цинскими чиновниками, но и с послами Кореи. «Корейцы — по характеру своему люди утонченные и предупредительные, понимают толк в чтении книг, весьма способны к литературе, любят учтивость», — писал Ле Куй Дон, вспоминая о встречах с корейскими послами в 1760 г., старшим из которых был известный ученый и поэт Хон Гэхи. Во время этих встреч объяснялись с помощью китайской иероглифики: «Расстелив циновки, пригласили друг друга сесть, разговаривали, взяв кисть и бумагу, взаимно преисполнились добрых чувств».

Корейские послы написали к сборнику стихов Ле Куй Дона два предисловия, в которых они выразили свое понимание значения корейско — вьетнамских контактов: «Изволили вы одарить нас чудными строками — встретились разные края небес. Донеслись до нас прекрасные, словно золото и яшма, слова Южных земель (Вьетнама. — Н. Н.), унесем их, напевая, в Восточные пределы (Корею. — Н. Н.)». Вьетнамско — корейские общекультурные и литературные контакты играли определенную роль в расширении горизонтов вьетнамской литературы: тот же Хон Гэхи был видным деятелем движения «Сирхак» («За практическое знание»), а встречавшийся с ним Ле Куй Дон стал впоследствии автором крупнейших энциклопедических трудов во Вьетнаме XVIII в.

Поэзия малых форм на вьетнамском языке. Хо Суан Хыонг

Замечательного расцвета достигла в XVIII в. поэзия малых форм на вьетнамском языке. Причем опыт фольклора, который способствовал демократизации литературы и усилению ее национального своеобразия, воспринимался на уровне образно — стилистической фактуры, на уровне жанровой, а также формально — просодической организации стихотворения. Видимо, на рубеже XVIII–XIX вв. появляются небольшие поэмы, которые представляют собой ряд лирических народных песен (казао), преимущественно любовного и шуточного содержания. На их компоновку наложил отпечаток репертуар распространенных во Вьетнаме песенных праздников, во время которых поются одна за другой песни, близкие по тематике. Такова, например, по своей композиции анонимная поэма «Родная стихотворная речь».

В поэзии малых форм оживали застывшие поэтические символы, утрачивали свою условность фигуры, входившие в канонический набор (рыбарь, дровосек, пастырь, пахарь). В стихах Мак Тхиен Титя (середина XVIII в.) эти фигуры уже не условные обозначения совершенномудрых мужей, бегущих от суеты, а образы простых тружеников, занятых своим делом.

Литературный (а не фольклорный) характер стихотворения иногда подчеркивался языковыми средствами, введением строк на ханване, как в стихотворении «Птица в клетке», в котором с большой силой передан дух мятежного свободолюбия. Авторство его традиция приписывает вождю одного из крупных крестьянских восстаний Нгуен Хыу Кау (казнен в 1751 г.). Птица — образ, символизирующий свободолюбие, —

Случая ждет, чтоб пробить

Клетку из туч,

Крылья расправить и взмыть

За десять тысяч высот к Серебряной реке.

Путы жаждет порвать,

Другом стать Ворону Золотому.

Поэт использует здесь образы дальневосточной мифологии и поэзии, называя Млечный путь — Серебряной рекой, а Солнце — Золотым Вороном. Эти традиционные метафоры удачно сочетаются в стихотворении с новыми образами (вроде клетки из туч), создавая особую выразительность.

Поэт Фам Тхай (1777–1813), известный своими просодическими экспериментами, в то же время стремился к естественности поэтической речи. В «Стихах, посланных возлюбленной Чыонг Куинь Ньи», Фам Тхай писал:

Вздохни о счастии вдвоем

и оглядись кругом.

Неужто же мирская пыль

зерцало загрязнит?

(Перевод Д. Самойлова)

Жизнелюбивые мотивы, забвение конфуцианских моральных догматов — все это требовало новых форм поэтического воплощения, которые поэты находили, опираясь на фольклор.

Необычным содержанием наполняется малая стихотворная форма в творчестве поэтессы Хо Суан Хыонг (конец XVIII — начало XIX в.), которая разделяла критические взгляды на буддийское духовенство, ханжей — конфуцианцев и смело их выразила в своем творчестве.

Она довела до виртуозности издавна культивировавшееся умение в четырех или восьми стихотворных строках высказать многое. Но в ее стихах появляется простонародное выражение, даже замаскированная эротика. О чем бы ни говорила поэтесса, она всегда умеет вызвать в сознании читателя еще и образ человеческого тела. Образность у Хо Суан Хыонг включает в изобилии «низкие» и вместе с тем характерные для Вьетнама реалии (плод хлебного дерева, пышка и т. д.).

С ее поэзией во вьетнамскую литературу вошла новая эстетическая система. Творчество Хо Суан Хыонг представляется как бы прорывом в сферу высокого художественного слова той непризнанной народной культуры вьетнамского средневековья, которая проявлялась на народных празднествах, на импровизированной сцене народного театра, в песнях отнюдь не невинного содержания.

Двуплановость и эротика, свойственные стихам Хо Суан Хыонг, характерны и для некоторых пародных лубочных картин того периода, остроумных народных анекдотов о Высокоученом Куине. Отдельные строки поэтессы прямо намекают на известные анекдоты.

Интересен излюбленный Хо Суан Хыонг прием перенесения образов ученых — конфуцианцев — поборников благочестия, буддийских священнослужителей и т. д. — в подчеркнуто грубую сферу, в сферу материально — телесную.

В творчестве Хо Суан Хыонг пейзажная лирика, столь характерная для вьетнамских поэтов, занимает значительное место. Но необычны сами эти пейзажные зарисовки. Сюда, как и в другие ее стихи, вторгается чувственная плоть. Когда Хо Суан Хыонг непосредственно изображает «нагую натуру» («Девушка, заснувшая в полдень»), то она тоже обращается к опыту пейзажной лирики («Ниже цветущих холмиков спущен розовый край наряда»). Поэтесса создает двуплановые стихотворения, где наряду с пейзажем возникает гротескный образ человеческого тела, которое сливается с землей, с ее выпуклостями и впадинами:

Кто резцом здесь работал, чьей мысли полет

создал столь совершенный, смирительный грот?

Осаждают толпою ценители вход…

Да, искусна природа, умна!

(Перевод Г. Ярославцева)

А в конце стихотворения (например, «Перевал Ба зой») нередко появляется комический образ святоши:

Из добродетели лезут в свидетели

этих красот — благонравья радетели.

Не ведая лени, сбивая колени,

взбираются на перевал…

(Перевод Г. Ярославцева)

В подобных стихах Хо Суан Хыонг и высмеивает конфуцианских «мудрецов» или буддийских монахов и вместе с тем возвращает им человеческие страсти, увлечения и слабости.

Но есть у поэтессы стихи другого рода, в которых мягкий, жизнерадостный юмор сменяется сатирой, едкой иронией. Таково стихотворение «Браню глупых школяров», в нем слышится стремление защитить истинную поэзию от эпигонства:

Куда, недоумки, чинно — степенно

бредете, что глупое стадо?

Я — старше; подите сюда, поучу вас,

как делать поэзию надо.

(Перевод Г. Ярославцева)

Стихи эти были оскорбительны для школяров еще и потому, что поучать их собиралась женщина, к тому же ставившая себя выше их — «Я — старше…». Ощущение несправедливости конфуцианских «домостроевских» порядков, третировавших женщину, вызывало у Хо Суан Хыонг решительный протест, поэтесса смело утверждала, что «могла бы вершить великие подвиги».

В стихах Хо Суан Хыонг читателя покоряет пронизывающая их любовь к жизни и ее радостям, подкупающая непосредственность и лукавство. Но тон поэтессы становится грустным, когда она пишет о тяжелой женской доле. В эти стихи еще более решительно, чем в другие ее произведения, входит обыденное («Это ли вам незнакомо, подруги? Жесткий топчан… Теснота, жара…»). В восьмистишие, крошечную миниатюру, поэтесса умела вложить рассказ о целой судьбе и бросить вызов моралистам, которые угрожают дерзкой женщине страшными карами («Без мужа беременна»).

Лирическая поэма. Доан Тхи Дьем. Нгуен За Тхиеу

В XVIII в. стремление глубже проникнуть во внутренний мир человека вызвало к жизни жанр лирической поэмы (по — вьетнамски — нгэм, что означает «напев», «декламация»). Нгэм представляет собою монолог, который произносит героиня, выражая свои думы и чувства. При этом лирическое начало переплетается с эпическим рассказом о событиях, которые находят отражение в поэме.

Первым произведением жанра нгэм считается поэма «Жена воина, ушедшего в дальний поход», приписываемая поэтессе Доан Тхи Дьем, хотя некоторые ученые оспаривают ее авторство.

Доан Тхи Дьем (1705–1748) родилась в семье ученого — конфуцианца и получила хорошее образование. В самом духовном облике поэтессы много нового. Когда ее приемный отец, высокопоставленный сановник, предложил ей стать наложницей правителя Северного Вьетнама, она посмела отвергнуть это лестное предложение. Доан Тхи Дьем неплохо знала лекарское искусство, она, чтобы содержать семью, одно время учительствовала и занималась врачеванием. В 1743–1745 гг., когда ее муж ездил во главе вьетнамского посольства в Пекин, Доан Тхи Дьем, как полагают, и написала свою поэму «Жена воина, ушедшего в дальний поход». Точнее, она переложила на вьетнамский язык одноименную поэму Данг Чан Кона (ум. в 1745 г.), написанную на ханване, но по своей художественной силе произведение Доан Тхи Дьем превзошло первоначальный вариант Данг Чан Кона.

Когда в небе и на земле поднимается ветер и пыль,

Много горя и бед у розовощекой красавицы, —

такими словами начинается поэма, в которой война воспринимается как бедствие и звучит глубоко прочувствованная лирическая исповедь женщины, проводившей мужа в поход. И хотя о конкретных исторических рамках происходящего говорится весьма туманно, есть основание полагать, что мысли и переживания героини порождены событиями XVIII в., когда предпринимались военные походы для подавления крестьянских восстаний.

С болью в сердце думает женщина о своем муже, находящемся на поле сражения, «где туманы и ветры», где «тысячи змей и тигров». Согласно феодальным установлениям, женщине полагалось молча терпеть и повиноваться, однако героиня осмеливается роптать. Ее душу снедают не только горесть разлуки, но и заботы о детях, о престарелых родителях. На протяжении всей поэмы присутствует пейзаж, создаваемый обычно двумя — тремя общими штрихами и гармонирующий с настроением героини. Захватывала вьетнамского читателя и оригинальная, изысканная форма произведения.

Доан Тхи Дьем положила начало традиции писать нгэмы размером саунг — тхат люк — бат — две семисложные строки, затем шестисложная и восьмисложная с концевой и внутренней рифмой. Поэма отвечала настроениям эпохи, когда правители предпринимали многочисленные непопулярные походы для подавления восстаний. На протяжении XVIII в. появилось на вьетнамском языке еще два переложения поэмы Данг Чан Кона.

Утверждению жанра лирической поэмы способствовал поэт Нгуен За Тхиеу (1741–1798), происходивший из знатной семьи. Его мать была дочерью властителя Северного Вьетнама князя Чинь Кыонга, и он с детских лет воспитывался при княжеском дворе. Впоследствии Нгуен За Тхиеу прославился как строитель великолепных пагод и дворцов, сочинитель удачных музыкальных пьес, создатель превосходных картин, но более всего — как автор лирической поэмы «Жалобы королевской наложницы».

Внимание поэта привлекали судьбы наложниц князей Чиней. Сотни женщин влачили скорбное существование в роскошном заточении, а князь не мог их всех даже и запомнить. Нгуен За Тхиеу говорит о трагедии женщины из гарема, которую «властитель весны» сначала одарил благосклонностью, но вскоре бросил и забыл. «Жалобы» — это страстная мольба покинутой женщины о счастье. И хотя в поэме доминирует мотив печали, в ней рассказано и о счастье, и об искре надежды, внезапно вспыхнувшей среди отчаяния и гнева. Такая широта была новой даже для лирической поэмы.

Портрет героини и описание ее талантов создают идеальный образ, навеянный литературной традицией. Но далее героиня Нгуен За Тхиеу обретает нетрадиционные черты: вот она погрузилась в воспоминание о своем девичестве, и перед нами — высокомерная и тщеславная девушка, отказывающая всем женихам и наконец осчастливленная тем, что на ее долю выпало стать одной из бесчисленных наложниц государя. Она так упивается своей красотой, что ей мнится, будто «деревья и травы вскипают страстию туч и дождей» при ее появлении.

Подобной самохарактеристики героини мы не найдем в предшествующей вьетнамской литературе. Вельможа XVIII в., Нгуен За Тхиеу рисует образ аристократки в соответствии с идеалом, выработанным придворной средой. Он отмечает в своей героине черты индивидуализма. Однако счастье героини поэмы оказалось мимолетным: «В глубокую пещеру заглянул луч солнца и померк».

Чем дальше отходит поэт от описания своего аристократического идеала женского счастья — роскошной жизни в атмосфере дворца, тем с большим сочувствием начинает читатель относиться к его героине. Горе преобразило ее, мы узнаем в кичливой аристократке страдающую женщину: «Смерти меня предают не клинком,//Смертной тоской убивает жестокость!»

Покинутая женщина загорается желанием вырваться из гарема, порвать «счастливую» («красную» по дальневосточной символике) нить супружества: «Руку тяну, оборвать хочу красную нить,//Стены покоев в гневе обрушить и выйти на волю!»

Эта смелая фраза, немыслимая в более ранние времена, отражала, по — видимому, и настроения самого поэта. Однако восклицание героини — лишь мгновенная вспышка негодования. Женщине чудится, что ее вновь зовут к государю, и она машинально тянется к пудре.

Нгуен За Тхиеу сделал шаг вперед не только в отражении противоречивой психологии человека, но и в совершенствовании поэтического слова. Видный поэт первой половины XIX в. Ли Ван Фык (1785–1849) писал о поэме: «Сотню, тысячу раз отточены строки,//Слова приводят в трепет людей».

Однако для поэмы Нгуен За Тхиеу характерно чрезмерное обилие слов письменного языка, труднодоступных литературных и исторических реминисценций, что мешало популярности произведения.

Повествовательная поэма. Нгуен Зу

В XVIII в. все смелее входит в литературу семейная и бытовая тематика. Внимание поэтов привлекает личность человека и его судьба. Жанр повествовательной поэмы (чуен) выступает в качестве своеобразного эквивалента прозаических жанров, которых литература на вьетнамском языке почти не знала вплоть до начала нашего столетия (существовала лишь ритмическая проза). Произведения этого жанра, выходя за узкие рамки изображения личной жизни, затрагивали большие общественные вопросы эпохи.

Поиски истоков повествовательной поэмы уводят нас к народному поэтическому творчеству: к народной песне с развитым сюжетом. В частности, повествовательные поэмы в XVIII в. писались стихотворным размером люкбат, характерным для народной песни: в них чередовались шести— и восьмисложные строки, скрепленные между собой внутренней и концевой рифмой.

Главным предметом изображения в поэме XVIII — начала XIX в. был человек, заявлявший о своем праве на счастье, но положительный идеал в поэмах был ограниченным: герой их после длительных приключений обычно находит любимую девушку и становится достойным чиновником или добрым монархом. Персонажи в большинстве повествовательных поэм изображались прежде всего в поступках.

В поэмах присутствует и волшебство, что, видимо, идет от народной сказки, подарившей повествовательной поэме немало любопытных сюжетов и мотивов; со сказочными традициями связана также идеализация положительного героя.

В поэмах дана широкая перспектива жизни феодального общества с характерными для него гнетом и произволом, которые, правда, обычно изображаются как некие отклонения от нормы. Знаменателен для эпохи конфликт, который часто встречается в произведениях: в борьбе за свое счастье герои сталкиваются с феодалами — чиновниками. Так, героиня поэмы Фам Тхая «Светлое зерцало и драгоценный гребень» кончает с собой, чтобы не выйти замуж за нелюбимого, к чему ее принуждал всесильный наместник.

Эти поэмы по стилю и идейному звучанию довольно четко делятся на два типа. Одни, близкие к фольклору и по сюжету, и по характеру изложения, созданы, очевидно, в менее образованной среде (возможно, профессионалами певцами, сказителями — кеве и хатсамами). Эти, произведения не сверкают искусной отделкой стиха, образностью поэтического языка. Но именно в них мишенью для обличения становится порой даже сам монарх. Примером может служить гротескный образ Чанг — выонга — бесчинствующего государя из поэмы «Фам Тай и Нгаук Хоа». Он требует, чтобы юноша Фам Тай отдал ему свою жену, и сулит при этом: «Поделим с тобой триста красавиц, что населяют мой дворец». Он уподобляется главарю разбойничьего стана, созывая своих сановников на совет, чтобы обсудить на нем, как убить честного подданного и завладеть его женой. Автор поэмы, обличая «злого» государя, ратует за государя «доброго». Обращаясь нередко к жизни двора и сановников, такие поэты обычно обнаруживают незнание придворного быта и нравов, но, не смущаясь этим, восполняют пробел собственными, часто наивными, представлениями о том и о другом, что также свидетельствует о близости автора этих произведений не к служилой среде, а к народу.

Отважная и верная Нгаук Хоа кончает с собой, чтобы не попасть в лапы к распутному королю Чанг — выонгу, Фам Тай умирает от руки палача. Кажется, сюжетная линия уже исчерпана. Однако автор повествовательной поэмы не может завершить произведение торжеством несправедливости. И в потустороннем мире Фам Тай и Нгаук Хоа продолжают добиваться праведного суда. Они обращаются с прошением к властелину преисподней Зием — выонгу; тот восстанавливает справедливость, и герои возвращаются на землю. За свои преступления Чанг — выонг брошен в котел с кипящим маслом, а Фам Тай становится вместо него государем.

В другой анонимной поэме, «Тхать Сань», нашла свое преломление древняя эпическая традиция, осложненная буддийскими мотивами. Заимствуя волшебно — героический сюжет, автор на протяжении всей поэмы стремится подчеркнуть простонародность своего героя, воплощающего в себе силы добра и созидания. Тхать Сань вступает в жестокую борьбу со злыми чудовищами — Великим Грифом, Страшным Удавом, Девятиглавым Тигром — и побеждает их. Но победы Тхать Саня присваивает себе торговец вином Ли Тхонг, который втирается в доверие к государю и получает чины и награды. А Тхать Саня неблагодарный Ли Тхонг всячески пытается погубить.

В поэме этот конфликт явно строится под влиянием сказочного сюжета о двух братьях, контуры которого еще отчетливо видны даже в том, что Тхать Сань и Ли Тхонг — побратимы. Если Тхать Сань сочетает в себе черты угнетенного человека и эпического богатыря, то фигура Ли Тхонга реалистична — это лукавый и корыстный торгаш.

В этой большой поэме не описывается внешность персонажей, но набедренная повязка, единственное, из чего состоит «костюм» Тхать Саня, достаточно ясно символизирует социальную принадлежность героя. Государи «восемнадцати вассальных стран», оскорбленные тем, что принцесса Куен Нга выбрала в мужья не кого — либо из знати, а бедняка Тхать Саня, передавали друг другу возмутительную новость: «Взяла в мужья не отпрыска знатного рода, а носящего лишь набедренную повязку». Стилистическая разнородность поэмы, сочетание в ней древних эпических элементов с более поздними чертами бытовой сказки могут служить аргументом в пользу того, что поэма «Тхать Сань» создавалась неизвестным поэтом на обширном и разнообразном фольклорном материале.

Авторы повествовательных поэм XVIII в. нередко разрабатывали готовые сюжеты, и популярностью сюжета в немалой степени предопределялся читательский интерес к произведению.

Поэмы на сюжеты из китайской литературы создавались, как правило, в более образованной, аристократической среде. Перенесение действия в отдаленную эпоху и в иную страну — обычно в Китай (в единичном случае — в Корею) — было также средством «этнографической» идеализации персонажей. В этих произведениях сказывается начитанность и более высокая поэтическая культура их авторов, как, например, в поэме «Фан и Чан». Сюжет ее очень прост, число персонажей невелико, автор делает акцент на изображении внутреннего мира двух главных героев — юноши Фана и девушки Чан Кьеу Льен.

Действие поэмы происходит в Китае во времена династии Сун (960—1279). Это любовная история, выдержанная в светлых, жизнерадостных тонах. Герой и героиня поэмы — выходцы из почтенных чиновничьих семейств — были просватаны друг за друга еще до того, как появились на свет. Время шло, и вот старый Фан уже провожает своего сына в столицу на экзамены, наставляя его: «Не тянись к вину, женской красе и забавам».

На экзаменах молодого Фана ждала неудача. Он поселяется в буддийском монастыре, встречает там юную послушницу Зьеу Тхыонг, и наставления отца мигом вылетают у него из головы. Страсть юноши преодолевает все: он добивается любви послушницы.

Всячески сочувствуя влюбленной паре, неизвестный автор пытается снять конфликт между феодальной моралью и новыми этическими нормами, ввести отношения юного Фана и послушницы в «законное» русло. Автор призывает на помощь случайность: Зьеу Тхыонг оказывается переодетой Чан Кьеу Льен, невестой молодого Фана… Искусственность такого разрешения очевидна, но она как нельзя лучше демонстрирует, сколь нерешительно было то новое, что входило тогда во вьетнамскую литературу.

В жанре повествовательной поэмы написаны «Стенания истерзанной души» Нгуен Зу (1765–1820) — вершина вьетнамской классики. В дальнейшем поэма получила известность под названием «Ким, Ван и Кьеу», или просто «Кьеу». О времени ее создания существует три гипотезы, относящие поэму к 1790–1800, 1805–1809 гг. или к периоду после 1813 г. Последняя наименее вероятна. Это произведение в известной мере сходно с поэмой «Фан и Чан», хотя и далеко превосходит ее.

Нгуен Зу был сыном сановника и полководца, достигшего высших почестей при дворе. В 1789 г., когда последний государь династии Ле в страхе перед тэйшонами бежал в Китай, Нгуен Зу, тогда еще молодой военачальник, не последовал за ним, а остался во Вьетнаме.

Отношение поэта к тэйшонам было сложным: он отказался от сотрудничества с ними, скитался по стране и долгие годы прожил в Тиендиен — родной деревне своих предков. Есть, однако, основания полагать, что он положительно оценивал некоторые стороны деятельности тэйшонов. Из его стихотворения ясно, что он ездил в гости к своему брату, служившему у тэйшонов. После же подавления восстания в 1802 г. Нгуен Зу становится правителем уезда и впоследствии занимает ряд высоких должностей. Дальновидному государю За Лонгу казалось выгодным украсить свой двор великим поэтом, который еще при жизни вошел в список «пяти непревзойденных».

Нгуен Зу писал и по — вьетнамски, и на ханване. На вьетнамском языке написан, например, «Ответ юноши из мастерской островерхих шляп в Тиендиен» — стихотворение, в котором передано томление влюбленного, тоскующего по своей возлюбленной. Лирическое начало здесь тесно переплетается с юмором, сочувственная улыбка поэта озаряет все стихотворение, которое построено на умелом использовании образов народной песни и сказки.

Поэма «Стенания истерзанной души» написана на сюжет, заимствованный не из вьетнамского фольклора, а из китайского романа «Повествование о Цзине, Юнь и Цяо», который принадлежал писателю, скрывшемуся под псевдонимом Цинсинь Цайжэнь (Талантливый человек с молодой душой) и жившему, по — видимому, в XVII в. Творческая самостоятельность Нгуен Зу выразилась в новой трактовке образов, в изменении всей художественной ткани произведения (даже его жанра), в создании нового поэтического мира.

Первые строки поэмы — это своего рода философский пролог к ней:

Пока до конца не иссякнут наши земные года,

Талант и судьба везде и всегда

Дышат слепой обоюдной враждой.

Седую пучину морскую тутовник сменил молодой,

Но только горем, только бедой

Бремя жизни на плечи легло.

(Перевод А. Штейнберга)

В суждениях поэта звучат буддийские фаталистические мотивы; вместе с тем он изображает гнет и произвол, царившие в обществе его времени, и показывает, что это общество враждебно яркой человеческой личности. Причины трагедии героини своей поэмы — девушки Кьеу — Нгуен Зу усматривает в том, что она одарена красотой и талантом, именно за одаренность ей мстит жестокая судьба (здесь буддийская карма). По убеждению поэта, талантливого человека ждет несчастье, рок. Но за мистическими причинами несчастья своей героини поэт угадывает и причины реальные, конкретно — исторические.

От комментаторов поэмы Нгуен Зу 20‑х годов XX в. тянется к работам современных буржуазных ученых традиция рассматривать это произведение узкобиографически: Нгуен Зу потому столь патетически рассказал о горестной судьбе красавицы Кьеу, что в ее несчастной доле поэт видел аллегорию собственной судьбы. Нгуен Зу принадлежал к роду вельможных феодалов, из поколения в поколение служивших династии Ле, но впоследствии он стал сановником при дворе государя династии Нгуенов. В этом, по их мнению, якобы и состоит разгадка всей сложности его творчества. Возникла даже абсурдная теория о так называемой «больной совести» Нгуен Зу. Но в одном эти комментаторы поэмы правы: аллегории в ней есть, и аллегории убийственно иронические.

Кьеу, продавшая себя ради спасения отца и брата, попадает в «зеленый терем» («веселый дом»). Этот «терем» вырастает в обобщающий образ — символ феодальной деспотии и насилия над человеком. Жалкие, обезличенные покорностью, смирившиеся со своей судьбой существа населяют «веселый дом», где царит его хозяйка, старая Ту Ба. Молитва, которую обращают девушки к белобровому духу — покровителю их ремесла, похожа на песню раба, восхваляющего свои цепи.

Иначе ведет себя Кьеу. Эта хрупкая и слабая девушка стремится отстоять свободу своей души. Она хочет вырваться из заколдованного круга бед, но обстоятельства толкают ее к новому и новому позору.

Душевные муки Кьеу, пленницы «зеленого терема», — это та призма, сквозь которую поэт видит мир в его красоте и безобразии:

Гуд мотыльков и жужжанье пчел,

Пьющих без устали сладостный мед,

Смех заунывно звучащий каждую ночь напролет…

Месяц за месяцем пьяно бредет…

Ветка, качаясь под птицей любой,

Все на земле забывает, согнута вихрем — судьбой,

Больше не плачет она над собой.

Лишь иногда, протрезвев поутру,

Думает падшая Кьеу на леденящем ветру:

«Кто пожалеет, когда я умру?

О, для чего я тонула в шелку,

Видела радость и ласку на мимолетном веку?

Видно, уже не подняться цветку.

Насмерть затоптан прохожими он».

(Перевод А. Штейнберга)

В поэме Нгуен Зу намечается далеко идущая переоценка ценностей феодального общества: самыми прекрасными, возвышенными героями произведения оказались наиболее презираемые по официальным понятиям люди — певичка Кьеу и вождь повстанцев Ты Хай, т. е. «разбойник», которого поэт дерзнул назвать героем и который встал на защиту Кьеу. Этого бунтаря Нгуен Зу противопоставил всему укладу тогдашней жизни. Словно гимн непокорности и вольнолюбию звучат слова Ты Хая:

Речкою, морем ли бурным — плыл, куда я хотел.

Как же могу я быть не у дел,

Вместо полета — на брюхе ползти?

Я — императорской власти должен свой меч поднести?

Разве иного нету пути?

Жирным сановником должен я стать,

Чтобы в парадной одежде голову низко склонять?

(Перевод А. Штейнберга)

Нгуен Зу, по — видимому, сочувствовал духу свободолюбия и справедливости, которым были овеяны народные восстания. Но он находился в плену господствовавших в те времена воззрений, согласно которым восстание против законной феодальной власти считалось преступлением, наказуемым смертью. Отсюда — противоречие между непосредственной авторской оценкой, сказавшейся в изображении Ты Хая, и декларативными замечаниями, как бы накладываемыми на поэму извне.

Прозаические жанры

В то время как литература на вьетнамском языке была представлена прежде всего поэзией, в литературе на ханване в XVIII — начале XIX в. заметно разнообразие прозаических жанров.

Развиваются давние традиции «странных», «необычных» или «удивительных» историй. Доан Тхи Дьем подчеркнула эту преемственность самим названием своего сборника новелл — «Новая книга рассказов об удивительном», как бы продолжавшего «Собрание рассказов об удивительном» Нгуен Зы (XVI в.). Чудесное, сказочно — фантастическое обычно вставлено в жизненную, нередко бытовую ситуацию. В основе большинства сюжетов Доан Тхи Дьем лежат любовные коллизии и переживания, она стремится показать свободное проявление человеческих чувств и сильные женские натуры, для которых нет ничего превыше любви. Если героиня новеллы «Достославная женщина из Анэпа» кончает с собой, узнав о смерти любимого мужа, отправившегося с посольством в далекий Пекин, то она делает это не потому, что так велит долг образцовой, по конфуцианским представлениям, жены, а потому, что ее сломило огромное, непоправимое горе. В другой новелле Доан Тхи Дьем, «Чудесная встреча в Битькэу», рассказывается о вполне земной любви небожительницы и юноши и об их семейных неурядицах.

Дух того времени — стремление к реформам — воплощает в себе героиня новеллы «Святой храм у залива», которая подает государю прошение, предлагая жестоко пресечь взяточничество, поборы и насилие, творимые чиновниками, вернуться к «старым порядкам». Но новеллы Доан Тхи Дьем примечательны не только своим содержанием. Интересно, например, что в них резко возрастает роль внесюжетных элементов — главным образом стихов, приобретающих там самостоятельное значение: рамки традиционного «рассказа о необычном» становились узкими.

Появляются новеллы аллегорического характера, наполненные социальными обобщениями, например «Спор дракона и тигра о превосходстве» неизвестного автора, в котором мудрец — даосский отшельник — осуждает тигра (символ жестокости и насилия), «размахивающего острыми когтями и обнажающего клыки, чтобы терзать ими людей». Сходные аллегории были известны в Китае еще ранее, а в Корее получили значительное распространение как раз в XVIII в.

То же столетие ознаменовалось возрастающим интересом к духу познания, к конкретному факту, к реальному явлению, событию. Как и в Корее, во Вьетнаме возникает ряд произведений публицистической и мемуарной литературы. Например, в сочинениях Ле Куй Дона немало очерков, в частности, о вьетнамском мастере, изготовлявшем часы и астрономические приборы по европейским образцам; в его же «Описании панорамы: достославной столицы» много говорится об искусстве столичных ремесленников.

Знаменитый вьетнамский медик и литератор Ле Хыу Чак оставил интересный памятник «Описание дел в достославной столице». В этой книге описываются главный город Вьетнама и встречи автора с разными людьми при княжеском дворе Чиней и вырисовывается образ самого врача — тонкого знатока литературы и поэта, умудренного жизнью человека, для которого нет ничего выше личной независимости. В молодые годы он был военачальником, но затем удалился в деревню, чтобы вкусить радость «безмятежного покоя». На самом же деле досуг Ленивого Старца (псевдоним Ле Хыу Чака) был заполнен кипучей деятельностью. В его стихах, помещенных в «Описании», звучит стремление трудиться на благо человека: «Что мне усталость, ночью и днем // доля моя — помогать людям.»

Ле Хыу Чак под разными предлогами отказывался от роли придворного: «Нет такого лекарства, которое излечивало бы вельмож и военачальников, ибо их души открыты нечистой силе», — иронизировал он.

Появление книги «Император Ле — объединитель страны», созданной Нго Тхи Ти и другими авторами из семейства Нго («Литературный кружок семьи Нго») в конце XVIII в. под влиянием китайского исторического романа — хроники, ознаменовало рождение нового жанра. Основой эпопеи, однако, послужили современные авторам события, связанные с восстанием тэйшонов, падением князей Чиней и династии Ле, тогда как китайские романы обычно черпали сюжеты из отдаленных времен.

При верноподданнической концепции создатели эпопеи все же стремились к объективности, поэтому образ руководителя тэйшонов Нгуен Хюэ, несмотря на отрицательное отношение к нему авторов, обрисован достаточно привлекательным. Еще сложнее воссоздан образ Нгуен Хыу Тиня. Сын богатого купца, он, одержимый честолюбием, рвется к вершинам власти и достигает их путем предательства. Человек большого ума, таланта и энергии, он тем не менее лишен моральных устоев. Другие герои изображены более однолинейно и традиционно, но привлекают своей цельностью. Так, авторы с благоговением рисуют Ли Чан Куана, удостоенного высшей ученой степени, который счел себя виновным в гибели своего повелителя — князя Чиня — и решил покончить с собой.

В начале XIX в. трудом нескольких вьетнамских католических священников была написана на ханване «Книга потаенного о заокеанской вере во Христа», наследующая отчасти традиции романа — хроники, которая повествовала о путешествии в Европу, в Ватикан, и выражала патриотические антиколониальные настроения.

Так называемые бессюжетные прозопоэтические жанры обогатились новыми произведениями на вьетнамском языке, многие из них носят ярко выраженный публицистический характер, а некоторые возникли в ходе народных восстаний. Стремлением к сближению со стихией народной речи характеризуется «Воззвание Ле Зюи Мата», написанное во время крестьянского восстания 1738–1769 гг. Многие строки «Воззвания», обличающего преступления правителей, представляют собой ряд образов, заимствованных из народных пословиц и поговорок: князья Чини «сначала будто дрянная лиана обвились вокруг ствола дерева, резвились, словно мышь, угодившая в большой кувшин с рисом». Авторы таких произведений (например, «Воззвания тэйшонов») явно рассчитывали на то, что они будут передаваться из уст в уста неграмотными крестьянами.

Хотя вьетнамская литература XVIII — начала XIX в. еще принадлежит к литературам Позднего Средневековья, в ней уже зарождались и все более усиливались тенденции, характерные для литературного периода перехода от Средневековья к Новому времени, возрастало рационалистическое стремление к конкретному художественному познанию мира в его разнообразии, обусловленное существенными сдвигами в общественном сознании Вьетнама, испытывавшего влияние китайской литературы и отчасти европейских точных наук и практических знаний. Расширяется тематика литературных произведений, резко обостряется социальная критика и возрастает в них роль элементов сатиры. Литература вновь и очень плодотворно обращается к своему первоистоку — народной поэзии, приобретает демократические черты.

Глава 5. Тибетская литература

Л. С. Савицкий

Религиозно — дидактическая литература

В XVIII в. ламаистская школа гелугпа (желтошапочная) продолжала укреплять свое господство в политике, экономике и культуре Тибета. Маньчжуры, захватившие Китай еще в середине XVII в., поддерживали гелугпа, стремясь при этом усилить вассальную зависимость Тибета. Гелугпа, умело используя покровительство маньчжурской династии Китая, стремилась распространить свое учение за границы Тибета.

В XVIII в. тибетская литература остается типично средневековой, тесно связанной с религиозно — дидактическими установками теократического государства, а идеологически полностью зависимой от школы гелугпа. Авторы по — прежнему воспринимают внутренний мир человека сквозь призму добрых и злых деяний, приближающих или отдаляющих его от спасения и достижения нирваны.

Не претерпевает изменений жанровый состав литературы, включающей религиозно — философские трактаты, исторические труды, биографические и эпистолярные сочинения, образцы делопроизводства. Как и раньше, преобладают сочинения прозаические, в которых стихи присутствовали лишь отдельными включениями (восхваления, молитвы и т. д.). Продолжается процесс вычленения из общего языка тибетской письменности собственно литературного языка.

Влияние религиозно — философской литературы на жизнь тибетского общества всегда было велико, но в XVIII в. оно еще более усиливается благодаря укреплению тибетского теократического государства.

К середине XVIII в. под руководством деятелей школы гелугпа в разных частях Тибета было отпечатано несколько новых ксилографических изданий буддийского канона в его основных тибетских разделах: Канджур (поведанное самим Буддой) и Танджур (комментарии к Канджуру) — всего свыше 4 500 произведений. Широкое распространение канона содействовало еще большему росту буддийской образованности, расширению круга читателей, появлению новых комментариев, трактовок, уточнений, т. е. развитию, в первую очередь, религиозно — философской литературы.

Комментируя и распространяя ламаистское учение школы гелугпа, авторы XVIII в. уделяли большое внимание анализу взглядов ее крупнейших деятелей Цзонхапы (1357–1419) и V Далай — ламы (1617–1682). Они всячески подчеркивали, что учение гелугпа — закономерное завершение многовекового развития буддизма, идеальное воплощение того, чему учил Будда. Это отмечает в своих сочинениях и I Джамъян — шадпа (Нгагбанг, 1648–1722), много сделавший для канонизации взглядов своей школы.

Значительный вклад в развитие религиозно — философской литературы Тибета внес монгол Сумпа — кхонпо (Ешей — палджор; 1704–1788). В 1737–1746 гг. он по просьбе императора Цянь — луна участвовал в пересмотре буддийской литературы в Китае и добился права на преимущественное распространение трактатов гелугпа. Основное место в трудах Сумпа — кханпо занимает доказательство важнейшего положения ламаизма о том, что почитание следует оказывать прежде всего Учителю (т. е. ламе), а только потом — Будде, так как свет учения Будды может рассеять тьму во взглядах верующих лишь с помощью ламы. Известен Сумпа — кханпо и своим весьма критическим отношением к буддийской мистике, наиболее полно выраженной в тантризме.

Большую роль в укреплении влияния гелугпа в Монголии и Китае сыграл II Джанджахутухта Ролпаи — дордже (1717–1786). Он родился в знатной монгольской семье, но уже в возрасте 9 лет попал в Пекин, где учился вместе с будущим императором Цянь — луном, ставшим впоследствии его другом и покровителем (Цинская династия активно поддерживала распространение ламаизма в Монголии, рассчитывая укрепить вассальную зависимость монголов от Китая). Ролпаи — дордже, прекрасно владевший тибетским, монгольским, китайским и маньчжурским языками, руководил работой по переводу сочинений и трактатов гелугпа.

Религиозно — философские сочинения XVIII в., как и раньше, строятся в соответствии с композицией основополагающего трактата канона, авторство которого приписывается традицией самому Будде и его ученикам. Прежним остается и язык этих произведений. В них чередуются два стиля: высокопарно — торжественный, предназначенный для прославления Будды и его учения, наставника (ламы) и т. д., и спокойный, деловой, лаконичный — для изложения основ учения. Вот как авторы тибето — монгольского терминологического словаря буддизма «Место появления мудрецов» (1742) начинают свой труд (пример обязательного высокопарного стиля):

О Будда, Ты озаряешь лучами ста тысяч солнц

безграничной добродетели прекрасную гору Шумеру,

состоящую из множества золотых пылинок

чудесных «двух собраний» [ «собрания

благодеяний» и «собрания мудрости», — Л. С.];

Ты, который превосходит величие Брахмы,

пребывающего в радости и носящего одежду,

неуязвимую для оружия злых духов,

Ты, который подавил лжепроповедников и

преодолел бездну падения сансары и

одновременно достиг нирваны,

потому что давно нашел меч света глубочайшей теории.

Ты, который на головах

горделивых в трех мирах

обрезал ногти со своих ног,

соблаговоли сделать так,

чтобы сейчас же распространилась здесь

радостная волна Твоего благодеяния.

Историческая литература XVIII в. последовательно продолжала традиции предыдущих веков: тибетский историк считал, что ход истории определяется тем, как распространяется и укореняется буддизм. Почти 250-летняя борьба (временами — кровопролитная) ламаистской школы гелугпа за религиозное и политическое объединение Тибета объявляется полностью справедливой и исторически необходимой. Пропагандируется выдвинутое в XVII в. V Далай — ламой утверждение: последним и высшим этапом развития государственности в феодальном Тибете является теократическая форма правления школы гелугпа.

Ведущее место среди исторических трудов этого времени занимает фундаментальная «История буддизма в Индии, Тибете, Китае и Монголии» (1748 г.) Сумпа — кханпо. Композиция работы определяется хронологической последовательностью событий буддийской истории зарождения и распространения буддизма. Действия светских властей интересуют историка лишь в связи с тем, как они соответствуют буддийским нормам поведения, благом или злом оборачивались они для религии. Язык Сумпа — кханпо сухой, почти протокольный: «В то время тибетцы и гарлоги (тюрки — карлуки, — Л. С.) воевали. Лха — лама Ешей — од командовал тибетской армией, которая была разбита. Царь страны Гарлог пленил и заключил Ешей — ода в темницу, сказав: «Или Вы отвергнете буддизм, или отдадите мне за свою свободу золота столько, сколько весит Ваше тело»».

Жанр биографической литературы сохраняет те особенности, которые в нем наблюдались и в XVII в., т. е. предпочтение отдается реальным событиям, а не фантастическим легендам.

Теперь, как и раньше, каждый более или менее крупный религиозный деятель считает своим долгом написать подробный «отчет» о своей праведной жизни и деяниях. Изложение следует реальной хронологии (семья, рождение, наставники и учеба, распространение учения гелугпа, паломничества и т. д.), по традиции автобиографии заканчивались уже после смерти автора его учениками или преемниками по должности, подробно описывавшими последние годы, месяцы, дни жизни наставника или предшественника. Как и в XVII в., биографии и автобиографии делятся на три разновидности: «внешние», «внутренние» и «тайные».

По свидетельству современников, появились жизнеописания, которые стремились оживить сухую деловитость официальных биографий тем, что заимствовали мотивы, сюжеты, стиль фольклорных произведений, в том числе эпических. Однако эта тенденция вызвала протест ревнителей традиций. Так, духовный наставник маньчжурского императора II Джанджахутухта, строгий ревнитель ортодоксальных приемов творчества, гневно писал о подобном «легкомыслии»: «В наши дни описывают земной путь святых, подчиняясь духу времени, подобно сказаниям о Гэсэре. Между тем жизнеописания древних мудрых отцов церкви, созерцателей писались только для выслушивания, размышления, созерцания, проповеди, разъяснений и словопрений и никогда не писались по образцу этих хвалебных рассказов, повествующих о победах над врагами, о защите родственников по плоти, об отдаче сотен и получении тысяч [монет, — Л. С.]».

Деятели буддизма, конечно, не только осуждали появление подобных сочинений, но, обладая властью и влиянием, запрещали их ксилографическое размножение. В результате значительно сократилось влияние устного народного творчества на биографическую литературу. Прославление героя, декларация нормы, образца поведения, изложение деяний оставалось главным для биографии, тогда как портрет, чувства, пейзаж — все то, что могло бы смягчить сухость изложения, — вытравлялось. Благодаря развитию ксилографической печати активно распространяются житийные произведения, повествующие о древнетибетских буддистах, созданные еще в XIII–XVI вв. в духе старой традиции («Сказание Падмы», «Маникамбум», «Сказание — золотые четки» и т. д.). Значительное место в них занимают фантастические эпизоды, издавна бытовавшие в фольклоре.

В XVIII в. продолжали развиваться эпистолярный и деловой жанры. Каждое собрание сочинений по традиции имеет в своем составе образцы эпистолярной литературы, одной из характерных особенностей которой следует считать широкое употребление «языка вежливости», насыщенного почтительными словами и выражениями.

Лирическая поэзия. VI Далай — лама (Цанджан — джамцо)

Религиозно — дидактический характер тибетской литературы XIII–XVIII вв. несомненен, но очевидно и то, что наряду с литературой проповеднической, официальной, развивавшейся на основе буддийского канона, всегда существовало устное народное творчество (эпос, песни, сказки, притчи и пр.), которое сравнительно редко взаимодействовало с письменной литературой. Однако рано или поздно в Тибете на почве преимущественно фольклорной должны были появиться художественные произведения светского содержания. Это и произошло в начале XVIII в., когда родилась лирическая поэзия VI Далай — ламы (Цанджан — джамцо), жившего очень недолго (1683–1706). О жизни и творчестве его известно крайне мало. Устная традиция считает, что несколько последних лет своей жизни Цанджан — джамцо вел себя необычно для главы буддийской школы: вечерами выходил на улицы Лхасы, бражничал, влюблялся и сочинял стихи. Видимо, высшее духовенство было весьма шокировано таким поведением своего иерарха, что привело в конечном итоге к его смещению, ссылке и скорой смерти. Позднейшие устные предания, впрочем, утверждали, что он спасся от смерти и написал еще много песен.

Лирическая поэзия Цанджан — джамцо дошла до нас в ксилографах и рукописях; в них число стихотворений колебалось от 54 до 60 с лишним.

Большинство стихотворений имеет четыре строки, каждая из которых состоит чаще всего из шести слогов. Изосиллабизм стихотворных строк — основное средство поэтизации в тибетской поэзии на протяжении многих веков. В народной поэзии VII–IX вв. наиболее употребителен шестисложный размер строк. В религиозной — семи — девятисложный. Шестисложный размер строк у Цанджан — джамцо — результат влияния народных песен. В тибетском фольклоре и поэзии Цанджан — джамцо, помимо изосиллабизма, применяется и другое средство поэтизации текста — звуковые повторы. Устоявшейся и канонизированной поэтической нормы употребления звуковых повторов еще не было в Тибете. Звуковые повторы, видимо, появлялись из малоосознаваемого стремления авторов к упорядочению ритма и благозвучанию.

Сопоставление более двухсот тибетских народных песен и песен Цанджан — джамцо говорит как о сходстве, так и о различии в области формы. Так, в фольклоре песни имеют в начале или в конце строк повторы слогов, слов, а также встречаются чаще и звуковые подобия; в авторской поэзии они реже.

Тибетцы называют стихотворения Цанджан — джамцо «любовными песнями», но, возможно, петь их начали позднее. Во всяком случае, в XX в. эти стихи уже окончательно стали народными песнями, не потеряв при этом имени своего автора. Более вероятно, что произведения VI Далай — ламы — это созданная под сильным влиянием устного народного творчества песенная книжная поэзия, явившаяся переходным этапом между народными песнями и литературными стихотворениями, и — в то же время — начало светской лирической поэзии в Тибете.

Различие тибетской народной песни типа шай (четыре строки по шесть слогов в каждой) и песни Цанджан — джамцо (те же формальные признаки) в том, что народная лирическая песня чаще всего требует объяснения своего содержания, так как полна иносказательного смысла, а поэзия Цанджан — джамцо понятна без интерпретации содержания, она имеет только один уровень понимания. Например, народную песню:

Взойди! Сияние востока,

Востока — белая, ясная луна!

С востока на запад не уходи,

В центре неба — останься! —

тибетская девушка понимает так: «Не покидай, любимая, меня!»

В лирике Цанджан — джамцо говорится о чувствах прямо:

Он шляпу на голову надел,

Косу на спину закинул.

«Счастливого пути», — сказала она.

«Счастливо оставаться», — сказал он.

«Это — горе», — сказала она.

«Скоро встретимся», — сказал он.

Народная лирика Тибета включает много песен, которые стали лирическими в процессе бытования, а песни Цанджан — джамцо создавались сразу как лирические. Любовь, верность, измена — содержание большинства стихов поэта. Они правдивы и жизненны. Явственно ощущается, что автор считает любовь основой человеческой жизни. Правда, о счастливой любви он не говорит. Трудно определить причину такого пессимизма. Возможно, определенную роль здесь сыграл неизжитый им до конца буддийский взгляд на жизнь как на «обитель горя и страданий, слез и печали». А может быть, это ощущение фатальной невозможности простого человеческого счастья усиливалось сознанием полной нереальности любви для далай — ламы, главы буддийской школы, истово исповедующей безбрачие и отказ от земных радостей:

Время цветов прошло,

И бирюзовой пчеле его не жаль.

Когда судьба разлучит меня с любимой,

Мне тоже должно быть не жаль.

Для лучших стихов Цанджан — джамцо характерно употребление параллелизмов, которые строятся на сопоставлении или противопоставлении человеческих чувств и мира природы:

Сквозь горные вершины востока

Проглядывает белая луна.

Лицо юной девушки

Чудится, чудится мне.

Эти параллелизмы — результат влияния тибетского фольклора, в котором они широко распространены. Но Цанджан — джамцо пользуется параллелизмами реже, чем в фольклоре.

Влияние народной поэзии заметно как в краткой, но выразительной афористичности стихотворения Цанджан — джамцо, так и в выборе сравниваемых образов:

Дикую лошадь, бежавшую в горы,

Можно поймать арканом.

Если любимая разлюбила,

И волшебством ее не удержишь.

Любовь приходит и уходит, она не может быть вечной. И нет в мире силы, способной ее вернуть.

Лирический герой Цанджан — джамцо считает, что непостоянство, быстротечность чувства любимой — такое качество, которое скорее принадлежит миру природы, чем человеку.

Моя любимая, которую я знаю с детства,

Не из породы ли волков?

Волк всегда убегает в горы,

Если и дашь ему много мяса.

или:

Не женщина — мать этой девушки,

Рожденной, может быть, персиковым деревом.

Любовь ее проходит быстрее,

Чем увядают его цветы.

Иногда прием противопоставления используется для возвышения образа любимой:

Лицо ламы, которого пытаюсь вспомнить,

Я не вижу.

Лицо любимой, которую я не вспоминаю,

Я вижу ясно и четко.

Стихи могут строиться на обращении:

Старая, старая собака!

Ты — умнее людей:

Не говори никому, что я ушел в ночь,

Не говори никому, что я вернусь днем.

Многие стихи это — лирические воспоминания, пронизанные меланхолией и сожалением о недоступности далекого счастья.

Я отправился искать любовь в полночь,

И снег падал в темноте.

Тогда я жил в Лхасе,

Я — Цанджан — джамцо!

Язык лирики VI Далай — ламы прост, ясен, сдержан и выразителен. Эпитеты, сравнения употребляются экономно, с чувством такта.

Лирическая поэзия, несомненно, существовала в Тибете и до Цанджан — джамцо, но она была преимущественно фольклорной. Лирика VI Далай — ламы — первое вторжение любовной лирики в письменную литературу, скованную религиозно — проповедническими установками. Распространяется эта поэзия в письменном виде, но более всего устно.

В творчестве тибетских писателей XVIII–XIX вв., создавших литературу религиозно — дидактическую, пока не найдено продолжения поэтической традиции Цанджан — джамцо. Можно лишь предположить, что когда — нибудь будут обнаружены и другие свидетельства существования и развития лирической поэзии в Тибете.

Глава 6. Монгольская литература

А. Д. Сазыкин

В XVIII в. монгольские литераторы в основном продолжали и развивали традиции, сложившиеся в период конца XVI–XVII вв. По — прежнему, наибольшее внимание уделялось переводу и изданию сочинений буддийского содержания.

Активная и долговременная деятельность монголов по распространению буддийской литературы, возобновленная по инициативе и при поддержке монгольских феодалов, нуждавшихся в идеологической основе утверждения своей власти для воссоздания единого монгольского государства, в XVIII в. получила нового могущественного покровителя и донатора в лице маньчжурских императоров.

К началу XVIII в. уже завершились неудачные попытки возрождения единой Монголии, и вся страна, за исключением западных монголов (ойратов), попала под власть маньчжурских правителей Китая. Маньчжуры быстро оценили значение буддизма в деле покорения монголов, и, благодаря поддержке маньчжурских императоров, буддийская церковь в Монголии довольно скоро превратилась в богатейшего владетеля и могущественную силу, распространившую свое влияние уже не только на южных, но и на северных монголов. В то же время быстро росло и число образованного монгольского чиновничества, призванного проводить политику цинского Китая в Монголии. Все это, разумеется, не могло не отразиться на характере развития монгольской литературы.

В XVIII в. летописание стало все заметнее отходить от первоначальной историко — литературной традиции, характерной для летописей XIII в. и возобновленной монгольскими историографами XVII в. Ее место прочно занимает новая феодально — буддийская историография, летописи монгольских авторов XVIII в. приобретают по существу историко — генеалогический характер, по образцу тибетских исторических трактатов.

На протяжении XVIII столетия появилось несколько подобных сочинений, таких, например, как «Золотое колесо с тысячью спиц» («Алтан хурдун минган хэгэсуту»), написанное в 1739 г. ламой Дхармой, «Течение Ганга» («Гангайин урусхал»), составленное в 1725 г. ламой Гомбоджабом, «Золотой свод» («Алтан тобчи») ламы Мэргэн Даянчи Гэгэна (1765) и ряд других. Они составлены по одной и той же схеме. Начинается летописание со времени образования Вселенной и появления жизни на земле. Затем следует история первых царей Индии и распространения там буддизма. После этого повествуется о тибетских царях и о победах буддизма в Тибете и только потом уже описывается (довольно кратко) история монгольских ханов.

Единственным произведением XVIII в., сохранившим верность старым историко — литературным традициям монгольского летописания, можно признать летопись «Хрустальные чётки» («Болор эрихэ»), созданную южномонгольским дворянином (тайджи) Рашипунцугом в 1774–1775 г., в которую широко включены такие эпические сказания монголов, как «Плач Тогон — Тэмура», «Повесть о мудрой беседе мальчика — сироты с девятью орлюками», «Поучения Чингисхана», «Повествование о хвалебных речах Чингиса и девяти орлюков».

Кроме общемонгольских историографий, создавались в эту пору и генеалогии отдельных аристократических родов. Так, в 1732–1735 гг. харачинцем Ломи была написана «История монгольского рода Борджигин», из которого происходил сам Чингисхан и многие последующие правители Монголии, в том числе и харачинские князья, к каковым принадлежал автор труда. Полный свод родословных и биографий халхаских и туркестанских феодалов, озаглавленный «Послужной список» («Илэдхэл шастир»), был составлен в 1779 г. и впервые опубликован ксилографическим способом в Пекине в 1795 г.

Кроме ксилографов, ориентированных прежде всего на удовлетворение нужд буддийских монастырей в обрядовой и догматической литературе, в XVIII в. у монголов широко бытовала рукописная традиция, в которой фиксировались подлинно литературные произведения и в том числе образцы собственно монгольской художественной словесности. Продолжала распространяться в многочисленных рукописях монгольская редакция сказания о Гэсэре, напечатанная в Пекине (1716). Это был единственный случай за весь более чем 250-летний период существования пекинского ксилографирования на монгольском языке, когда произведение монгольского народного творчества попало в поле зрения издателей. В рукописном виде бытовала и «Повесть о Хан — Харангуе». Оба эти книжно — эпических памятника насыщены описаниями борьбы богатырей со злом, персонифицированным в мифических чудовищах — мангусах, драконах, демонических правителях враждебных государств и т. п.

Совершенно иную картину находим в другом эпическом произведении монголов — «Повести о Бубэй — баторе» (или «Повести о Хувнагборале»). Это сказание, зародившееся в устной традиции и получившее литературное оформление в XVIII в., отражает драматические события халхаско — ойратских войн. В нем совсем почти отсутствуют какие — либо сверхъестественные силы, с которыми бы пришлось сталкиваться герою. Все события разворачиваются в земном мире, и подвиги героя как бы не выходят за рамки естественных, хотя, разумеется, и вполне богатырских подвигов.

В начале сказания повествуется о пленении девицы Соднам жестоким ойратским Ядаг — нойоном. К этому же нойону (князю) попадает в плен и халхаский Бубэй — батор. Пленники полюбили друг друга, у них рождается сын Хувнагборал, который по существу и является главным героем сказания. Он бежит вместе с матерью от Ядаг — нойона и возвращается в Халху. Собрав войско, Хувнагборал нападает на ойратов и побеждает их, проявив при этом небывалые отвагу и силу.

В «Повести о Бубэй — баторе» включено много стихов. Главным образом это монологи главных героев. Так, например, вознамерившись бежать от Ядаг — нойона, герой опаивает его и, уже сев на коня, произносит с издевкой:

Сын человека знает свою родину.

Сын лошади знает свою пыль.

Халхасы возвращаются домой,

А олёты остаются.

У олётов, побежденных черным пойлом

И повесивших свои темные головы,

Станет ли сил сопротивляться?

Когда молодец садится

На быстрого, как ветер, коня

И прицеливается, приложив к [натянутой] тетиве

стрелу с луноподобным наконечником,

Вы, злонамеренные олёты,

Так и останетесь, не пытаясь сопротивляться?

(Перевод Д. Ёндона и А. Сазыкина)

Помимо крупных эпических сказаний в рукописях распространялись и такие несомненно любимые монголами произведения народного творчества, как сургал (поучение) «Ключ разума» («Оюун тульхуур») и сказания о Чингисхане и его богатырях («Повесть о двух скакунах Чингиса», «Поучения Чингиса своим сыновьям и младшим братьям», «Повесть о мальчике — сироте, едущем на черном неоседланном быке»).

За рамками ксилографирования остались и весьма почитаемые монголами пословицы, изречения, народная обрядовая поэзия. Конечно, никогда не печатались и образцы монгольской, так называемой «шаманской» лирики. Следует отметить, что определение «шаманский» в достаточной мере условно, поскольку в таких рукописях нашли отражение не только шаманские, но и более ранние формы религиозных представлений монгольских народов. К тому же и сама шаманская поэзия, издавна существовавшая исключительно в устной традиции, выступает в них не в чистом виде. Такие тексты стали фиксироваться на письме не ранее конца XVII — начала XVIII в., т. е. в период окончательного утверждения в Монголии ламаизма и полного подавления шаманства как религиозного института. Поэтому шаманские тексты записывались уже в существенно переработанном виде, будучи приспособленными к задачам и положениям буддизма, адаптировавшего многое из народных верований монголов и создавшего единый буддийско — шаманский культ и ритуал. Со временем шаманские предания о происхождении того или иного божества, того или иного ритуала забывались и подменялись буддийскими легендами, как, например, это произошло с земным божеством Цаган убугуном (Белым старцем) и культом «обо» (груда камней, водружаемая на вершинах гор и на перевалах в честь духов — хозяев данной местности).

Среди различных по своей тематике шаманских рукописей наиболее распространены тексты величаний и призываний небесных богов тенгри, духов огня, земель и гор, а также описания охотничьих и скотоводческих обрядов. Они включают, как правило, обращения к различным божествам шаманского пантеона и описания приносимых им жертвоприношений, как например, приведенное ниже описание жертвуемого коня.

Он подобен прекрасным небесным коням,

Оба глаза его подобны блеску солнца и луны.

Пар его рта подобен протянувшемуся небесному туману,

От кончиков ушей его словно радуга протянулась,

Красный язык его словно разгоревшийся огонь,

То, что под низом — попирают копыта четырех сторон,

Хвост его — подобен гриве льва.

Этот конь — отец тысячи скотин.

(Перевод Н. Поппе)

В XVIII в. монгольские авторы обратились к написанию истории распространения буддизма в Монголии. Одним из наиболее ранних сочинений такого рода следует считать «Историю буддизма в Китае и Монголии» (1766) ламы Гомбоджаба. Произведение создано на тибетском языке, что отнюдь не случайно. Дело в том, что уже с конца XVII в. у монголов появляются авторы, пишущие преимущественно по — тибетски. В XVIII же столетии, и особенно во второй его половине, монгольская тибетоязычная литература достигает значительного развития. Основное распространение она получает среди монастырских, как правило, высокопоставленных лам.

Так, халхаским Зая — пандитой Лубсан Принлэем (1642–1715), одним из учеников первого Джебдзун Дамба — хутухты — главы халхаских буддистов, был написан по — тибетски цикл дидактических стихов, получивших широкое распространение в Монголии и ставших образцом для последующих монгольских литераторов.

В стихах содержатся наряду с религиозными наставлениями житейские нравоучения, выраженные образно и поэтично:

Подобно тому, как люди остерегаются

Покрытой пеплом ямы,

Остерегайся оскорблять других

Даже в шутку…

То, что сказано для твоей пользы,

Принимай как ценный подарок,

Даже если это сказано с гневом,

А тому, что сказано не для твоей пользы.

Не радуйся, будь это даже похвала.

(Перевод Д. Ёндона)

Другим монгольским тибетоязычным литератором, плодотворно трудившимся в XVIII столетии, был Сумба — хамбо Ишибалджир (тиб. Сумпа — Кханпо Ешей — палджор, 1704–1788). Среди его сочинений особый интерес, на наш взгляд, представляет «Шастра светского содержания, так называемая Прекрасная гирлянда», в которой есть немало любопытных наблюдений и размышлений над жизнью:

Кто отстраняется от случайных дурных поступков,

Тот герой.

А кто нет,

Тот глупец.

Известно, что лев отворачивается от негодной пищи,

И даже сумасшедший отходит от пропасти в сторону…

Людей не позорь за пороки,

Коли [есть] они и у тебя.

Если бросишь грязное вверх,

То оно упадет на твою же голову.

Если у тебя есть все богатства,

Других не презирай.

Не переходи реку, не проверив ее дна, —

Многие из — за этого были унесены водой.

(Перевод Д. Ёндона)

Необходимо, однако, отметить, что, несмотря на значительное развитие во второй половине XVIII в. тибетоязычной монгольской литературы, когда в Монголии появились сотни авторов, писавших исключительно или преимущественно по — тибетски, литература на монгольском письме отнюдь не утратила своего былого значения и популярности. Многие сочинения монгольских тибетоязычных писателей были переведены на монгольский язык, да и среди упомянутых авторов было немало таких, кто писал одновременно на обоих языках — тибетском и монгольском.

Наиболее известным из них был Чахар — гэбши Лубсан Чултим (1740–1810). Большинство своих произведений он написал по — тибетски. Однако ему же принадлежат и созданные на родном языке и ставшие вскоре очень популярными у монголов комментарии к сочинению Сакья — пандиты Гунга Джалцана «Субхашитаратнанидхи» («Сокровищница благих речений»), чаще называемому сокращенно «Субхашита» (монг. «Субашид»), и к «Капле нектара, питающей людей». Им же по — тибетски и по — монгольски была составлена биография Дзонхавы, реформатора тибетского буддизма начала XV в. В 1778–1779 гг. Чахар — гэбши Лубсан Чултим выполнил еще один монгольский перевод «Субхашиты».

Осуществлялись в XVIII в. и другие новые монгольские переводы с тибетского. Но их было значительно меньше, чем в XVI–XVII вв. Судя по рукописям XVIII в., монголы продолжали в основном пользоваться достижениями прошлых времен, т. е. в рукописях XVIII в. по — прежнему находим переводы, осуществленные в эпоху возрождения монгольской письменной культуры. Эти же переводы сохранились и в ксилографированных изданиях.

В XVIII в. появляются и первые переводы китайских романов. Наиболее ранними среди них были романы «Путешествие на Запад» и «История госпожи Чжун». Эти переводы, как, впрочем, и многочисленные переводы XIX — начала XX вв., у монголов никогда не издавались, а бытовали только в рукописях, подчас весьма объемистых, красиво выполненных и в некоторых случаях даже иллюстрированных. Заметим, однако, что этот род литературы имел лишь ограниченное хождение и остался практически неизвестным на окраинах монголоязычного мира, в частности, у западномонгольских ойратов.

В Пекине, крупнейшем центре монгольской ксилографии, было немало сделано для распространения повествовательной, прежде всего религиозно — назидательной, литературы. Так, популярная в буддийском мире «Повесть о Молон — тойне» (1708; перевод Ширэгэту — гуши — цорджи) рассказывает о скитаниях одного из учеников Будды по подземным областям буддийского ада в поисках умершей матери ради спасения ее от страданий за прижизненные грехи. Это сочинение распространилось из Индин во все страны центральноазиатского региона, а также в Китай. Удачная форма повести, дающая возможность преподать основы буддийской морали в виде занимательной истории о путешествии по загробному миру, была использована тибетскими и монгольскими авторами, создавшими на сюжет хождений в потусторонний мир такие, например, произведения, как «Повесть о Чойджид — дагини», «Повесть о Нарану — Гэрэл», бурятская «Повесть о Гусю — ламе».

Кроме «Повести о Молон — тойне», в XVIII в. были ксилографированы и другие не менее любимые монгольским читателем литературные переводы Ширэгэту — гуши — цорджи, например, «Море притч» («Улигэр — ун далай», 1714 и 1728), сборник буддийских легенд «Драгоценные четки» («Чиндамани эрихэ», 1743), «Сто тысяч песен» тибетского поэта Миларайбы (1756). Неоднократно печатались сказки из комментария к «Книге притч» («Улигэр — ун ном»; четыре изд.) и «Сутра золотого блеска» («Алтан гэрэл»; три изд.), а в 1765 г. был выпущен ксилограф «Субхашиты», первое печатное издание которой было осуществлено еще в XIII в. «квадратным» письмом Пагба — ламы. Устойчивая популярность «Субхашиты» среди монгольских народов объясняется прежде всего близостью ее к народной афористической поэзии. Изречения, включенные в «Субхашиту», более отвечают общечеловеческим чаяниям и заботам, нежели задачам пропаганды буддийской этики и морали:

Хотя добро, которое ты окажешь благородному и

заурядному человеку, будет одинаково,

Благодарность, [которую ты получишь от них]

будет различна;

Хотя семена для посева в поле [по виду]

не отличаются друг от друга,

Разница в урожае будет огромна.

Когда [человек] богат, [у него] много друзей,

Если [он] обеднел, [у него] все недруги;

На остров, обильный драгоценностями, съезжаются издалека.

А если озеро высыхает, его все покидают.

(Перевод Н. Болсохоевой)

Большой популярностью в Монголии пользовалась и «Повесть о синегорлой лунной кукушке» (изд. 1770), где рассказывается о царевиче, который волей случая превратился в кукушку и не пожелал возвратиться к прежнему образу жизни; а начал проповедовать учение Будды среди зверей и птиц. Это произведение стало впоследствии основой для создания первой пьесы, представленной на монгольской сцене.

Далеко не все из индо — тибетской сказочной и повествовательной литературы было издано печатным способом. Потому только по рукописям в XVIII в. можно было познакомиться с такими широко известными в Центральной Азии образцами письменной словесности, как «Сказки волшебного мертвеца» («Двадцать пять рассказов веталы»), «Повесть о Ногоон Дара — эхэ (матушке Зеленой Таре)», сказки из «Панчатантры», трилогия о Бикармиджид — хане (Викрамадитье), сказки «Комментария к „Субашиде“», «Повесть о Чойджид — дагини» и другими произведениями, переведенными на монгольский язык.

Итак, в Пекине в XVIII в. печатались в большинстве своем монгольские переводы с тибетского языка, выполненные еще в начальный период возрождения монгольской книжной словесности, т. е. в конце XVI — первой половине XVII в. В то же время значительно расширился диапазон тематики печатной литературы. К догматическим, философским и буддийским обрядовым сочинениям, первоначально издававшимся пекинскими печатными мастерскими, добавились произведения индо — тибетской повествовательной и дидактической литературы. В результате активной издательской деятельности пекинских печатных дворов за это столетие было напечатано не менее 200 сочинений, т. е. значительно больше, чем за XVII и XIX вв. вместе взятых.

Подобная активность объяснялась тем, что Пекин в ту пору превратился в крупнейший буддийский центр Южной Монголии. В Пекине было построено множество новых монастырей, действовали школы тибетской и монгольской словесности. Там была резиденция главы южномонгольских буддистов Джанджа — хутухты I; кстати, Джанджа — хутухта Ролби — дорджэ, почитавшийся его вторым перевоплощением, сыграл заметную роль в развитии монгольского книгопечатания. При его содействии и участии был заново отредактирован, а затем в 1749 г. напечатан 226-томный монгольский Данджур, свод комментариев к 108-томному собранию канонических текстов — Ганджуру, еще раньше, в 1720 г., также изданному в Пекине ксилографическим способом.

Ксилографирование Ганджура и Данджура стало крупнейшим по объему и сложности событием в издательской деятельности пекинских печатных дворов. Так, Ганджур, включающий три части: наставления Будды, комментарии этих наставлений и монашеский дисциплинарный кодекс, составлен из 1161 произведения; еще большее число сочинений (свыше трех тысяч) содержит Данджур. Сложность издания заключалась и в том, что тексты обоих собраний обильно уснащены религиозно — философской терминологией, требующей точного, адекватного перевода на монгольский язык. Потому — то, в частности, под руководством Джанджа — хутухты Ролби — дорджэ был специально составлен (а в 1742 г. издан) тибето — монгольский терминологический словарь «Место появления мудрецов» («Мэргэд гарху — йин орон»), послуживший пособием при переводе и редактировании Данджура. Составление и публикация этого словаря стали продолжением доброго начинания, положенного в 1718 г. изданием словаря «Море имен» («Нэрэйин далай»), подготовленного Гунга — одзэром для перевода Ганджура.

Печатались в XVIII в. в Пекине и другие словари, а также монгольские грамматики, медицинские трактаты, астрологические справочники, календари.

Но основная масса книг, выпущенных пекинскими печатнями в XVIII в., представляет буддийскую философскую и ритуальную литературу, в меньшей степени — сочинения религиозно — дидактического характера. Как и в предшествующее столетие, наиболее часто издаются и переиздаются канонические сочинения из Ганджура. Для публикации выбираются переводы, выполненные еще в XVI–XVII вв. Так, из переводов Ширэгэту — гуши — цорджи в указанный период печатаются такие весьма обширные по объему философские сочинения, входящие в Ганджур, как «Десять тысяч стихов» (1716), «Восемнадцать тысяч стихов» (1716, 1780), «Сто тысяч стихов» (1712). Из Ганджура взяты и изданные тогда же переводы Самдан Сэнгэ «Восьми тысяч стихов» (четыре издания) и «Двадцати пяти тысяч стихов» (два издания). Во времена Лигдан — хана Чахарского были переведены и неоднократно публиковавшиеся в XVIII в. сборники заклинаний (тарни) «Сундуй» (четыре издания) и «Пять покровителей» («Панчаракша») (два издания). В 1708 г. появилось новое издание старейшего пекинского ксилографа «Великий освободитель» («Тарпачэнпо») в переводе Гунга — одзэра. Трижды переиздавалась «Сутра белого лотоса» в переводе Мэргэн Дайцин — тайджи, выполненном также при Лигдан — хане Чахарском. Не менее девяти раз издавалась на протяжении XVIII столетия каноническая «Алмазная сутра» («Ваджраччхедика»), содержащая наиболее доступное и краткое изложение основ буддийского учения на монгольском языке. Большое внимание пекинские издатели стали уделять распространению догматического сочинения «Великий путь просветления» («Лам — рим чэн — мо»), принадлежащего Цзонхабе, основателю школы гелугпа, получившей преобладающее влияние и распространение у монголов. В первой половине XVIII в. было выпущено сразу пять ксилографированных изданий сочинения, а в середине того же столетия были напечатаны и комментарии к нему.

Значительное развитие в XVIII в. получила житийная, агиографическая литература. Появились в свет четыре издания выполненного ойратским Зая — пандитой Намхай Джамцо перевода тибетского сочинения «Мани — камбум». В 1712 г. было напечатано жизнеописание Падмасамбхавы, известного индийского проповедника буддизма в Тибете в VIII в. («Падма — гатан»), а в 1739 г. — житие Нэйджи — тойна, распространителя учения Будды среди монголов в XVII в. В 1756 г. был ксилографирован выполненный Ширэгэту — гуши — цорджи перевод биографии тибетского поэта Миларайбы (тиб. Миларэпа). Активно стали издаваться жития высших буддийских иерархов. Так, из печати вышли жития I и II пекинских Джанджа — хутухт, V и VII Далай — лам, жизнеописание Цзонхабы (1791).

К сожалению, мы располагаем очень скудными сведениями об издательской деятельности печатных мастерских в буддийских монастырях самой Монголии. Возможно, в XVIII в. лишь немногие из них выпускали ксилографированные книги на монгольском языке. В основном их потребности удовлетворялись, видимо, печатной продукцией пекинского производства.

В XVIII в. свои литературные традиции, начало которым было положено ойратским Зая — пандитой Намхай Джамцо и его учениками в середине предыдущего столетия, продолжают развивать западномонгольские ойраты. Правда, об ойратских литераторах XVIII в. у нас нет столь же подробных сведений, как о переводчиках XVII в. Возможно, что в это время ойраты, как и монголы, главным образом пожинали плоды предшествующего, наиболее продуктивного в литературном отношении периода и лишь в какой — то мере продолжали работу над переложениями со старомонгольской письменности на свое «ясное письмо».

К числу значительных событий в истории ойратской литературы XVIII в. нужно отнести попытки организации ксилографирования на «ясном письме» Зая — пандиты, предпринятые ойратами при джунгарском хане Галдан — цэрэне (1695–1745). В начале 40‑х годов XVIII в. в Западной Монголии на ойратской письменности были ксилографированы такие буддийские канонические сочинения, некогда переведенные Зая — пандитой, как «Восемь тысяч стихов», «Сутра золотого блеска» и «Алмазная сутра». Тогда же был напечатан ойратами и перевод учебника тибетской медицины «Четыре основы». Наконец, в середине того же столетия попытались наладить издание ксилографов на «ясном письме» и приволжские калмыки, напечатавшие столь популярную у монголов «Сутру золотого блеска» в том же переводе. Но эти добрые начинания не получили должного продолжения: ойратское и калмыцкое ксилографирование вскоре прекратило свое существование.

Начало литературной деятельности калмыков, расселившихся в местах, столь удаленных от родины своих предков, но сумевших сохранить обычаи, образ жизни, письменную культуру, эпические сказания и фольклор, также относится к XVIII в. Бережно хранились и передавались из поколения в поколение исторические предания и родословные, которые были впоследствии письменно зафиксированы калмыком Габан Шарабом в его «Истории ойратов».

С летописания и составления родословных начинали во второй половине XVIII в. развитие своей письменной словесности и буряты — другой монголоязычный народ, кочевавший, как и калмыки, в пределах Российского государства. Наиболее ранним бурятским историческим сочинением можно считать «Историю Бальджин — хатун», содержащую легендарное повествование о переселении одиннадцати хоринских родов из Монголии, а также описание ряда исторических фактов более позднего времени.

Тогда же у бурят появился и первый рассказ о путешествии к святым местам Тибета, составленный главой бурятских буддистов Забайкалья хамбо — ламой Доржи Заяевым. Много позже, в конце XIX — начале XX в., этот жанр письменной литературы получил значительное развитие у бурят и калмыков.

К оригинальным сочинениям бурят, созданным в интересующий нас период, относится, по всей вероятности, и «Повесть о Гусю — ламе», где в увлекательной форме описывается путешествие в ад и трактуется основной догмат буддийской морали о неизбежности посмертного наказания за прижизненные грехи. Но это пока единственное известное нам литературное произведение, появившееся у бурят к началу XIX столетия. В основном же на первых порах среди них распространялась все та же общемонгольская письменная литература (преимущественно буддийская догматическая и дидактическая), о которой уже говорилось выше.

В заключение отметим, что в рассматриваемый период у монголов еще явственнее проявилось различие между литературой, распространявшейся печатно, и литературой, бытовавшей в рукописном виде. Значительно возросло количество ксилографированных изданий на монгольском языке, подавляющее большинство которых представляло собой переводы буддийских сочинений, что соответствовало интересам буддийской церкви, монгольской феодальной верхушки и маньчжурского правительства. Произведения же, действительно любимые и читаемые во всех уголках Центральной Азии, населенных монгольскими народами, распространялись в рукописях. Именно рукописная монгольская книга чаще всего доносит до нас наиболее интересные, оригинальные и важные для понимания подлинного литературного процесса в Монголии того периода сочинения, и именно она привлекает самое пристальное внимание ученых — востоковедов.

По сравнению с предыдущим периодом (конец XVI–XVII в.) в XVIII в. резко сокращается переводческая деятельность монгольских книжников. Они в основном создают новые правила орфографии, вырабатывают совершенную и строгую терминологию, редактируют и подготовляют к печати старые переводы буддийских текстов. Наиболее интенсивно подобная работа осуществлялась в первой половине XVIII в., когда готовилось издание Ганджура и Данджура.

В этот же период происходит активное освоение индо — тибетского письменного наследия, знакомство с богатством форм, сюжетов, литературных приемов древнейшего пласта восточной сказочной и повествовательной литературы. Тогда же монгольские авторы делают первые попытки создания своих, пока еще подражательных и компилятивных, литературных произведений.

Все это в конечном итоге предопределило наступление качественно нового этапа в истории монгольской письменной литературы, который приходится уже на следующий, XIX в., когда появилась целая плеяда монгольских писателей и поэтов, чье творчество внесло достойную лепту в сокровищницу монгольской письменной литературы.

Раздел XI Литературы Африканского континента

Введение

Л. Е. Куббель

XVIII в. — период мало благоприятный для развития африканских литератур и для африканских культур в целом. Как раз на это время приходится наивысший подъем европейской работорговли, губительные последствия которой для исторических судеб африканских народов достаточно хорошо известны. Ведь с одного только западного побережья с начала XVIII в. по 1807 г. было вывезено почти восемь миллионов невольников.

Именно в XVIII в. растут и укрепляются в прибрежных районах континента государства, основным источником благосостояния которых служила роль контрагента европейских купцов, занимавшихся доставкой африканской рабочей силы на плантации Нового Света. Такие государства, как Дагомея, Ардра, Вида, были крупнейшими поставщиками рабов на побережье. Обстановка в этих государствах не благоприятствовала развитию культуры.

Захват почти всей Северной Африки Османской империей в сочетании с ослаблением некогда могущественных государств суданской полосы привел и к ослаблению контактов со странами Средиземноморья, которые всегда были одним из важнейших факторов интенсификации культурной жизни в глубинных областях субсахарской Африки. Аналогичное положение создалось и на восточном побережье, где европейцы — в первую очередь португальцы — разрушили издавна существовавшие связи с Индией. Правда, к XVIII в. несколько оживились связи побережья с Юго — Восточной Аравией. Но последняя к тому времени была уже глубокой провинцией мусульманского мира и контакты с ней не могли стимулировать культурную жизнь в Восточной Африке.

Вместе с тем было бы неверно представлять себе картину культурного развития в Африке южнее Сахары в этот период как сплошной застой. Хотя и замедленным темпом, но зато уже без существенных внешних воздействий продолжалось распространение мусульманской культурной традиции. В частности, как раз на это время приходится окончательная победа арабского языка в Сеннаре и Дарфуре. В Западной Африке на протяжении XVIII столетия создаются теократические государства народа фульбе в Фута — Торо (современный Сенегал) и Фута — Джаллоне (современная Гвинея). На восточном побережье около 1730 г. восстанавливается при сильном арабском влиянии один из главных торговых и культурных центров региона — Кильва. При всей специфичности процесса распространения мусульманской культуры, носившей преимущественно конфессиональный характер, нельзя упускать из вида, во — первых, что самый факт приобщения к письменности сравнительно большого числа людей способствовал в дальнейшем литературному развитию; во — вторых, что самые формы мусульманской культуры под влиянием местных африканских культур видоизменялись, в результате чего складывались очень далекие от первоначальных формы «африканского ислама».

Развитие африканских литератур в XVIII в., во всяком случае — письменной, шло в нескольких главных регионах, между которыми существовали весьма существенные различия. Первым таким регионом была Эфиопия. Специфика развития этой страны заключалась в стремлении ее правителей к максимальной самоизоляции от внешнего мира.

Христианская литература Эфиопии не испытала за это время никаких внешних воздействий, оставаясь целиком в рамках собственной традиции. Укреплению традиционных жанров литературного творчества способствовала почти целиком религиозная направленность литературы, этим же объяснялась и определенная ее тематическая замкнутость.

На восточном побережье континента был другой очаг литературного творчества. Здесь к XVIII в. существовала уже достаточно развитая литература на языке суахили, записанная арабской графикой. Содержание произведений целиком определялось влиянием мусульманских идей; значительное воздействие арабской литературы наблюдалось и в области форм и жанров. Вместе с тем для авторов этого региона характерно и определенное стремление расширить круг проблем, пусть даже в рамках привычных и ставших уже традиционными канонов мусульманской литературы. Но и в смысле формы суахилийская литература выработала уже собственную традицию; одним из самых ярких ее проявлений становится стихотворная форма утенди. Для суахилийской литературы XVIII в. был достаточно плодотворным, в это время созданы были некоторые из крупнейших произведений суахилийской классики.

Третьим крупным регионом, где существовала письменная литература, оставался в XVIII в. Западный и Центральный Судан. Здесь сохранялась письменная арабоязычная традиция, которая дала в XVII в. такие крупные исторические труды, как хроники «Тарих аль-Фатташ» и «Тарих ас-Судан». Жанр исторической хроники вообще занимает важное место среди дошедших до нас произведений, написанных в суданском регионе; здесь, как и в некоторых других жанрах, продолжалось развитие средневековой арабоязычной литературы. В XVIII в. была написана третья из арабоязычных суданских хроник, связанных с Томбукту — «Напоминание забывчивому относительно сообщений о царях черных». Хроники создавались не только на арабском, но и на местных африканских языках, в частности, на хауса.

Что касается прочих литературных произведений на языках хауса и фула, то, хотя в рассматриваемое время они, как правило, еще не были письменно зафиксированы, однако вне всякого сомнения общая культурная обстановка в странах Западного и Центрального Судана способствовала подготовке того подъема письменного литературного творчества на этих языках, который наступил в последние годы XVIII и в первой трети XIX в.

Наконец, в XVIII в. продолжалось формирование еще одной историко — культурной области — южноафриканской. Здесь в этот период в основном завершилась консолидация африканерской этнической общности, и на этой основе наблюдалось определенное оживление культурной жизни, включая и литературное творчество.

Таким образом, можно говорить об определенных успехах письменной литературы в названных регионах Африки в XVIII в., о формировании специфического культурного лица этих регионов и заметном вкладе их в общеафриканское художественно — литературное наследие.

Глава 1. Южноафриканская литература на нидерландском языке

С. А. Миронов

На протяжении всего XVIII в. язык африкаанс, возникший в Южной Африке в конце XVII в. на базе нидерландских (преимущественно голландских) диалектов, выступал главным образом в функции разговорной речи, тогда как в качестве письменно — литературного языка по — прежнему использовался нидерландский язык.

Южноафриканская литература на нидерландском языке продолжает в XVIII в. ту же линию развития, которая наметилась во второй половине XVII в., с началом ее раннего, так называемого «голландского» периода. Ей все еще присуща жанровая ограниченность и известная однотипность. Преобладает жанр мемуарно — описательной литературы, унаследовавший традицию создания дневников и журналов хроникально — документального характера (типа «Дневника» Яна ван Рибеека), регистрирующих жизнь и быт переселенцев «колонистов», осваивающих новые земли, внешние события и происшествия. Необычайная продуктивность этого жанра в условиях Южной Африки поддерживалась его практической необходимостью и жизненной актуальностью. Авторами этих дневников являются уже не официальные должностные лица типа Ван Рибеека, а «свободные бюргеры» — африканеры (уроженцы Южной Африки), привносящие в них специфический местный колорит и новую тематику.

Незаконное распределение земельных участков и монополизация морской торговли на Капе в начале XVIII в. вызвали массовые протесты и даже волнения среди свободных бюргеров. Душой этого движения был Адам Тас (1668–1722), автор сохранившегося в отрывках «Дневника» (1705–1706), в который он заносил события из своей личной жизни и эпизоды борьбы за права свободных бюргеров. Это бесспорно лучшее из произведений данного жанра в XVIII в. Автор бичует в нем бездушный бюрократизм должностных лиц, которых он изображает едко, саркастично. Неукротимая энергия автора и пылкий его темперамент воплощены в стиле и языке произведения. Перу Таса принадлежит также опубликованный в 1712 г. в Амстердаме памфлет «Контрадедукция» с резкой критикой деятельности губернатора на Капе.

В последней четверти XVIII в. также появляется ряд дневников, близких по стилю «Дневнику» Таса. Описанию экспедиции вглубь страны посвящены записки молодого африканера (бура) Питера Клуте (1756–1790), сопровождавшего в этом путешествии сына одного из губернаторов Капской провинции. Клуте любовно описывает в своем дневнике природу, разнообразные занимательные приключения (уже частично на языке африкаанс). Определенное познавательное значение имеет также увлекательный «Отчет» о плаванье по реке Оранжевой уроженца Швеции Хендрика Викара, проведшего четыре года среди местных жителей. Следует упомянуть также дневники четырех братьев Ван Реенен, участвовавших порознь в экспедициях в глубь страны («в землю кафров», на Хроот Ривир, в Китовую бухту, в восточные области). Наибольшего внимания из них заслуживает дневник четвертого брата Дирка Хейсберта ван Реенена (1754–1828), обрисовавшего отчаянную борьбу переселенцев — буров за свое существование в годы наибольшего обострения их недовольства правлением Ост — Индской компании.

Глава 2. Эфиопская литература

С. Б. Чернецов

XVIII в. в эфиопской истории был веком быстрого расцвета, а затем столь же скорого упадка Гондара, первой эфиопской столицы со времени крушения древнего Аксумского царства, основанной царем Василидом еще в 1636 г. До этого средневековая Эфиопия не знала крупных городов. Эфиопские цари большую часть года (сухой сезон) проводили в седле, объезжая со своим войском страну, собирая подати, усмиряя непокорных и демонстрируя свое присутствие и военную мощь всегда готовым отложиться вассалам. Центрами эфиопской книжности, культуры и искусства до основания Гондара были не города, а монастыри, в особенности же те из них, которые пользовались царским покровительством, получали богатые пожертвования и нередко служили царскими усыпальницами.

Отношения между царской властью и отдельными монастырями строились на том же феодальном принципе, что и отношения монарха и феодалов. Хотя формально эфиопская церковь еще с XIII в. считалась связанной навек заветом со времен Иекуно Амлака (1270 г.) со всей династией соломонидов, причем треть всех земель в государстве причиталась церкви, каждый царь должен был лично возобновлять этот завет своими, прежде всего земельными, пожертвованиями. И как в отношениях со своими вассалами царь, не полагаясь на гордых потомков знатных и богатых феодальных родов, старался окружить себя «новыми людьми», всецело обязанными своим высоким положением лично монарху, так и в отношениях с монастырями царь, не обходя своими щедротами древние и знаменитые обители, усиленно занимался возведением новых храмов и монастырей, в безусловной поддержке которых он мог быть уверен.

Этому принципу следовали и гондарские цари. Таким образом, в XVIII в. Гондар скоро становится городом со множеством церквей, которые строятся в подражание древним и знаменитым эфиопским храмам. Стремясь сосредоточить в своей столице все святыни христианской Эфиопии, гондарские цари создали невиданный дотоле в стране большой культурный центр, где под монаршим покровительством пышно расцвело духовное образование, книжность, музыкальное, поэтическое творчество, а также живопись и архитектура, для которых храмовое зодчество открывало большие возможности. Никогда прежде эфиопские храмы не строились так пышно и не расписывались так богато.

Мощный стимул для своего развития получили в Гондаре также церковная поэзия и словесность, и гондарский диалект долгое время считался самым изысканным диалектом амхарского языка. Под церковным покровом в поэзии на древнем языке геэзе зарождаются начатки такого жанра, как фаблио, где за типичной традиционной формой скрывалось иногда неожиданно пикантное содержание, вполне светское и далеко не благочестивое. Так городская жизнь оказывала свое влияние и на литературный процесс. Однако гондарский вклад в развитие эфиопской литературы не ограничивается созданием новых литературных произведений и новых литературных жанров. Одновременно в многочисленных гондарских обитателях тщательно собирались и переписывались все те памятники эфиопского литературного наследия, которые уцелели и пережили бурные события XVI–XVII вв. — и погром, учиненный мусульманскими воинами Граня, и опустошительное нашествие кочевников оромо (галла), и внутреннюю смуту, возникшую вследствие борьбы за престол и религиозных разногласий. В конце концов большинство попавших в Европу эфиопских рукописей, на основании которых и сложилось современное представление о развитии древней эфиопской литературы, принадлежит перу гондарских книжников и носит следы гондарской редакции.

В Гондаре, кроме Библии и богослужебных книг, переписывались и такие апокрифы, как «Книга Юбилеев», «Вознесение Исайи» и «Книга Еноха». О существовании этих считавшихся утерянными апокрифов сообщил шотландский путешественник Джеймс Брюс, который познакомился с ними именно в Гондаре, где он жил с 1769 г. по 1773 г. Наряду с другими апокрифами, почитавшимися и сохранявшимися гондарским духовенством, такими, как «Житие Адама», «Мудрость Сивиллы», особенной любовью в Гондаре пользовалась «Книга Климента», восходящая к «Откровениям Петра», поскольку в ней излагалось пророчество о грядущей и окончательной победе христианства над исламом — этим давним и грозным противником христианской Эфиопии. Широким распространением пользовались христианские романы — «Роман об Александре», имевший собственную эфиопскую версию, и «Повесть о Варлааме и Иоасафе».

Многочисленные храмы и монастыри, построенные в Гондаре и возводящие себя по «родословию духовному» к древним и знаменитым эфиопским и даже египетским обителям, необходимо должны были озаботиться и перепиской для себя житий своих основателей и прославленных подвижников. Близость озера Тана со своим древним монашеством, мужественно боровшимся против принявшего католичество царя Сисинния и, наконец, победившим в 1632 г., также способствовала почитанию памяти и переписыванию житий эфиопских поборников национальной веры. Сосредоточение в столице множества храмов выделило эфиопских книжников в сословие, весьма заметное в повседневной столичной жизни. Это значительно упростило и ускорило обмен как книгами для переписывания, так и знаниями — обмен, ранее требовавший длительных и не всегда безопасных путешествий от монастыря к монастырю. Результатом всего этого и явился культурный расцвет Гондара, нередко называемый «гондарским ренессансом».

Для литературного творчества этого периода характерно стремление свести воедино и упорядочить многочисленные сборники чудес Иисуса Христа, девы Марии, архангела Михаила, а также таких популярных в Эфиопии святых, как Василид, Мина и Георгий — победоносец. За несколько веков своего бытования эти сборники, часто читаемые с церковного амвона и любимые народом за свою занимательность, разрослись необычайно, получили множество версий и редакций и обогатились виршами, сочинявшимися в честь этих святых многими поколениями эфиопских книжников. Одновременно в Гондаре был пересмотрен, расширен и упорядочен синаксарь эфиопской церкви, где также после краткого жития каждого святого помещался и краткий стих в его честь.

Однако при таком усиленном внимании к церковной литературе, тщательном подборе и переписывании ее произведений, самостоятельное житийное творчество в XVIII в. обнаруживает явный упадок по сравнению с предыдущим столетием. Одной из причин этого был давно назревавший церковный раскол по вопросу о естествах Христовых; христологический спор в XVIII в. вылился в ожесточенную борьбу между сторонниками двух учений: о «помазании» и о «соединении». В том, что сугубо церковный вопрос обернулся затяжной политической борьбой, часто видят эфиопскую реакцию на католическую пропаганду, однако главная причина скорее в центробежной природе эфиопского феодализма. Отстраивая и украшая свою столицу, гондарские цари теряли контроль над отдаленными областями. Именно в это время появляется пословица «не в Гондаре царь, а местный володарь». Церковный раскол, носивший отчетливо политический характер, стал грозным признаком усиления центробежных тенденций в эфиопском государстве.

Обстановка церковного раскола, когда часто собираемые соборы для разрешения спора о «соединении» и «помазании» обычно кончались взаимными анафемами и обострением борьбы, не способствовала созданию новых житийных памятников. Единственное известное нам агиографическое произведение XVIII в. — «Житие св. Зара — Бурука», написанное в 1710–1711 гг., составлено крайне беспорядочно. Оно представляет собою не столько житие, сколько сборник чудес Зара — Бурука, и имеет ограниченный литературный интерес. Как писал Б. А. Тураев, «этот наиболее поздний агиологический текст указывает на существование литературных традиций в XVIII в., хотя и обнаруживает в значительной степени падение агиографического искусства. Сообщая нам интересные сведения о бурном периоде монашеских распрей, он указывает, до какой напряженности дошли представители христологических толков, рассказывая о своем герое невероятные чудеса и ставя его выше древних мучеников».

Зато второй из двух традиционных жанров эфиопской средневековой литературы — историография — переживает в столичном городе Гондаре пору пышного расцвета и приобретает значение ведущего жанра эфиопской литературы. К началу XVIII в. придворная историография уже прошла более чем четырехвековой путь развития, в ходе которого она подверглась весьма серьезным изменениям. Исследователи часто объединяют все эфиопские произведения официальной историографии под общим названием «царских хроник», однако по своим жанровым особенностям они далеки от однородности и до XVIII в. по сути даже не были похожи на хроники. В XVIII в. положение меняется. Гондарские книжники и придворное духовенство, из среды которого цари выбирали себе историографов, проявляют в своих трудах гораздо больший интерес к документальной, исторической стороне описываемых событий, нежели их предшественники. Эта тенденция, а также отчетливое стремление гондарских книжников к упорядочению эфиопского литературного наследия, придает сочинениям гондарских придворных историографов строгую, почти летописную форму повествования. Подробность в деталях, последовательность и четкий хронологический принцип изложения уже вполне позволяют считать историографические произведения гондарского периода царскими хрониками.

Столь заметное развитие историографического жанра на общем сравнительно неподвижном литературном фоне представляет собою закономерное явление, которое применительно к русской литературе отметил Д. С. Лихачев: «Литература мало меняется в тех своих частях, которые связаны с теологией, и сильно меняется в исторических частях. Отсюда особое значение в истории литературы исторических жанров Средневековья, их ведущее положение, их влияние на остальные области литературы… Несомненно, что богословская мысль и религиозные представления доминировали в литературе, но формирующее значение имели исторические и публицистические стороны литературы — ее «национальная часть»».

К началу XVIII в. официальная историография гондарских царей, помимо богатой общеэфиопской, имела и вполне устоявшуюся региональную традицию. Известна хроника Иоанна I (1667–1672), написанная, по всей видимости, его придворным историографом Хаварья Крестосом. Впоследствии он же начал писать и хронику его сына, Иясу I (1682–1706), но не окончил ее, погибнув в бою (1700 г.). Хроника эта была продолжена его преемником За — Вальдом. Последний довел это сочинение вплоть до 1704 г., когда царь, задумав предпринять весьма опасный и трудный поход, решил сократить до минимума свой обоз и отослал в столицу большую часть придворных, в том числе и своего историографа За — Вальда. Однако один из младших писцов — Синода — не захотел возвращаться и вызвался сопровождать царя, «чтобы увидеть завершение этого предприятия и идти, куда и он, на жизнь или на смерть». Так Синода взял на себя обязанность царского историографа и, действительно, подробно описал события царского похода вплоть до триумфального возвращения царя в Гондар летом 1704 г. и столичных торжеств по этому поводу. На этом хроника Иясу I обрывается, ничего не сообщая о последних двух с половиною годах его жизни. Последнее, впрочем, объясняется обстоятельствами трагической кончины этого царя (он был заключен в монастырь и убит по приказу своего сына Такла Хайманота).

Первые два десятилетия XVIII в. ознаменовались усилением сепаратизма и церковного раскола; после смерти Иясу I на престоле сменились четыре царя, возведенные и низложенные враждебными друг другу придворными группировками.

Власть гондарских царей фактически не простиралась в этот период далее пределов столичной области, и они даже не могли озаботиться составлением своих хроник. Авторитет царской власти был восстановлен, когда на престол вступил третий сын Иясу I — Бакаффа (1721–1730). При его дворе были возрождены и укреплены порядки и обычаи гондарских царей, в том числе и традиция придворной историографии. Она была продолжена тем же Синодой, который описал поход 1704 г. Иясу I.

Синода, несмотря на некоторую вычурность стиля, твердо придерживается сугубо исторического принципа повествования: он не только строго соблюдает хронологический порядок, не только описывает события как очевидец, но последовательно стремится сам присутствовать при всем, что собирается описывать, точно перечисляет участников событий и ссылается на них. Подобно тому, как он сам вызвался сопровождать в поход Иясу I, чтобы описать его, Синода всегда стремился безотлучно находиться и при Бакаффе, не уклоняясь от самых тяжелых и опасных походов, как это было при походе Бакаффы против возмутившихся вассалов в 1725 г.: «И сказал [царь] придворным историографам Синоде и Дмитрию: «Разве вы не уйдете в Гондар?». И ответили они: «Как можно уйти нам, ведь мы летописцы!».

Летописный историзм в XVIII в. имел уже прочные традиции в эфиопской историографии. Еще в конце XV — начале XVI в. в эфиопских монастырях появляется не только собственная агиографическая, но и собственная историческая литература. Обширное храмовое строительство в Гондаре сосредоточило в столице большое число памятников этой монастырской исторической традиции, а стремление гондарских книжников к собиранию и упорядочению своего литературного наследия привело к созданию, начиная с первой трети XVIII в., широких исторических сводов общенационального масштаба, получивших в научной литературе название «кратких хроник», но являющихся скорее эфиопскими хронографами.

Свое изложение они обычно начинают с сотворения мира и пересказа священной истории, переходя далее к аксумским временам и доводя повествование до последнего эфиопского царя, современного летописцу. Естественно, что при такой композиции эти хронографы представляли собою огромные собрания самого разнообразного и разнородного материала. Аналогичное явление мы находим и в древнерусской литературе, где, по словам Д. С. Лихачева, «главная роль принадлежала своеобразным жанрам — «ансамблям». Произведения группировались в громадные ансамбли: летописи, хронографы, четьи — минеи, патерики, прологи, разного рода палеи… Поэтому отдельные части произведения могли принадлежать к разным жанрам, а так как в Средние века художественный метод был тесно связан с жанром произведения, то произведение в отдельных своих частях могло быть написано различными художественными методами». Первый известный свод такого рода относится к царствованию Бакаффы, а следующий — уже к 1786 г., когда дэджазмач (титул, присваиваемый царским военачальникам, которые нередко одновременно являлись и наместниками (воеводами) крупных областей). Хайлю собрал многие летописи (в том числе и с древних островных монастырей озера Тана) и заказал составить огромный хронограф, по его словам, для сохранения памяти о прошедших временах. Отсюда видно, как новый историографический жанр, возникший в Гондаре, — жанр хронографа — способствовал становлению того нового исторического мышления и нового историко — литературного направления, которое можно назвать летописным историзмом и которое отчетливо проявилось также и в произведениях царской историографии.

Синода, типичный представитель этого направления, не сразу получил должность придворного историографа Бакаффы, хроника которого делится на три отдельные части: первая — двадцать шесть глав, написанных Синодой до получения этой должности, вторая — двадцать седьмая глава, которую Синода успел завершить до своей смерти, и третья — последние четырнадцать глав, написанных уже сыном Синоды, Кэнфа Микаэлем. Синода, видимо, начал писать хронику Бакаффы по собственному почину, подобно тому, как он взялся за продолжение хроники его отца, Иясу I, так как в это время должность придворного историографа занимал некий Вальда Хаварьят, настоятель церкви Рафаила. Подобную несообразность можно понять, если вспомнить слова Джеймса Брюса, который писал, что произведения царского историографа тщательно просматривались при дворе, отчего эта должность нередко оказывалась небезопасной, и зачастую придворные историографы старались уклониться от ее исполнения.

Подобная царская цензура, разумеется, исключала объективность при изображении личности царя. Впрочем, такая объективность не характерна и не обязательна для летописного историзма как направления. Обязательным здесь является строгое соблюдение хронологического принципа повествования, точность в датах и местах действия, ссылки на очевидцев и желательность личного присутствия летописца при событиях, им описываемых. Всем этим требованиям Синода вполне удовлетворяет. Более того, в случаях заимствования он точно сообщает его источник, что вообще для эфиопской историографии не характерно. Личность же Бакаффы изображается исключительно с положительной стороны с обычными в таких случаях преувеличениями: его восшествие на престол предрекается ему чуть не с рождения, его достоинствами восхищаются не только двор и духовенство, но «даже язычники» (явный намек на племена оромо, чьей помощью он широко пользовался), его противники оказываются либо подстрекаемы дьяволом, либо вынуждены выступать против него помимо своей воли. Одновременно тщательно замалчиваются все события, умаляющие престиж царской власти, о котором так заботился Бакаффа. О бурном периоде смут, потрясшем Эфиопию между царствованиями Бакаффы и его отца, Иясу I, упоминается вскользь. Ничего не говорится и о трагическом конце Иясу I, хотя сын Синоды, Кэнфа Микаэль, упоминает в продолжении хроники Бакаффы, что отец его кроме «книги истории» написал также и «книгу грамматики», а также псалмы в честь государя Иясу, «нового мученика».

Кэнфа Микаэль, продолжая хронику Бакаффы, придерживается тех же принципов изложения, что и его отец, хотя явно уступает ему в литературной даровитости. Повествование Кэнфа Микаэля заканчивается 1727 г., т. е. за три с половиной года до кончины Бакаффы. Сразу же после его смерти начались обычные придворные распри. Тем не менее царская власть в Гондаре осталась достаточно прочной, что позволило двум следующим царям, сыну Бакаффы Иясу II (1730–1755) и Иоасу I (1755–1769), распорядиться о составлении собственных хроник.

Эти хроники дошли до нас, объединенные в общий свод, охватывающий хронологический период от рождения Иясу II до смерти Иоаса I. Несмотря на единство стиля и языка, видно, что они писались в разное время и составлялись разными способами. Хроника Иясу II явно возникла при жизни этого царя и была задумана как история правления Иясу II и его матери — царицы Ментевваб. Установить имя летописца пока не представляется возможным, однако очевидно, что он был если не по официальной своей должности, то по крайней мере фактически придворным историографом, и его произведение можно рассматривать как дальнейшее развитие тенденций летописного историзма.

Хроника Иясу II начинается родословием эфиопских царей, от библейских царя Соломона и царицы Савской до Бакаффы, после чего дается также генеалогия царицы Ментевваб и излагаются многочисленные и пространные пророчества о том, «как бог многократно и многообразно говорил отцам нашим о царстве Иясу и царстве Ментевваб». Первое пророчество принадлежит знаменитой Валлатта — Петрос, яростной поборнице национальной веры, противнице царя Сисинния, насаждавшего католичество, весьма близко стоявшей к основателю гондарской династии — царю Василиду (1632–1667). Гонимая «нечестивым царем» Сисиннием, она пророчествует предкам царицы Ментевваб, что «родится от дочери его дочери царь, который упасет народ и которым благословятся все народы земли».

По — видимому, это своеобразное введение объясняется тем стремлением к идеологической консолидации страны, которое возникло в среде придворного духовенства еще в конце XVII в. как реакция на феодальные мятежи и церковный раскол. Хроникальное описание событий начинается со смерти Бакаффы, после чего, по изложению придворного историографа, Ментевваб желает удалиться в монастырь, но вельможи возводят на престол Иясу II и уговаривают ее остаться при нем регентшей. Далее повествование принимает строгую форму погодных записей различного объема в зависимости от важности с точки зрения летописца происшедших событий. Само изложение живо, динамично, изобилует прямой речью участников событий. Хроника Иясу II, подобно всем произведениям эфиопской средневековой литературы, написана на древнем литературном языке геэз, но здесь прямую речь автор уже не переводит на книжный язык, а передает прямо на разговорном амхарском. Видно, что автор, подобно Синоде, был очевидцем описываемого и тщательно следил за фактологической точностью изложения.

Важные с его точки зрения события он описывает подробно: так, излагая помазание Иясу II на царство, он не только детально воспроизводит речь вельмож, но и заносит в свою хронику амхарские песни в честь коронации Ментевваб. Повествуя о драматических эпизодах царствования своего героя (вроде описания осады Гондара в 1732–1733 гг., когда мятежники принудили духовенство отлучить царя от церкви и помощь пришла в последний критический момент), его изложение достигает большой художественной силы и подъема. Подробно излагает историограф Иясу II и суды над бунтовщиками и самозванцами, происходившие в Гондаре, приводя вопросы судей и ответы обвиняемых. О тех событиях, в которых он сам не мог участвовать, автор говорит с чужих слов, кратко (как о царских походах в Сеннар) или пространно (как о посольстве, отправленном за митрополитом в Египет в 1744 г.) в зависимости от важности его. В целом Хронику Иясу II можно считать вершиной летописного историзма как литературного направления. Заканчивается она, в отличие от хроник предшественников Иясу II, описанием его смерти летом 1755 г. и погребения (приводится плач Ментевваб), а также коронации его сына, Иоаса I.

Иоас I оказался всецело во власти своей матери и ее оромских родственников. Авторитет царской власти пал окончательно как в глазах феодальной знати и духовенства, так и в глазах поддерживавших его оромо. Все это отразилось на страницах хроники Иоаса I и на отношении летописца к своему герою. Хроника являет собою поразительное исключение из всего ряда произведений официальной историографии. В ней нет обычного панегирического элемента. Более того, там встречаются рассуждения, которые в приложении к беспокойному царствованию Иоаса оказываются по крайней мере двусмысленными: «Бывают времена, когда всевышний, испытатель сердец и исследователь всего, воцаряет из чад царских благого, дабы облагодетельствовать людей за их добрый нрав и соблюдение закона. Бывают же времена, когда воцаряет он царя злого ради народа злого, дабы воздать злодеям злом же».

Это рассуждение — явная аллюзия на широко распространенный в те годы в Эфиопии апокалиптический трактат «Сказание Иисуса», где в уста Иисусу Христу вкладываются гораздо более откровенные и вполне злободневные тогда слова: «О, братья мои, берегитесь! В тот день будут созданы люди, цари и князья, вожди и старшины града, дружины князей и все племена земли, которые будут ложно клясться моим именем, и всякое утро будут изменять своему слову, как в оное время. Но я отрекся от них, как они отреклись от меня, и не укрощу моего гнева над ними […] О, братья мои, берегитесь! В то время золото обесценится, а железо возвысится. То, что называю золотом, — не золото, а люди. Золото — это христиане, а железо — это язычники: христиане потупят голову, а народ языческий поднимет; буйные цари и князья подружатся с ними и возвеличат их…»

Автор всячески хвалит могущественного феодала Микаэля Сэхуля, «которому не было равных среди вельмож под солнцем» и который в конце концов убил Иоаса. Летописец даже пытается оправдать цареубийство, подробно описывая переговоры Микаэля Сэхуля со своими присными, приводя их сетования на то, что Иоас «не может спасти мир и спасти нас по правде и справедливости», и показывая их безвыходное положение. Таким образом, хроника Иоаса по авторской позиции приближается скорее к монастырской летописной традиции, гораздо более свободной и независимой по отношению к царской особе. Впрочем, летописец Иоаса I, безусловно, принадлежал к кругам придворного духовенства, по всей видимости более близкого Ментевваб, нежели Иоасу I. Его позиция, столь странная для придворного историографа, объясняется тем очевидным разрывом, который произошел между царем, окруженным оромскими родичами, и старой эфиопской знатью, ненавидевшей «язычников» и отрекшейся в конце концов от всякой верности «царю злому». Этим же объясняется и сухая концовка хроники, равнодушно сообщающая о том, что «того же свергнутого царя задушили во дворце сыновья Начо по воле царя и по воле раса Микаэля. Восьмого числа в полночь на воскресенье упокоился царь царей Иоас».

С гибелью Иоаса I в XVIII в. прервалась традиция официальной историографии, так как его смерть не положила конца ни внутренним смутам, ни постоянному вмешательству оромо в дела престолонаследия. Сохраняется лишь монастырская традиция, лаконично повествующая о частых переменах на царском престоле: «Царствовал Иоанн однорукий пять месяцев и пять дней и умер… Воцарился сын его, Такла Хайманот. Во дни свои он выстроил церковь во имя владычицы нашея Марии, именуемую Введенской, и в ней учредил иереев и избрал знатоков Ветхого и Нового Завета. Он царствовал восемь лет» и т. д. Далее летописец подводит печальный итог своему повествованию: «Прекратилось преемство царей Гондара и погибла царская власть. Настало время князей, которые, однако, не уничтожили имени царства царей, и не осмеливались князья восседать на престоле Давида и возлагать на себя венец царства; они делали царями над собою царей слабых, которые были у них в повиновении…».

Официальная царская историография, обнаружившая свой упадок уже в «Истории» Иоаса I, вовсе исчезает вплоть до середины следующего века. Прекращается и житийное творчество. Однако летописание в монастырях, оставшееся единственным историографическим жанром, поднимается до масштабов общенациональной летописи. Наряду с повествованиями, вроде вышеприведенного, другие летописцы, также оставшиеся безымянными, с горечью ведут свой скорбный перечень событий пришедшего в упадок государства, иногда прерывая изложение, чтобы излить горестное недоумение по поводу всего происходящего в современной им Эфиопии: «Как же стало царство игрушкой юношей и рабов? Как же стало царство игрушкой людей необрезанных, происхождения неведомого? Как же стало царство, подобно цветку, игрушке детской, которой забавляются на досуге? Рыдаю я, помышляя о царстве, ибо был я в те дни бедствий и бичеваний многих, плачу я присно и беспрестанно…».

Упадок Гондара и гондарской династии положил конец тому бурному развитию эфиопской литературы, которую питала столичная городская жизнь. Хотя этот период и называют «гондарским ренессансом», следует признать, что эпоха Возрождения с ее светской литературой сначала на классических, а затем и на новых языках миновала Эфиопию стороной. Так, жанр фаблио, появившийся было в Гондаре, не только не породил новеллы, как это было в Европе, но и сам не успел оформиться в самостоятельное литературное явление на эфиопской почве.

Официальная историография пришла в упадок вместе с упадком династии. Однако если развитие литературы и остановилось, то сама литература отнюдь не погибла. Собранная в свое время в Гондаре и упорядоченная там, она вновь разошлась по многочисленным монастырям и обителям, а Гондар долгое время еще пользовался почтенной репутацией центра эфиопского образования и учености (по большей части духовного характера, разумеется), где многочисленные книжники хранили и передавали ученикам знание древней традиции.

Эфиопская литература не могла погибнуть также и потому, что ее питало общественное самосознание. В конце XVIII в. и в монастырских кельях, и в сознании народном зрела идея сильной царской власти, способной прекратить усобицы и навести порядок в измученной и разоренной стране. В этом историческом процессе, на выполнение которого потребовалось целое следующее столетие, немаловажная роль отводилась и литературе.

Глава 3. Суахилийская литература

А. А. Жуков

Знаменитый арабский путешественник Средневековья Ибн Батута, посетивший побережье Восточной Африки в первой трети XIV в., описывал Килву как превосходно сооруженный город, отмечал красоту мечетей в Момбасе. Спустя полтора столетия португальцы с удивлением писали о Килве, что в городе «множество прекрасных домов из камня… и окна в этих домах сделаны наподобие наших, и улицы города хорошо распланированы […] и в нем, наверное, двенадцать тысяч жителей».

Основой возникновения (примерно в VII–VIII вв.) и расцвета (в XV в.) торговых городов — государств на восточном побережье Африки (Килва, Момбаса, Малинди, Пате, Ламу, Барава, Могадишо и др.), суахилийского общества с его сословной структурой, языка суахили и синтезированной суахилийской культуры явилась посредническая торговля, осуществлявшаяся с древнейших времен жителями побережья между внутренними районами материка и странами бассейна Индийского океана. Индийский океан служил связующим звеном между народами Восточной Африки и Азии. Действительно, в течение долгого времени происходило взаимопроникновение и взаимовлияние двух культурных комплексов — местного африканского и восточного мусульманского.

В социальной структуре суахилийского общества сложным образом переплетались элементы, унаследованные от родового строя, с элементами рабовладения и феодализма. Внешним проявлением этого процесса в социальном развитии было заимствование ислама, который постепенно вытеснял древние идеологические представления и верования. Принятие нового мировоззрения представляло собой смену старой социально — идеологической оболочки новой, более соответствующей реальному состоянию его сословного деления.

Арабское слово «савахель» обозначало морские гавани, портовые поселения на восточном берегу Африки. Отсюда васуахили (или суахилийцы) — жители савахеля, кисуахили (или суахили) — язык, на котором говорят в савахеле.

Основными характерными чертами суахилийской этнической общности (народности васуахили), которая складывалась к XVI в., т. е. в период экономического и культурного расцвета восточноафриканских городов, являлись хозяйственная деятельность, основанная на торговле, сословная структура общества, общие элементы материальной культуры, общий язык (с несколькими диалектными вариантами), исламизированная духовная культура. Одним из важных элементов суахилийской культуры была письменность, основанная на арабской графике. Ею записывались и литературные произведения. Однако суахилийских рукописей, относящихся к Средневековью, не сохранилось. Практически все культурное наследие погибло при захвате городов португальцами в XVI в.

Васко да Гама высадился в Момбасе в апреле 1498 г., а спустя несколько лет (в 1505 г.) город был разграблен Франсиско д’Альмейдой. Силой или хитростью португальцы покорили также Килву, Занзибар, Пате и другие города. Экономические связи, торговля в бассейне Индийского океана были прерваны, процветающие ранее города пришли в упадок, ритм культурной жизни замедлился. Однако многие образцы словесного творчества сохранились в народной памяти, а со временем вновь фиксировались на бумаге. По — видимому, возрождение письменной литературной традиции относится к концу XVII — началу XVIII в. Во всяком случае автор знаменитой поэмы «Инкишафи» (или точнее, того произведения, которое лежит в основе известного ныне текста), очевидно, еще помнил город Пате могущественным и процветающим.

Население суахилийских городов не смирилось с иноземным господством. Южным городам (включая Килву), где сосредоточились основные силы португальцев, сопротивляться было труднее. Килва к тому же в конце XVI в. подверглась нападению племен из внутренних районов. В результате она окончательно потеряла свое влияние и славу. Но города в северной части побережья (к северу от Момбасы) в XVII в. начали обретать прежнюю жизнеспособность. Именно здесь, в районе городов Пате и Ламу, начала возрождаться старинная литературная традиция. Одним из источников этого процесса, несомненно, послужило сопротивление местного населения иноземцам. Духом непримиримой войны с «неверными» (т. е. португальцами — христианами) проникнуты наиболее крупные эпические произведения, созданные (или воссозданные?) на рубеже XVII и XVIII вв.

Именно первой третью XVIII столетия датируются (с известной долей вероятности) самые ранние рукописи из известных ныне литературных произведений, записанных старосуахилийским письмом. Так, в настоящее время специалисты располагают несколькими старинными рукописями одного из значительных памятников «Поэмы об Ираклии» (или «Книги об Ираклии», или «Поэмы о битве при Табуке»). Одна из них, находящаяся в библиотеке Семинара африканских языков и культур Гамбургского университета, датируется Яном Кнаппертом, впрочем без достаточно строгих обоснований, 1728 г.

В поэме отражена история завоевания Сирии (в 628–636 гг.) арабами — мусульманами. Византийский император Ираклий (610–641), включивший к тому времени в состав Византийской империи Сирию, Палестину, Египет, Месопотамию и успешно отражавший набеги персов, не устоял перед кочевыми мусульманскими племенами и после восьмилетней борьбы вынужден был уступить им Сирию. В суахилийском эпосе, как и в том арабском источнике, на который он опирался, и исторические факты и хронология не точны — битва при Табуке (небольшом оазисе в Северном Хиджазе) изображена как полное поражение византийской армии, что произошло позднее в сражении на реке Ярмук, когда многих действующих в поэме лиц уже не было в живых.

Повествование начинается с того, что находящийся в Медине пророк Мухаммад узнает о гибели от рук варумов (букв. римлян, — так в поэме зовутся византийцы — христиане) своих близких сподвижников. Семь дней проходит в скорби. На восьмой к Мухаммаду является архангел Джибурили (Гавриил) и передает ему приказ Аллаха начать войну против варумов. Мухаммад направляет послание Ираклию, в котором излагает догматы мусульманской веры и свою роль как «посланника всемогущего на земле», угрожает расправиться с «неверными», захватить Табук, если Ираклий не признает его и его веру. Послание доставляют императору Ираклию. С гневом он отвергает и веру и притязания мусульман, дает приказание своему наместнику в Сирии — Аскофу (епископу) «истребить и стереть их с лица земли». Обе стороны начинают готовиться к сражению. Мухаммад собирает войско, запасается провиантом и под стягами ведет его через пустыню. В Медине остается лишь зять пророка — Али. В Табуке обе армии сходятся, начинается сражение. Следует шесть кровавых битв, перевеса не получает ни одна из сторон. «Правоверные» гибнут десятками, варумы — тысячами, но Ираклий все посылает и посылает несметные подкрепления. В стан врага направляет он соглядатая. Того разоблачают, однако Мухаммад дарует ему жизнь и отпускает невредимым. Тайный посланец Ираклия, убедившись в могуществе пророка, восхваляет его перед императором. Тот в гневе приказывает казнить отступника. Ираклий зовет священника, просит у него совета. Священник предсказывает ему поражение, говорит о силе и величии Мухаммада. По приказу Ираклия казнят и его.

Силы мусульман иссякают, полководцы приходят к Мухаммаду, сообщают ему о близящемся поражении. Пророк утешает их и обращается за помощью к всевышнему. Вновь является архангел Джибурили, он передает пророку приказание Аллаха — взойти на высокую гору и трижды позвать Али, оставшегося в Медине. Тот в это время занят мирным делом — рубит хворост для растопки, но, услышав зов пророка, спешит на помощь и решает исход битвы: «Владыка неверных, лишь увидев его, назад повернул, и в бегство обратился».

Воины Ираклия отступают, мусульмане уничтожают врагов, захваченным в плен предлагают переменить веру, а отказавшихся казнят.

Все произведение проникнуто духом войны за веру. Предполагается, что в основе этой старинной суахилийской поэмы могло оказаться арабское прозаическое произведение, относящееся к XIV в. «Поход пророка и имама на аль-Хиркала и аль-Ускуфи».

«Поэма об Ираклии» — эпическое произведение, написанное в форме утенди или утензи (мн. ч. тенди или тензи) — классической форме суахилийского поэтического творчества. Слово «утенди» происходит от основы tenda — «создавать», и в этом отношении соответствует греческому слову «поэма». Суахилийские тенди и с содержательной и с формальной точек зрения справедливо ставят в один ряд с эпическими произведениями других народов мира — героическими песнями, сказами, былинами, балладами.

«Поэма об Ираклии» — крупное произведение, состоящее из более чем тысячи строк (мстари) или строф (убети, мн. ч. бети, от арабского бейт).

Вполне обоснованным представляется предположение о том, что она была создана раньше, чем один из известных нам, записанных (в XVIII в.) ее вариантов. И содержание (явно антипортугальское) и художественные особенности (язык, стиль, структура, обрисовка образов) свидетельствуют о том, что ко времени создания этого произведения форма утенди уже обрела свои собственные черты, выработанные поэтическим опытом предыдущих поколений певцов и сказителей, который был основан на народном искусстве нгома. Слово «нгома» имеет два значения: барабан и обрядовый танец. В нгоме в неразрывное целое слиты три компонента: ритм, танец и песенный текст. Первое значение слова (барабан) указывает на главную функцию музыкального инструмента — создавать ритмическую основу обрядового действа. Роль слова, текста песни, пения была незначительной, — ритм сопровождался несколькими восклицаниями, которые просто подстраивались под ритм барабана. Из них — то и возникал собственно текст песни. Нгома — искусство коллективное, однако постепенно из общего хора выделялась группа людей, которые стали хранителями обрядовых ритуалов. Со временем музыкальные и танцевальные компоненты нгомы изменялись, песенная часть обряда была наиболее устойчивой и сохранялась, передаваясь из поколение в поколение. Из общего хора выделялся ведущий песню в нгоме — знаток и хранитель песенного текста. Называли его манджу, маленга или мнгои.

Однако с течением времени текст в силу разных обстоятельств уже не отвечал потребностям общества. Тогда — то и возникала импровизация, менялись слова песни. Причем первыми импровизаторами оказывались, как правило, именно те люди, которым надлежало соблюдать и хранить обычаи нгомы. В процессе расслоения общества складывалась и особая группа — бродячих певцов и музыкантов, которые свободно импровизировали, значительно обновляя традиционный текст. Странствуя по городам побережья, участвуя в церемониях — нгома разных этнических групп, они вырабатывали свой репертуар, свою манеру исполнения. Так рождался профессиональный певец — автор песни, поэтического текста. Творчество маленга — певцов — сказителей — было очень популярно у суахилийцев, в каждом крупном селении были свои признанные таланты. «В лагерь пришел странствующий певец и начал играть на инструменте странной формы, ящике с восемью натянутыми на нем струнами. Звуки, которые извлекал он из своей лютни, сопровождая их пением, были довольно приятны […]. Я видел по лицам моих носильщиков […] что они считают этого человека за большого искусника», — описывал европейский путешественник в середине прошлого века встречу с таким бродячим маленга.

Так, постепенно вырастая из нгомы, складывалась собственно поэтическая традиция. Основные ее формы — тенди и машаири (стихотворения) — эти формы песенные, они исполняются песенным речитативом. Впоследствии определенное влияние на суахилийское стихосложение оказала традиция восточного стиха.

К XVIII в. относятся (по Я. Кнапперту) еще три рукописи крупных поэтических произведений — «Хамзия», «Поэма о Катирифу» и «Ванги Ванги».

Создание «Хамзии» предположительно относится к 1749 г., хотя, возможно, она могла быть создана и раньше. Считается, что автор ее — Айдарус из Пате — скончался в конце XVIII в. Поэма, состоящая из 465 двустрочных строф, содержит восхваления пророку Мухаммаду. Она написана в форме укавафи (пятнадцатисложника с двумя цезурами — после шестого и десятого слога).

Название произведения связано с конечной гласной последнего слога каждой строфы — ma, т. е. а, хамзой, как называется эта гласная в арабском языке. Я. Кнапперт возводит эту поэму к арабскому источнику — касыде «Восхваление пророка с рифмой на хамзу» известного арабского поэта аль-Бусири (1213–1295), автора «Касыды плаща», которая также переложена на суахили под названием «Бурудаи».

Одним из старейших известных ныне суахилийских текстов считается (после «Поэмы об Ираклии» и «Хамзии») «Поэма о Катирифу» (третья четверть XVIII в.). По форме и в особенности по описанию батальных сцен это произведение, основанное также на арабском источнике, близко к рассказу о битвах Мухаммада с Ираклием. Содержание поэмы вкратце таково. Пророк Мухаммад сидит в мечети, окруженный сподвижниками. Появляется путник и рассказывает, что во время своих странствий посетил он владения принцессы Хансы, необыкновенной красавицы. К ней сватается предводитель неверных Катирифу. Принцесса ответила, что станет его женой, если захватит он в плен и доставит к ней пророка Мухаммада и зятя его Али. Армия Катирифу уже собирается в поход. В это время является архангел Джибурили, он подтверждает рассказ путника и советует пророку готовиться к сражению. Армия Мухаммада, включая женщин и детей, выступает, но без Али, которого не было в Медине. Обе стороны сходятся, начинается жестокое сражение. В критический для мусульман момент архангел Джибурили призывает Али. Тот немедленно прибывает на место битвы и склоняет чашу весов в пользу Мухаммада. Катирифу бежит, но принцесса вновь посылает его в бой. Схваченному предводителю неверных победители предлагают принять мусульманскую веру, он отказывается, и Али закалывает его. Везир принцессы приходит к Мухаммаду с тридцатитысячным войском и заявляет о готовности принять ислам. То же делает и сама принцесса с оставшимися в живых после битвы воинами. Мухаммад назначает везира правителем новообращенных и учит его догматам ислама.

Фанатичной идеей борьбы за веру проникнуто и другое произведение, «Поэма о Рас иль-Гхули», повествующее о мести мусульманской женщины, десять детей которой были убиты предводителем неверных. Эту, пожалуй, самую крупную поэму (в ней более пяти тысяч строф) также относят к XVIII в. Серединой XVIII столетия Я. Кнапперт датирует поэтическое сочинение «Ванги Ванги», написанное в форме укавафи и излагающее некоторые исламские мистические представления. Язык произведения кажется более архаичным, чем язык «Поэмы об Ираклии», близким к языку «Хамзии». Произведение состоит из 38 пятистиший — тахмиса, столь характерного структурного элемента старинного суахилийского стихосложения.

Наконец, очевидно, к XVIII в. относится один из выдающихся памятников суахилийской литературы — «Инкишафи» (что можно перевести как «Откровение» или «Пробуждение души»). Уильям Хиченс, который посвятил этой поэме специальное исследование, справедливо считает, что его источником послужило более раннее произведение.

«Инкишафи» представляет собой монолог из 79 четверостиший. Очевидно, в том виде, в каком она дошла до наших дней, поэма была создана в период, когда процветающий город Пате уже был разрушен португальцами, дворцы разорены и опустошены, прежде богатые кварталы занесены песком. Описание развалин Пате, воспоминания о его славе и могуществе составляют одну из главных тем произведения. Другая — изображение тщетности мирских помыслов, никчемности всего, что окружает в этом бренном мире человека, судьба которого предопределена свыше. Эти философско — религиозные рассуждения (порою в форме интерпретации некоторых сур Корана) взывают к праведности, напоминают о карах, ждущих отступников и грешников. «Инкишафи» была чрезвычайно популярна в среде ученого сословия — суахилийских богословов. Многие из них знали произведение на память, цитировали в теологических спорах и проповедях. Сохранилось довольно много рукописей этого призведения, авторство которого (в том виде, в котором поэма ныне известна) приписывается Абдаллаху бин Али бин Насиру, жившему приблизительно в 1720–1820 гг. В поэме встречается меньше архаических языковых форм, чем, например, в «Хамзие», язык которой ближе всего к наиболее старому диалекту суахили — кингози (или кингови). Язык «Инкишафи» близок к другому диалекту — киаму, хотя, вероятно, существуют и варианты, записанные и на момбасском диалекте кимвита.

Среди произведений религиозно — нравоучительной тематики весьма популярной у суахилийцев была «Поэма о милосердии» (или «Поэтическая книга»), в которой рассказывается история спора архангелов Микаили (Михаила) и Джибурили о том, существует ли еще среди людей сострадание или уже наступили страшные времена и оно исчезло вовсе. Чтобы разрешить спор они являются на землю. Первый, приняв облик лекаря, отправляется на рыночную площадь, а второй — в облике неизлечимо больного идет в мечеть. Люди с участием спрашивают хворого незнакомца, чем могут помочь ему, они готовы дать и золота, и серебра, сколько тот пожелает. Но у хворого единственное желание — излечиться от страшного недуга. Люди отвечают, что единственный исцелитель — всемогущий Аллах, что все в руках всевышнего. Однако незнакомец сообщает, что в город только что пришел странствующий лекарь. Все отправляются на рыночную площадь, действительно находят там лекаря. Спрашивают его, что может помочь больному, все нужное они раздобудут. Лекарь говорит, что необходимо отыскать женщину, родившую семерых детей, шестеро из которых уже умерли, седьмого же — последнего — надлежит заколоть, и тогда, окропленный его кровью, больной исцелится. Поиски приводят горожан в дом богатого праведного купца. Именно в его семье из семерых сыновей в живых остался один. Больного ведут в этот дом. Хозяин готов сделать для него все — отдать деньги, драгоценности, ткани, рабов…. Ему говорят об истинном средстве исцеления. Отец согласен принести в жертву сына, если на то будет воля матери. Мать тоже готова пойти на страшную жертву, однако последнее слово за сыном. Тот отвечает согласием. Торжественное шествие возвращается на рыночную площадь, где ждет лекарь. Он ставит новое условие: отец должен сам заколоть сына. Принимается и это. Следует трогательная сцена прощания. Наконец, наступает жуткое мгновение — отец вонзает нож в шею своего любимого сына. Внезапно и лекарь и больной исчезают. Люди начинают понимать, что произошло нечто особенное, чудесное и восхваляют всемогущего. Под общее причитание они собираются совершить погребальный обряд.

А в это время Джибурили, победивший в споре, говорит: «Прав был я, — существует еще сострадание у людей». Оба понимают, что в споре своем зашли слишком далеко, нужно исправить случившееся. И с помощью всевышнего возвращаются на землю, но в ином обличье. Появляются в доме купца, где их радушно принимают, но объясняют, что готовятся к похоронам сына. Гости выслушивают рассказ о случившемся. Джибурили обращает молитвы к всевышнему, чтобы тот воскресил мальчика. И происходит чудо, — оживает не только он, но и шесть его братьев. Завершается поэма традиционными призывами к благочестию, праведности, описываются кары за прегрешения и отступничество. Существует несколько вариантов этой поэмы.

История изучения суахилийской литературы показывает, что в ней, во всяком случае к XVIII в., уже сложились собственные жанры и поэтические формы.

Наиболее ранними образцами эпического жанра являются «Поэма об Ираклии», «Поэма о Катирифу», «Поэма о Рас иль-Гхули»; сюда относятся также широко известные у суахилийцев тенди «Абдиррахмани и Суфияни», «Хусейн», «Микидад и Маяса», «Битва при горе Оход» и другие. Сюжеты этих поэтических произведений взяты из мусульманской литературы магази, повествующей о военных походах и деяниях пророка Мухаммада. Однако прямая связь с арабскими прозаическими источниками отнюдь не означает простой их пересказ на суахили в поэтической форме. Заимствуя общее содержание, суахилийский автор достаточно свободно импровизирует.

Ранними образцами философско — нравоучительного (дидактического) жанра являются «Хамзия», «Инкишафи», «Ванги Ванги», «Поэма о милосердии». К религиозной классике суахилийцев относятся также такие нравоучительные тенди, трактующие различные догматы ислама, как «Книга о рождении пророка», «Вознесение пророка», «Эша», «Фатума», «Аюбу», «Судный день», «Злосчастье», «Верблюдица и газель» и многие другие. Датировать хотя бы приблизительно их не представляется возможным, можно лишь предположить, что в тех формах, в которых они известны ныне, эти крупные поэтические произведения были популярны у суахилийцев и на рубеже XVIII–XIX вв. Очевидно также, что одна из основных поэтических форм, утенди (утензи) к XVIII в. выработала и отшлифовала свой собственный поэтический язык и стиль. В ней угадываются две тесно взаимосвязанные, сплавленные в неразрывное целое традиции суахилийского эпического творчества, — уходящая корнями в далекое прошлое древняя народная традиция нгомы и традиция восточной классической поэзии. Безусловно, чтобы обрести присущие тенди уже в произведениях XVIII в. ясные очертания, своеобразный поэтический язык и стиль, потребовалось долгое время и не одно поколение певцов и сказителей.

Таким образом, если становление (XII–XIII вв.) и расцвет (к XVI в.) суахилийской словесности составляет первый этап ее истории, то XVIII в. открывает следующую страницу, когда после периода застоя, вызванного разрушением португальцами суахилийских городов, начинается возрождение литературной традиции. Причем традиции письменной, — именно к XVIII в. относятся самые ранние рукописи крупных поэтических призведений. Очевидно, не в малой степени процессу возрождения послужило сопротивление суахилийских городов португальцам. В суахилийской литературе XVIII в. существовали собственные жанры (эпический, философско — дидактический) и поэтические формы (тенди, машаири), сложившиеся на прочной основе устного народного творчества и приобретшие позднее новые черты под влиянием мусульманской литературы Востока. Эти жанры и формы получили дальнейшее развитие в XIX в.

Заключение

С. В. Тураев

На рубеже XVIII–XIX вв. два европейских мыслителя попытались в поэтической форме осмыслить присшедшие исторические перемены. Радищев написал стихотворение «Осьмнадцатое столетие», Шиллер — «Начало нового века».

Русский писатель назвал это столетие «безумным и мудрым». По его словам, оно «новые солнца» явило, «идолов свергло к земле, что мир на земле почитал», «узы прервало, что дух наш тягчили». Но тут же поэт признавал, что у столетия «сил недостало к изгнанию всех духов ада».

С еще большей тревогой смотрел в будущее немецкий поэт: «Старый век грозой ознаменован, и в крови родился новый век».

Для Европы рубеж между веками был обозначен только что закончившейся революцией во Франции, начавшимися войнами Наполеона.

Шиллер не прошел мимо тех событий, которые разворачивались далеко за пределами Европы:

Как полип тысячерукий, бритты

Цепкий флот раскинули кругом

И владенья вольной Амфитриты

Запереть мечтают, как свой дом.

Это была также одна из примет XVIII в. — расширение колониальной экспансии, закрепление европейских держав во многих странах Азии.

Сам по себе этот факт сыграл противоречивую роль в формировании мировой культуры. Установление господства одной страны над другой отнюдь не означает, что обе страны автоматически, равно включаются в общий процесс общественного и культурного развития. Более того, как уже отмечалось, на этом этапе проявлялась своего рода неконтактность культур — отстаивая неприкосновенность своих традиций, деятели порабощенных стран активно сопротивлялись всякому влиянию иноземных культур.

При всем при том XVIII в. существенно способствовал вовлечению стран мира в единый исторический процесс, однако неравномерность их развития не только сохранилась, но и усилилась в XVIII в.

Вклад европейского, или точнее, европо — американского, XVIII в. в мировую культуру был огромным. Этот вклад был прежде всего связан со всем комплексом передовых идей, воплощенных в художественном творчестве писателей — просветителей. Литература Просвещения не только способствовала обогащению духовного мира современников, — были созданы художественные ценности, составляющие и в наше время весомую составную часть великого наследия человеческой культуры.

Существует вместе с тем преемственная связь между идеями Просвещения и передовой идеологией нового века. К. Маркс и Ф. Энгельс в «Святом семействе» отмечали: «Не требуется большой остроты ума, чтобы усмотреть необходимую связь между учением материализма о прирожденной склонности людей к добру и равенстве их умственных способностей, о всемогуществе опыта, привычки, воспитания, о влиянии внешних обстоятельств на человека, о высоком значении промышленности, о правомерности наслаждения и т. д., — и коммунизмом и социализмом» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 2, с. 145–146).

Историческое значение приобрели и те процессы, которые происходили в развитии европейской идеологии на исходе века Просвещения. По словам Ф. Энгельса, XVIII в. (в Европе) «не разрешил великой противоположности, издавна занимавшей историю и заполнявшей ее своим развитием, а именно: противоположности субстанции и субъекта, природы и духа, необходимости и свободы; но он противопоставил друг другу обе стороны противоположности во всей их остроте и полноте развития и тем самым сделал необходимым уничтожение этой противоположности» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 1, с. 600).

Какими бы ни были определяющими метафизические моменты в идеологии Просвещения, безостановочно шел процесс накопления новых элементов, подготавливавших преодоление, снятие этой метафизики.

Перечисляя круги в философии от античности до Маркса, В. И. Ленин так обозначает круг, связанный с переходом от XVIII в. к XIX: «Гольбах — Гегель (через Беркли, Юм, Кант)» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 321).

Но едва ли не раньше путь к всестороннему диалектическому познанию прокладывает художественная литература. Речь идет не столько о том, что диалектические прозрения были запечатлены в живых образах. Эти прозрения составляли органическую часть самого художественного мышления. Именно в этом контексте следует оценивать слова Ф. Энгельса в «Анти — Дюринге» о диалектике Дидро и Руссо и указание на диалектику в «Фаусте» Гёте в «Людвиге Фейербахе».

Диалектический ход мыслей проявляется у Руссо в его знаменитых трактатах, но не менее значимо умение видеть жизнь в ее кричащих противоречиях, как оно отразилось в художественной прозе Руссо, в частности, в его сентиментальном романе.

Нередко понятие сентиментализма ограничивают характеристикой его как искусства, в основе которого лежит изображение чувств. На этом основании наряду с классическими произведениями европейской литературы к нему относят, например, книги некоторых восточных авторов, которые в XVIII в. также описывали человеческие чувства. Но чувство изображалось в искусстве разных эпох. В сентиментализме же оно является не просто предметом изображения или темой — оно провозглашается определяющим критерием в оценке человеческого характера. Наконец, — и это особенно важно для оценки итогов XVIII столетия, — эпохальным завоеванием европейского сентиментализма в лице его ведущих мастеров — Стерна, Руссо, молодого Гёте — явилось новаторское изображение человеческого характера как арены битвы противоречивых тенденций, в сложном соотношении с понятиями добра и зла.

Р. Роллан отмечал у Руссо «острое чувство динамизма, греческого «все течет», и этот динамизм, составляющий такой резкий контраст со статическим рационализмом прошлого, вплотную подводит современную мысль к гетевскому «stirb und werde!» («Умри, чтобы возродиться!»).

Важным итогом восемнадцатого столетия явился стремительный подъем российского государства. Реформы Петра I вывели Россию из средневекового состояния, создали мощный импульс для формирования светской культуры, а во второй половине века русская литература стала органической частью литературы европейского Просвещения.

В восемнадцатом веке были заложены основы русской культуры Нового времени. Великие свершения русских писателей XIX в. были подготовлены художественным опытом всего Просвещения — новаторством поэзии Державина, прозы Карамзина, общественным пафосом книги Радищева и, не в последнюю очередь, всеми завоеваниями европейской мысли и литературы XVIII в. И когда Ф. М. Достоевский, сам оказавший огромное влияние на мировую литературу, подводил итоги стремительного развития русской литературы в XIX в., он не преминул вспомнить о традициях европейского XVIII в., а о Шиллере сказал, что он «в душу русскую всосался».

Это творческое взаимодействие литературы в XIX в. было во многом предвосхищено веком предшествующим. И хотя идея мировой литературы впервые выдвинута Гете в 1827 г., она была подготовлена не только идейными процессами всей послереволюционной эпохи (и прежде всего эстетическими исканиями романтиков), но и усилиями ряда мыслителей XVIII в. — от Вико до Гердера. И потому уже на рубеже XVIII–XIX вв. в европейской эстетике начало складываться представление о единстве мирового литературного процесса, хотя сведения о множестве литератур, развивавшихся за пределами Европы, были еще скудными и отрывочными. Те общие черты и тенденции, которые ныне, глядя из XX в., можно установить, например, между отдельными жанрами европейских литератур и литератур Восточной Азии в XVIII в., разумеется, еще не были открыты современниками, но они реально существовали, предвосхищая будущее единство многих и разных литератур народов мира.

Европейский XVIII век завершается не только политической революцией, но и революцией литературной. Романтики взрывают эстетические платформы, на которых держалась литература Просвещения.

Романтикам нельзя отказать во многих гениальных догадках и прозрениях, позволявших им диалектически снимать противоречия идеологии Просвещения. Тем самым они начинают новый этап в художественном развитии человечества.

Смена художественных этапов на рубеже двух веков, новые эстетические открытия, уже заявленные ранними романтиками в последнее десятилетие XVIII в. и реализованные в первой половине XIX в., еще более углубляют неравномерность в развитии мирового искусства.

В большинстве литератур стран Востока и в конце XVIII в. не происходит никаких качественных сдвигов — первая половина XIX в. здесь составляет одну эпоху с XVIII в. и даже второй половиной XVII в.

Но диалектика исторического развития сказалась и в том, что если, с одной стороны, отдельные европейские и одна страна в Америке (США) в XVIII в. стремительно вырвались вперед, углубив неравномерность развития, то вместе с тем новая идеология, которая в них сложилась, явится той организующей силой, что спустя столетие ускорит развитие большинства отсталых районов мира.

В 1785 г., за четыре года до революции, французский художник Луи Давид выставил картину иа сюжет древнеримской легенды — «Клятва Горациев». Старик Гораций вручает своим сыновьям мечи — они же клянутся на них до победного конца сражаться за честь родины. И, подобно старику Горацию, восемнадцатый век как боевые мечи вручал свои идеи последующим векам.

Известны слова В. И. Ленина о том, что на долю XIX в. выпала задача доделывать по частям то, что начали французские революционеры (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 307).

Само собой разумеется, что несоотносимость между собой стадий развития литератур в разных странах и художественная значимость произведений, созданных в эту эпоху, в том числе и в странах, отстававших в своем общественном развитии, — это разные вопросы.

В сокровищницу мировой культуры вошли «Робинзон Крузо» и «Фауст», лирика Бернса и стихи Хо Суан Хыонг, «Разбойники» Шиллера и «Гонец в преисподнюю» Тикамацу, «Сон в красном тереме» Цао Сюэ — циня, «Бедная Лиза» Карамзина.

Опыт европейского Просвещения XVIII в. не только не утрачивал своего значения, но был творчески осмыслен во многих странах в разных регионах мира. Просветительское движение в большинстве стран Востока в последние десятилетия XIX в. и в начале XX в., разумеется, развивалось исходя из тех задач, которые стояли перед каждой отдельной страной на новом этапе ее развития. Но даже если просветительская литература в той или иной стране не испытывала непосредственного влияния Дефо или Вольтера, Стерна или Шиллера, возможны типологически сходные явления в литературе — жанровая структура, герои — носители передовых идей эпохи, тот пафос перемен в самых разных сферах жизни, которым ознаменовано «прощание с прошлым», освобождение от догм Средневековья и формирование нового мышления. Более того, в XX в. в ряде литератур Востока впервые становятся достоянием читателей имена ряда мыслителей XVIII в. (в Японии, Корее), которые далеко опережали свое время, а смелость и неординарность их идей не могли найти признания у современников, да и цензурные условия не позволяли выйти на встречу с тогдашними читателями.

Итак, литература Просвещения, обстоятельно раскрытая в главах, посвященных литературам Западной Европы, а также в ряде глав в разделе Восточной Европы (посвященных прежде всего России и Польше), не только важный этап в развитии литературы этих стран, но несет в себе во многом типологический смысл как одно из явных проявлений той идеологии и художественной системы, лучшие признаки которой просматриваются в литературах разных регионов на разных этапах их развития.

И как бы ни были различны идейные и художественные позиции, на которых стояли авторы этих книг, их сближало критическое отношение к догмам Средневековья, социальному неравенству, к тем моральным и юридическим установлениям, которые тормозили развитие человеческой личности.

Одни из этих идей уже обозначали собой наступление нового времени, отражая революционный переворот и в положении и в сознании людей, другие лишь отдаленно подготавливали наступление новой эпохи.

Но, отражая разные стадии исторического развития, эти и многие другие творения — крупный шаг в художественном развитии мировой культуры.

Библиография

Библиография к пятому тому «Истории всемирной литературы» построена по единым принципам, принятым для издания в целом.

Библиография повторяет структуру тома, иерархию его разделов, глав и параграфов. Однако здесь сделаны некоторые отступления от этого правила. Так, в том случае, если творчество какого — либо очень крупного писателя (например, Вольтера, Гете, Шиллера) рассматривается в нескольких параграфах тома, перечень посвященной ему научной литературы дается один раз. Если творчество какого — либо писателя четко различается по жанровому принципу и рассматривается в разных параграфах (и это находит отражение и в научной литературе), то перечень соответствующих работ также группируется в соответствии со структурой тома. Выделена без особой рубрикации научная литература, специально посвященная «Фаусту» Гете. Некоторые отступления от структуры тома сделаны также в построении библиографии по истории русской литературы и некоторых других литератур (введены дополнительные рубрики, иногда, напротив, несколько рубрик объединено в одну и т. д.); все это должно облегчить пользование библиографией.

Следует учитывать, что пятый том «Истории всемирной литературы» охватывает XVIII век, который для многих стран был очень значительным периодом в их культурной истории — эпохой Просвещения. Научная литература, посвященная этой эпохе, поистине необозрима. Это заставило составителей библиографии производить очень строгий отбор. Предпочтение отдавалось обобщающим, концептуальным работам, оснащенным к тому же солидным справочным аппаратом. В целях экономии места более решительно, чем в предыдущих томах, исключались ссылки на ранее упомянутые научные издания (справочники, общие истории отдельных литератур и т. п.) Обращение к библиографии пятого тома предполагает знакомство с библиографиями предшествующих томов.

Библиография составлена Научно — библиографическим отделом Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы под наблюдением В. П. Алексеева и В. Т. Данченко — по литературам зарубежных стран и по общей библиографии к тому (в этой работе принимали участие Г. М. Агеева, В. П. Алексеев, Т. В. Балашова, С. Я. Белоусов, А. А. Волгина, Е. Ю. Гениева, В. Г. Гинько, И. К. Глаголева, Н. Л. Глазкова, М. А. Горшкова, В. Т. Данченко, О. В. Емельянова, Б. А. Ерхов, А. М. Кайгородов, И. Л. Курант, Г. И. Лещинская, М. В. Линдстрем, Л. П. Лихачева, Н. И. Лопатина, И. Ю. Мельникова, Б. М. Парчевская, Г. С. Пещериков, Ю. А. Рознатовская, А. С. Райтенбурд, Н. А. Толмачев, Е. Б. Туева); В. Б. Черкасским — по русской литературе; институтами литературы и языка академий наук Азербайджанской ССР, Армянской ССР, Белорусской ССР, Грузинской ССР, Казахской ССР, Латвийской ССР, Литовской ССР, Молдавской ССР, Таджикской ССР, Туркменской ССР, Узбекской ССР, Украинской ССР, Эстонской ССР под редакцией В. Б. Черкасского — по литературам народов СССР.

Произведения основоположников марксизма — ленинизма

Маркс К. Введение: (Из зкономических рукописей 1857–1858 годов). — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 12, с. 709–710.

Маркс К. Капитал. Т. 1. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 23, с. 86–87, 367.

Маркс К. Морализирующая критика и критизирующая мораль. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 4, с. 296–297.

К. Маркс — Ф. Лассалю, 28 апр. 1862 г. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 30, с. 512.

К. Маркс — Ф. Энгельсу, 15 апр. 1869 г. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 32, с. 242.

Маркс К. Философский манифест исторической школы права. — Маркс К., Энгельс Ф., Соч. 2‑е изд., т. 1, с. 85–88.

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. — Соч. 2‑е изд., т. 3, с. 409–414.

Маркс К., Энгельс Ф. Святое семейство. — Соч. 2‑е изд., т. 2, с. 144–148.

Энгельс Ф. Анти — Дюринг. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 20, с. 16–17, 19–20, 143–145, 267–268.

Энгельс Ф. Введение к английскому изданию «Развития социализма от утопии к науке». — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 22, с. 310–311.

Энгельс Ф. Из подготовительных работ к «Анти — Дюрингу». — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 20, с. 636–637.

Ф. Энгельс — К. Каутскому, 20 сент. 1884 г. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. т. 36, с. 181.

Ф. Энгельс — К. Марксу, 19 нояб. 1869 г. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 32, с. 319.

Энгельс Ф. Какое дело рабочему классу до Польши? — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 16, с. 164–165.

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 21, с. 277, 287, 289, 290.

Энгельс Ф. Материалы по истории Франции и Германии. — Арх. Маркса и Энгельса. М., 1948, т. 10, с. 345–348.

Энгельс Ф. Немецкий социализм в стихах и прозе. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 4, с. 223–248.

Энгельс Ф. Речь Луи Блана на банкете в Дижоне. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 4, с. 385–386.

Энгельс Ф. Рукописи по истории Англии и Ирландии. — Арх. Маркса и Энгельса. М., 1948, т. 10, с. 216, 218, 219.

Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм. — Полн. собр. соч., т. 18 (Дж. Беркли, П. А. Д. Гольбах, Ж. Л. Даламбер, Д. Дидро, И. Кант, Э. Б. Кондильяк, И. Г. Фихте, Д. Юм).

Ленин В. И. Можно ли запугать рабочий класс «якобинством»? — Полн. собр. соч., т. 32, с. 374.

Ленин В. И. От какого наследства мы отказываемся. — Полн. собр. соч., т. 2, с. 519–520, 541.

Работы общего характера

История зарубежной литературы XVIII века: Страны Европы и США: Учеб. для вузов / Под ред. В. П. Неустроева. — 2‑е изд., испр. и доп. — М., 1984.

Проблемы Просвещения в мировой литературе. — М., 1970.

Русская культура XVIII века и западноевропейские литературы / Отв. ред. М. П. Алексеев. — Л., 1980.

Русский и западноевропейский классицизм: Проза / Отв. ред. А. С. Курилов. — М., 1982.

Эпоха Просвещения: Из истории междунар. связей рус. лит. Отв. ред. М. П. Алексеев. — Л., 1967.

Aspects of the eighteenth century / Ed. E. R. Wasserman. — Baltimore, 1965.

Nicolson H. The age of reason (1700–1789). — L., 1960.

Palmer R. R. The age of the democratic revolution: A political history of Europe and America, 1760–1800. — Princeton (N. J.), 1959.

Rostworowski E. Historia powszechna, wiek XVIII. — W-wa, 1977.

Studies in eighteenth — century culture: Proc. the Amer. soc. for eighteenth — century studies. — Cleveland; L., 1971.

Studies on Voltaire and the eighteenth — century. Vol. 1 —. — Genève, 1955. —. Изд. продолжается.

I. Литературы Западной Европы

Общие работы

Артамонов С. Д. История зарубежной литературы XVII–XVIII вв. — М., 1978.

Бахмутский В. Я. и др. История зарубежной литературы XVIII века. — М., 1967.

Гетнер Г. История всеобщей литературы XVIII века. — Спб., 1896–1897. Т. 1–3.

Западноевропейская художественная культура XVIII века. — М., 1980.

Кагарлицкий Ю. И. Западноевропейский театр эпохи Просвещения в оценке русской и советской критики (1870–1930‑е годы). — М., 1976.

Ливанова Т. Н. Западноевропейская музыка XVII–XVIII веков в ряду искусств. — М., 1977.

Реализм XVIII века на Западе: Сб. ст. / Под ред. Ф. П. Шиллера. — М., 1936.

Современные зарубежные исследования по литературе XVII–XVIII веков: Сб. обзоров. — М., 1981. Вып. 2.

Соколянский М. Г. Западноевропейский роман эпохи Просвещения: Проблемы типологии. — Киев; Одесса, 1983.

Тураев С. В. Введение в западноевропейскую литературу XVIII века. — М., 1962.

Тураев С. В. От просвещения к романтизму: Трансформация героя и изменение жанровых структур в западноевр. лит. конца XVIII — начала XIX в. — М., 1983.

Apollonio M. Storia del teatro: Il Seicento e il Settecento. — Torino, 1962.

Black F. G. The epistolary novel in the late eighteenth-Century: A descriptive and bibliographical study. — Eugene (Ore.), 1940.

Brenner P. J. Die Krise der Selbstbehauptung: Subjekt und Wirklichkeit im Roman der Aufklärung. — Tübingen, 1981.

Brissenden R. F. Virtue in distress: Studies in the novel of sentiment from Richardson to Sade. — L., Basingstoke, 1974.

Călinescu M. Clasicismul european. — Buc., 1971.

Chaunu P. La civilisation de l’Europe des Lumierès. — P., 1971.

Dédéyan Ch. Jean — Jacques Rousseau et la sensibilité littéraire à la fin du XVIIIe siècle. — P., 1966.

Dieckmann H. Studien zur europäischen Aufklärung. — München, 1974.

Dix — huitième siecle: Revue annuelle publ. par la Société Française d’Étude du 18e siècle. — P., 1969. Vol. 1. — Изд. продолжается.

Durant W., Durant A. The age of Voltaire: A history of civilization in Western Europe from 1715 to 1756, with special emphasis on the conflict between religion and philosophy. — N. Y., 1965.

Durant W., Durant A. Rousseau and Revolution: A history of civilization in France, England and Germany from 1756 and in the remainder of Europe from 1715 to 1789. — N. Y., 1967.

Europäische Aufklärung / Hrsg. V. J. von Stackelberg, R. Baader et al. — Wiesbaden, 1980.

Folkierski W. Entre le classicisme et le romantisme: Étude sur l’esthétique et les esthéticiens du XVIIIe siècle. — Cracovie; P., 1925.

Gockel H. Mythos und Poesie: Zum Mythosbegriff in Aufklärung und Frühromantik. — Frankfurt a. M., 1981.

Gove P. B. The imaginary voyage in prose fiction: A history of its criticism and a guide for its study. — L., 1961.

Hautecour L. Rome et la renaissance de 1’antiquité à la fin du XVIIIe siècle. — P., 1912.

Hazard P. La pensée européenne du XVIIIe siècle de Montesquieu á Lessing. — P., 1946.

Hinck W. Europäische Aufklärung. T. 1. — Frankfurt a. M., 1974.

Literatur im Epochenumbruch: Funktionen europäischer Literaturen im 18. und beginnen den 19. Jahrhundert / Hrsg. G. Klotz et. al. — В.; Weimar, 1977.

Literaturgeschichte als geschichtlicher Auftrag: In memoriam W. Krauss / Hrsg. H. Scheel. — В., 1978.

Lezioni sull’illuminismo: Atti del Seminario di studi organizzato dalla Provincia di Reggio Emilia ott. 1978 — febr. 1979 / Introd. di P. Rossi. — Milano, 1980.

Mc Nutt D. J. The eighteenth — century gothic novel: an annotated bibliography of criticism and sel. texts. — Folkestone (Ky.), 1975.

Munteanu R. Cultura europeană în epoca luminilor: In 2 vol. — Buc., 1981.

Munteanu R. Literatura europeană în epoca luminilor: Iluminism, preromantism, Sturm und Drang, neoumanismul german. — Buc., 1971.

Neue Beiträge zur Literatur der Aufklärung. — B., 1964.

Noel T. Theories of the fable in the eighteenth century. — N. Y.; L., 1975.

Olteanu T. Morfologia romanului european în secolul al XVIII-lea. — Buc., 1974.

Le préromantisme; hypothèque ou hypothèse? / Actes du colloque étab. et pres, par P. Viallaneix. — P., 1975.

Rèau L. L’Europe française au siècle des lumières. — P., 1938.

Robertson J. B. Studies in the genesis of romantic theory in the eighteenth century. — N. Y., 1962.

Roman et lumières au XVIIIe siècle. — P., 1970.

Roth S. Aventure et aventuriers au dix — huitiame siècle: Eissai de sociologie littéraire: En 2 vol. — Lille, 1980.

Schmidt E. Richardson, Rousseau und Goethe: Ein Beitrag zur Geschichte des Romans im 18 Jahrhundert. — Jena, 1924.

Studies in eighteenth — century culture. — Cleveland; L., 1971. Vol. 1—. Изд. продолжается.

Studies in eighteenth — century literature / Ed. M. J. Szenczi, L. Ferenczi. — Bp, 1974.

Le Tournant du siècle des Lumières. 1760–1820: Les genres en vers des Lumières au romantisme / Sous la dir. de G. M. Vajda. — Bp., 1982.

Valjavec F. Geschichte der abendländischen Aufklärung. — Wien; München, 1961.

Van Tieghem P. Le préromantisme: Études d’histoire littéraire européenne: En 3 vol. — P., 1946–1948.

Van Tieghem P. Le sentiment de la nature dans le préromantisme européen. — P., 1960.

Глава 1. Английская литература

Общие работы

Cordasco F. Eighteenth century bibliographies. — Methuen (N. Y.), 1970.

Алексеев М. П. Русско — английские литературные связи (XVIII век — первая половина XIX века). — М., 1982.

Елистратова А. А. Английский роман эпохи Просвещения. — М., 1966.

Зайченко Г. А. Джон Локк. — М., 1973.

Из истории демократической литературы в Англии XVIII–XX веков / Под ред. М. П. Алексеева. — Л., 1955.

История английской литературы. — М.; Л., 1945. Т. 1, вып. 2.

Нарский И. С. Философия Джона Локка. — М., 1960.

Battestin M. C. The providence of wit. Aspects of form in Augustan literature and the arts. — Oxford, 1974.

Béranger F. Les hommes de lettres et la politique en Angleterre de la révolution de 1688 à la mort de George Ier. — Bordeaux, 1968.

Bronson B. H. Facets of the Enlightenment: Studies in English literature and its contexts. — Berkeley; Los Angeles, 1968.

Cox S. D. «The stranger within thee»: concepts of the self in late — eighteenth — century literature. — Pittsburgh, 1980.

Daiches D. A critical history of English literature: In 3 vol. Vol. 3 The Restoration to 1800. — L., 1975.

The eighteenth century. / Ed. P. Rogers. — L., 1978.

Fussell P. The rhetorical world of Augustan humanism: Ethics and imagery from Swift to Burke. — L., 1965.

Guikhamot L. The sincere ideal: Studies on sincerity in eighteenth — century English literature. — Montreal; L., 1974.

Leavis Q. D. Fiction and the reathing public. — L., 1939.

Müllenbrock H. — F. Literatur des 18. Jahrhunderts. — Düsseldorf, 1977.

Oliphant M. The literary history of England in the end of the eighteenth and beginning of the nineteenth century: In 2 vol. — N. Y., 1886.

Paulson R. Popular and polite art in the age of Hogarth and Fielding. — Notre Dame, 1979.

Quintana R. Two Augustants: John Locke, Jonathan Swift. — Madison (Wis.), 1978.

Scott W. Lives of the novelists. / introd. A. Dobson. — L., 1906.

Sherburne G. A literary history of England. Vol. 3. The Restoration and eighteenth century (1660–1789). — N. Y., 1948.

Spacks P. A. M. Imagining a self: Autobiogr. and novel in eighteenth — century England. — Cambridge (Mass.), 1976.

Stephen L. English literature and society in the Eighteenth Century. — L., 1940.

Studies in the literature of the Augustan age. / Ed. R. C. Boys. — N. Y., 1966.

Sutherland F. English satire. — L.; N. Y., 1958.

Ward A. W., Waller A. R. The Cambridge history of English literature: In 15 vol. Vol. 9, 10. — Cambridge, 1932.

Watt I. The rise of the novel: Studies in Defoe, Richardson and Fielding. — L., 1957.

Wolff E. Shaftesbury und Bedeutung für die englische Literatur des 18. Jhs. — Tübingen, 1960.

Нравоописательная журналистика

Лазурский В. Ф. Сатирико — нравоучительные журналы Стиля и Аддисона. — Одесса, 1909–1916. Т. 1–2.

Alkon P. K. Samuel Johnson and moral discipline. — Evanstone, 1967.

Bailey J. Dr. Johnson and his circle. — L., 1937.

Bate W. J. Samuel Johnson. — N. Y.; L., 1979.

Bloom E. A. Samuel Johnson in Grubstreet. — Providence, 1957.

Boswell J. Boswell’s life of Samuel Johnson. — N. Y., 1931.

Connely W. Sir Richard Steele. — Port Wash., 1967.

Courthope W. J. Addison. — N. Y., 1902.

Damrosch L. Samuel Johnson and the tragic sense. — Princeton, 1972.

Dobson A. Richard Steele. — L., 1888.

Elioseff L. A. The cultural milieu of Addison’s literary criticism — Austin, 1963

Golden M. The self observed. Swift, Johnson, Wordsworth. — Baltimore, 1972.

Goldgar B. A. The curse of party: Swift’s relations with Addison and Steele. — Lincoln, 1961.

Graham W. English literary periodicals. — N. Y. 1930.

Greene D. Samuel Johnson. — N. Y., 1970.

Hagstrum J. H. Samuel Johnson’s literary criticism. — Chicago; L., 1968.

Johnson: The critical heritage / Ed. J. T. Boulton. — L., 1971.

Lannering J. Studies in the prose style of Joseph Addison. — Upsala, 1951.

Macaulay T. B. Life and writings of Addison / Ed. W. P. Trent. — Boston, 1896.

Macaulay T. B. The life of Johnson / Ed. S. L. Garrison. — N. Y., 1923.

McIntosh C. The choice of the Samuel Johnson and the world of Fiction. — New Haven; L., 1973.

Marr G. The periodical essayists of the eighteenth century. — L., 1923.

Rogers P. Grub street: studies in a subculture. — L., 1972.

Segar M. G. Essays from eighteenth — century periodicals. — L., 1947.

Sinko L. «Monitor» wobec angielskiego «Spectatora». — Wrocław, 1956.

Spector R. D. English literary periodicals and the climate of opinion during the Seven Years’ War. — The Hague, 1966.

Stephen L. Samuel Johnson. — L., 1880.

Studies in the early English periodical / Ed. R. P. Bond. — Chapell Hill, 1957.

Wain J. Samuel Johnson. — N. Y., 1975.

Свифт и другие сатирики

Васильева Т. Н. Английская сатирическая поэзия XVIII в., 1760–1800. — Кишинев, 1981.

Дубашинский И. А. Памфлеты Свифта. — Рига, 1968.

Дубашинский И. А. «Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта. — М., 1969.

Левидов М. Ю. Путешествие в некоторые отдаленные страны, мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях. — М., 1964.

Муравьев В. С. Путешествие с Гулливером. (1699–1970). — М., 1972.

Урнов Д. М. Робинзон и Гулливер: Судьба двух литературных героев. — М., 1973.

Alexander Pope / Ed. P. Dixon. — L., 1972.

The art of Jonathan Swift / Ed. C. T. Probyn. — L., 1978.

Ball J. E. Swift’s verse. — N. Y., 1970.

Brower R. A. Alexander Pope: The poetry of Allusion. — Oxford, 1959.

Brownell M. B. Alexander Pope and the arts of Georgian England. — Oxford, 1978.

Bruneteau C. John Arbuthnot (1667–1735) et les idées au dêbut du dix — huitième siècle: In 2 vol. — Lille, 1974.

Carnochan W. B. Lemuel Gulliver’s mirror for man. — Berkeley; Los Angeles, 1968.

Clark J. R. Form and frenzy in Swift’s «Tale of a tub». — Ithaca; L., 1970.

Collins J. C. Jonathan Swift: a biographical and critical study. — L., 1893.

Craik H. The life of Jonathan Swift: In 2 vol. — L., 1969.

Davis H. The satire of Jonathan Swift. — N. Y., 1947.

Dennis J. The age of Pope. (1700–1744). — L., 1901.

Dobrée B. Alexander Pope. — L., 1963.

Donoghue D. Jonathan Swift: a critical introd. — N. Y.; L., 1959.

Ehrenpreis J. Swift: the man, his works, and his age: In 2 vol. — L., 1964.

Fabrikant C. Swift’s landscape. — Baltimore; L., 1982.

Flaser G. S. Alexander Pope. — L., 1978.

Gilbert J. G. Jonathan Swift: Romantic and cynic moralist. — Austin; L., 1966.

Gurr E. Pope. — Edinburgh, 1971.

Hatfield G. W. Henry Fielding and the language of irony. — Chicago; L., 1968.

Horne T. A. The social thought of Bernard Mandeville: Virtue and commerce in early eighteenth — century England. — L.; Bazingstoke, 1978.

Irving W. H. John Gay: favorite of the wits. — Durham, 1970.

Johnson M. The sin of wit: Swift as a poet. — Ann Arbor, 1966.

Levine G. R. Henry Fielding and the dry mock: a study of the Techniques of irony in his early works. — The Hague, 1967.

Monro H. The ambivalence of Bernard Mandeville. — Oxford, 1975.

Parkin R. P. The poetic workmanship of Alexander Pope. — N. Y., 1966.

Reeves F. The reputation and writings of Alexander Pope. — L., 1976.

Rogers R. W. The major satires of Alexander Pope. — Urbana, 1955.

Rowse A. L. Jonathan Swift: major prophet. — L., 1975.

Schakel P. J. The poetry of Jonathan Swift: allusion and the development of a poetic style. — Madison (Wis.), 1978.

Schultz W. E. Gay’s «Beggar’s opera»: its content, history and influence. — N. Y., 1967.

Spacks P. M. An argument of images: the poetry of Alexander Pope. — Cambridge, 1971.

Spacks P. M. John Gay. — N. Y., [1965].

Stephen L. Alexander Pope. — L., 1909.

Stephen L. Swift. — N. Y., 1902.

Twentieth — century interpretation of Gulliver’s travels: A coll. of critical essays. — Englewood Cliffs (N. J.), 1968.

Williams K. Jonathan Swift. — L., N. Y., 1968.

Zirker M. P. Fielding’s social pamphlets. — Berkeley, 1966.

Просветительский роман. Дефо. Ричардсон. Филдинг. Смоллет

Аникст A. A. Даниель Дефо: Очерк жизни и творчества. — М., 1957.

Елистратова А. Фильдинг: Критико — биогр. очерк. — М., 1954.

Нерсесова М. А. Даниель Дефо. — М., 1960.

Соколянский М. Г. Творчество Генри Фильдинга: Кн. очерков. — Киев, 1975.

Урнов Д. М. Дефо. — М., 1978.

Шкловский В. Б. Английский классический роман. — В кн.: Шкловский В. Б. Повести о прозе. М., 1966, т. 1, с. 203–324.

Alter R. Fielding and the nature of the novel. — Cambridge (Mas.), 1968.

Auty S. G. The comic spirit of the eighteenth — century novels. — Port Wash., L., 1975.

Ball D. L. Samuel Richardson’s theory of fiction. — The Hague; P., 1971.

Battestin M. C. The moral basis of Fielding’s art: A study of Joseph Andrews. — Middletown (Conn.), 1959.

Bearley J. C. Novels of the 1740s. — Athens, 1982.

Bouce P. G. Les romans de Smollet. — P., 1971.

Braudy L. Narrative form in history and fiction: Hume. Fielding Gibbon. — Princeton (N. J.), 1970.

Brophy E. B. Samuel Richardson: The triumph of craft. — Knoxville, 1974.

Bruce D. Radical doctor Smollet. — L., 1964.

Defoe: The critical heritage / Ed. P. Rogers. — L., 1972.

Dobson A. Fielding. — L., 1909.

Ducrocq J. Le théâtre de Fielding: Les débuts de la creation littéraire (1728–1737): These… — Lille, 1973.

Earle P. The world of Defoe. — L., 1976.

Giddings R. The tradition of Smollet. — L., 1967.

Gondebeand L. Le roman «picaresque» anglais, 1650–1730: These… — Lille, 1979.

Grant D. Tobias Smollet: A study in style. — Manchester, 1977.

Harrison B. Henry Fielding’s Tom Jones: The novelist as moral philosopher. — L., 1975.

Hatfield G. W. Henry Fielding and the language of irony. — Chicago; L., 1968.

Henry Fielding: The critical heritage / Ed. R. Paulson, T. Lockwood. — L.; N. Y., 1969.

Hunter J. P. The reluctant pilgrim: Defoe’s emblematic method and quest for form in «Robinson Crusoe». — Baltimore, 1966.

Hutckens E. N. Irony in Tom Jones. — Univ. Ala., 1965.

Irwin M. Henry Fielding: The tentative realist. — L.; Oxford, 1967.

James E. A. Daniel Defoe’s many voices: a rhetorical study of prose style and literary method. — Amsterdam, 1972.

Karl J. R. The adversary literature: The English novel in the 18th century: a study in genre. — N. Y., 1974.

Kinkead — Weekes M. Samuel Richardson: Dramatic novelist. — L., 1973.

Koningsberg I. Samuel Richardson and the dramatic novel. — Lexigton, 1968.

Levine G. R. Henry Fielding and the dry mock: A study of the Techniques of irony in his early works. — The Hague; P., 1967.

Macallister H. Fielding. — N. Y., 1971.

Maresca Т. Е. Epic to novel. — Columbus, 1974.

Minto W. Daniel Defoe. — L., 1909.

Moore J. R. Daniel Defoe, citizen of the modern world. — Chicago, 1958.

Rawson C. J. Henry Fielding and the Augustan ideal under stress. «Nature’s dance of death» and other studies. — L.; Boston, 1972.

Sacks A. Fiction and the shape of belief: A study of Henry Fielding. With glances at Swift, Johnson and Richardson. — Chicago; L., 1980,

Spearman D. The novel and society. — L., 1966.

Spector R. D. Tobias George Smollet. — N. Y., 1968.

Steeves H. R. Before Jane Austen: The shaping of the English novel in the eighteenth century. — N. Y., 1965.

Sutherland J. Defoe. — L., 1937.

Weimann R. Daniel Defoe: Eine Einführung in das Romanwerk. — Halle (Saale), 1962.

Wolff E. Der englische Roman in 18. Jahrhundert. — Göttingen, 1980.

Wright A. Henry Fielding: Mask and feast. — L., 1965.

Zirker M. R. Fielding’s social pamphlets: A study of an enquiry into the causes of the late in crease of robbers and a proposal for making an effectual provision for the poor. — Berkeley; Los Angeles, 1966.

Мещанская драма. Лилло и Мур

Bernbaum E. The drama of sensibility. — Gloucester (Mass.), 1958.

Connolly L. W. The censorship of English drama 1737–1824. — San Marino, 1976.

Cox J. E. The rise of sentimental comedy. — Norwood (Pa.), 1976.

Sherbo A. English sentimental drama. — East Lansing (Mich), 1957.

Stock R. D. Samuel Johnson and neoclassical dramatic theory, — Lincoln, 1973.

Сентиментализм

Aers D. Romanticism and ideology: studies in English writing, 1765–1830. — L., 1981.

Bayer — Berenbaum L. The gothic imagination: expansion in Gothic literature and art. — Rutherford, 1982.

Beers H. A. A history of English romanticism in the 18th century. — L., 1926.

Cox S. D. «The stranger within thee»: concepts of the self in late — eighteenth — century literature. — Pittsburgh, 1980.

Lévy M. Le roman «golhique» anglaise. 1764–1824. Thèse… — Toulouse, 1968.

Поэзия сентиментализма

Agrawal R. R. Tradition and experiment in the poetry of James Thomson (1700–1748). — Salzburg, 1981.

Arthos J. The language of natural description in eighteenth — century poetry. — Ann Arbor, 1949.

Cecil D. The quiet loves. Dorothy Osborne — Thomas Gray. — L., 1948.

Deane C. V. Aspects of eighteenth century nature poetry. — N. Y., 1968.

Free W. N. William Cowper. — N. Y., 1970.

Golden M. In search of stability: The poetry of William Cowper. — N. Y., 1960.

Gosse E. W. Gray. — N. Y.; L., 1902.

Hartley L. C. William Cowper. — Chapel Hill, 1960.

Jones W. P. The rhetoric of science: A study of scientific ideas and imagery in 18th century English poetry. — L., 1866.

Lemonnier L. Les poètes anglais du 18е siècle. — P., 1947.

Lytton Sells A. L. Thomas Gray: his life and works. — L., 1980.

Mackail J. W. Studies of English Poets. — Freeport, 1968.

Östman H. Realistiska drag i engelsk 1700-talspoesi. — Stockholm, 1980.

Plaisant M. S. La sensibilité dans la poésie anglaise an début du XVIIIe siécle: Thèse… Vol. 1, 2. — Lille, 1974.

Smith G. Cowper. — N. Y., 1902.

Spacks P. M. The insistence of horror: Aspects of the supernatural in 18th-century poetry. — Cambridge (Mass.), 1962.

Spacks P. M. The poetry of vision: Five eighteenth — century poets. — Cambridge (Mass.), 1967.

Spacks P. M. The varied god: A critical study of Thomson’s «The seasons». — Berkeley, 1959.

Storey M. Poetry and humour from Cowper to Clough. — L., 1979.

Thomas G. William Cowper and the eighteenth century. — L., 1935.

Роман сентиментализма. Стерн. Голдсмит. Поздний Смоллет

Bäckman S. This singular tale: a study of «The vicar of Wakefield» and its literary background. — L., 1971.

Black W. Goldsmith. — N. Y., 1902.

Conrad P. Shandyism: the character of romantic irony. — Oxford, 1978.

Cross W. L. The life and times of Laurence Sterne. — New Haven, 1929.

Fluchère H. Laurence Sterne: De 1’homme à 1’oeuvre. — P., 1961.

Forster F. The life and times of Oliver Goldsmith. — L., 1890.

Ginger J. The notable man: the life and times of Oliver Goldsmith. — L., 1974.

Hopkins R. H. The true genius of Oliver Goldsmith. — Baltimore, 1969.

Irwing W. Oliver Goldsmith: a biography. — N. Y., 1864.

Kirk C. M. Oliver Goldsmith. — N. Y., 1967.

Lanham R. A. Tristram Shandy: the games of pleasure. — Berkeley, 1973.

Now M. Laurence Sterne as a satirist: a reading of «Tristram Shandy». — Gainesville, 1969.

Sells A. L. Oliver Goldsmith: his life and works. — L., 1974.

Shaw M. Laurence Sterne: The making of a humorist, 1713–1762. — L., 1957.

Stedmond J. M. The comic art of Laurence Sterne: Convention and innovation in «Tristram Shandy» and «A sentimental journey». — Toronto, 1967.

Thomson D. Wild excursions: the life and fiction of Laurence Sterne. — L., 1972.

Драма 70–80‑х годов. Шеридан

Маршова H. M. Ричард Бринсли Шеридан. — Л.; M., 1960.

Шервин О. Шеридан: Пер. с англ. — М., 1978.

Auburn M. S. Sheridan’s comedies: their contexts and achievements. — Lincoln; L., 1977.

Bevis R. W. The laughing tradition: stage comedy in Garrick’s day. — Athens, 1980.

Dulck J. Les comédies de R. B. Sheridan: Thèse pour le doctorat… — Bordeaux, 1962.

Loftis J. Sheridan and the drama of Georgian England. — Oxford, 1976.

Oliphant M. Sheridan. — L., 1883.

Sherbo A. English sentimental drama. — East Lansing (Mich.), 1957.

Бернс

Елистратова А. А. Роберт Бернс. — M., 1957.

Райт — Ковалева Р. Роберт Бернс. — M., 1965.

Angus — Butterwort L. M. Robert Burns and the 18th century revival in Scottish vernacular poetry. — Aberdeen, 1969.

Carlyle T. An essay on Robert Burns. — N. Y., 1896.

Crawford T. Burns: a study of the poems and songs. — Edinburgh; L., 1960.

Daiches D. Robert Burns. — N. Y., 1966.

Ericson — Ross C. The songs of Robert Burns: a study of the unity of poetry and music. — Uppsala, 1977.

Fitzbugh R. T. Robert Burns: The man and the poet. — Boston, 1970.

Mac Laine A. H. Robert Fergusson. — N. Y., 1965.

Rae E. S. Poet’s pilgrimage. — Glasgow, 1960.

Shairp P. Robert Burns. — L., 1883.

Предромантизм

Соловьева H. A. Английский предромантизм и формирование романтического метода. — М., 1984.

McNutt D. J. The eighteenth — century Gothic novel: an annotated bibliography of criticism and selected texts. — N. Y.; L., 1975.

Summers M. A Gothic Bibliography. — N. Y., 1964.

Левин Ю. Д. Оссиан в русской литературе, конец XVIII — первая треть XIX века. — Л., 1980.

Aers D., Cook J., Punter D. Romanticism and ideology: studies in English writing 1765–1830. — L., 1981.

Alexander B. England’s wealthiest son: a study of William Beckford. — L., 1962.

Arnaud P., Raimond J. Le préromantisme anglais. — P., 1980.

Bate W. J. From classic to romantic. — Cambridge, 1946.

Beers H. A. A history of English romanticism in the 18th century. — L., 1899.

Conger S. M. Matthew G. Lewis, Charles Robert Maturin and the Germans: an interpretative study of the influence of German literature on two Gothic novels. — Salzburg, 1977.

From sensibility to romanticism / Ed. F. W. Hilles, H. Bloom. — L., 1970.

Gemmett R. J. William Beckford. — Boston, 1977.

Howells C. A. Love, mystery and misery: Feeling a Gothic fiction. — L., 1978.

Irwin J. J. «Monk» Lewis. — Boston, 1976.

Kiely R. The Romantic novel in England. — Cambridge (Mass.), 1972.

Killen A. Le roman terrifiant on roman noir de Walpole à Anne Radcliffe. — P., 1923.

Le Tellier R. I. An intensifying vision of evil: the Gothic novel (1764–1820) as a self — contained literary cycle. — Salzburg, 1980.

Lévy M. Le roman «gothique» anglais. 1764–1824: Thèse… — Toulose, 1968.

Melville L. The life and letters of William Beckford of Fouthill. — L., Heinemann, 1910. — 354 p.

Murray E. B. Ann Radcliffe. — N. Y., 1978.

Summers M. The Gothic quest: a history of the Gothic Novel. — L., 1969.

Varma D. P. The Gothic flame: Being a hystory of the Gothic novel in England: its origins efflorescence, disintegration and residuary influences. — L., 1957.

Глава 2. Ирландская литература

Alspach R. K. Irish poetry from the English invasion to 1798. — N. Y., 1978.

Глава 3. Французская литература

Общие работы

Cioranescu A. Bibliographie de la littérature française du dix — huitième siècle: En 3 vol. — P., 1969.

Giraud J. Bibliographie du roman épistolaire en France des origines à 1842. — Fribourg, 1977.

Giraud J. Manuel de bibliographie littéraire pour les XVIe, XVIIe et XVIIIe siècles français. 1921–1945. — P., 1958.

Giraud J. Manuel de bibliographie littéraire pour XVIe, XVIIe et XVIIIe siècles français. 1936–1945. — P., 1956.

Giraud J. Manuel de bibliographie littéraire pour les XVIe, XVIIe, XVIIIe siècles français. 1946–1955. — P., 1970.

Langlois P., Mareuil A. Guide bibliographique des études littéraires. — P., 1966.

Lanson G. Manuel bibliographique de la littérature française moderne. 1500–1900: En 2 vol. Vol. 2. — P., 1925.

Век Просвещения. — M.; Париж, 1970.

Волгин В. П. Развитие общественной мысли во Франции в XVIII веке. — М., 1958.

Иванов И. Политическая роль французского театра в связи с философией XVIII века. — М., 1895.

Кожина Е. Ф. Искусство Франции XVIII века. — Л., 1971.

Adam A. et. al. Littérature française: En 2 vol. Vol. 1: Des origines à la fin du XVIIIe siècle. — P., 1972.

Aghion M. Le théâtre à Paris au XVIIIe siècle. — P., 1926.

Albert P. La littérature française au XVIIIe siècle. — P., 1908.

Alter J. V. Les origines de la satire antibourgeoise en France. 2. L’esprit antibourgeois sous l’ancien régime. Littérature et tensions sociales aux XVIIe et XVIIIe siècles. — Genève, 1970.

Ambard R. La comédie en Provence au XVIIIe siècle. — Aix — en — Provence, 1957.

Antike und Moderne in der Literaturdiskussion des 18. Jahrhunderts. — P., 1966.

Barchillon J. Le conte merveilleux français de 1690 à 1790. — P., 1973.

Barguillet F. Le roman au XVIIIe siècle. — P., 1981.

Bedier J., Hazard P. Histoire de la littérature française illustrée: En 2 vol. — P., 1924. Vol. 2.

Bertaut J. La vie littéraire en France au XVIIIe siècle. — P., 1954.

Boncompain J. Auteurs et comédiens au XVIIIe siècle. — P., 1976.

Brereton G. French comic drama: From sixteenth to the eighteenth Century. — L., 1977.

Brunetière F. Études sur le XVIIIe siècle. — P., 1911.

Brunetière F. Histoire de la littérature française classique. Vol. 3. Le XVIIIe siècle. — P., 1912.

Cherel A. Fénelon au XVIIIe siècle en France (1715–1820): Son prestige — son influence. — P., 1917.

Coulet H. Le roman jusqu’à la Révolution: En 2 vol. — P., 1967–1968.

Démoris R. Le roman à la première personne: Du classicisme aux Lumières. — P., 1975.

Desnoiresterres G., La comédie satirique au XVIIIe siècle. — P., 1885.

Dictionnaire des lettres françaises / Publ. sous la dir. de G. Grente. XVIIIe siècle: En 2 vol. — P., 1960.

Le dix — huitième siècle: Les Moeurs; Les Arts; Les Idées; Récits et Témoignages Contemporains. — P., 1899.

Ducros L. Les encyclopédistes. — P., 1900.

Dufrenoy M. — L. L’Orient romanesque en France, 1704–1789: En 2 vol. — Montréal, 1946–1947.

Fabre J. Idées sur le roman de Madame de Lafayette au marquis de Sade. — P., 1979.

Faguet E. Dix — huitième siècle: Études littéraires. — P., s. a.

Gaiffe F. le Drame en France au XVIIIe siècle. — P., 1910.

Green F. Ch. La Peinture des moeurs de la bonne société dans le roman français de 1715 à 1761. — P., 1924.

Grenet A., Jodry C. La littérature de sentiment au XVIIIe siècle: En 2 vol. — P., 1971.

Guth P. Histoire de la littérature française: En 2 vol. Vol. 1. Des origines épiques au siècles des lumières. — P., 1967.

Henriot E. Courrier littéraire. XVIIIe siècle: En 2 vol. — Nouv. éd. — P., 1961–1962.

Histoire de la langue et de la littérature française des origines à 1900 / Publ. sous la dir. de R. Petit de Julleville: En 8 vol. Vol. 6. Dix — huitième siècle. — P., 1898.

Huet M. — H. Le Héros et son double: Essai sur le roman d’ascension sociale au XVIIIe siècle. — P., 1975.

Klemperer V. Geschichte der französischen Literatur im 18. Jahrhundert: In 2 Bd. — B., 1954–1966. Bd. 1. Das Jahrhundert Voltaires; Bd. 2. Das Jahrhundert Rousseaus.

Kohler P. Histoire de la littérature française. En 3 vol. Vol. 2. Le XVIIIe siècle et la première moitié du XIXe siècle. — Lausanne, 1948.

Krauss W. Studien zur deutschen und französichen Aufklärung. — B., 1963.

Larthomas P. Le théâtre en France au XVIIIe siècle. — P., 1980.

Laufer R. Style Rococo, style des «Lumières». — P., 1963.

Le Breton A. Le Roman au XVIII-е siècle. — P., 1898.

Lenient Ch. La comédie en France au XVIIIe siècle. — P., 1888.

Lintilhac E. Histoire générale du théâtre en France: En 5 vol. — P., 1909. Vol. 4, 5.

Lough J. Paris theatre audiences in the XVIIth and XVIIIth century. — L., 1957.

Manuel d’histoire littéraire de la France/ sous la dir. de P. Abraham et. al. Vol. 3. 1715–1789. — P., 1969; 1972. Vol. 4. 1789–1848.

Mauzi R. Idée du bonheur dans la littérature et la pensée françaises au XVIIIe siècle. — P., 1960.

May G. Le Dilemme du roman au XVIIIe siècle. — N. Y., 1963.

Moraud Y. La conquête de la liberté de Scapin à Figaro: Valets, servantes et soubrettes de Molière à Beaumarchais. — P., 1981.

Morillot P. Le Roman en France depuit 1610 jusqu’à nos jours. — P., 1892.

Mornet D. Les origines intellectuelles de la Révolution française (1715–1787). — P., 1954.

Mortier R. Clartès et ombres du siècle des lumières: Études sur le XVIIIe siècle des lumières: Études sur le XVIIIe siècle littéraire. — Genève, 1969.

Mylne V. The eighteenth — century French novel: Techniques of illusion. — Manchester, 1965.

Nagy P. Libertinage et Révolution. — P., 1975.

Pellisson M. Les hommes de lettres au XVIIIe siècle. — P., 1911.

Picard R. Les salons littéraires et la sociéte française, 1610–1789. — N. Y., 1943.

Proust J. L’objet et le texte: Pour une poétique de la prose française du XVIIIe siècle. — Genève, 1980.

Rustin J. Le vice à la mode: Eacute; tude sur le roman français du XVIIIe siècle de «Manon Lescaut» à l’apparition de «La Nouvelle Héloise» (1731–1761). — P., 1979.

Sabatier R. La poésie du XVIIIe siècle. — P., 1975.

Saint — Beuve Ch. — A. XVIIIe siècle, romanciers et moralistes. — P., 1930.

Showalter E. The evolution of the French novel. 1641–1782. — Princeton, 1972.

Spink J. S. French free — throught from Gassendi to Voltaire (Reprint). — N. Y., 1969.

Starobinski J. L’Invention de la liberté, 1700–1789. — Genève, 1964.

Stewart P. Le masque et la parole: le langage de l’amour au XVIIIe siècle. — P., 1973.

Trahard P. Les maîtres de la sensibilité française au XVIIIe siècle (1715–1789): En 4 vol. — P., 1931–1933.

Vier J. Histoire de la littérature française de XVIIIe siècle: En 2 vol. — P., 1965–1970. Vol. 1. L’armature intellectuelle et morale. 1965. Vol. 2. Les genres littéraires et l’eventail des sciences humaines. 1970.

Villemain A. F. Cours de littérature française. Tableau de la littérature au XVIIIe siècle: En 4 vol. — P., 1868.

Vinet A. Histoire de la littérature française au dixhuitième. — Lausanne, 1960. Vol. 1.

Французская литература первой половины XVIII в.

Кучеренко Г. С. Судьба «Завещания» Жана Мелье в XVIII веке. — М., 1968.

Михайлов А. Д. Роман Кребийона — сына и литературные проблемы рококо. — Кребийон — сын. Заблуждения сердца и ума, или Мемуары г-на де Мелькура. М., 1974, с. 287–331.

Разумовская М. В. Становление нового романа во Франции и запрет на роман 1730‑х годов. — Л., 1981.

Adam A. Le Mouvement philosophique dans la première moitié du XVIIIe siècle. — P., 1967.

Atkinson G. The Extraordinary Voyage in French literature from 1700 to 1720. — P., 1922.

Atkinson G., Keller A. Prelude the enlightenment: French Literature, 1690–1740. — L., 1971.

Atkinson G. The sentimental revolution: French writers of 1690–1740. — Seattle; L., 1965.

Atkinson G. Le Sentiment de la nature et le retour à la Vie Simple (1690–1740). — Genève, 1960.

Chérel A. De Télémaque à Candide. — P., 1958.

Desnoiresterres G. Le chevalier Dorat et les poètes légers au XVIIIe siècle. — P., 1887.

Ehrard J. Le XVIIIe siècle. — P., 1974. Vol. 1. 1720–1750.

Ehrard J. L’Idée de nature en France dans la première moitié du XVIIIe siècle: En 2 vol. — P., 1963.

Franke H. — G. Crébillon fils als Moralist und Gesellschsfts — kritiker. — Heidelberg, 1972.

Lagrave H. Le théâtre et le public à Paris de 1715 à 1750. — P., 1972.

Langefeld J. Das Theater Crébillons (1674–1762). — Köln, 1967.

Meister P. Charles Duclos (1704–1772). — Genève, 1956.

Menant S. La chute d’Icare: La crise de la poésie française dans la première moitié du XVIIIe siècle. — Genève, 1981.

Pomeau R. L’Age classique. — P., 1971. Vol. 3. 1680–1720.

Stewart Ph. R. Imitation and illusion in the French memoirnovel 1700–1750. The art of make — believe. — New Haven; L., 1969.

Sturm E. Crebillion fils et le libertinage au dix — huitiéme siècle. P., 1970.

Роман 10–20‑х годов. Лесаж. Мариво. Прево

L’Abbé Prévost: Actes du colloque. — Aix — en Provence, 1965.

Arland M. Marivaux. — P., 1963.

Billy A. L’abbé Prévost auteur de «Manon Lescaut»: Un singulier bénédictin. — P., 1969.

Bonhôte N. Marivaux ou les machines de l’opéra: Étude de sociologie de la littérature. — P., 1974.

Dédéyan Ch. Lesage et Gil Blas. — P., 1965. Vol. 1, 2.

Deloffre F. Marivaux et le marivaudage. — P., 1971.

Engel C. — E. Aventures du XVIIIe siècle: Voyages et découvertes de l’abbé Prévost. — P., 1939.

Engel C. — E. Le véritable abbé Prêvost. — Monaco, 1958.

Green F. C. La peinture des moeurs de la bonne société dans le roman français de 1715 à 1761. — P., 1924.

Greene E. J. H. Marivaux. — Toronto, 1965.

Haac O. A. Marivaux. — N. Y., 1973.

Jones S. P. A list of French prose fiction from 1700 to 1750. — N. Y., 1939.

Labriolle M. R. «Le pour et contre» et son temps. — Genève, 1965. Vol. 1, 2.

Laufer R. Lesage ou le métier de romancier. — P., 1971.

Mathé R. Manon Lescaut. L’abbé Prévost. — P., 1972.

Roddier H. L’abbé Prévost: L’homme et l’oeuvre. — P., 1955.

Rosbottom R. C. Marivaux’s novels: Theme and function in early eighteenth — century narrative. — Rutherford; L., 1974.

Sgard J. Le «Pour et contre» de Prévost. — P., 1969.

Sgard J. Prévost romancier. — P., 1968.

Комедия первой половины XVIII в.

Descostes M. Les grands rôles du théâtre de Marivaux. — Vendôme, 1972.

Hoffmann — Lipońska A. Philippe Nericault Destouches et la comédie moralisatrice. — Poznań, 1979.

Jonas D. Untersuchungen zu den Komödien von Philippe Néricaulf Destouches: Inaug. — Diss. — Köln, 1969.

McKee K. N. The theater of Marivaux. — N. Y., 1958.

Moraud J. Masques et jeux dans le théâtre comique en France entre 1685 — et 1730: Thèse… — Lille, 1977.

Ochs K. Marivaux und die französische Barockkomödie. — Bochum, 1977.

Ratermanis J. B. Étude sur le comique dans le théâtre de Marivaux. — Genève, 1961.

Монтескье

Баскин М. П. Монтескье. — M., 1975.

Dargan E. P. The aesthetic doctrine of Montesquieu: Its application in his writings. — N. Y., 1969.

Études sur Montesquieu. — P., 1970.

Montesquieu. — P. 1977.

Shackleton R. Montesquieu; A critical biography. — L., 1961.

Sorel A. Montesquieu. — P., 1889.

Сорель А. Монтескье/ Пер. М. Г. Васильевского; Под ред. Н. И. Кареева. — Спб., 1898.

Вольтер

Акимова A. A. Вольтер. — М., 1970.

Библиотека Вольтера: Каталог книг. — М., Л., 1961.

Вольтер: Статьи и материалы/ Под ред. В. П. Волгина. — М.; Л., 1948.

Вольтер: Статьи и материалы/ Под ред. М. П. Алексеева. — Л., 1947.

Державин К. Н. Вольтер. — М., 1946.

Заборов П. Р. Русская литература и Вольтер: XVIII — первая треть XIX века. — Л., 1978.

Кузнецов В. Н. Вольтер и философия французского просвещения XVIII века. — М., 1965.

Кузнецов В. Н. Франсуа Мари Вольтер. — М., 1978.

Сиволап И. И. Социальные идеи Вольтера. — М., 1978.

Сигал H. A. Вольтер. — Л., М., 1959.

Шахов А. Вольтер и его время. — Спб., 1912.

Adams D. J. La femme dans le contes et les romans de Voltaire. — P., 1974.

Aldridge A. W. Voltaire and the century of light. — Princeton (N. Y.), 1975.

Barr M. — M. H. Quarante années d’études voltairiennes: Bibliogr. analytique des livres et articles sur Voltaire, 1926–1965. — P., 1969.

Bellessort A. Essai sur Voltaire. — P., 1950.

Besterman Th. Voltaire. — L., 1969.

Charpentier J. Voltaire. — P., 1946.

Faguet E. Voltaire. — P., 1902.

Gay P. Voltaire’s polities: the poet as realist. — Princeton (N. Y.), 1959.

Lion H. Les tragédies et les théories dramatiques de Voltaire. — Genève, 1970.

Maurel A. Voltaire. — P., 1943.

Morley J. Voltaire. — L.; N. Y., 1900.

Naves R. Le goût de Voltaire. — P., 1938.

Orieux J. Voltaire ou la royauté de l’esprit. — P., 1966.

Pappas J. N. Voltaire and D’Alembert. — Bloomington, 1962.

Pellisier G. Voltaire philosophe. — P., 1908.

Pomeau R. La religion de Voltaire. — P., 1956.

Ridgway R. S. Voltaire and sensibility. — Montréal; L., 1973.

Rihs Ch. Voltaire: Recherches sur les origines du matérialisme historique. — Genève; P., 1962.

Sareil J. Anatole France et Voltaire. — Genève, 1961.

Van Den Heuvel J. Voltaire dans ses Contes: De «Micromégas» à «L’ingénu». — P., 1967.

Wade I. O. The intellectual development of Voltaire. — Princeton (N. Y.), 1969.

Литературное движение во Франции второй половины XVIII в.

Belin J. P. Le mouvement philosophique de 1748 à 1789. — P., 1913.

Berthaut H. De Candide à Atala. — P., 1968.

Chanover E. P. The Marquis de Sade: a bibliography. — N. Y., 1973.

Didier B. Le XVIIIe siècle. 1778–1820. — P., 1976. Vol. 3.

Etienne S. Le Genre romanesque en France depuis l’apparition de la «Nouvelle Héloise» jusqu’ aux approches de la Révolution. — P., 1922.

Georges K. A. Friedrich Melchior Grimm als Kritiker der zeitgenössischen Literatur in seiner «Correspondance littéraire» (1753–1770) — Hannover, 1904.

Guitton E. Jacques Delille (1738–1813) et le poème de la nature en France de 1750 à 1820: Thèse… — Lille, 1976.

Hayman R. De Sade: A critical biography. — L., 1978.

Martin A., Mylne V. G., Frantschi R. Bibliographie du genre romanesque français: 1751–1800. — L., 1977.

Mauzi R. Le XVIIIe siècle. 1750–1778. — P., 1977. Vol. 2.

May G. De Jean Jacques Rousseau à madame Roland: Essai sur la sensibilité préromantique et révolutionnaire. — Genève, 1964.

Дидро

Акимова A. A. Дидро. — M., 1963.

Барская Т. Дени Дидро. — Л.; М., 1962.

Гачев Д. И. Эстетические взгляды Дидро. — М., 1961.

Длугач Т. Б. Дени Дидро. — М., 1975.

Луппол И. К. Дени Дидро. — М., 1960.

Скир А. Я. Предмет искусства в эстетике Д. Дидро. — Минск, 1979.

Benot Y. Diderot, de l’athéisme à l’anticolonialisme. — P., 1970.

Catrysse J. Diderot et la mystification. — P., 1970.

Chouillet J. Diderot. — P., 1977.

Chouiliet J. La formation des idées esthétiques de Diderot. — Lille, 1973.

Gorny L. Diderot — un grand européen. — P., 1971.

Joly R. Deux études sur la préhistoire du réalisme: Diderot, Restif de la Bretonne. — Québec, 1969.

Kempf R. Diderot et le roman ou le démon de la présence. — P., 1964.

Le Gras J. Diderot et l’encyclopédie. — P., 1942.

May G. Diderot et «La Religieuse». — P., 1954.

Mornet D. Diderot. — P., 1966.

May G. Quatre visage de Diderot. — P., 1951.

Proust J. Diderot et l’Encyclopédie. — P., 1962.

Seguin J. P. Diderot, le discours et les choses. — P., 1978.

Strugnell A. Diderot’s politics: A study of the evolution of Diderot’s political thought after the Encyclopédie. — The Hague, 1963.

Wilson A. M. Diderot. — N. Y., 1973.

Руссо

Верцман И. Е. Жан — Жак Руссо. — М., 1976.

Розанов М. Н. Ж. Ж. Руссо и литературное движение конца XVIII и начала XIX в. — М., 1910.

Benoussan D. L’unité chez J. — J. Rousseau: Une quête de l’impossible. P., 1977.

Borel J. Génie et folie de J. — J. Rousseau. — P., 1966.

Dédéyan Ch. Jean — Jacques Rousseau et la sensibilité littéraire à la fin du XVIIIe siècle. — P., 1966.

Faguet E. Vie de Rousseau. — P., 1910.

Fay B. Jean — Jacques Rousseau ou le rêve de la vie. — P., 1974.

Goldschmidt G. A. Jean — Jacques Rousseau ou l’Esprit de solitude. — P., 1978.

Green F. C. J. — J. Rousseau. — Cambridge, 1955.

Guéhenno J. Jean — Jacques: (Histoire d’une conscience): En 2 vol. — P., 1962.

Launay M. Jean — Jacques Rousseau et son temps: Politique et littérature au XVIIIe siècle. — P., 1969.

Lecercle J. — L. Jean — Jacques Rousseau: Modernité d’un classique. — P., 1973.

Lecercle J. — L. Rousseau et l’art du roman. Thèse… — P., 1969.

Markovitch M. I. Jean — Jacques Rousseau et Tolstoï. — Genève, 1975.

May G. Rousseau. — P., 1961.

Mornet D. Rousseau, l’homme et l’oeuvre. — P., 1963. (1949)

Seillière E. Jean — Jacques Rousseau. — P., 1921.

Starobinski J. Jean — Jacques Rousseau, la transparence et l’obstacle, suivi de Sept essais sur Rousseau. — P., 1976.

Terrasse J. Jean — Jacques Rousseau et la quête de l’âge d’or. — Bruxelles, 1970.

Trousson R. Rousseau et sa fortune littéraire. — Saint — Médard — en Jalles, 1971.

Van Laere F. Une lecture du temps dans «La Nouvelle Héloise». — Neuchátel, 1968.

Развитие Сентиментализма. Мерсье. Бернарден де Сен — Пьер

Буачидзе Г. С. Ретиф де ла Бретонн в России. — Тбилиси, 1972.

Левбарг Л. А. Луи Себастьян Мерсье. — Л.; М., 1960.

Barine A. Bernardin de Saint — Pierre. — P., 1922.

Beclard L. Sébastien Mercier, sa vie, son oeuvre, son temps d’après des documents inédits. 1740–1789. — P., 1903.

Chadourne M. Restif de la Bretonne ou le siècle prophétique. — P., 1958.

Hudde H. Bernardin de Saint — Pierre: Paul et Virginie, Studien zum Roman und seiner Wirkung. — München, 1975.

Lacroix P. Bibliographie et iconographie de tous les ouvrages de Restif de la Brétonne… — P., 1875.

Louis — Sébastien Mercier précurseur et sa fortune: Avec des documents inédits. — München, 1977.

Majewski H. F. The preromantic imagination of L. — S. Mercier. — N. Y., 1971.

Porter Ch. A. Restif’s novels, or an autobiography in search of an author. — New Haven L., 1967.

Simon J. — J. Bernardin de Saint — Pierre ou le triomphe de flore. — P., 1968.

Testud P. Rétif de la Brétonne et la création littéraire: These… — Lille, 1980.

Шодерло де Лакло

Caussy F. Laclos. 1741–1803. — P., 1905.

Delmas A., Delmas Y. A la recherche des «Liaisons dangereuses». — P., 1964.

Maurois A. Les liaisons dangereuses de Choderlos de Laclos. — P., 1946.

Seylaz J. — L. Les Liaisons dangereuses et la création romanesque chez Laclos. — Genève: P., 1958.

Therrien M. B. Les Liaisons dangereuses: Une interprétation psychologique. — P., 1973.

Versini L. Laclos et la tradition; Essai sur les sources et la technique des «Liaisons dangereuses». — P., 1968.

Бомарше

Лещинская Г. И. Пьер Огюстен Карон де Бомарше: Библиогр. указ. — М., 1980.

Финкельштейн Е. Л. Пьер Огюстен Карон Бомарше. — Л. М., 1957.

Arnould E. J. F. La genèse du Barbier de Séville. — Dublin; P., 1965.

Descotes M. Les grands rôles du théâtre de Beaumarchais. — P., 1974.

Fay B. Beaumarchais ou les fredaines de Figaro. — P., 1971.

Frischauer P. Beaumarchais, Wegbereiter der grossen Revolution. — Hamburg, 1961.

Grendel F. Beaumarchais ou la calomnie. — P., 1973. Рус. пер.: Грандель Ф., Бомарше. — M., 1979

Loménie L. de. Beaumarchais et son temps. — P., 1856.

Pollitzer M. Beaumarchais, le père de Figaro. — P., 1957.

Pomeau R. Beaumarchais: L’homme et l’oeuvre. — P., 1956.

Ratermanis J. B., Irwin W. R. The comic style of Beaumarchais. — Seattle, 1961.

Scherer J. La dramaturgie de Beaumarchais. — P., 1954.

Поэзия конца века. Парни. Марешаль. Андре Шенье

Лихоткин Г. А. Сильвен Марешаль и «Завещание Екатерины II»: (К истории одной литературной мистификации). — Л., 1974.

Aubarède G. André Chénier. — P., 1970.

Dommanget M. Sylvain Maréchal. L’egalitaire. «L’homme sans Dieu». Sa vie, son oeuvre. — P., 1950.

Fahre J. André Chénier: L’homme et l’oeuvre. — P., 1955.

Faguet E. André Chénier. — P., 1916.

Herbillon E. André Chénier. — P., 1949.

Scarfe F. André Chénier: His life and work. — L., 1965.

Walter G. André Chénier, son milieu et son temps. — P., 1947.

Литература Революции

Обломиевский Д. Д. Литература французской революции, 1789–1794: Очерки. — М., 1964.

Carlson M. Le théâtre de la Révolution française. — P., 1970.

Fiaux L. La Marseillaise: Son histoire dans l’histoire des français depuis 1792. — P., 1918.

Geruzez E. Histoire de la littérature française pendant la révolution 1789–1800. — P., 1866.

Henry — Rosier M. Rouget de Lisle. — P., 1937.

La Fuye M., Guéret E. Rouget de Lisle inconnu. — P., 1943.

Léconte A. Rouget de Lisle: Sa vie, ses oeuvres, la Marseillaise. — P., 1892.

Radiguer H. Rouget de Lisle musicien de la révolution. — P., 1936.

Tiersot J. Rouget de Lisle. Son oeuvre. Sa vie. — P., 1892.

Глава 4. Итальянская литература

Общие работы

Де Санктис Ф. История итальянской литературы / Пер. под ред. Д. Е. Михальчи. — М., 1964. Т. 2.

Мокульский С. С. Итальянская литература. Возрождение и Просвещение. — М., 1966.

Реизов Б. Г. Итальянская литература XVIII века. — Л., 1966.

Accame Bobbio A. Poesia e scienza nella letteratura del Settecento. — Roma, 1967.

Assunto R. Stagioni e ragioni nell’estetica del Settecento. — Milano, 1967.

Binni W. Settecento maggiore: Goldoni; Parini; Alfieri. — Milano, 1978.

Chłędowski K. Rokoko we Włoszech. — W-wa, 1959.

Compagnino G., Savoca G. Dalla vecchia Italia alla cultura europea del Settecento. — Bari, 1973.

Consoli D. Dall’Arcadia all’Illuminismo. — Bologna, 1972.

Croce B. La letteratura italiana del Settecento. — Bari, 1949.

De Ruggiero G. Il pensiero politico meridionale. — Bari, 1921. Discussioni linguistiche del Settecento/ A cura di M. Puppo. — Torino, 1957.

Fubini M. Dal Muratori al Baretti: Studi sulla critica e sulla cultura del Settecento. — Bari, 1968.

Galletti A. Le teorie drammatiche e la tragedia in Italia nel secolo XVIII. — Cremona, 1901.

Guerzoni G. Il teatro italiano nel secolo XVIII: Lezioni. — Milano, 1876.

La cultura illuministica in Italia/ A cura di M. Fubini. — 2-a ed. — Torino, 1964.

Masi E. Sulla storia del teatro italiano nel secolo XVIII. — Firenze, 1891.

Maugain G. Étude sur l’évolution intellectuelle de l’Italie de 1657 à 1750 environ. — P., 1909.

Mladoveanu D. Storia della letteratura italiana nel Settecento. Arcadia e illuminismo. — Buc., 1969.

Natali G. Il Settecento: In 2 vol. — 6-a ed. — Milano, 1973.

Poli F. M. Letteratura italiana e letterature comparate: Saggi critici. — Milano; Varese, 1966.

Problemi di lingua e letteratura italiana del Settecento: Atti del IV Congresso dell’Associazione internazionale per gli studi di lingua e letteratura italiana. — Wiesbaden, 1965.

Salvatorelli L. Il pensiero politico italiano dal 1700 al 1870. — Torino, 1935.

Sensibilità e razionalità nel Settecento/ A cura di V. Branca. — Venezia, 1967.

Storia della letteratura italiana. Il Settecento. — Milano, 1968.

Valsecchi F. L’Italia nel Settecento. — Milano, 1959.

Vita e arte nel Settecento. — Firenze, 1947.

Раннее Просвещение и Вико

Киссель М. А. Джамбаттиста Вико. — М., 1980.

Adams H. P. The life and writings of Giambattista Vico. — L., 1935.

Badaloni N. Introduzione a Giambattista Vico. — Padova, 1962.

Barillari R. La città del genere umano secondo Gian Vincenzo Gravina. — Cosenza, 1968.

Bertelli S. Erudiziene e storia in Ludovico Antonio Muratori. — Napoli, 1960.

Bertoni G. Ludovico Antonio Muratori. — Roma, 1926.

Caponigri A. R. Tempo e idea. La teoria della storia in Giambattista Vico. — Bologna, 1969.

Chaix — Ruy J. Giambattista Vico et l’illuminisme athée. — P., 1968.

Consoli D. Realtà e fantasia nel classicismo di Gian Vincenzo Gravina. — Milano, 1970.

Cotugno R. La sorte di Giambattista Vico e le polemiche letterarie dalla fine del XVII alla metà del XVIII secolo. — Bari, 1914.

Croce B. La filosofia di Giambattista Vico. — Bari, 1911.

Forti F. Ludovico Antonio Muratori fra antichi e moderni. — Bologna, 1953.

Fubini M. Stile e umanità di Giambattista Vico. — Bari, 1946.

Malato E. Introduzione a Pietro Giannone nel quadro dell’anticurialismo napoletano del 700. — Napoli, 1956.

Nicolini F. Vico storico/ A cura di F. Tessitore. — Napoli, 1967.

Quondam A. Cultura e ideologia di Gian Vincenzo Gravina. — Milano, 1968.

Ricuperati G. L’esperienza civile e religiosa di Pietro Giannone. — Milano; Napoli, 1970.

Vigezzi B. Pietro Giannone riformatore e storico. — Milano, 1961.

Аркадия

Gli Arcadi dal 1690 al 1800: Onomasticon/ A cura di A. M. Giorgetti Vichi. — Roma, 1977.

L’Arcadia/ A cura di A. Piromalli. — Palermo, 1963.

Binni W. L’Arcadia e il Metastasio. — Firenze, 1963.

Calcaterra C. Il Barocco in Arcadia e altri studi sul Settecento. — Bologna, 1950.

Copelli T. Il teatro di Scipione Maffei. — Parma, 1907.

Di Biase C. Arcadia edificante. — Napoli, 1969.

Dorris G. E. Paolo Rolli and the Italian Circle in London. 1715–1744. — The Hague; P., 1967.

Gasperoni G. Scipione Maffei e Verona settecentesca. — Verona, 1955.

Giannantonio P. L’Arcadia napoletana. — Napoli, 1962.

Menghi L. Lo Zeno e la critica letteraria. — Camerino, 1901.

Moncallero G. L. L’Arcadia, ol. 1. Teoria d’Arcadia: La premessa antisecentista e classicista. — Firenze, 1953.

Natali G. L’Arcadia. — Roma, 1946.

Parducci A. La tragedia classica italiana del secolo XVIII anteriore all’Alfieri. — Rocca San Casciano, 1902.

Piromalli A. L’Arcadia. — Palermo, 1963.

Portal A. L’Arcadia. — Palermo, 1922.

Quigley H. Italy and the rise of a new school of criticism in the 18th century. — Perth, 1921.

Russo F. La figura e l’opera di Paolo Rolli. — Udine, 1967.

Sala di Felice E. Petrarca in Arcadia. — Palermo, 1959.

Silvestri G. Scipione Maffei europeo del Settecento. — Verona, 1968.

Toffanin G. L’Arcadia: Saggio storico. — 3-a ed. — Bologna, 1958.

Метастазио

Apollonio M. Metastasio. — Brescia, 1950.

Astaldi M. L. Metastasio. — Milano, 1979.

Nicastro G. Metastasio e il teatro del primo Settecento. — Bari, 1973.

Russo L. Metastasio. — 3-a ed. — Bari, 1945.

Varese C. Saggio sul Metastasio. — Firenze, 1950.

Исторические условия формирования зрелого Просвещения

Bédarida H., Hazard P. L’influence française en Italie au XVIIIe siècle. — P., 1934.

Binni W. Classicisme e neoclassicismo nella letteratura del Settecento. — Firenze, 1963.

Binni W. Preromanticismo italiano. — 2-a ed. — Napoli, 1959.

Bonora E. Il preromanticismo in Italia: Compendio delle lezioni di letteratura italiana dell’anno accademico 1958/59. — Milano, 1958.

Casini P. Introduzione all’Illuminismo. — Bari, 1973.

Cerruti M. Neoclassici e giacobini. — Milano, 1969.

De Ruggiero G. L’età dell’Illuminismo. — 4-a ed. — Bari, 1950.

De Ruggiero G. Il pensiero politico meridionale nei secoli XVIII e XIX. — Bari, 1954.

Graf A. L’anglomania e l’influsso inglese in Italia nel secolo XVIII. — Torino, 1911.

Jesi F. Mitologie intorno all’Illuminismo. — Milano, 1972.

Koselleck R. Critica illuminista e crisi della società borghese. — Bologna, 1972.

Maier B. Il neoclassicismo. — Palermo, 1964.

Noyer — Weidner A. Die Aufklärung in Oberitalien. — München, 1957.

Scalia G. L’illuminismo. — Palermo, 1966.

Titone V. La storiografia dell’Illuminismo in Italia. — Milano, 1969.

Tra illuminismo e romanticismo: In 2 vol. — Firenze, 1983.

Ulivi F. Settecento neoclassico. — Pisa, 1957.

Venturi F. Settecento riformatore. Da Muratori a Beccaria. — Torino, 1969.

Venturi F. Utopia e riforma nell’Illuminismo. — Torino, 1970.

Литературное движение в Неаполе

Mongardini C. Politica e sociologia nell’opera di Gaetano Filangieri. — Milano, 1964.

Monti G. M. Due grandi riformatori del’700: Antonio Genovesi e G. M. Galanti. — Firenze, 1926.

Nasalli Rocca E. Filangieri. — Brescia, 1950.

Литературное движение в Венеции

Ambrogio A. L’estetica di Francesco Algarotti. — Siracusa, 1924.

Astaldi M. L. Baretti. — Milano, 1977.

Bassi O. Gasparo Gozzi. — Milano, 1932.

Beauville G. de. Gasparo Gozzi, journaliste vénitien au XVIIIe siècle. — P., 1937.

Berengo M. Giornali veneziani del Settecento. — Milano, 1962.

Colombo R. M. Lo «Spectator» e i giornali veneziani del Settecento. — Bari, 1966.

Damerini G. Settecento veneziano. — Milano, 1939.

De Carli A. I riflessi francesi nell’ opera di Saverio Bettinelli. — Torino, 1928.

Devalle A. La critica letteraria nel’700. Giuseppe Baretti. I suoi rapporti con Voltaire, Johnson e Parini. — Milano, 1932.

De Vico G. Il Baretti critico nella «Frusta letteraria». — Milano, 1935.

Fattorello F. Il giornalismo veneto nel Settecento. — 2-a ed. — Udine, 1933.

Federico G. L’opera letteraria di Saverio Bettinelli. — Roma, 1913.

Jonard N. Giuseppe Baretti (1718–1789). L’homme et l’œuvre. — Clermont — Ferrand, 1963.

Melchiori L. Lettere e letterati a Venezia e a Padova a mezzo il secolo XVIII. — Padova, 1942.

Monnier Ph. Venise au XVIII-е siècle. — Nouv. èd. — P., 1960.

Pedrina F. L’accademia gozziana: Contributo alla storia e alla critica letteraria della prima metà del secolo XVIII. — Milano, 1925.

Pedrina F. La rivolta di Aristarco (Giuseppe Baretti). Par. I. La formazione spirituale e le prime avvisaglie nel clima letterario della prima metà del secolo XVIII. — Milano, 1947.

Piccioni L. Giuseppe Baretti. — Torino, 1931.

Rosselli del Turco B. Francesco Algarotti. — Firenze, 1943. Settecento Veneto. — Torino, 1969.

Teatro veneziano del Settecento. — Bologna, 1926.

Zardo A. Gasparo Gozzi nella letteratura del suo tempo in Venezia. — Bologna, 1923.

Ziccardi G. Caspare Gozzi. — Torino, 1931.

Гольдони

Дзюба Т. В. Карло Гольдони: Биобиблиогр. указ. — М., 1959.

Реизов Б. Г. Карло Гольдони, 1707–1793. — Л.; М., 1957.

Apollonio M. L’opera di Carlo Goldoni. — Milano, 1932.

Baratto M. «Mondo» e «Teatro» nella poetica del Goldoni. — Venezia, 1957.

Bukáček J. Carlo Goldoni: Osobnost a doba. — Praha, 1957.

Caccia E. Carattere e caratteri nella commedia del Goldoni. — Arona, 1958.

Dazzi M. Goldoni e la sua poetica sociale. — Torino, 1957.

Della Torre A. Saggio di una bibliografia della critica goldoniana. — Firenze, 1908.

De Sanctis G. B. Carlo Goldoni. — Padova, 1948.

Ferrone S. Carlo Goldoni. — Firenze, 1957.

Fido F. Guida a Goldoni: Teatro e società nel Settecento. — Torino, 1977.

Mangini N. Bibliografia goldoniana (1908–1957). — Venezia; Roma, 1961.

Mangini N. La fortuna di Carlo Goldoni e altri saggi goldoniani. — Firenze, 1965.

Marchini Capasso O. Goldoni e la commedia dell’Arte. — 2‑е ed. — Napoli, 1912.

Momigliano A. Saggi goldoniani/ A cura di V. Branca. — Venezia; Roma, 1959.

Ortolani G. Settecento. Per una lettura dell’abate Chiari. — Venezia, 1905.

Petronio G. Goldoni. — Palermo, 1958.

Rho E. La missione teatrale di Carlo Goldoni. — Bari, 1936.

Ringger K. Ambienti ed intrecci nelle commedie di Carlo Goldoni. — Bern, 1965.

Sapegno N. Il teatro di Carlo Goldoni. — Roma, 1959.

Sommi Picenardi G. F. Un rivale del Goldoni: l’abate Pietro Chiari e il suo teatro comico. — Milano, 1902.

Studi goldoniani: Atti del Convegno internazionale di studi goldoniani (Venezia, 28 sett. — 1 ott. 1957): In 2 vol./ A cura di V. Branca, N. Mangini. — Venezia; Roma, 1960.

Карло Гоцци

Bosisio P. Carlo Gozzi e Goldoni: Una polemica letteraria con versi inediti e rari. — Firenze, 1979.

Cestaro B. Carlo Gozzi. — Torino, 1932.

Luciani G. Carlo Gozzi (1720–1806): L’homme et l’œuvre: Thèse: En 2 vol. — Lille; P., 1977.

Mantovani T. Carlo Gozzi. — Roma, 1926.

Ortolani G. La riforma del teatro nel Settecento e altri scritti. — Venezia; Roma, 1962.

Литературное движение в Милане

Alemanni V. Un filosofo delle lettere. — Torino, 1894.

Apollonio M. Il circolo dei Verri e la cultura del Settecento milanese. — Milano, 1968.

Caramella S. I problemi del gusto e dell’arte nella mente di Pietro Verri. — Napoli, 1926.

Chiomenti Vassalli D. I fratelli Verri. — Milano, 1960.

Marzot G. Il gran Cesarotti. — Firenze, 1949.

Romagnoli S. Introduzione a «Il Caffe». — Milano, 1960.

Sala Di Felice E. Felicità e morale in Pietro Verri. — Padova, 1970.

Valeri N. Pietro Verri. — Firenze, 1969.

Vianello C. A. La giovinezza di Parini, Verri e Beccaria, — Milano, 1933.

Vianello C. A. La vita e l’opera di Cesare Beccaria. — Milano, 1938.

Парини

Allevi F. Fortuna ed eredità del Parini. — Firenze, 1970.

Bobbio A. Parini. — Brescia, 1954.

Braccesi R. Il problema del Parini. — 2-a ed. — Pisa, 1959.

Bruni E. Guida allo studio delle opere di Giuseppe Parini. — Milano, 1954.

Bustico G. Bibliografia di Giuseppe Parini. — Firenze, 1929.

Caretti L. Parini e la critica: Storia e antologia della critica / 2-a ed. ampl. — Firenze, 1970.

Mazzoni G. Giuseppe Parini disegnato e studiato. — Firenze, 1929.

Natali G. La vita e l’opera di Giuseppe Parini. — Nuova ed. — Bologna, 1953.

Parini/ A cura di G. Petronio. — Palermo, 1957.

Perroud R. Giuseppe Parini (1729–1799): L’homme et l’œuvre: Thèse: En 2 vol. — Lille, 1973.

Petrini D. La poesia e l’arte di Giuseppe Parini. — Bari, 1930.

Petronio G. Parini e l’illuminismo lombardo. — 2-a ed. — Milano, 1972.

Piromalli A. Giuseppe Parini. — Firenze, 1966.

Poma L. Stile e società nella formazione del Parini. — Pisa, 1967.

Spongano R. La poetica del sensismo e la poesia del Parini. — 3-a ed. — Bologna, 1964.

Spongano R. Il primo Parini. — Bologna, 1964.

Альфьери

Ватсон M. Витторио Альфиери: Критико — биогр. очерк. — Спб., 1908.

Гливенко И. И. Витторио Альфьери: Жизнь и произведения. — Спб., 1912.

Apollonio M. Alfieri. — 2-a ed. — Brescia, 1950.

Bertana E. Vittorio Alfieri. — 2-a ed. — Torino, 1904.

Binni W. Saggi alfieriani. — Roma, 1981.

Binni W. Vita interiore dell’Alfieri. — Bologna, 1942.

Branca V. Alfieri e la ricerca dello stile. Con 5 nuovi studi. — Bologna, 1981.

Bustico G. Bibliografia di Vittorio Alfieri. — 3‑е ed. — Firenze, 1927.

Calosso U. L’anarchia di Vittorio Alfieri. — Bari, 1924.

Cappuccio C. La critica alfieriana. Orientamenti e prospettive. — Firenze, 1951.

Debenedetti G. Vocazione di Vittorio Alfieri. — Roma, 1977.

Ferrero G. C. Vittorio Alfieri. — 3-a ed. — Torino, 1945.

Fubini M. Vittorio Alfieri. Il pensiero, la tragedia. — 2-a ed. — Firenze, 1966

Levi G. A. Vittorio Alfieri. — Brescia, 1950.

Maier B. Alfieri. — Palermo, 1957.

Marzot G. Alfieri tragico. — Firenze, 1936.

Masiello V. L’ideologia tragica di Vittorio Alfieri. — Roma, 1964.

Mensi P. Gli affetti nella tragedia di Vittorio Alfieri. — Padova, 1974.

Ramat R. Vittorio Alfieri: Saggi. — Firenze, 1964.

Santarelli G. Studio e ricerche sulla genesi e le fonti delle commedie alfieriane. — Milano, 1971.

Sirven P. Vittorio Alfieri: En 7 vol. — P., 1934–1950.

Trovato M. Il messaggio poetico dell’ Alfieri: la natura del limite tragico. — Roma, 1978.

Итальянская литература и Великая французская революция

Bassi O. Fra classicismo e romanticismo. Ippolito Pindemonte. — Milano, 1934.

Emanuelli E. Uomo del Settecento. Ippolito Pindemonte. — Genova, 1933.

Hazard P. La révolution française et les lettres italiennes. (1789–1815). — P., 1910.

Negri R. Gusto e poesia delle rovine in Italia fra il Sette e l’Ottocento. — Milano, 1965.

Глава 5. Немецкая литература

Общие работы

Kayser Ch. G. Vollständiges Verzeichnis der von 1750 bis zu Ende des Jahres 1832 in Deutschland und in den angrenzenden Ländern gedruckten Romane und Schauspiele. — Leipzig, 1972.

Schulte — Strathaus E. Bibliographie der Originalausgaben deutscher Dichtungen im Zeitalter Goethes. — München, 1913.

Афасижев M. H. Эстетика Канта. — M., 1975.

Бур М., Иррлиц Г. Притязание разума. Из истории немецкой классической философии и литературы: Пер. с нем. — М., 1978.

Жирмунский В. Очерки по истории классической немецкой литературы. — Л., 1972.

История немецкой литературы: в 5-ти т. — М., 1963. Т. 2. XVIII в.

Неустроев В. П. Немецкая литература эпохи Просвещения. — М., 1958.

Рейман П. Основные течения в немецкой литературе 1750–1848. — М., 1959.

Тронская М. Л. Немецкая сатира эпохи Просвещения. — Л., 1962.

Тронская М. Л. Немецкий сентиментально — юмористический роман эпохи Просвещения. — Л., 1965.

Bauer W. M. Fiktion und Polemik: Studien zum Roman der österr. Aufklärung. — Wien, 1978.

Daunicht R. Die Einstehung des Bürgerlichen Trauerspiels in Deutschland. — Berlin, 1965.

Doktor W. Die Kritik der Empfindsamkeit. — Bern; Frankfurt a. M., 1975.

Erforschung der deutschen Aufklärung/ Hrsg. P. Pütz. — Königstein, 1980.

Ermatinger E. Barock und Rokoko in der deutschen Dichtung. — 2. Aufl. — Leipzig, 1928.

Findel I. G. Die klassische Periode der deutschen Nationalliteratur im achtzehnten Jahrhundert. — Leipzig, 1857.

Friederici H. Das deutsche bürgerliche Lustspiel der Frühaufklärung (1736–1750). — Halle, 1957.

Geschichte der deutschen Literatur. Vom Ausgang des 17. Jahrhunderts bis 1789/ Von einem Autorenkollektiv unter Leitung W. Rieck, P. G. Krohn, H. — H. Reuter et al. — В., 1979.

Heitnerr R. R. German tragedy in the age of Enlightenment. — Berkeley; Los Angeles, 1963.

Hettner H. Geschichte der deutschen Literatur im achtzehnten Jahrhundert: In 2 Bd. — B., 1961.

Hettner H. Literaturgeschichte der Goethezeit/ Hrsg. J. Anderegg. — München, 1970.

Jäger H. Natvität. Eine kritisch — utopische Kategorie in der bürgerlichen Literatur und Ästhetik des 18. Jahrhunderts. — Kronberg/Ts., 1975.

Koster A. Die deutsche Literatur der Aufklärungzeit. — Heidelberg, 1925.

Kimpel D. Der Roman der Aufklärung. — Stuttgart, 1967.

Koopman H. Drama der Aufklärung: Kommentar zu einer Epoche. — München, 1979.

Lazarowicz K. Verkehrte Welt: Vorstudien zu einer Geschichte der deutschen Satire. — Tübingen, 1963.

Mareck J. Österreichs erste Literaturgeschichte aus der 2 Hälfte des 18. Jahrhunderts. Hrsg. und mit Anm. vers. von K. Adel. — Wien, 1972.

Mauer D. August von Kotzebue: Ursachen seines Erfolges; Konstante Elemente der unterhaltenden Dramatik. — Bonn, 1979.

Motsh M. Die poetische Epistel: Ein Beitr. zur Geschichte der deutschen Literatur und Literaturkritik des achtzehnten Jahrhunderts. — Bern; Frankfurt a. M., 1974.

Pott H. J. «Harfe und Hain.» Die deutsche Bardendichtung des 18. Jahrhunderts. — Bonn, 1976.

Purdie E. Studies in German Literature of the Eighteenth Century: Some Aspects of Literary Affiliation. — L., 1965.

Radant F. From Baroque to Storm and Stress, 1720–1775. — L., 1977.

Sang J. Christian Friedrich von Blanckenburg und seine Theorie des Romans. — München, 1967.

Schneider F. J. Die deutsche Dichtung der Aufklärungszeit. — 2. Aufl. — Stuttgart, 1948.

Spiegel M. Der Roman und sein Publikum im früheren 18. Jahrhundert. — 1700–1767. — Bonn, 1967.

Thalheim H. G. Zur Literatur der Goethezeit. — B., 1969.

Voss E. M. de. Die frühe Literaturkritik der Aufklärung. Untersuchungen zu ihrem Selbstverständings und zu ihrer Funktion im bürgerlichen Emanzipationsprozess. — Bonn, 1975.

Wilke J. Literarische Zeitschriften des 18. Jahrhunderts (1688–1789) — 1978. T. 1. Grundlegung. T. 2. Repertorium.

Раннее Просвещение в Германии

Погребысский И. Б. Готфрид Вильгельм Лейбниц, 1646–1716. — М., 1971.

Vennebusch J. Gottfried Wilhelm Leibniz. — Bad Godesberg, 1966.

Waniek G. Gottsched und die deutsche Literatur seiner Zeit. — Leipzig, 1897. — (Fotomech. Nachdruck der Originalausgabe. — Leipzig, 1972).

Ранняя просветительская сатира

Biergann A. Gottlieb Wilhelm Rabeners Satiren: Diss. — Köln, 1961.

Helbig K. G. Christian Ludwig Liscow. — Dresden; Leipzig, 1844.

Wellmanns G. T. Studien zur deutschen Satire im Zeitalter der Aufklärung: Diss. — München, 1969.

Литература второй половины века. Лессинг. Винкельман

Лессинг и современность: Сб. ст. — М., 1981.

Меринг Ф. Легенда о Лессинге. — Спб., 1907.

Фридлендер Г. Лессинг. — М., 1957.

Barner W., Grimm G., Kiesel H. et al. Lessing: Epoche — Werk — Wirkung. — München, 1977.

Durzak M. Poesie und Ratio. Vier Lessing — Studien. — Bad Homburg, 1970.

Gotthold Ephraim Lessing/ Hrsg. G. und S. Bauer. — Darmstadt, 1968.

Guthke K. S. Der Stand der Lessing — Forschung. — Stuttgart, 1965.

Lessing — Konferenz, Halle, 1979. Hrsg. H. G. Werner. — Halle (Saale), 1980.

Liebmann K. Das Beispiel Lessing. — Dresden, 1977.

Raschdau Ch. Die Aktualität der Vergangenheit. — Königstein/Ts., 1979.

Rilla P. Lessing und sein Zeitalter. — B., 1960.

Ritzel W. Gotthold Ephraim Lessing. — Stuttgart etc., 1966.

Schneider H. Lessing. — Bern, 1951.

Seidel S. Gotthold Ephraim Lessing, 1729–1781. — B., 1963.

Seifert S. Lessing — Bibliographie. — Berlin; Weimar, 1973.

Weber P. Das Menschenbild des bürgerlichen Trauerspiels: Entstehung und Funktion von Lessings «Miss Sara Sampson». — В., [1976].

Виланд. Клопшток

F. G. Klopstock: Werk und Wirkung. Wissenschaftliche Konferenz der Martin — Luther — Universität. — Halle etc., 1978.

Bäppler K. Der philosophische Wieland. Stufen und Prägungen seines Denkens. — Bern; München, 1974.

Grosse W. Studien zu Klopstocks Poetik. — München, 1977.

Günther G., Zeilinger H. Wieland — Bibliographie. — B., 1983.

Jacobs J. Wielands Romane. — Bern; München, 1969.

Müller J. — D. Wielands späte Romane. — München, 1971.

Murat J. Klopstock: Les thèmes principaux de son œuv. re. — Strasbourg, 1959.

Parker L. J. Christoph Martin Wielands dramatische Tätigkeit. — Bern; München, 1961.

Ruppel H. Wieland in der Kritik. — Frankfurt a. M., 1980.

Sengle F. Wieland. — Stuttgart, 1949.

Гердер и движение «Бури и натиска»

Гулыга А. В. Гердер. М., 1975.

Baur E. Johann Gottfried Herder: Leben und Werk. — Stuttgart, 1960.

Clark R. T. Herder: His life and thought. — Berkeley etc. 1955.

Dietze W. Johann Gottfried Herder: Abriss seines Lebens und Schaffens. — Berlin; Weimar, 1983.

Garland H. B. Storm and stress. — L., 1952.

Günther G., Volgina A., Seifert S. Herder — Bibliographie. — В.; Weimar, 1978.

Herder — Studien/ Hrsg. W. Wiora. — Würzburg, 1960.

Huyssen A. Drama des Sturm und Drang. — München, 1980.

Keckeis G. Dramaturgische Probleme im Sturm und Drang. — Bern, 1907.

Kistler M. O. Drama of the Storm and Stress. — N. Y., 1969.

Pascal R. The German Sturm und Drang. — Manchester, 1953.

Smoljan O. Fr. M. Klinger: Leben und Werk. Weimar, 1962.

Sturm und Drang: Weltanschauliche und ästhetische Schriften: In 2 Bd / Hrsg. P. Müller. — B.; Weimar, 1978.

Sturm und Drang/Hrsg. von Manfred Wacker. — Darmstadt, 1985.

Гете

Аникст А. Творческий путь Гете. — М., 1986.

Вильмонт Н. Н. Гете: История его жизни и творчества. — М., 1959.

Волгина Е. И. Эпические произведения Гете 1790‑х годов. — Куйбышев, 1981.

[Гете]. Литературное наследство. — М., 1932. Т. 4–6.

Гетевские чтения. 1984. — М., 1986.

Жирмунский В. М. Гете в русской литературе: — Избр. тр. Л., 1981.

Житомирская З. В. Иоганн Вольфганг Гете: Библиогр. указ. рус. пер. и крит. лит. на рус. яз., 1780–1971. — М., 1972.

Канаев И. И. Иоганн Вольфганг Гете: Очерки из истории поэта — натуралиста. — М.; Л., 1964.

Лихтенштадт В. О. Гете: Борьба за реалистическое мировоззрение. — Пг., 1920.

Луначарский А. В. Вольфганг Гете. — Собр. соч. М., 1965. Т. 6, с. 173–225.

Толстой читает Гете / Сост. и предисл. Т. Л. Мотылевой. — Тула, 1982.

Тураев С. В. Иоганн Вольфганг Гете: Очерк жизни и творчества. — М., 1957.

Холодковский Н. А. Вольфганг Гете: Его жизнь и литературная деятельность. — Спб., 1902.

Aufsätze zu Goethes «Faust I» / Hrsg. von W. Keller. Darmstadt 1974.

Baumann G. Goethe: Dauer im Wechsel. — München, 1977.

Bielschowsky A. Goethe: Sein Leben und seine Werke: In 2 Bd. — München, 1905–1906. Рус. пер.: Бельшовский А. Гете: его жизнь и произведения: В 2‑х т. — СПб., 1898–1908.

Blessin S. Die Romane Goethe. — Königstein, 1979.

Borchmeyer D. Die Weimarer Klassik. — Bd. 1. 1980. Bd. 2. 1980.

Borchmeyer D. Höfische Gesellschaft und französiche Revolution bei Goethe. — Kronberg/Ts., 1977.

Braemer E. Goethes Prometheus und die Grundpositionen des Sturm und Drang. — Berlin; Weimar, 1968.

Broun J. K. Goethes cyclicalnarralives. Die Unterhaltungen deutscher Ausgewanderten und Wilhelm Meisters Wanderjahre. — Chapel Hill, 1975.

Brown P. H. The youth of Goethe. — N. Y., 1970.

Buschendorf B. Goethes mythische Denkform: Zur Ikonographie der «Wahlverwandtschaften». — Frankfurt a. M., 1968.

Carlson M. Goethe and the Weimar theatre. — London, 1978.

Citati P. Goethe. — Milano, 1977.

Dietze W. Poesie der Humanität: Anspruch und Leistung im lyrischen Werk Johann Wolfgang Goethes. — Berlin; Weimar, 1985.

Dobel R. Lexikon der Goethe — Zitate. Zürich; Stuttgart, 1968.

Düntzer H. Goethe als Dramatiker. — Leipzig, 1837.

Farelly D. J. Goethe and inner harmony. A study of the schöne Seele’ in the «Apprenticeschip of Wilhelm Meister». — Shannon, 1973.

Fischer P. Goethe — Wortschatz. Ein sprachgeschichtliches Wörterbuch zu Goethes sämtlichen Werken. — Köln, 1968.

Flemming W. Goethe und das Theater seiner Zeit. — Stuttgart, 1968.

Geerdts H. — J. Johann Wolfgang Goethe. — Leipzig, 1974.

Giesenfeld G. Goethes «Iphigenie» und Racines «Bérénice»: Ein Vergleich der dramatischen Struktur. — Marburg, 1969.

Girschner G. Goethes «Tasso»: Klassizismus als ästhetische Regression. — Königstein/Ts. 1981.

Goedeke K. Goethes Leben und Schriften. — Stuttgart; Gotha, 1877.

Goethes Briefe: In 4 Bd./Hrsg. von K. R. Mandelkow. — Hamburg, 1962–1965.

Goethe — Handbuch: Goethe, seine Welt und Zeit in Werk und Wirkung. — 2., vollkommen neugest. Aufl. — Stuttgart, 1955–1961.

Goethe — Bibliographie/ Bearb. H. Henning. — Weimar, 1976–1979.

Goethe — Bibliographie: In 2 Bd. / Begr. H. Pyritz. — Heidelberg, 1965–1968.

Goethe im Urteil seiner Kritiker. T. 1. 1773–1832/ Hrsg. K. R. Mandelkov. — München, 1975.

Goethes «Werther» als Modell für kritisches Lesen: Materialien zur Rezeptionsgeschichte / Zusgest. und eingel. K. Hotz. — Stuttgart, 1974.

Götting F. Chronik von Goethes Leben/ Zusgest. F. Götting. — Leipzig, 1957.

Grenzmann W. Der junge Goethe: Interpretation. — Paderborn, 1964.

Gronicka A. von. The Russian image of Goethe: Goethe in Russian literature of the first half of the nineteenth century. — Philadelphia, 1968.

Hamm H. Der Theoretiker Goethe. — Berlin, 1980.

Hartmann H. Egmont: Geschichte und Dichtung. — В., 1972.

Hatfield H. Goethe. A critical introduction. — Cambridge (Mass.), 1964.

Henze W. Johann Wolfgang von Goethe. Bd. 1. Von den Anfängen bis zum «Tasso». — Hannover, 1968.

Hink W. Goethe — Mann des Theaters. — Göttingen, 1982.

Hohenstein F. A. Weimar und Goethe. — 3. Aufl. — Rudolstadt, 1966.

Ibel R. Der junge Goethe: Leben und Dichtung, 1765 bis 1775. — Frankfurt a. M., 1958.

Keller W. Goethes dichterische Bildlichkeit: Eine Grundlegung. — München, 1972.

Korff H. A. Goethe im Bildwandel seiner Lyrik: In 2 Bd. — Leipzig, 1958. Bd. 1.

Kutscher A. Das Naturgefühl in Goethes Lyrik bis zur Ausgabe der Schriften 1789. — Leipzig, 1906.

Leibich G. Faust und Mephisto im «Urfaust»: Einführung der Gestalten und konfliktdisposition. — Leipzig, 1975.

Mandelkow K. R. Goethe in Deutschland. Bd. 1. 1773–1918. 1980.

Mann T. Goethes «Werther». — Ges. Werke. B., 1955, Bd. 11.

Martini W. Die Technik der Jugenddramen Goethes: Ein Beitrag zur Psychologie der Entwicklung des Dichters. — Weimar, 1932.

Meyer — Benfey H. Goethes Dramen. Bd. 1. Die Dramen des jungen Goethe, H. 2. Götz von Berlichingen. — Weimar, 1929.

Miller R. D. The drama of Goethe. — Harrogate, 1966.

Müller P. Zeitkritik und Utopie in Goethes «Werther». — B., 1969.

Pehnt W. Zeiterlebnis und Zeitdeutung in Goethes Lyrik. — Tübingen, 1957.

Prudhoe J. The theater of Goethe and Schiller. — Oxford, 1973.

Scherpe K. R. Werther und Wertherwirkung: Zum Syndrom bürgerlicher Gesellschaftsordnung im 18. Jahrhundert. — Bad Homburg etc., 1970.

Schmidt G. Clavigo: Eine Studie zur Sprache des jungen Goethe. — Gotha, 1893.

Selbmann R. Der deutsche Bildungsroman. — Stuttgart, 1984.

Spranger E. Goethe. Seine geistige Welt. — Tübingen, 1967.

Steiger E. Stilwandel. Studien zur Vorgeschichte der Goethezeit. 1963.

Stammen T. Goethe und die französische Revolution: Eine Interpretation der «Natürlichen Tochter». — München, 1966.

Steiner J. Goethes Wilhelm Meister. Sprache und Stilwandel. — Stuttgart, 1966.

Stöcklein P. Wege zum späten Goethe. Dichtung. Gedanke. Zeichnung. — Darmstadt, 1973.

Storz G. Goethe — Vigilien oder Versuche in der Kunst, Dichtung zu verstehen. — Stuttgart, 1953.

Strich Fr. Goethe und die Weltliteratur. — Bern, 1967.

Trunz E. Weimarer Goethe — Studien. — Weimar, 1980.

«Фауст»

Аникст А. А. Гете и Фауст: От замысла к свершению. — М., 1983.

Аникст А. А. «Фауст» Гете: Лит. коммент. — М., 1979.

Волков И. Ф. «Фауст» Гете и проблема художественного метода. — М., 1970.

Bratranek F. T. Erläuterungen zu Goethes Faust. — Klosterneuburg; München, 1957.

Buchwald R. Führer durch Goethes Faustdichtung: Erklärung des Werkes und Geschichte seiner Entstehung. — Weimar, 1957.

Emrich W. Die Symbolik von Faust. 2. Sinn und Vorformen. — Bonn, 1957.

Hamm H. Goethes «Faust»: Werkgeschichte und Textanalyse. — B., 1978.

Hartmann H. Faustgestalt, Faustsage, Faustdichtung. — B., 1979.

Henning H. Faust — Bibliographie. — Berlin; Weimar, 1966–1970. — Bd. l, 2.

Mason E. C. Goethes Faust: Its genesis and purport. — Berkely; Los Angeles, 1967.

May K. «Faust». II. Teil: In Aprachform gedeutet. — Frankfurt a. M., 1972.

Mommsen K. Natur und Fabelreich in Faust II. — В., 1968.

Requalt P. Goethes «Faust II»: Leitmotivik und Architektur. — München, 1972.

Scholz G. Faust — Gespräche. — Leipzig, 1983.

Schwerte H. Faust und das «Faustische»: Ein Kapitel deutscher Ideologie. — Stuttgart, 1962.

Шиллер

Вильмонт H. Достоевский и Шиллер. — M., 1984.

Ланштейн П. Жизнь Шиллера / Пер. под ред. Т. Холодовой. — М., 1984.

Либинзон З. Е. «Коварство и любовь» Ф. Шиллера. — М., 1969.

Лозинская Л. Я. Фридрих Шиллер. — М., 1960.

Фридрих Шиллер: Статьи и материалы / Под общ. ред. Р. М. Самарина и С. В. Тураева. — М., 1966.

Цветаева Д. Баллады Шиллера. — Воронеж, 1882.

Чечельницкая Г. Я. Фридрих Шиллер. — М.; Л., 1959.

Шиллер Ф. П. Фридрих Шиллер: Жизнь и творчество. — М., 1955.

Abusch A. Schiller: Grösse und Tragik eines deutschen Genius. — 5. durchges. Aufl. — B., Weimar, 1975. Рус. пер.: Абуш А. Шиллер. Величие и трагедия. — М., 1964.

Bergen I. Biblische Thematik und Sprache im Werk des jungen Schillers: Einflüsse des Pietismus. — Mainz, 1967.

Berns G. N. Greek antiquity in Shiller’s «Wallenstein». — London, 1958.

Bloch P. A. Schiller und französische klassische Tragödie: Versuch eines Vergleichs. — Düsseldorf, 1968.

Bockmann P. Strukturprobleme in Schillers «Don Karlos». — Heidelberg, 1982.

Buchwald R. Schiller: Leben und Werk: Ungekürzte Ausg. — 5. Aufl. — Frankfurt a. M., 1966.

Cannac R. Théâtre et révolte: Essai sur la jeunesse de Schiller. — P., 1966.

Daly P. M., Lappe C. O. Text — und variantenkonkordanz zu Schillers «Kabale und Leibe». Berlin; New York, 1976.

Düsing W. Schillers Idee des Erhabenen. — Köln, 1967.

Dyck M. Die Gedichte Schillers: Figuren der Dynamik des Bildes. — Bern etc., 1967.

Göttlichter O. Der Büchendichter Friedrich Schiller. — Frankfurt a. M., 1982.

Harder H. B. Schiller in Russland: Materialien zu Wirkungsgeschichte, 1789–1814. — Bad Homburg, 1969.

Heuer F. Darstellung der Freiheit: Schillers transzendentale Trage nach der Kunst. — Köln; Wien, 1970.

Hinderer W. Der Mensch in der Geschichte: Ein Versuch über Schillers «Wallenstein» / Mit einer Bibliogr. H. G. Hermann. — Königstein / Ts., 1980.

Keller W. Das Pathos in Schillers Jugendlyrik. — B., 1964.

Koopmann H. Schiller — Kommentar. Bd. 1. Zu den Dichtungen, 1969.

Kostka E. K. Schiller in Russian literature. — Philadelphia, 1965.

Kühnlenz F. Schiller in Thüringen: Stätten seines Lebens und Wirkens. — Rudolstadt, 1976.

Meisterjahn W. Die Dialektik des Leidens und der Schuld: Dramaturgisches Verfahren und weltschaulicher Gehalt der Jugenddramen Schillers. — Köln, 1966.

Middell E. Friedrich Schiller: Leben und Werk. — Leipzig, 1980.

Oellers N. Schiller: Geschichte seiner Wirkung bis zu Goethes Tod, 1805–1832. — Bonn, 1967.

Pfeifer E. Die Aufhebung kulturphilosophisher und ästhetischtheoretischer Leistuhgen Friedrich Schillers in der marxistisch — leninistischen Kulturtheorie und Ästhetik. — Leipzig, 1974.

Schiller — Bibliographie. 1964–1974 / Bearb. von P. Werzig. Berlin; Weimar, 1977.

Stock E. Schillers Verhältnis zur gesprochenen Sprache. — Halle (Saale), 1966.

Wersig P. Schiller — Bibliographie, 1964–1974. — B.; Weimar, 1977.

Wertheim U. Schillers «Fiesko» und «Don Carlos»: Zu Problemen des historischen Stoffes. — 2. durchges. und erg. Aufl. — B.; Weimar, 1967.

Wiese B. Goethe und Schiller im wechselseitigen Vor Urteil. — Köln; Opladen, 1967.

Веймарский классицизм. Французская революция и немецкая литература конца века

Berend E. Jean — Paul — Bibliographie / Erg. J. Krogoll. — Stuttgart, 1963.

Berger D. Jean Paul Friedrich Richter. — N. Y., 1972.

Brinkmann R., David C., Fink G. — L. et al. Deutsche Literatur und französische Revolution. — Göttingen, 1974.

Fiedler H. Georg — Forster — Bibliographie, 1767 bis 1970. — B., 1971.

Die französische Revolution im Spiegel der deutschen Literatur/ Hrsg. C. Träger. — Leipzig, 1979.

Harich W. Jean Pauls Revolutionsdichtung. — Reinbek bei Hamburg, 1974.

Hedinger — Fröhner D. Jean Paul. — Bonn, 1977.

Jalabert P. La jeunesse de Jean Paul, 1763–1797. — Lille, 1976.

Klingenberg K. — H. Iffland und Kotzebue als Dramatiker. — Weimar, 1962.

Die literarische Frühromantik / Hrsg. S. Vietta. — Göttingen, 1983.

Ott M. und S. Hölderlin und revolutionäre Bestrebungen in Württemberg unter dem Einfluss der französischen Revolution. — Köln, 1979.

Pross W. Jean Pauls geschichtliche Stellung. — Tübingen, 1975.

Rödel W. Forster und Lichtenberg. — B., 1960.

Глава 6. Швейцарская литература

Baechtold I. Geschichte der deutschen Literatur in der Schweiz. — Frauenfeld, 1892.

Beer R. R. Der grosse Haller. — Säckingen, 1947.

Braun H. E. Das Einsiedler Wallfahrtstheater der Barockzeit. — Freiburg, 1969.

Calgari G. Storia delle quattro letterature della Svizzera. — Milano, 1958.

Ermatinger E. Dichtung und Geistesleben der deutschen Schweiz. — München, 1933.

Jenny H. — E., Rossel V. Geschichte der schweizerischen Literatur. — Bd. 1. Bern; Lausanne, 1910. Idem. (на фр. яз.)

Joh. Christoph Gottsched und die Schweizer J. J. Bodmer und J. J. Breitinger / Hrsg. J. Crüger. — B.; Stuttgart, Б. г.

Mörikofer I. C. Die schweizerische Literatur des achtzehnten Jahrhunderts. — Leipzig, 1977.

Zagajewski K. Albrecht von Hallers Dichtersprache. — Strassburg, 1909.

Глава 7. Литература скандинавских стран и Финляндии

Общие работы

Горн Ф. В. История скандинавской литературы. — М., 1894.

Шарыпкин Д. М. Скандинавская литература в России. — Л., 1980.

Датская и норвежская литературы. Хольберг

Чернявский Е. М. Людвиг Хольберг: Биобиблиогр. указ./ Вступ. ст. и сост. Е. М. Чернявского. — М., 1970.

Albjerg A. Ludvig Holberg poetiske maskerade. — København, 1978.

Beyer E. Utsyn over Norsk Litteraturhistorie. — Oslo, 1971.

Berulfsen B. For Norge, vejcempers fødeland. — Oslo, 1969.

Billeskov Jansen F. J. Danmarks digtekunst: Klassicismen. Anden bog. — København, 1947.

Billeskov Jansen F. J. Holberg og hans tid. — København, 1980.

Brix H. Ludvig Holbergs Komedier. — København, 1942.

Campbell O. J. The comedies of Holberg. — Cambridge, 1914.

Dansk litteratur historie / Red. av P. H. Traustedt. Bd. 1. Ahlbeck G., Billeskov Jansen F. J. Fra runerne til J. Ewald. 3 udg. — København, 1971.

Frandsen E. Johannes Ewald: Et stykke dansk åndshistorie. — København, 1968.

Horsdal M. Konkordans over digte af Johannes Ewald. — Odense, 1976.

Jensen A. E. Rahbek og de danske digtere. — Frederiksberg, 1960.

Kau E. Den Ewaldske tekst mellem himmel og jord. — København, 1977.

Kjølbye B. I Holbergs fodspor. — København, 1977.

Klausen J. Jens Baggesen. — København, 1895.

Kruuse J. Holbergs maske. — København, 1964.

Langberg H. Den store satire: Johan Herman Wessel og «Kaerlighed uden Strømper». — København, 1973.

Müller Th. Den unge Ludvig Holberg. — København, 1943.

Nordahl — Olsen J. Ludvig Holberg og den berømmelige handelsstad Bergen. — Bergen, 1920.

Norges litteratur historie / Red. av E. Beyer. Bd. 1. Holm — Olsen L., Heggelund K. Fra runene til Norske Selskab. — Oslo, 1974.

Norsk litteratur historie / Red. af F. Bull et al. Bd. 2. Bull F.

Norges litteratur fra Reformationen til 1814. — Oslo, 1958.

Norrild Sven. Dansk litteratur historie. — København, 1963.

Olrik H. G. Ludvig Holberg. — København, 1959.

Prutz R. Ludvig Holberg. — Stuttgart, 1857.

Rosenfeldt N. E. Holbergs Danmarks historie i Russland. — København, 1973.

Шведская литература

Afzelius N. Myt och bild: Studier i Bellmans dikt. — Stockholm, 1964.

Afzelius N. Staden och tiden: Studier i Bellmans dikt. — Stockholm, 1969.

Austin P. B. Carl Michael Bellman: Hans liv, hans miljø, hans verk. — Stockholm, 1979.

Blanck A. Anna Maria Lenngren. — Stockholm, 1948.

Carlsson I. Olof Dalin och den politiska propagandan inför «lilla ofreden». — Lund, 1966.

Delblanc S. Ära och minne: Studier kring ett motivkomplex i 1700-talets litteratur. — Stockholm, 1965.

Göransson S. Världsföraktaren: Studier kring ett motiv i frihetstidens litteratur. — Göteborg, 1972.

Hanson T. Dalinbilden i porträttkonsten och i den litterära traditionen. — Göteborg, 1959.

Holmberg O. Leopold och Gustaf III, 1786–1792. — Stockholm, 1954.

Holmberg O. Leopold under Gustav IV Adolf, 1796–1809. — Stockholm, 1962.

Hultin A. Gustaf Filip Creutz: Hans levnad och vittra skrifter. — Helsingfors, 1913.

Jonsson I. Swedenborgs korrespondenslära. — Stockholm, 1969.

Josephson R. Bellman, Kellgren, Sergel. — Stockholm, 1955.

Kring Bellman / Red. av L. G. Eriksson. — Stockholm, 1964.

Kruse J. Hedvig Charlotta Nordenflycht: Ett skaldinneporträtt från Sveriges rococo — tid. — Lund, 1895.

Lamm M. Upplysningstidens romantik: Den mystiskt sentimentala strömningen i svensk litteratur: In 2 bd. — Enskede, 1981.

Levertin O. Teater och drama under Gustaf III: Litteraturhistorisk studie. — Stockholm, 1911.

Lindgren H. Sveriges vittra storhetstid, 1730–1850: Forra del. — Stockholm, 1895–1896. Bd. 1, 2.

Lundström G. Frans Michael Franzén: Liv och diiktning under Kumlatiden. — Göteborg, 1947.

Schück H., Warburg K. Illustrerad svensk litteraturhistoria. Del. 3: Frihetstiden. — Stockholm, 1931.

Schück H., Warburg K. Illustrerad svensk litteraturhistoria. Del 4: Gustavianska tiden. — Stockholm, 1931.

Stolpe S. Svenska folkets litteraturhistoria: Linné, Bellman, Kellgren. — Stockholm, 1974.

Stålmarck T. Hedvig Charlotta Nordenflycht. — Stockholm, 1967.

Tigerstedt E. N. Johan Henric Kellgren. — Stockholm, 1966.

Tio forskare om Bellman: Föredrag vid Vitterhetsakademiens symposium, 15–17 sept. 1976 / Red. av H. Engdahl. — Stockholm, 1977.

Финская литература

Карху Э. Г. История литературы Финляндии: от истоков до конца XIX в. — Л., 1979.

Ahokas J. A history of Finnish literature. — Bloomington, 1973.

Elmgren S. G. Översigt av Finlands litteratur ifrån år 1771 till 1863: Akademisk avhandling. — Helsingfors, 1865.

Suomen kirjallisuus. II. Ruotsin ajan kirjallisuus / Toim M. Rapola. — Helsinki, 1963.

Suomen kulturhistoria: Ruotsin — vallan aika/ Toim P. Tommila et al. — Porvoo. 1979. N. 1.

Tarkiainen V., Kauppinen E. Suomalaisen kirjallisuuden historia. — Helsinki, 1967.

Глава 8. Нидерландская литература

Brachin P. La littérature néerlandaise. — P., 1962.

Kalff G. Geschiedenis der Nederlandsche letterkunde. — Groningen, 1910. Deel 5, 6.

Koopmans J. Vijf letterkundige studiën over de 17 de en 18 de eeuw/ Verzam. en ingel. door C. M. Geerars. — Zwolle, 1958.

Sivirsky A. Het beeld der Nederlandse literatuur. — Groningen, 1970. Deel. 1.

Глава 9. Испанская литература

Общие работы

Alborg J. L. Historia de la literatura española. Vol. 3. Siglo XVIII. — Madrid, 1972.

Arce J., Glendinning N., Dupuis L. La literatura española del siglo XVIII y sus fuentes extranjeras. — Oviedo, 1968.

Caso González J., Arce J., Gaya Nuño J. A. Los conceptos de rococó, neoclasicismo y prerromanticismo en la literatura española del siglo XVIII. — Oviedo, 1970.

Glendinning N. Historia de la literatura española: El siglo XVIII. — Barcelona, 1974.

Historia de la literatura española. Vol. 2. Siglos XVII y XVIII/ Ed. plan. y coord. por J. M. Díez Borque. — Madrid, 1975.

El padre Feijoo y su siglo: En 3 vol. — Oviedo, 1966–1967.

Mercadier G. Diego de Torres Villarroel: Masques et miroirs: Thèse: En 3 vol. — Lille; Paris, 1976.

Raetz A. Francisco José de Isla. Der Mensch. Der Reformer. Der Kritiker: Inaug. — Diss. — Köln, 1970.

Río A. del. Historia de la literatura española. Vol. 2. Desde 1700 hasta nuestros días. — Habana, 1968.

Vian C. La letteratura spagnola del secolo diciottesimo. — Milano, 1958.

Классицистическая «Поэтика» Лусана

Makowiecka G. Luzán y su poética. — Barcelona, 1973.

McClelland I. L. Ignacio de Luzán. — N. Y., 1973.

Фейхоо

El padre Feijoo y su siglo: En 3 vol. — Oviedo, 1966–1967.

Особенности испанского Просвещения и литературная борьба 60–90‑х годов

Campos J. Teatro y sociedad en España (1780–1820). — Madrid, 1969.

Cook J. A. Neo — clasic drama in Spain: Theory and practice. — Dallas, 1959.

Krömer W. Zur Wetanschauung Ästhetik und Poetic des Neoklassizismus und der Romantik in Spanien. — Münster, 1968.

López F. Jean Pablo Forner et la crise de la conscience espagnole au XVIIIe siècle: Thèse… — Lille, 1977.

McClelland I. L. Spanish drama of pathos 1750–1808: In 2 vol. — Toronto, 1970.

Де ла Крус

Moore J. A. Ramón de la Cruz. — N. Y., 1972.

Баснописцы Ириарте и Саманьего

Сох R. M. Tomás de Iriarte. — N. Y., 1972.

Кадальсо

Glendinning N. Vida y obra de Cadalso. — Madrid, 1962.

Sebold Russell P. Cadalso: El primer romántico «europeo» de España. — Madrid, 1974.

Sebold Russell P. Colonel don José Cadalso. — N. Y., 1971.

Ховельянос

Caso González J. La poética de Jovellanos. — Madrid, 1972.

Polt J. H. P. Gaspar Melchor de Jovellanos. — N. Y., 1971.

Глава 10. Португальская литература

Coelho Novaes N. Três momentos poéticos: Bocage, Vicente de Carvalho, Mário de Andrade. — São Paulo, 1970.

Machado A. M. As origens do romantismo em Portugal. — Lisboa, 1979.

Saraiva A. J., Lopes O. História da literatura portuguesa. — 5 ed. — Lisboa, 1967.

Silva A. J. da. Esopaida ou vida de Esopo/ Introd., notas e coment. por J. Oliveira Barata. — Coimbra, 1979.

II. Литературы Центральной и Юго — Восточной Европы

Общие работы

Ангелов Б. Ст. Из старата българска, руска и сръбска литература. — С., 1958.

Литература эпохи формирования наций в Центральной и Юго — Восточной Европе: Просвещение. Национальное возрождение. — М., 1982.

Les Lumières en Hongrie, en Europe centrale et en Europe orientale. — Bp., 1977.

Глава 1. Польская литература

Общие работы

Bibliografia literatury polskiej. Nowy Korbut. T. 4–6. Oświecenie. — W-wa, 1966–1972.

Literatura polska. Przewodnik Encyklopedyczny. — W-wa, 1984–1985.

Берков П. Н. Русско — польские литературные связи в XVIII в. — M., 1958.

История польской литературы. — М., 1968. Т. 1.

Липатов А. В. Возникновение польского просветительского романа: Проблемы национального и общеевропейского. — М., 1974.

Осипова Е. В. Философия польского Просвещения. — М., 1961.

Софронова Л. А. Польская театральная культура эпохи Просвещения. — М., 1985.

Софронова Л. А. Поэтика славянского театра XVIII — первой половины XIX в. / Польша, Украина, Россия. — М., 1981.

Borowy W. O poezji polskiej w wieku XVIII. — W-wa, 1978.

Cieński A. Pamiętnikarstwo polskie XVIII wieku. — Wrocław [i i.], 1981.

Klimowicz M. Oświecenie. — Wyd. 2‑е. — W-wa, 1975.

Libera Z. Problemy polskiego Oświecenia: Kultura i styl. — W-wa, 1969.

Mikulski T. W kręgu oświeconych: Studia; Szkice; Recenzje; Notatki. — W-wa, 1960.

Miscellanea z doby Oświecenia. — Wrocław [i i.], 1960–1978. T. 1–5.

Polska w epoce Oświecenia: Państwo, społeczeństwo, kultura. — W-wa, 1971.

Problemy literatury polskiej okresu Oświecenia. — Wrocław, 1973.

Problemy polskiego Oświecenia. — W-wa, 1969.

Słownik literatury polskiego Oświecenia/ Pod red. T. Kostkiewiczowej. — Wrocław, 1977.

Ziętarska J. Sztuka przekładu w poglądach literackich polskiego Oświecenia. — Wrocław, 1969.

Предшественники Просвещения

Kadulska I. Ze studiów nad dramatem jezuickim wczesnego Oświecenia (1746–1765). — Wrocław [i i.], 1974.

Kaleta R., Klimowicz M. Prekursorzy Oświecenia. Monitor z roku 1763 na tle swoich czasów. — Wrocław, 1953.

Kurdybacha Ł. Działalność pedagogiczna Stanisława Konarskiego. — Wrocław; Warszawa, 1957.

Nowak — Dlużewski J. Stanisław Konarski. — W-wa, 1951.

Первый период Просвещения

Aleksandrowicz A. Twórczość satyryczna Adama Naruszewicza. — Wrocław, 1964.

Goliński Z. Ignacy Krasicki. — W-wa, 1979.

Ignacy Krasicki / Materiały zebr. i wstępem opatrz. J. Nowak — Dłużewski. — W-wa, 1964.

Konopczyński W. Polscy pisarze polityczni XVIII w. (do Sejmu Czteroletniego). — W-wa, 1966.

Kostkiewiczowa T. Klasycyzm, sentymentalizm, rokoko: Szkice o prądach literackich polskiego Oświecenia. — W-wa, 1975.

Kryda B. Szkolna i literacka działalność Franciszka Bohomolca: U źródeł polskiego klasycyzmu XVIII w. — Wrocław [i i.], 1979.

Pietraszko S. Doktryna literacka polskiego klasycyzmu. — Wrocław, 1966.

Piszczkowski M. Ignacy Krasicki: Monografia literacka. — Kraków, 1969.

Platt J. Sielanki i poezje sielskie Adama Naruszewicza. — Wrocław [i i.], 1967.

Rabowicz E. Stanisław Trembecki w świetle nowych źródeł. — Wrocław, 1965.

Wołoszyński R. Ignacy Krasicki: Utopia i rzeczywistość. — Wrocław, 1970.

Второй период Просвещения

Бобрик Н. П. Польский поэт — просветитель Томаш Каетан Венгерский, 1755–1787. — М., 1981.

Estreicher K. T. K. Węgierski. — Lipsk, 1883.

Got J. Na wyspie Guaxary. Wojciech Bogusławski i teatr lwowski 1789–1799. — Kraków, 1971.

Hübner Z. Bogusławski, człowiek teatru. — W-wa, 1958.

Kaleta R. Oświeceni i sentymentalni: Studia nad literaturą i życiem w Polsce w okresie trzech rozbiorów. — Wrocław, 1971.

Kelera J. Poezja Jakuba Jasińskiego: Zarys monograficzny. — Wrocław, 1952.

Klimowicz M. Początki teatru stanisławowskiego. — W-wa, 1965.

Kostkiewiczowa T. Model liryki sentymentalnej w twórczości F. Karpińskiego. — Wrocław, 1964.

Land S., Plewkiewicz M. Portret Jakuba Jasińskiego. — W-wa, 1964.

Libera Z. Życie literackie w Warszawie w czasach Stanisława Augusta. — W-wa, 1971.

Sinko L. Powiastka w oświeceniu stanisławowskim. — Wrocław, 1982.

Sobol R. Franciszek Karpiński. — W-wa, 1979.

Stankowska H. Fircyk w zalotach Franciszka Zabłockiego. — Wyd. 2‑е popr. — W-wa, 1965.

Szacka B. Stanisław Staszic. — W-wa, 1965.

Глава 2. Чешская и словацкая литературы

Чешская литература

Jakubec J. Dějiny literatury české. — Sv. 2. Od osvícení po družinu Máje. — Pr., 1934.

Jungmann J. Josefa Jungmanna Historie literatury české aneb Saustawný přehled spisů českých s krátkau historií národu, oswícení a jazyka. — 2. vyd. — Pr., 1849. Roč. l, 2.

Kamiš A. Slovní zásoba české publicistiky 18. století. — Pr., 1974.

Starší česká literatura/ Red. svazku J. Hrabák. — Pr., 1959.

Tichá Z. Česká poezie 17. a 18. století. — Pr., 1974.

Václavek B., Smetana R. O české písní lidové a zlidovělé. — Pr., 1950.

Vlček J. Dějiny české literatury. — Pr., 1951. D. 2.

Vodička F. Cesty a cíle obrozenské literatury. — Pr., 1958.

Словацкая литература

Brtáň. R. Bohuslav Tablic: Život a dielo: (1769–1832). — Br., 1974.

Brtáň R. Pri prameňoch slovenskej obrodeneckej literatury. — Br., 1970.

Hamada M. Od baroka ku klasicizmu: Příspěvek k výskumu literárneho baroka, najmä z hľadiska vzťahu umelej literatúry a ľudovej slovesnosti. — Br., 1967.

K počiatkom slovenského národného obrodenia: Sborník štúdii Historického ústavu SAV pri príležitosti 200. ročného jubilea národenia Antona Bernoláka. — Br., 1964.

Kotvan I. Literárne dielo Jozefa Ignáca Bajzu. — Br., 1975.

Tibenský J. Juraj Fándli: Život a dielo. — Br., 1950.

Глава 3. Венгерская литература

Kókay G. A magyar irodalomtörténet bibliográfiája 1772–1849. — Bp., 1975.

Horváth J. A magyar irodalmi népiessés Faluditól Petöfiig. — Bp., 1978.

Irodalom és felvilágosodás Tanulmányok/ Szerk. Szauder J., Tarnai A. — Bp., 1974.

Juhász G. Csokonai — tanulmányok. — Bp., 1977.

Julow V. Fazekas Mihály. — Bp., 1955.

A magyar irodalom története. 1–6. k. Bp., 2. k. A magyar irodalom története 1600— tól 1772-ig/ Szerk. Klaniczay T. 1964.

A magyar irodalom története. 1–6 k. Bp., 3. k. A magyar irodalom története 1772-töl 1849-ig./ Szerk. Pándi P. 1965.

A magyar irodalom törtenete 1849-ig./ Szerk. Szauder J. — Bp., 1968.

Mezei M. Felvilágosodás Kori líránk Csokonai elött. — Bp., 1974.

Solt A. Dramaturgiai irodalmunk kezdetei. (1772–1826). — B.p., 1970.

Szauder J. Bessenyei. — Bp., 1953.

Szauder J. Az estve és az álom. Felvilágosodás és klasszicizmus. — Bp., 1970.

Szelágyi F. Csokonai müvei nyomában. Tanulmányok. — Bp., 1981.

Vargha B. Csokonai Vitéz Mihály alkotásai és vallomásai tükrében. — Bp., 1974.

Waldapfel J. A magyar irodalom a felvilágosodás korában. — Bp., 1954.

Wéber A. Irodalmi irányok, távlatból. Fejezetek a felvilágosodás és a reformkor irodalmának történetéből. — Bp., 1974.

Wéber A. A magyar regény kezdetei. Fejezetek a magyar regény történetéből. — Bp., 1959.

Глава 4. Литература Молдавии и Валахии

Ермуратский В. Н. Общественно — политические взгляды Д. Кантемира. — Кишинев, 1956.

Коробан В. П., Руссев E. M. Летописец Ион Некулче: Жизнь и творчество. — Кишинев, 1958.

Dimitrie Cantemir domnitor român şi savant de reputatie mondială. Bibliogr. selectivă. — Buc., 1973.

Duţu A. Cultura română în civilizaţia europeană moderna. — Buc., 1978.

Iorga N. Istoria literaturii române în secolul al XVIII-lea (1608–1821). — Buc., 1901.

Ivaşcu G. Istoria literaturii române. — Buc., 1969. Vol. 1.

Păcurariu D. Clasicism şi tendinţe clasice în literatura româna. — Buc., 1979.

Piru A. Istoria literaturii române de la început pîna azi. — Buc., 1981.

Şerban C. Constantin Brîncoveanu. — Buc., 1969.

Velciu D. Ion Neculce. — Buc., 1968.

Zamfir D. Contribuţii la istoria literaturii române vechi. — Buc., 1981.

Глава 5. Болгарская литература

Ангелов Б. Ст. В зората на българската възрожденска литература. — С., 1969.

Ангелов Б. Из историята на старобългарската и възрожденската литература. — С., 1977.

Ангелов Б. Ст. История на българска литература. — С., 1923. Ч. 2

Ангелов Б. Ст. Съвременници на Паисий. — С., 1963–1964. Т. 1, 2.

Андреев В. Д. История болгарской литературы. — М., 1978.

Арнаудов М. Паисий Хилендарски: Живот, дело, епоха. — С., 1961.

Арнаудов М. Строители на българското възраждане. — С., 1954.

Богданов И. Кратка история на българската литература: в 2‑х ч. — Ч. 1. Стара българска литература. Литература на Възраждането. С., 1969.

Боева Л. Развитие жанров в русской и болгарской литературе XVII–XVIII вв. — С., 1983.

Български писатели: В 6-ти т. / Под ред. на М. Арнаудов. — С., 1929. Т. 1.

Велчев В. От Константин Философ до Паисий Хилендарски. — С. 1979.

Велчев В. Отец Паисий и Цезар Бароний. — С., 1943.

Гандев Х. Фактори на българското възраждане. — С., 1943.

Генов Кр. От Паисий до Ботев. — С., 1967.

Георгиев Е. Литературознание с повече измерение. — С., 1974.

Динеков П. Из историята на българската литература. — С., 1969.

Динеков П. Паисий Хилендарски в историята на българската литература: Литературни образи. — С., 1957.

Динеков П. При изворите на българската култура. — С., 1977.

Динеков П. Първи възрожденци. — С., 1944.

За литературните жанрове през Българското възраждане / Под ред. на П. Динеков и В. Унджиева. — С., 1979.

История на българската литература. / Под ред. на С. Божков и др. — С., 1966. Т. 2.

Киселков В. Сл. Софроний Врачански. Живот и творчество. — С., 1963.

Константинов Г. Нова българска литература. Еноха на възраждането. — С., 1947.

Мутафчиева В. Книга за Софроний. — С., 1978.

Нешев Г. Културни прояви на българския народ XV–XVIII век. — С., 1978.

Паисий Хилендарски и неговата епоха (1762–1962): Сборник от изследования по случай 200‑годишнината от История славянобългарска / Под ред. на Д. Косев и др. — С., 1962.

Пенев Б. История на новата българска литература. — С., 1933. Т. 2, 3.

Пенев Б. Паисий Хилендарски. — С., 1918.

Робинсон А. Н. Историография славянского возрождения и Паисий Хилендарский. Вопросы литературно — исторической типологии. — М., 1963.

Теодоров — Балан А. Софрони Врачански. — С., 1906.

Христов Х. Паисий Хилендарски. Неговото време, жизнен път и дело. — С., 1972.

Главы 6–8. Сербская, хорватская и словенская литературы

Leksikon pisaca Jugoslavije. — Beograd, 1972.

Деретић Ј. Доситеј и његово доба. — Београд, 1969.

История Югославии. — М., 1963. Т. 1.

Kocmuћ М. Доситеј Обрадовић у историјској перспективи XVIII и XIX века. — Београд, 1952.

Лесковац М. Српско грађанско песништво XVIII века. — Нови Сад, 1946.

Од барока до класицизма / Приред. М. Павић. — Београд, 1973.

Остојић Т. Захарија Орфелин: Живот и рад му. — Београд, 1923.

Павић М. Гаврил Стефановић Венцловић. — Београд, 1972.

Павић М. Историја српске књижевности барокнот доба (XVII и XVIII век). — Београд, 1970.

Скерлић Ј. Српска књижевност у XVIII веку. — Београд, 1966.

Урошевић М. Српска књижевност и XVIII веку. — Београд, 1957.

Angyal A. — Die slawische Barockwelt. — Leipzig, 1961.

Batušić N. Povijest hrvatskoga kazališta. — Zagreb, 1978.

Cronia A. Storia della letteratura serbo — croata. — Milano, 1956.

Grafenauer J. Kratka zgodovina starejšega slovenskega slovstva. — Celje, 1973.

Jugoslovenski književni leksikon. — Novi Sad, 1971.

Klaić V. Život i djela P. R. Vitezovića. — Zagreb, 1914.

Marković Z. Pjesnikinje starog Dubrovnika. Od sredine XVI do svršetka XVIII stoljeca u kulturnoj sredini svoga vremena. — Zagreb, 1970.

Obdobje razsvetljenstva slovenskem jeziku, knjiševnosti in kulturi. — Ljubljana, 1979.

Povijest hrvatske knjiševnosti. Knj. 3. Od Renesanse do Prosvjetiteljstva. — Zagreb, 1974.

Zupančič M. Literarno delo mladega A. T. Linharta. — Ljubljana, 1972.

Глава 9. Греческая литература

Legrand E., Petit L., Pernot H. Bibliographie hellénique; ou Description raisonnée des ouvrages publiés par des Grecs au dix — huitième siècle: En 2 vol. — P., 1918–1928.

Dimaras C. Th. La Grèce au temps des lumières. — Genève, 1969.

Papadopovblos Th. H. Studies and documents relating to the history of the Greek church and people under Turkish domination. — Bruxelles, 1952.

’′Ανθη ευλαβειας. ’′Εκδοση ’Αγγ. Παπακωστα. — ’Αθηνα, 1950.

Βιογραφικη Εγκυκλοπαιδεια ελληνων λογοτεχνων: Σε’4 Τ. — ’Αθηνα, 1976.

Βρανουσης Λ. Ρηγας/Βασικη βιβλιοθηκη, 10/. — ’Αθηνα, 1953

Βρανουσης Λ. Ρηγας: ’′Ερευνα, συναγωγη και μελετη. — ’Αθηνα, 1954.

Δασκαλακης Α. Κοραης και Κοδρικας: η μεγαλη φιλολογικη διαμαχη των ελληνων. — ’Αθηνα, 1966.

Δασκαλακης Α. Μελεται περι Ρηγα Βελεστινλη. — ’Αθηνα, 1964.

Δασκαλακης Α. ‘Ο Ρηγας Βελεστινλης ως διδασκαλος του γενους. — Αθηνα, 1977.

Δασκαλακης Α. Τα Εθνεγερτικα τραγουδια του Ρηγα Βελεστινλη. — ’Εκδοσεις Ε. Βαγιονακη. — ’Αθηνα, 197-.

Δημαρας Κ. Θ. ‘Ο ’Αδαμαντιος Κοραης και η εποχη του. — ’Αθηνα, 1981.

Δημαρας Κ. Θ. Νεοελληνικος Διαφωτισμοσ. — ’Αθηνα, 1977.

Καταρτζης Δ. Τα ευρισκομενα. — Αθηνα, 1970.

Κορδατος Γ. ‘Ο Ρηγας Φεραιος και η εποχη του. — ’Αθηνα, 1931.

Λασκαρης Ν. ‘Ιστορια του Νεοελληνικου θεατρου. — ’Αθηνα, 1938.

Μακρυκωστας Κ. Γ. Κοσμας ο Αιτωλος: ‘Ο ορθρος του Ευαγγελισμου της λευτεριας. — ’Αθηνα, 1977.

Πασχαλης Δ. Καισαριος Δαποντες. — Αθηνα, 1935.

Глава 10. Албанская литература

Histori e letërsisë shqipe/ Nën redaktimin e Dh. S. Shutëriqit, K. Bihikut, M. Domit. — Tiranë, 1959. I.

Petrotta G. Popolo, lingua e letteratura Albanese. Palermo, 1931.

III. Восточнославянские литературы Глава 1. Русская литература

Работы общего характера

Мезьер А. В. Русская словесность с XI по XIX столетие включительно: Библиогр. указ. — СПб., 1902. Ч. 2. Русская словесность XVIII и XIX ст.

История русской литературы XVIII века: Библиогр. указ. / Сост. В. П. Степанов, Ю. В. Стенник. — Л., 1968.

Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века: 1725–1800. — М., 1962–1967. Т. 1–5.

Быкова Т. А., Гурееич М. М., Козинцева Р. И. Описание изданий, напечатанных при Петре I: Сводный каталог. Доп. и прил. — Л., 1972.

Лисовский H. M. Библиография русской периодической печати 1703–1900 гг.: (Материалы для истории русской журналистики). — Пг., 1915.

Русская периодическая печать. (1702–1894): Справочник /Под ред. А. Г. Дементьева, А. В. Западова, М. С. Черепахова. — М., 1959.

Смирнов — Сокольский Н. П. Русские литературные альманахи и сборники XVIII–XIX вв. — М., 1965.

Сиповский В. В. Из истории русского романа и повести: (Материалы по библиографии, истории и теории русского романа). — Спб., 1903. Ч. 1. XVIII в.

История русской литературы: [В 10-ти т]. — М.; Л., 1941–1947. Т. 3–5.

История русской литературы: В 3‑х т. — М.; Л., 1958. Т. 1. Литература X–XVIII веков.

История русской литературы: В 4‑х т. — Л., 1980. Т. 1. Древнерусская литература: Литература XVIII века.

Благой Д. Д. История русской литературы XVIII века. — 4‑е изд., пересмотр. — М., 1960.

Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века. — М., 1939.

Пыпин А. Н. История русской литературы: [В 4‑х т.]. — 4‑е изд. — Спб., 1911–1913. Т. 3, 4.

Автономов Н. П. «Всякая всячина»: Сатирико — нравоуч. журн. 1769–1770 гг. Опыт исслед. — М., 1913.

Афанасьев А. Н. Русские сатирические журналы 1769–1774 годов. — 2‑е изд. — Казань, 1921.

Бадалич И. М., Кузьмина В. Д. Памятники русской школьной драмы XVIII века: (По загребским спискам). — М., 1968.

Берков П. Н. Введение в изучение истории русской литературы XVIII века. — Л., 1964. Ч. 1. Очерк литературной историографии XVIII в.

Берков П. Н. История русской журналистики XVIII века. — М.; Л., 1952.

Берков П. Н. История русской комедии XVIII в. — Л., 1977.

Берков П. Н. Проблемы исторического развития литератур: Статьи. — Л., 1981.

Валицкая А. П. Русская эстетика XVIII века: Ист. — пробл. очерк просветительской мысли. — М., 1983.

Веселовский А. А. Любовная лирика XVIII века: К вопросу о взаимоотношении народной и художественной лирики XVIII в. — Спб., 1909.

Возникновение русской науки о литературе. — М., 1975. XVIII век: Сб. ст. и матер. — М.; Л., 1935–1983. Сб. 1—14. — Изд. продолжается.

Всеволодский — Гернгросс В. Н. Русский театр: (От истоков до середины XVIII в.). — М., 1957.

Всеволодский — Гернгросс В. Н. Русский театр второй половины XVIII века. — М., 1960.

Грацианский П. С. Политическая и правовая мысль России второй половины XVIII в. — М., 1984.

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII века: (Дворянская фронда в литературе 1750–1760‑х годов). — М.; Л., 1936.

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века. — Л., 1938.

Гуковский Г. А. Русская поэзия XVIII века. — Л., 1927.

Западов А. В. Русская журналистика XVIII века. — М., 1964.

История русского романа: В 2‑х т. — М.; Л., 1962. Т. 1.

История русской драматургии: XVII — первая половина XIX в. — Л., 1982.

История русской журналистики XVIII–XIX веков. — 3‑е изд. — М., 1973.

История русской критики: В 2‑х т. — М.; Л., 1958. Т. 1.

История русской поэзии: В 2‑х т. — Л., 1968. Т. 1

Каменский З. А. Философские идеи русского Просвещения: (Деистическо — материалист. шк.) — М., 1971.

Краснобаев Б. И. Очерки истории русской культуры XVIII века: Общественная мысль. Школа. Наука. Искусство и литература. Книга и периодика. — М., 1972.

Кузьмина В. Д. Русский демократический театр XVIII века. — М., 1958.

Кулакова Л. И. Очерки истории русской эстетической мысли XVIII века. — Л., 1968.

Кулешов В. И. История русской критики XVIII–XIX веков. — М., 1978.

Курилов А. С. Литературоведение в России XVIII века. — М., 1981.

Ливанова Т. Н. Русская музыкальная культура XVIII века в ее связях с литературой, театром и бытом: (Исслед. и матер.). — М., 1952–1953. Т. 1, 2.

Макогоненко Г. П. От Фонвизина до Пушкина: Из истории русского реализма. — М., 1969.

Моисеева Г. Н. Древнерусская литература в художественном сознании и исторической мысли России XVIII века. — Л., 1980.

Морозов П. О. История русского театра до половины XVIII столетия. — Спб., 1889.

Москвичева Г. В. Жанры русского классицизма. — Горький, 1971–1974. Ч. 1–3.

На путях к романтизму: Сб. науч. тр. — Л., 1984.

Орлов В. Н. Русские просветители 1790–1800‑х годов. — 2‑е изд. — М., 1953.

Орлов П. А. Русский сентиментализм. — М., 1977.

Павлович С. Э. Пути развития русской сентиментальной прозы XVIII века. — Саратов, 1974.

Панегирическая литература петровского времени / Изд. подгот. В. П. Гребенюк. М., 1979? (Рус. старопечат. лит. (XVI — первая четверть XVIII в.).

Пекарский П. П. Введение в историю просвещения в России XVIII столетия. Спб., 1862.

Пекарский П. П. История имп. Академии наук в Петербурге. — Спб., 1870, 1873. Т. 1, 2.

Проблемы реализма в русской литературе XVIII века: Сб. ст. — М.; Л., 1940.

Проблемы русского Просвещения в литературе XVIII века. — М.; Л., 1961.

Развитие реализма в русской литературе: В 3‑х т. — М., 1972. Т. 1. Просветительский реализм: Утверждение критического реализма.

Русская литература XVIII века и славянские литературы: Исслед. и матер. — М.; Л., 1963.

Русские драматурги XVIII–XIX вв.: Моногр. очерки. В 3‑х т. — Л.; М., 1959. Т. 1. Русские драматурги, XVIII в.

Сакулин П. Н. История новой русской литературы: Эпоха классицизма. — М., 1918.

Семенников В. П. Русские сатирические журналы 1769–1774 гг.: Разыскания об издателях их и сотрудниках. — Спб., 1914.

Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. — Спб., 1909–1910. Т. 1, вып. 1, 2.

Смирнов А. А. Литературная теория русского классицизма. — М., 1981.

Соколов А. Н. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой половины XIX века. — М., 1955.

Солнцев В. Ф. «Всякая всячина» и «Спектатор»: (К истории русской сатирической журналистики XVIII в.). — Спб., 1892.

Солнцев В. Ф. «Смесь»: (Сатирический журнал 1769 г.). — Спб., 1893.

Сперанский М. Н. Рукописные сборники XVIII века: Матер. для истории рус. лит. XVIII в. — М., 1963.

Стенник Ю. В. Жанр трагедии в русской литературе: Эпоха классицизма. — Л., 1981.

Стенник Ю. В. Русская сатира XVIII века. — Л., 1986.

Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. — Спб., 1889. Т. 1, 2.

Тихонравов Н. С. Сочинения. — М., 1898. Т. 2, 3, т. 1, 2.

Щипанов И. Я. Философия русского Просвещения: вторая половина XVIII в. — М., 1971.

Gesemann W. Die Entdeckung der unteren Volksschichten durch die russische Literatur: Zur Dialektik eines literarischen Motivs von Kantemir bis Belinskij. — Wiesbaden, 1972.

Grasshoff H., Lauch A., Lehmann U. Humanistische Traditionen der russischen Aufklärung. — B., 1974.

Harder H. — B. Studien zur Geschichte der russischen klassizistischen Tragödie, 1747–1769. — Wiesbaden, 1962.

Jekutsch U. Das Lehrgedicht in der russischen Literatur des 18. Jahrhunderts. — Wiesbaden, 1981.

Körner R. Materialien zur Typologie und Entwicklung der russischen klassizistischen Idylle (1748–1764). — Marburg / Lahn, 1972.

Kroneberg B. Studien zur Geschichte der russischen klassizistischen Elegie. — Frankfurt a. M., 1972.

Kuntze K. Studien zur Geschichte der russischen satirischen Typenkomödie, 1750–1772. — Frankfurt a. M., 1971.

Lauer R. Gedichtform zwischen Schema und Verfall: Sonett, Rondeau, Madrigal, Ballade, Stanze und Triolett in der russischen Literatur des 18. Jahrhunderts. — München, 1975.

Neuhäuser R. Towards the romantic age: Essays on sentimental and preromantic literature in Russia. — The Hague, 1974.

Russian literature in the age of Catherine the Great: A collection of essays. — Oxford, 1976.

Schenk D. Studien zur anakreontischen Ode in der russischen Literatur des Klassizismus und der Empfindsamkeit. — Frankfurt a. M., 1972.

Schleiter H. Studien zur Geschichte des russischen Rührstücks, 1758–1780. — Wiesbaden, 1968.

Schroeder H. Russische Verssatire im 18. Jahrhunderts. — Köln; Graz, 1962.

Silbaioris R. Russian versification; The theories of Trediakovskij, Lomonosov and Kantemir. — N. Y.; L., 1968.

Studien zur Geschichte der russischen Literatur des 18. Jahrhunderts. — B., 1963–1970. Bd. 1–4.

Wilson R. K. The literary travelogue: A comparative study with special relevance to Russian literature from Fonvizin to Pushkin. — The Hague, 1973.

Работы об отдельных писателях

Берков П. Н. В. В. Капнист, 1757–1823. — М.; Л., 1950.

Берков П. Н. В. И. Лукин, 1737–1794. — М.; Л., 1950.

Гордин Я. А. Хроника одной судьбы: В Н. Татищев. — М., 1980.

Долгова С. Р. Творческий путь Ф. В. Каржавина. — Л., 1984.

Западов А. В. Поэты XVIII века: А. Кантемир, А. Сумароков, В. Майков, М. Херасков. Лит. очерки. — М., 1984.

Западов А. В. Поэты XVIII века: М. В. Ломоносов, Г. Р. Державин. — М., 1979.

Коган Ю. Я. Просветитель XVIII века Я. П. Козельский. — М., 1958.

Кузьмин А. Г. Татищев. — М., 1981.

Кулакова Л. И. Я. Б. Княжнин, 1742–1791. — М.; Л., 1951.

Кулакова Л. И. Петр Алексеевич Плавильщиков, 1760–1812. — М.; Л., 1952.

Лозинская Л. Я. Во главе двух академий: Е. Р. Дашкова. — 2‑е изд., испр. и доп. — М., 1983.

Лященко А. И. К истории русского романа: Публицистический элемент в романах Ф. А. Эмина. — Спб., 1898.

Майков Л. Н. О жизни и сочинениях Василия Ивановича Майкова. — СПб., 1867.

Мацай А. И. «Ябеда» В. В. Капниста. — Киев, 1958.

Слонимский А. Л. О языке произведений И. Ф. Богдановича. — Воронеж, 1906.

Терновский И. М. И. И. Хемницер и язык его басен. — Воронеж, 1885.

Тупиков Н. М. М. И. Веревкин: (Ист. — лит. очерк). — Спб., 1895.

Чебышев А. А. Н. П. Николев: (Ист. — лит. очерк). — Воронеж, 1891.

Шкловский В. Б. Матвей Комаров житель города Москвы. — Л., 1929.

Шкловский В. Б. Чулков и Левшин. — Л., 1933.

Языков Д. Д. Ипполит Федорович Богданович: Биогр. очерк. — М., 1903.

Garrard J. G. Mixail Čulkov: An introduction to his prose and verse. — The Hague; P., 1970.

Guski H. Die satirischen Komödien VI. I. Lukins (1737–1794): Ein Beitrag zur Typologie der russischen Komödie der Aufklärungszeit. — München, 1973.

Mathauserová S. Ruský zdroj monologické románové formy: (M. D. Čulkov). — Pr., 1961.

Mazon A. Deux Russes écrivains français: [Alexandre Mikhailovitch Béloselski — Bélozerski et Élim Mestcherski]. — P., 1964.

Феофан Прокопович

Морозов П. О. Феофан Прокопович как писатель: (Очерк из истории рус. лит. в эпоху преобразования). — СПб., 1880.

Ничик В. М. Феофан Прокопович. — М., 1977.

Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время. — Спб., 1868.

Кантемир

Бобынэ Г. Е. Философские воззрения Антиоха Кантемира. — Кишинев, 1981.

Радовский М. И. Антиох Кантемир и Петербургская Академия наук. — М.; Л., 1959.

Grasshoff H. Antioch Dmitrievič Kantemir und Westeuropa: Ein russischer Schriftsteller des 18. Jahrhunderts und seine Beziehungen zur westeuropäischen Literatur und Kunst. — B., 1966.

Тредиаковский

Breitschuh W. Die Feoptija V. K. Trediakovskijs: Ein physikotheologisches Lehrgedicht im Russland des 18. Jahrhunderts. — München, 1979.

Ломоносов

Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. Полн. собр. соч. — М., 1875. Т. 2.

Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени: 1750–1765. — М.; Л., 1936.

Будилович А. С. М. В. Ломоносов как натуралист к филолог. — Спб., 1869.

Будилович А. С. М. В. Ломоносов как писатель: Сб. матер. для рассмотрения авторской деятельности Ломоносова. — Спб., 1871.

Западов А. В. Отец русской поэзии: О творчестве Ломоносова. — М., 1961.

Лебедев Е. Н. Огонь — его родитель. — М., 1976.

Литературное творчество М. В. Ломоносова: Исслед. и матер. — М.; Л., 1962.

Моисеева Г. Н. Ломоносов и древнерусская литература. — Л., 1971.

Морозов А. А. Ломоносов. — 5‑е изд. — М., 1965.

Морозов А. А. М. В. Ломоносов: Путь к зрелости. 1711–1741. — М.; Л., 1962.

Павлова Г. Е., Федоров А. С. Михаил Васильевич Ломоносов. — М., 1980.

Grasshoff H. Michail Lomonossow: Der Begründer der neueren russischen Literatur. — Halle (Salle), 1962.

Сумароков

Берков П. Н. А. П. Сумароков: 1717–1777. — Л.; М., 1949.

Булич Н. Н. Сумароков и современная ему критика. — СПб., 1854.

А. П. Сумароков: Его жизнь и сочинения: Сб. ист. — лит. ст. /Сост. В. И. Покровский. — 2‑е изд., доп. — М., 1911.

Новиков

Боголюбов В. Н. И. Новиков и его время. — М., 1916.

Западов А. В. Новиков. — М., 1968.

Макогоненко Г. П. Николай Новиков и русское Просвещение XVIII века. — М.; Л., 1951.

Мартынов И. Ф. Книгоиздатель Николай Новиков. — М., 1981.

Monnier A. Un publiciste fronder sous Catherine II Nicolas Novikov. — P., 1981.

Фонвизин

Благой Д. Д. Д. И. Фонвизин. — М., 1945.

Вяземский П. А. Фонвизин. — Полн. собр. соч. — Спб., 1880. Т. 5.

Кулакова Л. И. Д. И. Фонвизин: Биография писателя. — М., Л.; 1966.

Макогоненко Г. П. Денис Фонвизин: Творческий путь. — М.; Л., 1961.

Пигарев К. В. Творчество Фонвизина. — М., 1954.

Рассадин Ст. Фонвизин. — М., 1980.

Moser Ch. A. Denis Fonvizin. — Boston, 1979.

Strycek A. La Russie des lumières: Denis Fonvizine. — P., 1976.

Державин

Благой Д. Д. Державин. — M., 1944.

Грот Я. К. Жизнь Державина по его сочинениям и письмам и по историческим документам. — Спб., 1880–1883. Т. 1, 2.

Западов А. В. Державин. — М., 1958.

Западов А. В. Мастерство Державина. — М., 1958.

Михайлов О. Н. Державин. — М., 1977.

Clardy J. V. G. R. Derzhavin: A political biography. — The Hague; P., 1967.

Kölle H. Farbe, Licht und Klang in der malenden Poesie Deržavins. — München, 1966.

Радищев

Бабкин Д. С. А. Н. Радищев: Лит. — обществ. деятельность. — М.; Л., 1966.

Биография А. Н. Радищева, написанная его сыновьями. — М.; Л., 1959.

Благой Д. Д. Александр Радищев: 1799–1949. — М., 1949.

Горбунов М. А. Философские и общественно — политические взгляды А. Н. Радищева. — М., 1949.

Евгеньев Б. А. Н. Радищев: 1749–1802. — М., 1949.

Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Запретная мысль обретает свободу: 175 лет борьбы вокруг идейного наследия Радищева. — М., 1966.

Кулакова Л. И. Композиция «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева. — Л., 1972.

Кулакова Л. И. А. Н. Радищев: Очерк жизни и творчества. — Л., 1949.

Кулакова Л. И., Западов В. А. А. Н. Радищев: «Путешествие из Петербурга в Москву». Комментарий. — Л., 1974.

Макогоненко Г. П. Радищев и его время. — М., 1956.

Орлов В. Н. Радищев и русская литература. — 2‑е изд., доп. — Л., 1952.

Пугачев В. В. А. Н. Радищев: (Эволюция обществ. — полит. взглядов). — Горький, 1960.

Светлов Л. Б. А. Н. Радищев: Критико — биогр. очерк. — М., 1958.

Семенников В. П. Радищев: Очерки и исслед. — М.; Пг., 1923.

Татаринцев А. Г. А. Н. Радищев: Арх. разыскания и находки. — Ижевск, 1984.

Татаринцев А. Г. Сатирическое воззвание к возмущению. — Саратов, 1965.

McConnell A. A Russian philosophe Alexander Radishchev: 1749–1802. — The Hague, 1964.

A. N. Radiščev und Deutschland: Beiträge zur russischen Literatur des ausgehenden 18. Jahrhunderts. — B., 1969.

Крылов

Гордин М. А., Гордин Я. А. Театр Ивана Крылова. — Л., 1983.

Западов А. В. И. А. Крылов: 1769–1844. — М.; Л., 1951.

Иван Андреевич Крылов: Проблемы творчества. — Л., 1975.

И. А. Крылов: Исслед. и матер. — М., 1947.

Степанов Н. Л. Крылов. — 2‑е изд., испр. и доп. — М., 1969.

Степанов Н. Л. И. А. Крылов: Жизнь и творчество. — М., 1958.

Kołakowski T. Dramaturgia Iwana Kryłowa. — Wrocław etc., 1968.

Карамзин

Канунова Ф. З. Из истории русской повести: (Ист. — лит. значение повестей Н. М. Карамзина). — Томск, 1967.

Кислягина Л. Г. Формирование общественно — политических взглядов Н. М. Карамзина: (1785–1803). — М., 1976.

Пирожкова Т. Ф. Н. М. Карамзин — издатель «Московского журнала»: (1791–1792). — М., 1978.

Погодин М. П. Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. — М., 1866. Ч. 1, 2.

Сиповский В. В. Н. М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника». — Спб., 1899.

Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка XVIII — начала XIX века: Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. — М., 1985.

Эйдельман Н. Я. Последний летописец. — М., 1983.

Anderson R. B. N. M. Karamzin’s prose: The teller in the Tale. A study in narrative technique. — Houston, 1974.

Essays on Karamzin: Russian man — of — letters, political thinker, historian, 1766–1826 / Ed. J. L. Black. — The Hague; P., 1975.

Nebel H. M. N. M. Karamzin, a Russian sentimentalist. — The Hague; Paris, 1967.

Rothe H. N. M. Karamzins europäische Reise: Der Beginn des russischen Romans. Philologische Untersuchungen. — Bad Homburg etc., 1968.

Глава 2. Украинская литература

Общие работы

Книги гражданського друку, видані на Україні: XVIII — перша половина XIX ст. Каталог / Склав С. О. Петров. — Харків, 1971.

Від Вишенського до Сковороди: (З історїі філос. думки на Україні XVI–XVIII ст.). — Київ, 1972.

Грицай М. С. Українська драматургія XVII–XVIII ст. — Київ, 1974.

Деркач Б. А. Перекладна українська повість XVII–XVIII століть. — Київ, 1960.

Жимецкий П. «Энеида» И. П. Котляревского и древнейший список ее в связи с обзором малорусской литературы XVIII века. — Киев, 1900.

Історія української літератури: У 8‑ми т. — Київ, 1967. Т. II. Становлення нової літератури. Друга половина XVIII — тридцяті роки XIX ст.

Кашуба М. В. Георгий Конисский. — М., 1979.

Марковський С. Український вертеп: Розвідки й тексти. — Київ, 1929.

Махновець Л. Сатира і гумор української прози XVI–XVIII ст. — Київ, 1964.

Мишанич О. В. Українська література другої половини XVIII ст.: Усна народна творчість. — Київ, 1980.

Петров Н. И. Очерки из истории украинской литературы XVII и XVIII веков. — Киев, 1911.

Щеглова С. А. «Богогласник»: Ист. — лит. исслед. — Киев, 1918.

Ерчић В. Мануил (Михаил) Козачинскиј и његова траедокомедија. — Нови — Сад; Београд, 1980.

Сковорода

Багалій Д. І. Український мандрований філософ Г. С. Сковорода. — Харкїв, 1926.

Іваньо І. В. Філософія і стиль мислення Г. Сковороди. — Київ, 1983.

Мишанич О. В. Григорій Сковорода і усна народна творчість. — Київ, 1976.

Попов П. М. Григорій Сковорода. — [2‑е изд.]. — Київ, 1969.

Редько М. Світогляд Г. С. Сковороди. — Львів, 1967.

Сковорода Г. Біобліографія. — 2‑е изд., испр. и доп. — Харків, 1972.

Сковорода Г. Матеріали про відзначення 250-річчя з дня народження. — Київ, 1975.

Табачников И. А. Григорий Сковорода. — М., 1972.

Філософія Григорія Сковороди. — Київ, 1972.

Глава 3. Белорусская литература

Дорошевич Э., Конон В. Очерк истории эстетической мысли Белоруссии. — М., 1972.

Конон В. От Ренессанса к классицизму: Становление эстетической мысли Белоруссии в XVI–XVIII вв. — Минск, 1978.

Мальдзіс А. І. Беларусь у люстэрку мемуарнай літаратуры XVIII стагоддзя: Нарысы быту і звычаяу. — Мінск, 1982.

Мальдзіс А. І. На скрыжаванні славянскіх традыцый: Літаратура Беларусі пераходнага перыяду. Другая палавіна XVII–XVIII ст. — Мінск, 1980.

Охрименко П. П. Белорусская литература второй половины XVII–XVIII веков. — Гомель, 1957.

Усікаў Я. К. Беларуская камедыя: (Ля вытокаў жанру). — Мінск, 1964.

Lewin P. Intermedia wschodniosłowianskie XVI–XVIII wieku. — Wrocław, 1967.

IV. Литературы Прибалтики Глава 1. Литовская литература

Общие работы

Gineitis L. Klasicismo problema lietuvių literatūroje. — Vilnius, 1972.

Girdzijauskas J. Lietuvių eilėdara: Silabinės — toninės eilėdaros susiformavimas. — Vilnius, 1966.

Pakalniškis R. Lietuvių poema: Pagrindinės žanrinės formos. — Vilnius, 1981.

Донелайтис

Довейка К. Кристионас Донелайтис. — Вильнюс, 1963.

Gineitis L. Kristijonas Donelaitis ir jo epocha. — Vilnius, 1964.

Kabelka J. Kristijono Donelaičio raštų leksika. — Vilnius, 1964.

Lebedienė E. Kristijono Donelaičio bibliografija. — Vilnius, 1964.

Глава 2. Латышская литература

Валескалн П. И. Очерк развития прогрессивной философской и общественно — политической мысли в Латвии. — Рига, 1967.

Apīnis A. Latviešu grāmatniecība: No pirmsākumien līdz 19. gs. beigām. — Rīga, 1977.

Valeinis V. Latviešu lirikas vēsture. — Rīga, 1976.

Latviešu literatūras darbinieki: Biogrāfiska vārdn.ca. — Rīga, 1965.

Merkel G. H. Die Letten, vorzüglich in Liefland, am Ende des Philosophischen Jahrhunderts. — Leipzig, 1796.

Глава 3. Эстонская литература

Alttoa V., Valmet A. 17. sajandi ja 18. sajandi alguse eestikeelne juhuluule. — Tallinn, 1973.

Vinkel A. Eesti rahvaraamat: Ülevaade XVIII ja XIX Sajandi lugemisvarast. — Tallinn, 1966.

Webermann O. A. Studien zur volkstümlichen Aufklärung in Estland: Friedrich Gustav Arvelius (1753–1806). — Göttingen, 1978.

V. Литературы Американского континента Глава 1. Литература североамериканских колоний и США

Общие работы

Истоки и формирование американской национальной литературы, XVII–XVIII вв. — М., 1985.

The American literary revolution, 1783–1837/ Ed. with a pref. R. E. Spiller. — Garden City (N. Y.), 1967.

Angoff Ch. A literary history of the American people: In 4 vol. Vol. 2. From 1750 to 1815. — N. Y.; L., 1931.

A history of American literature: In 4 vol./ Ed. W. P. Trent. — Cambridge; N. Y., 1918. Vol. 1.

Intellectual history in America: Contemporary essays on Puritanism, Enlightenment and Romanticism. — N. Y., 1968. Vol. 1.

May H. F. The Enlightenment in America. — N. Y., 1976.

Meserve W. J. American drama to 1900: A guide to information Sources. — Detroit, 1980.

Stroh G. W. American ethical thought. — Chicago, 1979.

Untermeyer L. American poetry from the beginning to Whitman. — N. Y., 1931.

Wegelin O. Early American plays 1714–1830: Being a comp. of the titles of plays by American authors, publ. and performed in America previous to 1830/ Ed. with an introd. J. Malone. — N. Y., 1968.

Wright L. H. American fiction, 1774–1850: A contribution toward a Bibliography. — San Marino (Cal.), 1939.

Ziff L. Puritanism in America: New culture in a new world. — N. Y., 1973.

Ранний этап Просвещения. Франклин. Эдвардс

Владимиров В. Н. Франклин. — М., 1934.

Иванов Р. Ф. Франклин. — М., 1972.

Aldridge А. О. Benjamin Franklin: philosopher and man. — Philadelphia, 1965.

Aldridge А. О. Jonathan Edwards. — N. Y., 1966.

American literature, 1764–1789. The Revolutionary years / Ed. E. Emerson. — Madison (Wis.), 1977.

Barbour F. M. A concordance to the sayings in Franklin’s Poor Richard. — Detroit, 1974.

Burlingame R. Benjamin Franklin: the first Mr. American. — N. Y., 1955.

Davidson E. H. Jonathan Edwards: The narrative of a Puritan Mind. — Boston, 1966; Cambridge (Mass.), 1968.

Fay B. Franklin, the apostle of modern times. — Boston, 1929.

Keyes N. B. Ben Franklin. An affectionate portrait. — Kingswood; Surrey, 1956.

Miller P. Jonathan Edwards. — N. Y., 1949.

Russell Ph. Benjamin Franklin, the first civilized American. — N. Y., 1930.

Tyler M. C. The literary history of the American Revolution, 1763–1783: In 2 vol. — N. Y., 1957.

Van Doren C. Benjamin Franklin. — N. Y., 1938.

Американская революция и второй этап американского Просвещения. Джефферсон. Пейн

Севастьянов Г. Н., Уткин А. И. Томас Джефферсон. — М., 1976.

Aldridge A. O. Man of reason. The life of Thomas Paine. — Philadelphia; N. Y., 1959.

Berman E. D. Thomas Jefferson among the arts. An essay in early American esthetics. — N. Y., 1947.

Boorstin D. J. The lost world of Thomas Jefferson/ With a new pref, by J. Boorstin. — Chicago; L., 1981.

Bottorff W. K. Thomas Jefferson. — N. Y., 1979.

Brodie F. M. Thomas Jefferson: An intimate history. — N. Y., 1974.

Chinard G. Thomas Jefferson: The apostle of Americanism. — 2nd ed. rev. — Ann Arbor (Mich.), 1957.

Conway M. D. The life of Thomas Paine. With a history of his literary, political, and religious career in America, France, and England. To which is added a sketch of Paine by William Cobbett. — L., 1909.

Edwards S. Rebel! A biography of Tom Paine. — N. Y.; Wash., 1974.

Foner E. Tom Paine and revolutionary America. — L., 1977.

Huddleston E. L. Thomas Jefferson: A reference guide. — Boston, 1982.

Lewis J. Thomas Paine, Author of the Declaration of independence. — N. Y., 1947.

Malone D. Jefferson and his time: In 6 vol. — Boston, 1948–1981.

Thomas Jefferson: The man… His world… His influence/ Ed. L. Weymouth. — L., 1973.

Williamson A. Thomas Paine. His life, work and times. — L., 1973.

Wilson J. D., Ricketson W. F. Thomas Paine. — Boston, 1978.

Woodward W. E. Tom Paine: America’s godfather, 1737–1809. — N. Y., 1945.

Революционная поэзия. Френо. Прозаические жанры

Austin M. S. Philip Freneau. The poet of the Revolution: A history of his life and times. — Detroit, 1968.

Christadler M. Der amerikanische Essay, 1720–1820. — Heidelberg, 1968.

Ellis J. J. After the Revolution: profiles of early American culture. — N. Y., L., 1979.

Ford A. L. Joel Barlow. — N. Y., 1971.

Forman S. E. The political activities of Philip Freneau. — Baltimore, 1902.

Free W. J. The Columbian magazine and American literary nationalism. — The Hague; P., 1968.

Gimmestad V. E. John Trumbull. — N. Y., 1974.

Hirsch D. H. Reality and idea in the early American novel. — The Hague; P., 1971.

Leary L. That rascal Freneau: A study in literary failure. — [New Jersey, 1941].

Marder D. Hugh Henry Brackenridge. — N. Y., 1967.

Marsh Ph. M. Philip Freneau: Poet and journalist. — Minneapolis (Minn.), 1967.

Marsh Ph. M. The works of Philip Freneau: A critical study. — Metuchen (N. J.), 1968.

Miller W. C. Joel Barlow: revolutionist. — L., 1791—92; Hamburg, 1932.

Newlin C. M. The life and writings of Hugh Henry Brackenridge. — Princeton, 1932.

Petter H. The early American novel. — Columbus (Ohio), 1971.

Ringe D. A. Charles Brockden Brown. — New Haven (Conn.), 1966.

Silverman K. Timothy Dwight. — N. Y., 1969.

Todd Ch. B. Life and letters of Joel Barlow. Poet, statesman, philosopher. — N. Y., 1970.

Vitzthum R. C. Land and sea: The lyric poetry of Philip Freneau. — Minneapolis (Minn.), 1978.

Глава 2. Литература Канады

Литература на французском языке

Grandpré P. de Histoire de la littérature française du Québec. — Montréal, 1967. Vol. 1.

Mailhot L. La littérature Québécoise. — P., 1974.

Marion S. Les lettres canadiénnes d’autrefois. — Hull; Ottava, 1939–1940. Vol. 1, 2.

Roy C. Nos origines littéraires. — Québec, 1909.

Viatte A. Histoire littéraire de l’Amérique française des origines à 1950. — Québec; P., 1954.

Литература на английском языке

Gnarowski M. A concise bibliography of English — Canadian literature. — Toronto, 1973.

Literary history of Canada: Canadian literature in English. — 2nd ed. — Toronto; Buffalo, 1977. Vol. 1.

Pacey. D. Creative writing in Canada: A short history of English — Canadian literature. — Toronto, 1952.

Pierce L. An outline of Canadian literature French and English. — Montreal et. al., 1928.

Story N. The Oxford companion to Canadian history and literature. — Toronto et. al., 1967.

Глава 3. Литературы Латинской Америки

Общие работы

История литератур Латинской Америки: От древнейших времен до начала Войны за независимость / Отв. ред. В. Б. Земсков. — М., 1985.

Культура испанских колоний

Lazo R. Historia de la literatura hispanoamericana: El período colonial (1492–1780). — México, 1965.

Литература Бразилии. Гонзага

Candido A. Formação da literatura brasileira: Momentos decisivos. Vol. l. (1750–1836). — São Paulo, [1959].

Castello J. A. A literatura brasileira. Vol. 1.: Manifestações literárias da era colonial (1500–1836). — 3-a ed. — São Paulo, 1969.

Castro Osório J. de. Gonzaga e a justiça: Confrontação de Baltasar Gracián e Tomás António Gonzaga. — Lisboa, 1950.

Cruz A. Tomás António Gonzaga: Algunas notas biográficas inéditas e otras páginas. — Pôrto, 1944.

A literatura no Brasil. Vol. 1. Dir. de A. Coutinho. — Rio de Janeiro, 1956.

Rodrìgues Lapa M. As «Cartas chilenas»: Um problema histórico e filológico. — Rio de Janeiro, 1958.

Romero S. Historia da literatura brasileira Vol. 2/ Organ. e prefac. por N. Romero. — 6-a ed. — Rio de Janeiro, 1960.

VI. Литературы Ближнего и Среднего Востока Глава 1. Турецкая литература

Маштакова Е. И. Турецкая литература конца XVII — начала XIX в.: К типологии переходного периода. — М., 1984.

Gölpinarli, A., Divan siiri. XVIII yüzycl. — Istanbul, 1955.

Karacalioglu, S. Türk siir sanati. — Istanbul, 1966.

Karaalioglu, S. K. Rimli motifli türk edebıyatı tarihi.

Baslangiçtan tanzimata. — Istanbul, 1973.

Kocatürk, V. M. Turk edebiyati tarihi. Baslangiçtan bugune kadar turk edebiyatinin tarihi, tahlili ve tenkidi. — Ankara, 1964.

Kocatürk, V. Türk nesri antolojisi Baslangiçtan bugüne kadar turk edebijatuun alaninda yazilmis en guzel esereeri. — Ankara, 1963.

Nazioglu, H. — Nedimin divan siirene getirdigi yenilik. — Ankara, 1957.

Kurtulus, Baki, Şair ve yazarlarin hayati. — Ankara, 1959.

Nüzhet, S. Seyh Galip. — Istanbul, 1932.

Nevzat., Y. Nedim. Hayati, sanati, siirleri. — Istanbul, 1953.

Paskowicka — Rymkiewicz S., Borzecka M., Labecka — Koecher M., Historia literatury tureckiej, Zarys. — Wrocław, 1971, S. 156–167.

Özkiriml: Atilla Nedim. — Istanbul, 1974

Mollov R. Au sujet de la division en periodes de la litterature turque medievale. — Etudes balkanigues, 1966, t. 4, p. 175–197.

Глава 2. Арабская литература

ал-Джабарти А. Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хроника событий. М., 1962.

Крымский А. Е. История новой арабской литературы. — М., 1971.

Brockelmann C. Geschichte der Arabischen Litteratur. 2 Bd. Weimar — Berlin, 1898–1902; Suppl. I–III. Leiden, 1937–1942.

Denon V. Voyage dans la Basse et la Haute Egypte pendant les campagnes des général Bonapart. 3 vol. — P., 1798–1802.

Heywarth — Dunne, J. Arabic Literature in Egypt in the Eighteenth Century with some Reference to the Poetry and Poets. — Bull. School Orient. Stud., 1938, Vol. 9, pt. 3, p. 675–689.

Lane E. W. An Account the Manners and Customs of the Modern Egyptians. — L., 1836. 2 Vol.

Глава 3. Персидская литература

Бертельс Е. Э. Персидский театр. — Л., 1924.

Шварц Э. А. К истории изучения фольклора Ирана. — Душанбе, 1974.

Рашиди Йосеми, Голам Реза. Адабийат-е моасер. — Тегеран, 1973.

Глава 4. Афганская литература

Ганковский Ю. В. Империя Дуррана. — М., 1958.

Риштин Сиддикулла. Ды пашто адаб тарих. — Кабул, 1954.

Рафи X. Ды пашто пыхвани-Тазкире. — Кабул, 1971.

Глава 5. Курдская литература

Руденко М. Б. Описание курдских рукописей ленинградских собраний. — М., 1965.

Хазнадар М. Очерк истории современной курдской литературы. — М., 1967.

VII. Литературы Средней Азии и Казахстана Глава 1. Таджикская литература

Айни С. Очерки и статьи. — Собр. соч. М., 1975. Т. 6.

Амирқулов С. Ҷунайдулло Ҳозик ва достони ӯ «Юсуф ва Зулайхо». — Душанбе, 1967.

Амонов Р. Лирикаи халқии тоҷик. — Душанбе, 1968.

Богоутдинов А. М. Очерки по истории таджикской философии. — Сталинабад, 1961.

Каримов У. Адабиёти тоҷик дар нимаи дуввуми асри XVIII ва аввали асри XIX. — Душанбе, 1974.

Каримов У. Мирзо Содики Муншӣ: (Аҳвол ва осори шоир). — Душанбе, 1972.

Каримов У. Нозими Хуҷандӣ. — Душанбе, 1978.

Маьсумӣ Н. Адабиёти тоҷик дар асри XVIII ва нимаи аввали асри XIX. — Душанбе, 1962.

Глава 2. Узбекская литература

Абдуллаев В. Хоксор ва Нишотий. — Самарканд, 1960.

Валихўжаев Б. Ўзбек эпик поэзияси тарихидан. — Тошкент, 1974.

Каюмов А. Қӯқон адабий муҳити: (XVIII–XIX асрлар). — Тошкент, 1961.

Қор — Оглы Х. Г. Узбекская литература. — 2‑е изд. — М., 1976.

Қурамбоев К. Ўзбек — туркман адабий алоқалари. — Тошкент, 1978.

Муминов И. М. Философские взгляды Мирзы Бедиля. — Ташкент, 1957.

Муниров Қ. Мунис, Огаҳий ва Баёнийнинг тарихий асарлари. — Тошкент, 1960.

Расулев X. Ўзбек эпик шеъриятида халқчиллик: XVIII аср ва XIX асрнинг биринчи ярми. — Тошкент, 1973.

Ўзбек адабиёти тарихи: В 5-ти т. — Тошкент, 1978. Т. 3, 4.

Глава 3. Туркменская литература

Агаева М. Р. Туркменская литература: Рекоменд. библиогр. указ. — М., 1980.

Кор — Оглы Х. Г. Туркменская литература. — М., 1972.

Мередов А. Шейдайы: (Дерңевлер ве текстлер). — Ашгабат, 1964.

Ѳвезгелдиев М. Шабендәниң эдеби мирасы. — Ашгабат, 1974. Кит. 1, 2. XVIII–XIX асыр туркмен эдебия — тының тарыхы боюнча очерклер. — Ашгабат, 1967.

Сосонкин И. Л. Из истории эстетической мысли в Туркменистане: (Махтумкули, Кемине, Молланепес). — Ашхабад, 1969.

Түркмен эдебиятының тарыхы. — Ашгабат, 1975–1976. — Т. 2, кит. 1, 2.

Хыдыров Е., Ильясов О. Гадымы түркмен эдебияты. — Чэрҗев, 1981. — Ч. II. XIV асырдан XVIII асыра ченли.

Махтумкули

Ашыров А. Магтымгулының голязмаларынын, Тесвири. — Ашгабат, 1984.

Гаррыев Б. А. Магтымгулы. — Ашгабат, 1975.

Магтымгулы: Бейик шахырың 225 йыллыгына багышланан макалалар йыгындысы. — Ашгабат, 1959.

Магтымгулы: (Шахырың өмрүне ве дөредиҗилигине дегишли макалалар йыгындысы). — Ашгабат, 1960.

Махтумкули: (Сб. ст. о жизни и творчестве поэта). — Ашхабад, 1960.

Мырадов С. Асырларың җүммүшинден: (Магтымгулы хакында ойланмалар). — Ашгабат, 1978.

Оразов Т. Этические взгляды Махтумкули. — Ашхабад, 1974.

Чарыев Г. О. Магтымгулы — акылдар. — Ашгабат, 1971.

Глава 4. Казахская литература

Сидельников В. М. Устное поэтическое творчество казахского народа: Библиогр. указ. 1771–1966 гг. — Алма — Ата, 1969.

Эльконина Ф. И. Казахская литература: Рекоменд. указ. — М., 1973.

Ауэзов М. Мысли разных лет: По литературным тропам. — Алма — Ата, 1961.

Эдеби мүра жэне оны зерттеу. — Алматы, 1961.

Бейсембиев К. Очерки истории общественно — политической и философской мысли Казахстана: (Дореволюционный период). — Алма — Ата, 1976.

Валиханов Ч. Ч. Избранные произведения. — Алма — Ата, 1958.

Габдуллин М. Қазақ халқының ауыз эдебиеті. — Алматы, 1964.

Ерте дэуірдегі қазақ эдебиеті (XV–XVIII ғғ.): Зерттеулер. — Алматы, 1983.

Жүмалиев Қ. Қазақ эпосы мен әдебиет тарихының мәселелері. — Алматы, 1958.

Жүмалиев Қ. XVIII–XIX ғасырлардағы қазақ әдебиеті. — Алматы, 1967.

Исмаилов Е. Акыны. — Алма — Ата, 1957.

История казахской литературы: В 3‑х т. — Алма — Ата, 1968–1979. Т. 1, 2.

Қазақ эдебиеті тарихының мэселелері: (Зерттеулер, мака лалар). — Алматы, 1976.

Қазақ әдебиетінің тарихы. — Алматы, 1960–1961. Т. 1, кіт. 1; Т. 2, кіт. 1.

Магауин М. Кобыз и копье: Повествование о казахских акынах и жырау XV–XVIII веков. — Алма — Ата, 1970.

Мүқанов С. Халық мүрасы. Тарихи — этнографиялық шолу. Әдеби портреттер. — Алматы, 1979. — (Таңдамалы шығармалар; Т. 15).

Орлов А. С. Казахский героический эпос. — М.; Л., 1945.

Сүйншәлиев X. Қазақ әдебиеті XVIII–XIX ғ. ғ. — Алматы, 1981.

Түрсынов Е. Д. Қазақ ауыз әдебиетін жасаушылардың байырғы өкілдері. — Алматы, 1976.

VIII. Литературы Закавказья Глава 1. Армянская литература

Общие работы

Апресян Г. З. Из истории армянской эстетической мысли. — Ереван, 1973.

Иоаннисян А. Россия и армянское освободительное движение в 80‑х годах XVIII столетия. — Ереван, 1947.

Мурадян П. М. Армяно — грузинские литературные взаимоотношения XVIII века. — Ереван, 1966.

Назарян Ш. Петрос Капанци. — Ереван, 1969. — Текст на арм. яз.

Налбандян В. Уроки армянской древности. — Ереван, 1985.

Саакян А. С. Хай ашугенер: XVII–XVIII дд. — Ереван, 1961.

Срапян А. Н. Хай миджнадарян зруйцнер: (XIII–XVIII дд.). — Ереван, 1969.

Чалоян В. К. История армянской философии. — Ереван, 1959.

Чугасзян Б. Л. Хай — иранакан гракан арнчутюннер (V–XVIII дд.). — Ереван, 1963.

Саят — Нова

Леонидзе Г. Н. Мгосани Саатнава. — Тифлис, 1930.

Меликсет — бек Л. Сайатновас винаоба. — Тифлис, 1930.

Мурадян П. М. Саят — Нова ист врацакан ахпюрнери. — Ереван, 1963.

Севак П. Саят — Нова. — Ереван, 1969. — Текст на арм. яз.

Сейидов М. Певец народов Закавказья. — Баку, 1963.

Туманян О. Саят — Нова: Ходвацнер ев чарер. — Ереван, 1963.

Глава 2. Азербайджанская литература

Араслы һ. XVII–XVIII әсрләр Азәрбајҹан әдәбијјаты тарихи. — Бакы, 1956.

Дадашзадә А. Молла Пәнаһ Вагиф: (һәјат вә јарады—ҹылығы). — Бакы, 1966.

Дадашзадә А. XVIII әср Азәрбајҹан лирикасы. — Бакы, 1980.

Сәфәрли Ә. XVII–XVIII әсрләр Азәрбајҹан епик ше’ри. — Бакы, 1982.

Ҹаһанкиров И., Мүмтаз С. Molla Рәnaһ Vagif. — Бакы, 1933.

Шариф А. Вагиф — певец любви и красоты. — М., 1968.

Глава 3. Грузинская литература

Общие работы

Брегадзе Д. Д. Картули културис могвацени русетши. — Тбилиси, 1974.

Дзоценидзе Л. Г. Русули «Аповтегматас» картули редакциеби. — Тбилиси, 1959.

Кекелидзе Л. А. Сатира да иумори XVII–XVIII саукунеебис картул мцерлобаши. — Тбилиси, 1964.

Кикодзе Б. М. Историули поема дзвел картул литератураши. — Тбилиси, 1964.

Лашкарадзе Д. В. Европеизмис проблема картул литератураши. — Тбилиси, 1977.

Леонидзе Г. Н. Бесики. — Тбилиси, 1953. — Текст на груз. яз.

Леонидзе Г. Н. Гамоквлевеби да церилеби. — Тбилиси, 1959.

Махатадзе Н. Г. Картули културис кера петербургши. — Тбилиси, 1967.

Менабде Л. В. Вахтанг мееквсе. — Тбилиси, 1966.

Менабде Л. В. Сулхан — Саба Орбелиани. — Тбилиси, 1953. — Текст на груз. яз.

Микадзе Г. В. Мамука Бараташвили. — Тбилиси, 1958. — Текст на груз. яз.

Пайчадзе Г. Г. Вахтанг мееквсе. — Тбилиси, 1981.

Рухадзе Т. О. Дзвели картули театри да драматургиа. — Тбилиси, 1949.

Саба — Сулхан Орбелиани: 1658–1958. Саиубилео кребули. — Тбилиси, 1959.

Давид Гурамишвили

Джибладзе Г. Н. Давид Гурамишвили — трагический поэт. — Тбилиси, 1980.

Косарик Д. Давид Гурамішвілі: Нарис про життя і творчість. — Київ, 1950.

Кубанейшвили С. И. Давид Гурамишвили картул гусарта полкши. — Тбилиси, 1955.

Натрошвили Г. К. Давид Гурамишвили. — Тбилиси, 1980. — Текст на груз. яз.

Цаишвили С. С. Давид Гурамишвили. — Тбилиси, 1980. — Текст на груз. яз.

IX. Литературы Южной и Юго — Восточной Азии Глава 1. Индийские литературы

Алиев Г. А. Персоязычная литература: Краткий очерк. — М., 1968.

Глебов Н. В., Сухочев А. С. Литература урду: Краткий очерк. — М., 1967.

Гуров Н. В., Петруничева З. Н. Литература телугу: Краткий очерк. — М., 1967.

Джордж К. М. Литература малаялам: Краткий очерк. — М., 1972.

История индийских литератур / Под ред. Нагендры. — М., 1964.

Новикова В. А. Очерки по истории бенгальской литературы, X–XVIII вв. — Л., 1965.

Товстых И. А. Бенгальская литература: Краткий очерк. — М., 1965.

Хуссейн С. Э. История литературы урду. — М., 1961.

Bailei A. History of Urdu Literature. — L., 1930.

Barua H. Assamese literature. — New Delhi, 1971.

Goefz H. The Crisis of Indian Civilisation in the Eighteenth and Early Nineteenth Centuries. — Calcutta, 1938.

Narla V. P. Vemana. — New Delhi, 1969.

Russel R., Islam K. Three Mughal poets: Mir, Sauda, Mir Hasan. — Cambridge, 1968.

Sitapati G. V. History of telugu literature. — New Delhi, 1968.

Sorley H. T. Shah Abdul Latif of Bhit. — Oxford, 1966.

Sorley H. T. The former of Sind. — Lahor, 1968.

Варшней Лакшмисагар. Адхуник хинди сахитья ки бхумика. — Аллахабад, 1952.

Дешмукх Уша Мадхав. Маратхи сахитьяшастра: Рамдас те рамджоши. — Бомбей, 1976.

Менон Т. К. Раман. Уннайи Варрьер. — Коттаям, 1955.

Паниккар Р. Нараяна. Кунджан Намбияр. — Тривандрум, 1947.

Суман Рамнатх. Мир: дживан, самикша, вьякхья аур кавья. — Бенарес, 1959.

Фазлулхак. Мир Хасан хаят аур адаби хидмат. — Дели, 1973.

Фаруки Хваджа Ахмад. Мир Таки Мир: хаят аур шаири. — Алигарх, 1954.

Глава 2. Непальская литература

Аганина Л. А. Непальская литература: Краткий очерк. — М., 1964.

Гьевали, Сурья Бикрам. Непал унатьяка ко мадхьякалин итихас. — Катманду, 1962.

Шарма, Джанаклал. Джосмани сант — нарампара ра сахитья. — Катманду, 1964.

Хридай, Читтадхар. Джигу сахитья. — Кантипур, 1954.

Глава 3. Сингальская литература (Ланка)

Викрамасинха К. Д. П. Нутана синхала сахитья. — Коломбо, 1965.

Викрамасинха К. Д. П. Котте югая синхала сахитья. — Коломбо, 1964.

Викрамасинха К. Д. П. Синхала лекхака парапура. — Коломбо, 1961.

Викрамасинха М. Вигара липи. — Махарагама, 1958.

Викрамасинха М. Сахийодая ката. — Махарагама, 1960.

Викрамасинха М. Синхала сахитьяйе нянгима. — Махарагама. 1959.

Синнасигала П. Синхала сахитья ваншая. — Коломбо, 1961.

Law B. C. History of Pali Literature. — L., 1933.

Malalasekara G. P. The Pali literature of Ceilon. — Colombo. 1958.

Sarathchandra E. R. The Sinhalese Novel. — Colombo, 1950.

Wickramasinghe M. Landmarks oj Sinhalese literature. — Colombo, 1963.

Wickramasinghe M. Sinhalese literature. — Colombo, 1949.

Глава 4. Бирманская литература

Ба Таун, Богти, Сасхоудомья атхоупати. — Рангун, 1962.

Зодгин хни Минтвун, Сапей лога. — Рангун, 1949.

Htin Aung, Maung. Burmese Drama. — Calcutta, 1957.

Глава 5. Сиамская литература

Осипов Ю. М. Литературы Индокитая: Жанры, сюжеты, памятники. — Л., 1980.

Schweisguth P. Étude sur la littérature Siamoise. — P., 1951.

Глава 6. Кхмерская литература

Осипов Ю. М. Литературы Индокитая: Жанры, сюжеты, памятники. — Л., 1980.

Ким Сает. Правоат оксосах кхмае. — Пномпень, 1980.

Brandon J. K. Theatre in South East Asia. — Harvard, 1967.

Глава 7. Литература Индонезийского архипелага и Малакки

Парникель Б. Б. Введение в литературную историю Нусантры, IX–XIX вв. — М., 1980.

Petras C. Introduction à la littérature bugis. — Archipel, 1975, N 10.

Pigeand T. Literature of java: Catalogue raisonnée of javanese manuscripts in the Library of the University of Leiden and other public collections in the Nederlands: In 3 vol. — The Hague, 1967–1970.

Snouck Hurgronje C. The Achehnese. — Leiden, 1906. Vol 2.

Глава 8. Филиппинская литература

Подберезский П. В. Эволюция творчества Хосе Рисаля. — М., 1982.

Del Castillo y Tuazon, Teofilo and Medine, Buenaventuras. Philippine literature from ancient times to the present. — Quezon City: Del Castillo, 1966.

Lumbera В., Lumbera C. N. Philippine literature: a history and anthology. — Manila, 1982.

X. Литературы Восточной, Юго — Восточной и Центральной Азии Глава 1. Японская литература

Общие работы

Кин Д. Японская литература XVII–XIX столетий. — М., 1978.

Конрад Н. И. Японская литература. — М., 1974.

Ёсино Хидэо. Рёкан осё — но хито то ута. — Токио, 1971.

Ихара Сэйсэйэн. Намики Гохэй кэнкю. — Токио, 1931–1932. (Нихон бунгаку кодза; т. 10).

Ихара Тосио. Кинсэй Нихон энгэки си. — Токио, 1913.

Кавасима Цую. Дзёрю хайдзин. — Токио, 1957.

Каватакэ Сигэтоси. Нихон гикёку си. — Токио, 1964.

Каватакэ Сигэтоси. Кабуки сакуся — но кэнкю. — Токио, 1940.

Коике Тогоро. Санто Кёдэн — но кэнкю. — Токио, 1935.

Коно Сёдзо. Кокугаку — но кэнкю. — Токио, 1934.

Куроки Кандзо. Ки — но кайон кэнкю. — Токио, 1928. (Нихон бунгаку кодза; т. 10).

Масуда Ситиро. Ки — но Кайон — но кэнкю. Токио, 1933.

Мацуо Ясуаки. Кинсэй — но бунгаку. — Токио, 1963.

Мацусита Тадаси. Эдо дзидай — но сифу сирон. — Токио, 1969.

Морияма Сигэо. Хокэн сёмин бунгаку — но кэнкю. — Токио, 1960.

Мотоори Норинага. Тамакацума. — Токио, 1958.

Мураока Норицугу. Мотоори Норинага. — Токио, 1911.

Накамура Юкихико. Кинсэй сёсэцуси — но кэнкю. — Токио, 1961.

Нода Хисао. Хирага Гэннай — но хито то сёгай. — Токио, 1944.

Номура Хатиро. Кокугаку дзэнси. — Токио, 1928.

Одагири Хидэо. Нихон кинсэй бунгаку — но тэмбо. — Токио, 1957.

Сайго Нобуцуна. Мотоори Норинага: (Кокугаку — но хихан). — Токио, 1965.

Сакаи Коити. Уэда Акинари. — Токио, 1959.

Сасаки Нобуцуна. Вакаси — но кэнкю. — Токио, 1915.

Сасаки Нобуцуна. Камо — но Мабути то Мотоори Норинага. — Токио, 1917.

Сасаки Нобуцуна. Нихон кагаку си. — Токио, 1910.

Сасацуки Киёми. Мотоори Норинага — но кэнкю. — Токио, 1944.

Сато Харуо. Уэда Акинари. — Токио, 1964.

Сигэтомо Такэси. Угэцу моногатари хёсяку. — Токио, 1957.

Суга Тикухо. Кинсэй кёкаси. — Токио, 1936.

Судзуки Сигэмаса. Хайдзин Оницура — но кэнкю. — Токио, 1926.

Судзуки Тосия. Нихон кинсэй сёсэцуси. — Токио, 1920, 1922.

Судзуй Кэндзи. Кайон, Идзумо, Хандзи. — Токио, 1931.

Судзуй Кэндзи. Кинсэй гикёку кэнкю. — Токио, 1932.

Такаги Итиноскэ, Хисамацу Сэньити. Рёкан. — (Нихон котэн бунгаку тайкэй; Т. 93). Токио, 1966.

Такано Тацуюки. Эдо бунгаку си. Токио, 1957.

Тэруока Ясутака. Бусон: сёгай то гэйдзюцу. — Токио, 1954.

Тэруока Ясутака. Кинсэй бунгаку — но тэмбо. — Токио, 1953.

Фудзии Оцуо. Аятари то Акинари. Эдо бунгаку кэнкю. — Киото, 1921.

Фудзимура Цукуру. Укиё — дзоси — но кэнкю. — (Нихон бунгаку кодза, кинсэй — но бунгаку). — Токио, 1933.

Хага Яити. Кокугакуси гайрон. — Токио, 1900.

Хагивара Сакутаро. Кёгю — но сидзин Ёса Бусон. — Токио, 1951.

Хисамацу Сэньити (хэн). Кинсэй. Чихон бунгаку си; Т. 4 — Токио, 1956.

Хисамацу Сэньити. Кокугаку: соно сэйрицу то коку — бунгаку — но канкэй. — Токио, 1941.

Хисамацу Сэньити. Мотоори Норинага — но хито то гакумон (Нихон бунгаку кэнкюси). — Токио, 1957.

Эдо дзидай — но канси камбун. (Синтё. Нихон бунгаку кодза; Т. 13, 14). — Токио, 1927, 1928.

Ямадзаки Киёси. Оницура рон. — Токио, 1944.

Hibbett, Howard. The floating world in Japanese fiction. Lnd. a. o., 1959.

Тикамацу Мондзаэмон

Каватакэ Сигэтоси. Тикамацу Мондзаэмон. — Токио, 1958.

Кокуго кокубунгаку кэнкюси тайкэй. Тикамацу. — Токио, 1969. т. 10.

Куроки Кандзо. Тикамацу Мондзаэмон. — Токио, 1942.

Мори Осаму. Тикамацу Мондзаэмон. — Токио, 1959.

Мукаи Сигэки. Тикамацу — но хохо. — Токио, 1976.

Сигэтомо Синобу. Тикамацу — но кэнкю. — Токио, 1972.

Сува Харуо. Тикамацу сэва дзёрури — но кэнкю. — Токио, 1974.

Сюдзуй Кэндзи, Ураяма Macao. Тикамацу мэйсаку хёсяку. — Токио, 1949.

Такано Масами. Тикамацу то соно дэнто гэйно. — Токио, 1965.

Тикамацу — Нихон бунгаку кэнкю сирё канкокай (хэн). — Токио, 1976.

Тикамацу. — Оокубо Тадао (хэн). — Токио, 1975.

Фудзии Отоо. Тикамацу Мондзаэмон. — Токио, 1904.

Фудзино Ёсио. Тикамацу — но сэва хигэки. — Токио, 1961.

Глава 2. Китайская литература

Общие работы

Голыгина К. И. Теория изящной словесности в Китае. — М., 1971.

Маньчжурское владычество в Китае /Отв. ред. С. Л. Тихвинский. — М., 1966.

Семанов В. И. Эволюция китайского романа. — М., 1970.

Труды Межвузовской научной конференции по истории литератур зарубежного Востока. — М., 1970.

Фишман О. Л. Китайский сатирический роман (Эпоха Просвещения). — М., 1966.

Фишман О. Л. Три китайских новеллиста XVII–XVIII вв.: Пу Сунлин, Цзи Юнь, Юань Мэй. — М., 1980.

Аоки Масару. Цин дай вэньсюэ пинлунь ши. — Тайбэй, 1969.

Ван Сяо — чуань. Юань Мин Цин сань дай цзиньхуэй сяошо сицюй шиляо. — Пекин, 1958.

Го Шао — юй. Чжунго вэньсюэ пипин ши. — Шанхай, 1956.

Лу Синь. Чжунго сяошо шилюе. — Пекин, 1958.

Мин Цин сяошо яньцзю лунь вэньцзи. — Пекин, 1959.

Мин Цин сяошо яньцзю лунь вэньцзи. — (Сянган), 1970.

Минь Цзе. Чжунго вэньсюэ лилунь пипин ши: В 2‑х т. — Пекин, 1981.

Нин Юань. Сяошо синьхуа. — Сянган, 1961.

Се Го — чжэнь. Мин Цин бицзи тань цун. — Пекин, 1962.

Сун Мин Цин ши яньцзю луньвэнь цзи. — Б. м.: Чжунго юйвэнь сюэшэ, 1970.

Хуан Хай — чжан. Чжунго вэньсюэ пипин цзяньши. — Чжаоцин, 1981.

Цзуго ши — эр шижэнь. — Шанхай. 1957.

Цзян Шу — гэ. Тунчэн вэньпай пиншу. — Шанхай, 1933.

Чжао Цзин — шэнь. Сяошо сицюй синь као. Шанхай, 1943.

Чжоу И-бай. Чжунго сицюй лунь цзи. — Пекин, 1960.

Чжунго вэньсюэ ши. Ю Гоэнь дэн чжубянь. Пекин, 1981, Т. 1–4. Т. 4.

Юань Мин Цин сицюй яньцзю луньвэнь цзи. — Пекин, 1957. — 1959. Вып. 1–2.

Chang H. C. Chinese literature: Popular fiction and drama. — Edinburgh, 1973.

Ch’n Shou — yi. Chinese literature. — N. Y., 1961.

Chinese narrative: Critical and theoretical Essays/. Ed. A. H. Plaks. — Prinston, New Yerscy, 1977.

Chou Ling. Litterature chinoise (XVIIe — XIXe siécles) — «Histoire generale des litteratures». — P., 1961. Vol. 2.

Eberhard W. Die Chinesische Novelle des 17–19. Jahrhunderts. — Ascona, 1948.

Goodrich L. C. Literary Inquisition of Ch’ien Lung. — Baltimore, 1935.

Hsia C. T. The classic Chinese novel: A critical introduction. — N. Y.; L., 1968.

Hummel A. Eminent Chinese of the Ching period (1644–1912). Vol. 1, 2. — Wasch., 1944.

Liang Ch’i-chao. Intellectual trends in the Ch’ing period. — Cambridge (Mass.), 1959.

Ou Ital. Le roman Chinois. — P., 1933.

Юань Мэй

Фишман О. Л. Предисловие. — В кн.: Юань Мэй. Новые записи Ци Се. М., 1977.

Ян Хунле. Юань Мэй пинчжуань. — Шанхай, 1933; /Сянган/, 1972.

Liu W. P. The poetry of Yüan Mei. (1716–1798). — J. Orient. Soc. Austral. 1963, vol. 2, june, N 1.

Waley A. Yuan Mei: Eighteenth century, Chinese poet. — L., 1956; idem. — Stanford, 1970.

Цзи Юнь

Фишман О. Л. Заметки из хижины «Великое в малом» и их автор Цзи Юнь. — Цзи Юнь. Заметки из хижины «Великое в малом». — М., 1974.

У Цзин — Цзы. «Неофициальная история конфуцианцев»

Воскресенский Д. Н. Идейное содержание сатирического романа XVIII в. У Цзин — цзы. Жулинь вайши. — «Ученые записки» (Институт международных отношений), вып. 1. М., 1959.

«Жулинь вайши» яньцзю луньцзи. — Пекин, 1955.

Хэ Мань — цзы. Лунь жулинь вайши. — Шанхай, 1954.

Хэ Цзэ — хань. Жулинь вайши жэньу бэньши каолюе. — Шанхай, 1957.

Чэнь Жу — хэн. У Цзин — цзы чжуань. — Шанхай, 1981.

Kral O. Several artistic methods in the classical Chinede novel Yu — lin Wai — shin. — Arch. Orient., 1964, Vol. 32, N 1.

Kral O. Umeni cinskeho romanu. — Praha, 1965.

Wong. T. C. Wu Ching — tzy. — Boston, 1978.

Цао Сюэ — Цинь. «Сон в красном тереме».

Лин — Лин О. Цао Сюэ — цинь и его роман «Сон в красном тереме». М., МГУ, 1972.

Сычев Л. П. Костюм в романе Цао Сюэ — циня «Сон в красном тереме». — В кн. Л. П. Сычев, В. Л. Сычев. Китайский костюм. Символика. История. М., 1975.

Гуаньюй «Хунлоумэн» яньцзю вэньти чэнфэн цзыляо. Т. 1–2, Фучжоу, 1954.

Ли Си — фань. Цао Сюэ — цинь хэ тады «Хун лоу мэн». — Пекин, 1973.

Ли Си — фань. Лань Лин. «Хунлоумэн» пинлунь цзи. — Пекин, 1957.

Лю Да — цзе. Хунлоумэн — ды сысян юй жэньу. — Шанхай, 1956.

Мэй Юань. Хунлоумэнды чжунчяо, нюйсин. — Тайбэй, 1976.

Не Гань — ну, Чжунго гудянь сяошо луньцзи. — Шанхай, 1981.

Пнь Чжун — гуй. Хунлоумэн синь цзе. — Тайбэй, 1973.

У Ши — чан дэн. Сань — лунь «Хунлоумэн». — Гонконг, 1963.

Фэн Ци — юн. Цао Сюэ — цинь цзяши синькао. — Шанхай, 1980.

Хун сюе сань — ши нянь луньвэнь сюаньбянь. Лю Мэн — си бянь. — Тяньцзинь, 1983.

«Хун лоу мэн» вэньти таолунь цзи. Т. 1–4. — Пекин, 1955.

«Хун лоу мэн» яньцзю вэньцзи. — Шанхай, 1957.

«Хун лоу мэн» яньцзю луньвэнь цзи. — Пекин, 1959.

«Хун лоу мэн» яньцзю цзикань. — Шанхай, 1980.

Хэ Цифан. Лунь «Хун лоу мэн». — Пекин, 1958.

Цзэн Минь — чжи. Тань Хун лоу мэн. — Гуанчжоу, 1957.

Цзян Хэ — сэнь. Хун лоу мэн луньгао. — Пекин, 1959.

Чжао Ган. «Хун лоу мэн» каочжэн ши-и. — Гонконг, 1963.

Чжоу Жу — чан. Хун лоу мэн синьчжэн. — Шанхай, 1953.

Чжоу Жу — чан. Цао Сюэ — цинь. — Пекин, 1964.

Чжоу Чунь. Ду «Хун лоу мэн» суйби. — Шанхай, 1958; Б. м. 1971.

Юй Пин — бо. Хун лоу мэн яньцзю. — Шанхай, 1953.

Knoerle, J. The Dream of the red Chamber: A critical Study. — Bloomington; London, 1972.

Plaks, A. Archetype and allegory in the «Dream of the red chamber». — Princeton — guildford, 1976.

Wu Shih — ch’and. On the Red Chamber dream. Oxford, 1961.

Глава 3. Корейская литература

Троцевич А. Ф. Корейская средневековая повесть. — М., 1975.

Троцевич А. Ф. Корейский средневековый роман. «Облачный сон девяти» Ким Манчжуна. М., 1986.

Ким Тхэджун. Чосон сосоль са. — Сеул, 1939.

Ким Ха Мён. Пак Чи Вон. — Пхеньян, 1955.

Ли Гавон, Хангук ханмунхак (История корейской литературы на ханмуне). — Сеул, 1961.

Пак Соный. Хангук кодэ сосоль са. — Сеул, 1964.

Тасан Чон Ягён — ый сэнэ — ва годжак нёнбо. — Пхеньян, 1956.

Чан Доксун. Хангук коджон мунхаг — ый ихэ (современное понимание корейской классической литературы). Сеул, 1974.

Чо Юндже. Хангук сига са чаг. (Лекции по истории корейской поэзии). Сеул, 1954.

Юн Сепхён. Лиджо мунхак — ый сачок пальчон — гва чеджанры-е тэхан кочхаль. — Пхеньян, 1954.

Lee P. H. Korean Literature: Topies and Themes. Tucson, 1965.

Skillend W. E. Kodac Sosol: A Survey of Korean Traditional stile Popular Novels. — L., 1968.

Глава 4. Вьетнамская литература

Никулин Н. И. Великий вьетнамский поэт Нгуен Зу. — М., 1965.

Nguyen Loc. Van hoc Viet Nam. Nua cuol the ky XV — nua dau the ky XIX. Ha noi, 1976. T. 1.

Vu Dinh Lien Va cac tac gia khac Luoc thao lieh su van hoc Viet Nam. T. 2. Ha noi. 1957.

Van Tan va cac tac gia khac. So thao lieh su van hoc Viet Nam. T. III–IV. Ho noi, 1959.

Dinh Gia Khanh, Bui Duy Tan, Mai Cao Chuong. Van hoc Viet Nam the ky thu X — nua dau the ky thu XVIII. T. II. Ha noi, 1979. «Lich su van hoc Viet Nam». T. 1. Ha noi, 1980.

Глава 5. Тибетская литература

Кычанов Е. И., Савицкий Л. С. Люди и боги страны снегов. — М., 1975.

Stein R. A. Tibetan civilisation. — Stanford (Cal.), 1972.

Глава 6. Монгольская литература

Балданжатов П. Altan tobcl̄. Монгольская летопись XVIII в. — Улан — Удэ, 1970.

Лауфер Б. Очерк монгольской литературы. — Л., 1927.

Литературные связи Монголии. — М., 1981.

Михайлов Г. И. Литературное наследство монголов. — М., 1969.

Монголын уран зохиолын тойм. — Улаан — баатар, 1976. Т. 2.

Heissig W. Mongolische Literatur: Handbuch der Orientalistik, Fünfter Band — Altaistic. Zweiter Abschnit. Mongolistik. Leiden, 1964.

Heissig W. Geschichte der mongolischen Literatur. V. I. Wiesbaden, 1972.

Heissig W. Die Pekinger lamaistischen Blakdrücke in mongolic er Sprache. Wiesbaden, 1954.

XI. Литературы Африканского континента Глава 1. Южноафриканская литература на нидерландском языке

Antonissen R. Die Afrikaanse Letterkunde va-n die Aanvang tot Hede. 2‑е dr. Pretoria — Kaapstad, 1961.

Dekker G. Afrikaanse Literatuurgeskiedenis. 4-e dr. 1947.

Encyclopedia of Southern Afrika. By Rosenthal E., 2‑е ed., London and New York, 1964.

Moderne Encyclopedie der Wereldliteratuur. Gent, 1965 ff.

Глава 2. Эфиопская литература

Вайнберг И. «Сказание Иисуса». Апокриф о последних временах мира: Памятники эфиопской письменности. — Спб., 1907.

Тураев Б. А. Зара — Бурук, абиссинский святой XVII–XVIII вв. — Византийский временник. СПб., 1909, т. XV, вып. 1.

Тураев Б. А. «Богатство царей» Трактат о династическом перевороте в Абиссинии в XIII веке. — Византийский временник, СПб., 1909, т. 15, вып. 1.

Тураев Б. А. Заметки к краткой эфиопской хронике В. В. Болотова с приложением «Новейшая история Абиссинии по краткой Хронике из собрания Азиатского Музея Императорской Академии Наук. — Византийский Временник, СПб., 1910, т. 18, вып. 1–4.

Basset R. Etudes sur l’histoire d’Ethiopie (Chronique èthiopienne d’après un man script de la Bibliothèque Nationale de Paris). — Journal asiatique, Paris, 1881, t. 17.

Bruce J. Voyage aus sources du Nil, en Nubie et en Abyssinie en 1768—72. — Paris, 1891. — 4 vols.

Guidi J. Annales regum Jyasu II et Jyo’as, ed. par. — Corpus Scriptorum Christianorum Orientalium, Scriptores Acthiopici, Parisiis, 1910, ser. 2, t. 6.

Guidi J. Annales regis Bakaffa, ed. par. — Corpus Scriptorum Chrestianorum Orientalim, Scriptores Aethiopici, Parisiis, 1903, ser. 2, t. 5.

Глава 3. Суахилийская литература

Жуков А. А. Культура, язык и литература суахили (доколониальный период). Л. Изд. ЛГУ., 1983.

Abel M. Die arabische Vorlage des Suaheli — Epos Chuo cha Herkai. Berlin, 1938.

Hichens W. Al — Inkishafi. The soul’s awakening. L., 1939.

Knappert J. Four centuries of Swahili verse. A literary history and anthology. London, 1979.

Knappert J. Het Epos van Heraklios. Leiden, 1958.

Примечания

1

Димас — один из разбойников, распятых вместе с Христом

Content

История всемирной литературы в девяти томах: том пятый

От редколлегии тома

Введение

Раздел I. Литературы Западной Европы XVIII века

Введение

Глава 1. Английская литература

Подготовка Просвещения

Нравоописательная журналистика

Свифт и другие сатирики

Просветительский роман. Дефо. Ричардсон. Филдинг. Смоллет

Мещанская драма. Лилло и Мур

Сентиментализм

Поэзия сентиментализма

Роман сентиментализма. Стерн. Голдсмит. Поздний Смоллет

Драма 70–80‑х годов. Шеридан

Бернс

Предромантизм

Английская литература и Великая французская революция

Глава 2. Ирландская литература

Глава 3. Французская литература

Французская литература в первой половине XVIII в

Роман 10–30‑х годов. Лесаж. Мариво. Прево

Комедия первой половины XVIII в

Монтескье

Вольтер до 1749 г.

Литературное движение во Франции второй половины XVIII в

Вольтер после 1749 г.

Дидро

Руссо

Развитие сентиментализма. Мерсье. Бернарден Де Сен — Пьер

Шодерло де Лакло

Бомарше

Поэзия конца века. Парни. Марешаль. Андре Шенье

Литература Революции

Глава 4. Итальянская литература

Раннее Просвещение и Вико

Аркадия

Метастазио

Исторические условия формирования зрелого Просвещения

Литературное движение в Неаполе

Литературное движение в Венеции

Гольдони

Карло Гоцци

Литературное движение в Милане

Парини

Альфьери

Итальянская литература и Великая французская революция

Глава 5. Немецкая литература

Раннее Просвещение в Германии

Лирика первой половины века. Гюнтер. Брокес. Гагедорн

Ранняя просветительская сатира

Литература второй половины века

Лессинг

Винкельман

Виланд. Клопшток

Гердер и движение «Бури и натиска»

Молодой Гете

Молодой Шиллер

Веймарский классицизм. Французская революция и немецкая литература конца века

Гете в Веймаре

Шиллер в 1788–1800 гг

Глава 6. Швейцарская литература

Глава 7. Литературы скандинавских стран и Финляндии

Особенности литературного процесса

Датская литература

Норвежская литература

Хольберг

Шведская литература

Финская литература

Глава 8. Нидерландская литература

Классицизм. Поот. Лангендейк

Становление и развитие Просвещения

Сентиментализм и предромантизм. Хемстерхейс

Глава 9. Испанская литература

Состояние испанского литературного процесса

Позднее барокко. Торрес Вильярроэль. Хосе Франсиско де Исла

Классицистическая «Поэтика» Лусана

Фейхоо

Особенности испанского Просвещения и литературная борьба 60–90‑х годов

Де ла Крус

Баснописцы Ириарте и Саманьего

Кадальсо

Ховельянос

Мелендес Вальдес и испанская поэзия на рубеже XVIII–XIX вв

Фернандес де Моратин

Глава 10. Португальская литература

Раздел II. Литературы Центральной и Юго — Восточной Европы

Введение

Глава 1. Польская литература

Сарматское барокко

Предшественники Просвещения

Первый период Просвещения

Второй период Просвещения

Глава 2. Чешская и словацкая литературы

Глава 3. Венгерская литература

Барокко и Просвещение

«Галантный» стиль

Классицизм и Сентиментализм

«Обновители языка». Демократическое течение в Просвещении

Глава 4. Литература Молдавии и Валахии

Глава 5. Болгарская литература

Глава 6. Сербская литература

Глава 7. Хорватская литература

Глава 8. Словенская литература

Глава 9. Греческая литература

Глава 10. Албанская литература

Раздел III Восточнославянские литературы

Введение

Глава 1. Русская литература

Становление новой русской литературы

Литература первой половины века. Петровская эпоха. Традиции барокко. Формирование и утверждение классицизма

Феофан Прокопович

Кантемир

Тредиаковский

Сумароков

Литература второй половины века

Прозаический роман и повесть. Литература и фольклор. Комическая опера. «Слезная драма»

Русское Просвещение

Сатирическая журналистика. Новиков

Фонвизин

Русский классицизм второй половины века. Ироикомическая и героическая поэма (Майков, Богданович, Херасков). Трагедия (Княжнин)

Державин

Радищев

Крылов. Комедия конца века

Сентиментализм. Карамзин

Глава 2. Украинская литература

Историческая, политическая и культурная ситуация на Украине в XVIII в

Мемуарно — историческая, паломническая проза. Летописи

Поэзия

Сковорода

Глава 3. Белорусская литература

Первая половина века. Традиция барокко

Вторая половина века. Распространение идей Просвещения

Раздел IV. Литературы Прибалтики

Введение

Глава 1. Литовская литература

Историко — культурная ситуация

Донелайтис

Глава 2. Латышская литература

Глава 3. Эстонская литература

Раздел V Литературы Американского континента

Введение

Глава 1. Литература североамериканских колоний и США

Общие тенденции литературного развития

На пороге Просвещения. Эдвардс

Ранний этап Просвещения. Франклин

Американская революция и второй этап американского Просвещения. Джефферсон. Пейн

Революционная поэзия. Френо. Прозаические жанры

Глава 2. Литература Канады

Литература на французском языке

Литература на английском языке

Глава 3. Литературы Латинской Америки

Раздел VI Литературы Ближнего и Среднего Востока

Введение

Глава 1. Турецкая литература

Глава 2. Арабская литература

Общие тенденции

Литература Ливана

Литература Египта, Сирии и Ирака

Глава 3. Персидская литература

Глава 4. Афганская литература

Литература на дари

Литература на пушту

Глава 5. Курдская литература

Раздел VII Литературы Средней Азии и Казахстана

Введение

Глава 1. Таджикская литература

Глава 2. Узбекская литература

Глава 3. Туркменская литература

Дастаны

Махтумкули

Глава 4. Казахская литература

Раздел VIII Литературы Закавказья

Введение

Глава 1. Армянская литература

Переводная литература. Историография. Публицистика

Поэзия. Саят — Нова

Глава 2. Азербайджанская литература

Глава 3. Грузинская литература

Раздел IX Литературы Южной и Юго — Восточной Азии

Введение

Глава 1. Индийские литературы

Политическая и литературная ситуация

Бенгальская поэзия. Бхаротчондро Рай

Индо — мусульманский синтез. Поэзия урду. Поэзия синдхи

Дравидийские литературы. Поэзия телугу. Вемана

Глава 2. Непальская литература

Глава 3. Сингальская литература (Ланка)

Глава 4. Бирманская литература

Глава 5. Сиамская литература

Сиам XVIII в.: история и культура

Поэзия. Тамматибет. Пра Маханак. Луанг Сиприча

Драматургия

Проза

Глава 6. Кхмерская литература

Глава 7. Литературы Индонезийского архипелага и Малакки

Некоторые общие тенденции

Балийский культурный круг (острова Бали и Ломбок)

Литературы островов Ява и Мадура

Литературы Южного Сулавеси

Ачехская литература (Северная Суматра)

Литература на малайском языке и на языке минангкабау

Глава 8. Филиппинская литература

Раздел X Литературы Восточной, Юго — Восточной и Центральной Азии

Введение

Глава 1. Японская литература

Кризис феодализма и его идеологии

Смена представлений о художественных идеалах

Поэзия

Проза

Драматургия. Тикамацу Мондзаэмон

Глава 2. Китайская литература

Ортодоксальная поэтика и теория изящной словесности

Поэзия и драматургия

«Неофициальная история конфуцианцев»

«Сон в красном тереме»

Новеллы и записки

Глава 3. Корейская литература

Корея XVIII в. и движение «Сирхак»

Поэзия на ханмуне

Поэзия на корейском языке

Проза на ханмуне. Пак Чивон (Ёнам)

Проза на корейском языке. Роман. Повесть. Биографическая литература

Глава 4. Вьетнамская литература

Общественная ситуация и особенности литературного процесса

Поэзия малых форм на ханване

Поэзия малых форм на вьетнамском языке. Хо Суан Хыонг

Лирическая поэма. Доан Тхи Дьем. Нгуен За Тхиеу

Повествовательная поэма. Нгуен Зу

Прозаические жанры

Глава 5. Тибетская литература

Религиозно — дидактическая литература

Лирическая поэзия. VI Далай — лама (Цанджан — джамцо)

Глава 6. Монгольская литература

Раздел XI Литературы Африканского континента

Введение

Глава 1. Южноафриканская литература на нидерландском языке

Глава 2. Эфиопская литература

Глава 3. Суахилийская литература

Заключение

Библиография

Примечания