Саманта Даунинг

Моя дорогая жена

Samantha Downing

MY LOVELY WIFE

© Samantha Downing, 2019

© Павлова И., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

1

Она смотрит на меня голубыми стеклянными глазами. Потом переводит взгляд на свой бокал и снова поднимает его на меня. Я чувствую, что она за мной наблюдает, пытается понять: испытываю ли я к ней такой же интерес, какой она испытывает ко мне. Подняв голову, я улыбкой показываю ей: да, испытываю. Она улыбается в ответ. Почти вся помада на ее губах стерлась, на ободке бокала краснеет характерное размазанное пятнышко. Я подсаживаюсь к ней.

Девушка поправляет свои волосы: обычные, ничем не примечательные – ни длиной, ни цветом. Ее губы шевелятся. Она произносит: «Привет», и ее глаза внезапно вспыхивают, словно их подсветили изнутри.

Физически я ее привлекаю, как и большинство женщин в этом баре. Мне тридцать девять, я отлично сложен, густые волосы, на щеках и подбородке ямочки, и костюм на мне сидит лучше, чем на руке перчатка. Вот почему она обратила на меня внимание. Вот почему она мне улыбнулась и так довольна, что я к ней подкатил. Я – мужчина ее мечты.

Я пододвигаю к ней мобильник по барной стойке. На его экране высвечивается текст:

«Привет. Меня зовут Тобиас».

Она читает сообщение и, выгнув бровь, переводит взгляд с мобильника на меня и обратно. Я набираю новое сообщение:

«Я глухой».

Ее брови поднимаются вверх, рука прикрывает рот, а кожа розовеет. Замешательство у всех проявляется одинаково.

Она качает головой: жаль, ах, как же жаль! Она этого не знала.

«Конечно же, не знала. Откуда ты могла это знать?»

Она улыбается, только уже по-другому. Не так, как прежде.

Я больше не картинка в ее голове. Я уже не тот мужчина, которого она себе воображала. И теперь она колеблется, не знает, что ей делать.

Но вот она берет мой телефон и пишет в ответ:

«Меня зовут Петра».

«Приятно познакомиться, Петра. Ты русская?»

«Мои родители были русскими».

Я киваю и улыбаюсь, она тоже кивает и улыбается. Судя по всему, ее мозг закипел от сомнений.

Она бы предпочла не оставаться со мной. Ей хочется встретить мужчину, который будет слышать ее смех и не станет печатать свои слова.

Но в то же время совесть велит ей быть терпимой и не принижать «ущербного» человека. Петра явно не хочет выглядеть поверхностной женщиной, которая отказывает мужчине, потому что он глухой. Она не хочет отвергать меня так, как отвергали многие до нее.

Или только делает вид.

Ее внутренняя борьба – трехактная пьеса, разворачивающаяся перед моими глазами. И я знаю, как она закончится. По крайней мере, заканчивалась уже множество раз.

Петра остается. Ее первый вопрос – про мой слух или его отсутствие. Да, я глухой от рождения. Нет, я никогда не слышал никаких звуков: ни смеха, ни человеческого голоса, ни лая щенка или рокота самолета над головой.

Петра надевает на лицо печальное выражение. Она не сознает его покровительственности, а я не упрекаю ее, потому что она старается. И потому что она осталась.

Петра спрашивает, умею ли я читать по губам. Я киваю, и она начинает говорить.

– Когда мне было двенадцать лет, я сломала себе ногу в двух местах. Упала с велосипеда, – губы Петры шевелятся преувеличенно гротескно. – И мне пришлось носить гипс от ступни до бедра, – Петра замолкает и чертит пальцем по бедру линию – на случай, если я недопонял. Я все понял, но ценю ее усилия. И бедро тоже.

Взбодрившись, Петра продолжает:

– Я не могла ходить шесть недель. И в школе я ездила в инвалидном кресле, потому что гипс оказался очень тяжелым для костылей.

Я смеюсь, хоть смутно представляю себе маленькую Петру с огромным гипсом на ноге и еще меньше представляю себе, к чему ведет эта печальная история.

– Я не хочу сказать, что понимаю, каково это – жить в инвалидном кресле постоянно или иметь иное отклонение от нормы. Я просто всегда чувствую состояние такого человека… Как будто… Как бы это получше выразиться… как будто я испытала это на себе, только на время. Понимаешь?

Я киваю.

Петра с облегчением улыбается – она опасалась, что эта история может задеть меня за живое.

Я печатаю:

«Ты очень чувствительная».

Петра пожимает плечами и сияет в ответ на комплимент.

Мы берем еще по бокалу вина.

Я рассказываю ей историю, не связанную с моей глухотой. О своем любимчике из детства – Шермане. Это был лягушонок-бык, который сидел на самом большом камне в пруду и лопал всех мух подряд. Я никогда не пытался поймать Шермана, а только наблюдал за ним, и иногда он тоже за мной наблюдал. Нам нравилось сидеть рядом, и я стал называть его своим «домашним питомцем».

– А что с ним случилось? – интересуется Петра.

Я вздрагиваю.

«Однажды я пришел, а камень был пуст. Я больше никогда его не видел».

– Как это печально, – вздыхает Петра.

«Вовсе нет», – возражаю я. Гораздо печальней было бы найти его мертвое тельце и столкнуться с дилеммой: нужно ли его хоронить? Хорошо, что мне не пришлось этого делать. Я просто представил, что лягушонок переселился в другой, больший по величине пруд, над которым летало громадное количество мух.

Петре понравился мой ответ, и она прямо заявила мне об этом.

Но я не рассказал ей всего, кое о чем умолчал. Например, о том, что у Шермана был очень длинный язык, который выстреливал по сторонам так быстро, что я с трудом его замечал. Но мне всегда хотелось его схватить. Я любил сидеть у пруда и размышлять о том, насколько плохой была эта мысль. Насколько ужасно было бы схватить лягушонка за язык? Причинил бы я ему тем самым вред или нет? И если бы он умер, считалось бы это убийством? Я никогда не пытался этого сделать, да и вряд ли бы у меня получилось, но я раздумывал над этим, и из-за этого мне казалось, что я не был Шерману хорошим другом.

Петра рассказывает мне о своем коте Лайонеле. Она назвала его в честь другого кота, тоже Лайонела, который был у нее в детстве. Я говорю ей, что это смешно, хотя совсем в этом не уверен. Она показывает мне фотки. Лайонел – персидский кот с черно-белой мордой. Он слишком толстый, чтобы быть умным.

Петра переводит разговор на свою работу: она разрабатывает бренды товаров и компаний. По ее словам, это и легко, и тяжело. Тяжело бывает в самом начале, потому что заставить кого-нибудь что-то запомнить очень трудно. Но, чем больше людей начинают узнавать бренд, тем легче становится его продвигать.

– В какой-то степени даже не важно, что мы продаем. Бренд становится значимей продукта, – Петра указывает на мой телефон и спрашивает, почему я его купил: потому что он мне понравился или из-за бренда?

«Наверное из-за того и другого».

Петра улыбается:

– Видишь. Ты даже затрудняешься ответить.

«Похоже, что так».

– А ты чем занимаешься?

«Я бухгалтер».

Она кивает. Это самая невозбуждающая профессия в мире, но она обеспечивает стабильность и солидность. И это то, что по силам глухому парню. Цифры не говорят – у них нет голоса.

К нам подходит бармен – опрятный и аккуратный. Судя по возрасту, студент колледжа. Петра берет заказ на себя – ведь я же глухой. Женщины всегда думают, что обо мне надо заботиться. Им нравится делать что-нибудь за меня, потому что они считают меня слабым.

Петра заказывает нам еще по бокалу вина и свежую закуску. И улыбается так, словно гордится собой. Это заставляет меня рассмеяться. Молча, но все-таки рассмеяться.

Она наклоняется и кладет свою руку на мою. Она забыла, что я не ее идеальный мужчина, и развитие нашего знакомства уже предсказуемо. Довольно скоро мы оказываемся в ее квартире. Решение дается мне легче, чем следовало бы, но вовсе не потому, что я нахожу ее необычайно привлекательной. Это выбор. Петра предоставляет мне право решать, и я превращаюсь в мужчину, говорящего «да».

Петра живет в деловой части города, неподалеку от бара, в эпицентре рекламы всех крупных брендов. Ее квартира не настолько чистая, как я ожидал: повсюду разбросаны вещи – одежда, посуда, газеты. Это наводит меня на мысль, что она часто теряет ключи.

– Лайонел где-то тут. Прячется, наверное.

Но я вовсе не ищу глазами жирного кота.

Петра проносится по комнатам, бросая сумку в одной и скидывая туфли в другой. В руках у нее появляются два бокала, наполненные красным вином, и она ведет меня в спальню, а там, улыбаясь, поворачивается ко мне лицом. Внезапно она становится еще более привлекательной, даже ее гладкие волосы начинают переливаться.

Это не только алкоголь, но и ее счастливый вид. У меня складывается впечатление, будто Петра давно не вызывала у мужчин желания. Не понимаю, правда, почему: она довольно мила.

Девушка прижимается ко мне, ее тело теплое, дыхание отдает вином. Петра забирает из моей руки бокал и ставит на пол.

Я отпиваю из него вино уже гораздо позже, когда мы в темноте, при одном лишь свете моего телефона, печатаем вопросы и ответы, посмеиваясь над собой и тем, что совершенно не знаем друг друга.

Я спрашиваю:

«Твой любимый цвет?»

«Зеленый, лаймовый».

«Мороженое?»

«Баббл-гам, со вкусом жвачки».

«Баббл-гам? С голубой начинкой?»

«Ну да».

«Надо же».

«А ты какое мороженое любишь?»

«Ванильное. А твоя любимая начинка для пиццы?»

«Ветчина».

«Мы уже готовы».

«Да?»

«Погоди, мы все еще о пицце говорим?»

Мы говорим уже не о пицце.

А потом она засыпает первой. Я колеблюсь – уйти мне или остаться. Я так долго решаю, как мне поступить, что в итоге и сам засыпаю.

Просыпаюсь затемно и выскальзываю из постели, не разбудив Петру. Она спит лицом вниз, одна нога согнута, волосы рассыпаны по подушке. Я не могу понять, нравится она мне по-настоящему или нет. И решаю об этом не думать. Незачем.

На прикроватной тумбочке лежат ее сережки. Они сделаны из цветного стекла: водоворот голубых теней, под стать глазам Петры. Одевшись, я смахиваю сережки с тумбочки в свой карман. Я забираю их себе как напоминание больше так не делать. Мне кажется, это сработает.

А потом я направляюсь к входной двери.

– Ты действительно глухой?

Петра задает этот вопрос громко, прямо мне в спину, и я его слышу. Потому что я не глухой.

Но я не оборачиваюсь.

Я притворяюсь, что ничего не услышал, подхожу к двери, захлопываю ее за собой и продолжаю идти. Выйдя из здания, я прохожу квартал, сворачиваю за угол и только тогда останавливаюсь и задумываюсь: как она догадалась? Должно быть, я допустил ошибку.

2

Меня зовут не Тобиас. Я пользуюсь этим именем, только когда хочу, чтобы меня кто-то запомнил. В данном случае – бармен. Я представился ему, напечатав свое имя, когда зашел в бар и заказал выпивку. Он меня запомнит. Он запомнит, что Тобиас – глухой мужчина, ушедший из бара с женщиной, с которой только что познакомился. Это имя для него, а не для Петры. Она по-любому меня запомнит, вряд ли ей доводилось раньше спать с глухими парнями.

И если бы я не допустил ошибку, то остался бы лишь необычным эпизодом в хронике ее сексуальных приключений. А теперь останусь странным эпизодом, потому что Петра запомнит меня как парня, «притворявшегося глухим» или «вероятно, притворявшегося глухим».

Чем больше я об этом думаю, тем больше задаюсь вопросом: а не допустил ли я целых два промаха? Возможно, я на миг замер на месте, когда она спросила, действительно ли я глухой. Это вполне могло произойти, потому что именно так люди реагируют, слыша то, чего не ожидали услышать. И если я на самом деле замер, то Петра, скорее всего, это заметила. И сообразила, что я соврал про свою глухоту.

Всю дорогу домой я испытываю дискомфорт. Сиденье в машине скрипит и царапает мне спину, радио играет слишком громко, и везде слышатся зловещие крики. Но я не могу винить в этом Петру. Просто я раздражен.

Зато дома все тихо и спокойно. Моя жена, Миллисент, все еще в постели. Я женат на ней уже пятнадцать лет, и она зовет меня не Тобиасом. У нас двое детей: Рори четырнадцать, а Дженна на год младше.

В нашей спальне темно, но я различаю фигуру Миллисент под одеялом. Сняв ботинки, я на цыпочках крадусь в ванную.

– Все нормально?

Голос жены звучит полусонно.

Я оглядываюсь и вижу ее тень, приподнявшуюся на локте.

И я снова перед выбором. Из-за Миллисент, что случается редко.

– Нет, – отвечаю я.

– Нет?

– Она нам не подходит.

Воздух между нами застывает и оттаивает только тогда, когда Миллисент выдыхает и снова кладет голову на подушку.

* * *

Она встает раньше меня. К тому времени, как я захожу на кухню, Миллисент уже организует завтрак, сухие пайки детям в школу, наш день и наши жизни.

Я понимаю: мне следует рассказать ей о Петре. Не о сексе с ней, нет (этого я бы своей жене ни за что не рассказал), а о том, что я ошибся, и Петра нам подходит. Мне надо это сделать, потому что упускать Петру рискованно, но вместо этого я молчу.

Миллисент смотрит на меня. Ее разочарование причиняет мне большую боль, чем физическая сила. Глаза у моей жены зеленые, переливаются всеми оттенками этого цвета, как камуфляж.

И они совсем не похожи на глаза Петры. У Миллисент и Петры нет ничего общего, разве что они обе спали со мной. Или одной из моих ипостасей.

По лестнице с топотом проносятся дети, орущие друг на друга и ссорящиеся из-за того, что накануне в школе кто-то из них что-то не так сказал.

Дети уже одеты и готовы к школе. Я тоже уже оделся для работы в свой белый теннисный костюм.

Я не бухгалтер и никогда им не был. Пока мои дети в школе, а жена продает дома, я на корте под открытым небом, под лучами солнышка, учу людей играть в теннис. Большинство моих клиентов среднего возраста и давно утратили спортивную форму (если она у них вообще когда-то была), зато у них уйма денег и времени. И меня периодически нанимают богатенькие родители, свято верящие, что их чадо – талант, будущий чемпион и ролевая модель. До сих пор все они ошибались.

Скоро я опять отправлюсь кого-нибудь чему-нибудь учить, но прежде Миллисент заставляет и меня, и детей сесть за стол хотя бы на пять минут. Она называет это завтраком.

Дженна закатывает глаза и сучит в раздражении ногами, желая получить свой мобильник обратно: садиться за стол с телефоном у нас запрещено. Рори держится спокойнее сестры: за пять отведенных нам минут он старается заглотить как можно больше еды, а потом набивает свои карманы тем, что не успело попасть ему в рот.

Миллисент сидит напротив меня, с чашкой кофе у губ. Она тоже готова к работе: на ней юбка, блузка и туфли на каблуках. Рыжие волосы уложены назад. В лучах утреннего солнца они кажутся медными. Мы с Миллисент ровесники. Но она выглядит лучше меня, так было всегда. Она женщина, которую я, похоже, так и не смог заполучить.

Моя дочь стучит пальчиками по моей руке, как будто отбивает ритм какой-то песни. И, конечно, добивается своего – я обращаю на нее внимание. Дженна не похожа на мать. И глаза, и волосы, и форму лица она унаследовала от меня, и иногда меня это печалит. А иногда радует.

– Папа, ты купишь мне сегодня новые туфли? – спрашивает Дженна. И улыбается, потому что знает: я скажу «да».

– Да, – говорю я.

Миллисент пихает меня под столом ногой.

– Этим туфлям всего месяц, – говорит она Дженне.

– Но они стали мне слишком тесны.

На это даже моя жена не находится, что возразить.

Рори спрашивает, можно ли ему поиграть в видеоигру перед уходом в школу, всего несколько минут.

– Нет, – мотает головой Миллисент.

Сын смотрит на меня. Мне следует сказать «нет», но теперь, сказав «да» его сестре, я этого сделать не могу. Рори это знает, потому что он умный малый, так похож на Миллисент.

– Валяй, – говорю я.

Рори уносится прочь.

Миллисент с шумом ставит на стол чашку с кофе.

Дженна хватает свой телефон.

С завтраком покончено.

Перед тем, как встать из-за стола, Миллисент сверлит меня взглядом. Она выглядит в точности как моя жена и в то же время совсем на нее не похожа.

* * *

Впервые я увидел Миллисент в аэропорту. Мне тогда было двадцать два, я возвращался из Камбоджи, где провел лето с тремя приятелями. Мы кайфовали каждый день и пили каждую ночь. И вообще не брились. Я улетел из страны чистеньким юношей-паинькой, а вернулся косматым бородачом с сильным загаром и десятком отличных историй. Ни в какое сравнение с Миллисент.

Я летел с пересадкой, впервые вернувшись в страну. И, пройдя таможню, направлялся во внутренний терминал, когда увидел Миллисент. Она сидела в зоне выхода на посадку в одиночестве, подпирая ногами свой чемодан, и смотрела в окно от пола до потолка, выходившее на бетонированный периметр аэродрома. Рыжие волосы были стянуты в нетугой хвост, на ней были джинсы, футболка и кеды. Я остановился понаблюдать за ней, пока она наблюдала за самолетами.

То, как она смотрела в окно, было нечто.

Я также пялился на самолеты перед вылетом в Камбоджу. Моей мечтой было путешествовать, повидать такие уголки мира, как Таиланд, Камбоджа и Вьетнам, и я эту мечту осуществил. Теперь я возвращался на родную землю, туда, где вырос. Но моих родителей уже не было, хотя я и не уверен, что у меня они когда-либо действительно были.

После Камбоджи моя мечта о путешествиях уже исполнилась, а другой у меня еще не было. Пока я не увидел Миллисент. Вид у нее был такой, словно она только предвкушала исполнение своей мечты. И мне захотелось стать ее частью.

Тогда, правда, я так не думал. Я пришел к такому заключению позднее, когда пытался объяснить самой Миллисент или кому-нибудь еще, почему я нашел ее столь привлекательной. Проведя в воздухе двадцать часов и еще не закончив свой путь домой, я не смог даже собраться с силами, чтобы заговорить с ней. Все, что получалось, – только восхищаться.

Оказалось, что мы летим одним рейсом. Я воспринял это как знак.

Миллисент села у иллюминатора, а у меня было место в центре среднего ряда. Но… немного уговоров, легкий флирт со стюардессой, двадцатидолларовая банкнота – и я оказался в кресле рядом с Миллисент. Она даже не подняла глаза, когда я садился.

К тому времени, как с нами поравнялась тележка с напитками, у меня созрел план. Я задумал заказать то же, что и Миллисент. Потому что уже решил для себя: она – особенная! И не мог даже вообразить, что она закажет себе что-то земное, вроде воды. Ее выбор должен был пасть на нечто более необычное – вроде ананасового сока со льдом. И, если бы я взял себе то же самое, то возник бы момент симметрии, симбиоза, счастливой «случайности» – не важно чего.

Учитывая то, как много времени прошло с тех пор, как я в последний раз спал, этот план казался мне правдоподобным, пока… Пока Миллисент не ответила стюардессе: «Нет, ничего не надо, спасибо». Она вообще не захотела брать напиток.

Я сделал то же самое. Но эффекта, на который рассчитывал, не дождался.

Но, когда Миллисент обратилась к стюардессе, я впервые разглядел ее глаза. Их цвет напомнил мне о пышных зеленых полях, которые я видел по всей Камбодже. И они еще не были такими темными, какими кажутся теперь.

А потом Миллисент снова вперила свой взгляд в иллюминатор. А я снова стал смотреть на нее, делая вид, что не делаю этого.

Я говорил себе, что я идиот, и должен с ней просто заговорить.

Я говорил себе, что со мной что-то не так, потому что нормальные люди не ведут себя подобным образом с девушкой, которой никогда прежде не видели.

Я призывал себя не уподобляться сталкеру.

Я убеждал себя, что она для меня слишком красива.

Через тридцать минут полета я выдавил из себя:

– Привет.

Она повернулась ко мне. Поглядела.

– Привет.

Думаю, в этот момент я перестал сдерживать дыхание.

Через много лет я спросил у нее – почему она все время смотрела в окна, и в аэропорту, и в самолете? Она ответила – потому что никогда не летала раньше, и единственное, о чем она тогда мечтала, – это о благополучной посадке.

3

Петра была в списке номером один. Но теперь, когда мы от нее отказались, я перехожу к следующему номеру – молодой женщине по имени Наоми Джордж. Я еще не общался с ней.

Вечером я еду на машине в отель «Ланкастер». Наоми работает там портье. Отель «Ланкастер» – один из тех осколков старого мира, которые сохраняются благодаря былой славе. Здание огромное и роскошно декорировано – сейчас бы такое возводить уже не стали. Построй его, как надо, вышло бы слишком дорого, а экономная подделка под старину выглядела бы до нелепости дешево.

Двери и боковые панели «Ланкастера» стеклянные, сквозь них отлично просматривается стойка портье. Наоми стоит за ней в гостиничной униформе: накрахмаленной белой блузке и синем костюме, и юбка и пиджак оторочены золотистой тесьмой. Волосы у Наоми длинные и темные, а веснушки на носу придают ей более моложавый вид, хотя Наоми уже двадцать семь. И, возможно, у нее до сих пор требуют документы в барах. Только она не настолько невинна, как выглядит.

Поздно ночью я не раз становился свидетелем ее слишком фривольного общения с постояльцами мужского пола. Все они были одиноки, старше ее и хорошо одеты. Более того, Наоми не всегда уходит из отеля по окончании своей смены. Либо она подрабатывает, либо не гнушается случайными связями на одну ночь.

Благодаря социальным сетям мне известно, что Наоми обожает суши и не ест красное мясо. В средней школе она играла в волейбол и встречалась с парнем по имени Адам. Сейчас она называет его не иначе как «кретином». Ее последний бойфренд, Джейсон, три месяца назад куда-то свалил, и с тех пор Наоми одна. Она подумывала завести какого-нибудь домашнего питомца, скорее всего, кота, но пока не сподобилась. У нее больше тысячи онлайновых знакомых, но, насколько я могу судить, настоящих друзей всего двое. Ну, максимум, трое.

А я все еще не уверен, что она – та самая. Мне нужно узнать о ней больше.

Миллисент устала ждать.

Прошлой ночью я застал ее в нашей ванной стоящей перед зеркалом и снимающей макияж. В джинсах и футболке, провозглашавшей ее матерью семиклассницы-отличницы. Дженны, конечно.

– Что с ней было не так? – поинтересовалась у меня Миллисент. Она не назвала Петру по имени – не должна была. Я и так понял, о ком речь.

– Просто она оказалась не той.

Миллисент не взглянула на меня в зеркало. Она наносила лосьон на лицо.

– Это уже вторая, которую ты отмел.

– Она должна отвечать нашим требованиям. Ты же это понимаешь.

Миллисент с хлопком защелкнула крышку на бутылочке лосьона. Я ушел в спальню и присел на стул, чтобы снять ботинки. День выдался долгим, его следовало закончить, но Миллисент посчитала по-другому. Она проследовала за мной в комнату и встала у меня над головой.

– Ты уверен, что все еще хочешь это сделать? – спросила она.

– Да, – обошелся я односложным ответом.

Выказать больший энтузиазм мне не удалось. Меня слишком угнетало чувство вины за то, что я переспал с другой женщиной. Оно поразило меня вечером, когда я увидел престарелую семейную пару. Обоим было за девяносто. Они прогуливались вниз по улице, крепко держась за руки. Такие пары не изменяют друг другу. Я взглянул на Миллисент, и мне истово захотелось сделать нас походящими на тех двух счастливцев.

Миллисент опустилась передо мной на колени и положила мне руку на ногу.

– Нам нужно это сделать.

Ее глаза блеснули. А мне передалось тепло ее руки, заскользившей по моей ноге вверх.

– Ты права, – сказал я. – Нам нужно это сделать.

Миллисент наклонилась ближе и наградила меня долгим глубоким поцелуем. От этого мое чувство вины только усугубилось. И резко возросло желание сделать все, что было в моих силах, лишь бы она была счастлива.

* * *

После того разговора с Миллисент не прошло и суток, а я уже сижу перед «Ланкастером». Смена Наоми заканчивается в одиннадцать вечера, и просидеть еще три часа перед отелем нереально. Но, вместо того чтобы поехать домой, я перекусываю, а потом захожу в бар. Подходящее заведение, когда больше некуда податься.

Бар не такой замечательный, как тот, в котором мы были с Петрой. И он полупустой – в основном в нем толкутся одинокие мужчины. Коктейли стоят вдвое дешевле, и все посетители в костюмах уже ослабили свои галстуки. Деревянный пол испещрен царапинами от табуретов, а на стенах переплетаются кольца водяных знаков. Это место для выпивох, место, где все слишком пьяны, чтобы рассматривать детали декора.

Я заказываю пиво и смотрю бейсбол на одном экране и новостную программу на другом. Нижняя часть третьего иннинга, два аута. Завтра возможен дождь, но в целом сохранится солнечная погода. Тут, в Вудвью, всегда солнечно. Это такой своеобразный анклав в реальном мире. За час мы, его жители, можем оказаться у океана, в национальном заповеднике или в одном из крупнейших парков развлечений на свете, и мы всегда говорим, что счастливы проживать здесь – в Центральной Флориде. Особенно повезло тем, кто живет в Хидден-Оуксе. Это анклав внутри анклава.

Верх четвертого иннинга, один аут. Еще два часа до окончания рабочей смены Наоми, и я смогу за ней проследить.

И снова Линдси.

Ее улыбающееся лицо смотрит на меня с телеэкрана.

Линдси, с ее узкими карими глазами, прямыми светлыми волосами, естественным загаром и большими белыми зубами.

Она пропала год назад. Целую неделю она блистала звездочкой в новостях, а потом все случилось. За отсутствием близких родственников, никто не обратил на ее исчезновение внимания. Линдси не была пропавшим ребенком, она не была беззащитной. Она была взрослой женщиной, и не прошло недели, как о ней все позабыли.

Только не я. У меня в ушах до сих пор звучит ее смех. Достаточно заразительный, чтобы заставить меня тоже засмеяться вместе с ней. И снова видя ее лицо на экране, я вспоминаю, как сильно она мне нравилась.

4

Впервые я заговорил с Линдси во время утренней пробежки. Как-то в субботу я проследовал за ней до горных троп сразу за чертой города. Она побежала по одной, я – по другой, а через час мы столкнулись.

Увидев меня, Линдси кивнула и сказала «привет» – тоном, не приглашающим к продолжению разговора. Я помахал ей рукой и губами проартикулировал: «привет». Линдси неосознанно кинула на меня озадаченный взгляд, и я протянул ей свой мобильник – представиться.

«Привет! Извини, я, наверное, выгляжу странно! Меня зовут Тобиас. Я глухой».

Так я усыпил ее бдительность.

Она тоже представилась, и мы немного поболтали, а потом присели выпить воды. Линдси предложила мне карамельку, у нее их было много.

Линдси закатила глаза, осуждая саму себя:

– Это ведь ужасно, да? Есть сладости во время тренировки. Но я их так люблю!

«Я тоже».

Я написал правду. Я не ел карамелек с тех пор, как был маленьким ребенком, но очень их любил.

Линдси рассказала мне о себе, о своей работе, доме и увлечениях – все то, что я уже знал. А я повторил ей те же истории, которые рассказывал всем остальным. Когда солнце поднялось, мы решили закончить нашу пробежку вместе. Большую часть пути мы хранили молчание, и мне это нравилось. Моя жена почти никогда не молчит.

Линдси отклонила мое предложение поужинать, но мы обменялись телефонами. Я дал ей номер, которым пользуюсь как Тобиас.

И через несколько дней после нашей пробежки Линдси прислала мне эсэмэску. Ее текст заставил меня улыбнуться:

«Было здорово встретиться с тобой на прошлой неделе. Надеюсь, мы еще когда-нибудь пробежимся вместе».

И мы пробежались.

Во второй раз – уже по другой тропе, севернее, близ национального парка Индиан-Лейк. Линдси снова прихватила с собой карамельки. А я взял плед. Мы остановились передохнуть в тенистом местечке, куда путь солнцу преграждала пышная листва. Когда мы присели, я улыбнулся своей спутнице. Искренне.

– Ты очень милый, – сказала она.

«Нет, это ты милая!»

А еще через несколько дней Линдси написала мне новое сообщение, но я его проигнорировал. К тому времени мы с Миллисент уже пришли к общему мнению: Линдси нам подходит!

И вот теперь, спустя год, Линдси снова на экране. Они ее нашли.

* * *

Из бара я направляюсь прямиком домой. Миллисент уже там, сидит на переднем крыльце. Она еще не переоделась после работы, и ее дорогие кожаные туфли гармонировали с цветом кожи. Миллисент считает, что они делают ее ноги длиннее, и я с этим согласен. Я подмечаю это каждый раз, когда она их надевает, даже сейчас.

Проработав целый день, а потом просидев в закрытом автомобиле, наблюдая за Наоми, я ощущаю себя копченой селедкой. Мне нужен душ! Но Миллисент и не думает воротить нос, когда я к ней подсаживаюсь. И прежде, чем я заговариваю, она произносит:

– Ничего страшного. Не стоит волноваться.

– Ты уверена? – спрашиваю я.

– Абсолютно.

А вот я не уверен. Мы должны были позаботиться о Линдси вместе, но все получилось иначе. И мне ничего не остается, как возразить.

– Я не понимаю, как…

– Это не проблема, – снова повторяет Миллисент и показывает пальцем на второй этаж дома. Там дети. Я хочу задать ей еще несколько вопросов, но они прилипают к моему языку.

– Нам придется подождать, – говорю я. – Сейчас нам лучше ничего не делать.

Жена не отвечает.

– Миллисент?

– Я слышу тебя.

Слышать-то она слышит, но понимает ли? Может, спросить для верности? Да нет, не стоит. Я уверен, что Миллисент все понимает. Просто ей это не нравится. Она сожалеет, что Линдси нашли именно сейчас, когда мы нашли очередную женщину.

Похоже, у моей жены уже развилась зависимость.

И не только у нее.

* * *

Наше знакомство в самолете не вылилось в любовь с первого взгляда. Для Миллисент. У нее не возникло ко мне даже легкого интереса. Сказав «привет», она отвернулась и снова уставилась в окно иллюминатора, а я вернулся к тому, с чего начал. Откинувшись на подголовник, я закрыл глаза и отругал себя за то, что не нашел в себе мужества сказать ей что-то еще.

– Прошу прощения…

Мои веки мгновенно взмыли вверх.

Она смотрела на меня своими огромными зелеными глазами, озабоченно наморщив лоб.

– С вами все в порядке?

Я кивнул.

– Вы уверены?

– Уверен. Только я не понимаю, почему вы…

– Потому что вы бьетесь головой об это, – указала Миллисент на подголовник. – Вы трясете сиденье.

Я даже не заметил, что это делал. Думал, что ругал себя только мысленно.

– Извините…

– Так вы нормально себя чувствуете?

Я уже вполне очухался, чтобы осознать: девушка, на которую я смотрел, разговаривала со мной! И даже выглядела взволнованной.

Я улыбнулся:

– Нормально, правда! Просто я…

– Вы били себя по голове. Я тоже бью.

– За что?

– За множество вещей, – пожала она плечами.

Я ощутил жуткое желание узнать, что могло побуждать такую девушку биться в раздражении головой, но самолет уже выпустил шасси, и времени на долгие разговоры у нас не осталось.

– Назовете мне хотя бы одну? – спросил я.

Она задумалась над моим вопросом, даже приложила к губам указательный палец, а я с трудом сдержал улыбку, заигравшую на моих губах, – не потому, что это выглядело очаровательно, а потому что я добился ее внимания.

После того как самолет приземлился, она ответила:

– Придурки… Придурки в самолетах, которые пристают ко мне, когда я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Даже не осознав, не сообразив, что Миллисент имела в виду меня, я поспешил ее заверить:

– Я могу вас от них защитить.

Ошеломленная, она уставилась на меня. А когда поняла, что я сказал это на полном серьезе, звонко расхохоталась.

И когда я смекнул, почему она прыснула со смеху, я тоже расхохотался.

К тому моменту, как мы подошли к телескопическому трапу, мы не только познакомились, но и обменялись телефонными номерами.

И, прежде чем уйти прочь, она спросила:

– Как?

– Что «как»?

– Как бы ты меня защитил ото всех этих придурков в самолетах?

– Я бы усадил их посередине салона, выгнул бы подлокотники и порезал бы их наглые морды инструкцией о действиях в аварийных ситуациях.

Она снова разразилась смехом и на этот раз хохотала дольше и еще заливистей, чем до этого. А мне до сих пор нравится слушать ее смех.

Тот разговор стал частью нас обоих. В наше первое совместное Рождество я приволок ей в подарок громадную коробку – достаточно большую, чтобы вместить огромный телевизор. Коробка была целиком обернута блестящей бумагой и перевязана бантом. Но единственной вещью, лежавшей в ней, была инструкция о действиях в аварийных ситуациях.

С тех пор на каждое Рождество мы старались делать друг другу креативные подарки, в напоминание о той шутке. Однажды я подарил Миллисент авиационный спасательный жилет, а она перенарядила нашу елку, украсив ее кислородными масками.

И с тех пор, всякий раз, когда я сажусь в кресло самолета и вижу аварийную инструкцию, я улыбаюсь.

Странно другое: спроси меня кто-нибудь, с какого момента у меня и Миллисент все завертелось, пришло в движение и привело к тому, что у нас происходит сейчас, я бы назвал именно ту свою шутку о порезах.

А случилось все, когда Рори было восемь лет. У нашего сына имелись друзья, но не слишком много. Он рос не паинькой, но и не хулиганом – обычным ребенком. И для нас стало неожиданностью, когда мальчишка по имени Хантер порезал его бумагой. Намеренно. Ребята поспорили о том, какой супергерой был самым сильным. Хантер разозлился и порезал Рори. Порез пришелся на ямку между большим и указательным пальцами его правой руки и оказался достаточно болезненным, чтобы Рори закричал.

Хантера отправили на день домой, а Рори пошел к медсестре. Та забинтовала ему руку и угостила леденцом на палочке, без сахара, и Рори тотчас же забыл про боль.

Но в ту ночь, когда дети заснули, мы с Миллисент заговорили о порезах бумагой. Мы лежали в постели, за секунду до этого она выключила свой ноутбук, а я – телевизор. Занятия в школе только начались, и летний загар жены еще не полностью поблек. Она не играла в теннис, но любила плавать.

Миллисент взяла мою руку и провела ногтем по коже между большим и указательным пальцами.

– У тебя когда-нибудь был здесь порез?

– Нет. А у тебя?

– Был. Адски больно.

– Кто тебя порезал?

– Холли.

Я мало что знал о Холли. Миллисент почти никогда не рассказывала о своей старшей сестре.

– А почему она тебя порезала? – спросил я.

– Мы составляли коллажи любимых вещей, вырезали картинки из журналов и приклеивали их на большие куски цветного картона. Мы с Холли схватились за одну картинку одновременно и… – Миллисент передернулась, – я порезалась.

– Ты вскрикнула?

– Не помню. Но я заплакала.

Я поднял ее руку и поцеловал давно заживший порез.

– А что вы с Холли любили?

– Что?

– Ну, ты сказала, что вы вырезали картинки любимых вещей. Мне интересно – каких?

– Ой, нет, давай не будем об этом. – Миллисент выдернула руку из моих пальцев и погасила свет. – Ты же не собираешься превратить эту историю в еще один сумасшедший рождественский обычай…

– А тебе он не нравится?

– Нравится. Но одного вполне достаточно. Другого не надо.

Я понимал, что не надо, и старался избегать упоминаний о Холли. Миллисент не нравилось о ней говорить. Вот почему я спросил у нее про любимые вещи. А мне следовало спросить о Холли…

5

Линдси в новостях постоянно. Она единственная, кого нашли. И первым сюрпризом для меня стало место, где ее обнаружили.

В последний раз я видел Линдси в одном Богом забытом местечке. Мы с Миллисент завели ее далеко в болото рядом с природным заповедником в надежде на то, что дикие звери найдут ее раньше людей. Линдси была еще жива, и мы собирались убить ее вместе. Таков был наш изначальный план.

В том-то и загвоздка.

Нам пришлось менять его на ходу, из-за Дженны. Мы специально так подстроили, чтобы дети заночевали у своих друзей. Рори играл с приятелем в видеоигры, а Дженну мы оставили на «ночном девичнике» у одной из ее подружек, в компании дюжины двенадцатилетних девчонок. Когда телефон у Миллисент замяукал, я сразу понял – звонок от Дженны. Миллисент ответила на него еще до второго «мяу».

– Дженна? Что такое?

Я перевел взгляд на жену, слушавшую дочь. И с каждым кивком ее головы мое сердце билось быстрей и быстрей.

Линдси лежала на земле, ее загорелые ноги распластались в грязи. Действие лекарства, которым мы ее вырубили, уже слабело, и Линдси начала потихоньку шевелиться.

– Солнышко, ты можешь передать телефон миссис Шиэн? – спросила Миллисент и снова закивала головой.

Когда Миллисент вновь заговорила, тон ее голоса изменился:

– Я понимаю. Спасибо вам большое. Я сейчас подъеду. – Она нажала на кнопку «отбой».

– Что…

– Дженну тошнит. Расстройство желудка, а может, и пищевое отравление. Она провела в туалете целый час. – Прежде чем я смог ответить, Миллисент добавила: – Поеду за ней.

Я помотал головой:

– Нет, за Дженной поеду я.

Миллисент не возражала. Она опустила глаза на Линдси, а потом снова перевела их на меня:

– Но…

– Я заберу Дженну и отвезу ее домой, – сказал я.

– Ладно, я смогу о ней позаботиться, – покосилась на Линдси Миллисент. Она имела в виду не нашу дочь.

– Конечно, сможешь, – кивнул я. У меня и сомнений не возникало на этот счет. Я испытал лишь досаду, что все пропущу.

Когда я приехал к Шиэнам, Дженне все еще было плохо. По дороге домой мне пришлось дважды останавливаться – дочку рвало. Я просидел с ней почти всю ночь.

Миллисент вернулась домой перед рассветом. Я не спросил, перевозила ли она Линдси, потому что предположил, что она похоронила ее в каком-нибудь пустынном месте. И я понятия не имею, как тело Линдси оказалось в номере 18 в мотеле «Мунлайт».

Этот мотель закрылся после строительства новой автострады более двадцати лет назад. Заброшенное здание облюбовали грызуны, преступники, бомжи и наркоманы. Никто не обращал на него внимания, потому что никому не нужно было проезжать мимо: Линдси нашли там какие-то подростки. Они же и вызвали полицию.

Мотель – одиночное одноэтажное строение, с номерами по обе стороны. Комната под номером 18 находится в углу тыльной части здания, с дороги ее не видно.

И вот сейчас я смотрю по телевизору на этот мотель с воздуха и пытаюсь себе представить: Миллисент объезжает его, паркуется, выходит из машины, открывает багажник и… волочет Линдси по земле.

«Неужели она настолько сильна, что смогла это сделать?» – закрадывается ко мне в голову сомнение. Линдси занималась спортом и была довольно мускулистой. Возможно, Миллисент перевезла ее на чем-нибудь с колесами. На тележке, к примеру. Моя жена достаточно находчива, чтобы придумать выход из любой затруднительной ситуации.

Репортер молодой и очень старается. Он говорит так, словно каждое слово имеет значение. Он рассказывает, что Линдси была завернута в полиэтилен, засунута в шкаф и накрыта одеялом. Подростки нашли ее только потому, что играли в пьяные прятки. Я не знаю, как долго Линдси пролежала в шкафу, но репортер говорит, что ее тело удалось идентифицировать только по записям зубной формулы. Результаты ДНК-тестов пока не готовы, а отпечатки пальцев полиция использовать не могла, потому что пальцы у Линдси были отпилены.

Я стараюсь не представлять себе, как Миллисент это сделала, и что она вообще такое сделала, но эта сцена назойливее прочих бередит мое воображение.

Я то и дело воображаю себе улыбчивое лицо Линдси, ее белые зубы; то, как моя жена отпиливает ей кончики пальцев, как тащит ее тело в номер мотеля и запихивает его в шкаф. Все эти образы мелькают перед моими глазами не только днем, но и вечером, когда я пытаюсь заснуть. А Миллисент выглядит как ни в чем не бывало. Она держится совершенно естественно и когда приходит домой с работы, и когда готовит на скорую руку салат, и когда снимает макияж, и когда работает за компьютером перед тем, как улечься в постель. Если жена и слушала новости, то виду не показывает. И я в который раз собираюсь ее спросить: почему и как Линдси оказалась в мотеле?

Но не спрашиваю. Потому что могу думать только об одном: почему я должен ее спрашивать об этом, почему она сама мне не рассказала.

На следующий день она звонит мне ближе к вечеру, и эти вопросы едва не слетают с моих губ. Более того, у меня на языке вертится новый вопрос: есть ли еще что-то такое, чего я не знаю?

– Ты помнишь, что мы ужинаем сегодня с Престонами? – напоминает мне Миллисент.

– Помню, – отвечаю я.

Хотя на самом деле забыл. Миллисент это знает и сообщает мне название ресторана, не дожидаясь, пока я его спрошу.

– В семь часов, – говорит она.

– Я буду ждать тебя там.

* * *

Энди и Триста Престоны купили свой дом у Миллисент. Энди старше меня на несколько лет, но я знаю его сызмальства. Он вырос в Хидден-Оуксе, мы ходили в одни школы, и наши родители общались друг с другом. Теперь Энди работает на фирме по разработке и распространению программного обеспечения и загребает достаточно бабок для того, чтобы хоть каждый день брать у меня уроки тенниса. Но он этого не делает – предпочитает отращивать брюхо.

А вот его жена берет уроки тенниса. Триста тоже выросла в здешних краях, но она не из Оукса, а из другой части Вудвью. Мы встречаемся с ней дважды в неделю, а большую часть своего времени она проводит за работой в художественной галерее. Вместе Престоны зарабатывают вдвое больше нас с Миллисент.

Жена отлично осведомлена о доходах своих клиентов; у большинства из них он выше нашего. И должен признаться, меня это тяготит больше, чем Миллисент. Жена полагает – это потому, что ее заработок больше моего. Но тут она ошибается. Это потому, что Энди зарабатывает больше меня. Только я не говорю об этом жене. Она не из Оукса и не понимает, каково это – вырасти здесь и здесь же остаться.

Мы ужинаем в первоклассном ресторане, где все едят салат, курицу или форель и пьют красное вино. Энди и Триста опустошают целую бутылку. Миллисент не пьет и терпеть не может, когда выпивает ее муж. В ее присутствии я не пью.

– Завидую я тебе, – признается мне Триста. – Хотелось бы мне иметь такую работенку, как у тебя, и проводить на свежем воздухе целый день, мне нравится играть в теннис.

Энди улыбается. Его щеки покраснели.

– Но ты же работаешь в художественной галерее. Это практически то же самое.

– Находиться на природе и работать на свежем воздухе – не одно и то же, – говорю я. – Я бы предпочел просиживать все дни на пляже, ничего не делая.

Триста хмыкает в свой дерзкий нос:

– По-моему, это очень скучно – лежать без движения, просто так. Я бы умерла с тоски от безделья.

Меня подмывает ей сказать, что брать уроки тенниса и обучать этой игре других – совершенно разные вещи. Когда ты работаешь, ты меньше всего думаешь о природе или свежем воздухе. Большую часть времени ты тратишь, пытаясь обучить игре в теннис людей, которые бы с большей охотой болтали по телефону, смотрели телевизор, ели или выпивали. Мне хватит пальцев на одной руке, чтобы перечислить тех, кто действительно желает играть в теннис, а не приходит на мои уроки ради поддержания формы. Триста – одна из таких. Ей вовсе не нравится теннис. Ей нравится хорошо выглядеть.

Но я держу рот на замке, ведь именно так поступают друзья. Мы не указываем друг другу на недостатки, когда нас о них не спрашивают.

Разговор переходит на работу Энди, и я выключаюсь из него, улавливая только ключевые слова. Меня отвлекает звучание серебряных приборов. Всякий раз, когда Миллисент отрезает кусочек от запеченной курятины, я думаю о том, как она убивала Линдси.

– Внимание, – произносит Энди. – Это единственное, что волнует все компании по разработке программного обеспечения. Как мы можем привлечь ваше внимание и удержать его? Как мы можем вас заставить просиживать за компьютером целый день?

Я закатываю глаза. Когда Энди выпьет лишнего, он начинает проповедовать. Или читать лекции.

– Ну давай, – говорит он. – Ответь мне на один вопрос. Что тебя удерживает перед экраном компьютера?

– Видео с кошками, – отвечаю я.

Триста хихикает.

– Не ерничай, – кривится Энди.

– Секс, – подает голос Миллисент. – Скорее всего, секс или жестокость.

– Или и то и другое, – вставляю я.

– На самом деле видео совсем не обязательно должно содержать секс, – говорит Энди. – Я имею в виду голый секс. Что действительно необходимо, так это обещание секса. Или жестокости. Или и того и другого. И еще должна быть сюжетная линия, история. Не важно какая – реальная или выдуманная. И не важно, кто эту историю рассказывает. Важно вызвать у людей интерес, чтобы им захотелось узнать: что будет дальше.

– И как вы этого добиваетесь? – спрашивает Миллисент.

Энди улыбается и указательным пальцем очерчивает в воздухе невидимый круг.

– Секс и жестокость.

– Это везде присутствует. Даже новости строятся на сексе и насилии, – замечаю я.

– Все в этом мире вращается вокруг секса и насилия, – говорит Энди. Он снова выписывает указательным пальцем круг и обращается ко мне: – Ты это знаешь, ты же отсюда.

– Знаю, – поддакиваю я. По данным официальной статистики, Оукс – одна из самых безопасных общин в штате. Но это потому, что все насилие здесь случается за закрытыми дверями.

– Я тоже это знаю, – говорит Триста мужу. – Вудвью не многим отличается от Оукса.

Отличается. И сильно. Но Энди не вступает в спор с женой. Вместо этого он наклоняется к ней и чмокает в губы. Когда их губы соприкасаются, Триста дотрагивается ладонью до щеки Энди.

А я завидую.

Завидую простоте их общения. Завидую их хмельному состоянию. Завидую их незатейливой прелюдии к сексу, который у них будет ночью.

– Думаю, нам пора по домам, – бормочу я.

Энди мне подмигивает. Я перевожу взгляд на Миллисент – она смотрит в свою тарелку. Ей противны публичные проявления любви, симпатии или привязанности.

Когда официант приносит нам счет, Миллисент и Триста встают из-за столика и проходят в туалетную комнату. Энди хватает чек раньше меня.

– Не вздумай мне перечить, я плачу, – говорит он, глядя в чек. – Тем более что вы, ребята, ненамного насидели. Без алкоголя-то.

– Мы вообще много не пьем, – пожимаю я плечами.

Энди улыбается, покачивая головой.

– Что? – переспрашиваю я.

– Если бы я знал, что ты превратишься со временем в такого занудного семьянина, я бы заставил тебя потусить в Камбодже подольше.

Я повожу глазами:

– Теперь ты ерничаешь.

– Для этого я сюда и пришел.

Парировать я не успеваю – наши жены возвращаются к столику, и мы с Энди сразу прекращаем разговоры о выпивке. И о счете за ужин тоже.

Вчетвером мы выходим из ресторана и прощаемся на парковке. Триста расстается со мной до следующего занятия. Энди клятвенно обещает, что вскоре тоже будет посещать мои уроки. Триста за его спиной закатывает глаза и тихонько посмеивается. А потом они уезжают, и мы с Миллисент остаемся вдвоем. Мы встречались с ней у ресторана – и каждый из нас подъехал к нему на своей машине.

Миллисент поворачивается ко мне. В свете уличных фонарей она выглядит такой старой, какой я никогда еще ее не видел.

– Ты как? – спрашивает она меня.

Я вздрагиваю:

– Нормально…

А что еще я могу ей сказать?

– Ты чересчур переживаешь из-за этой истории, – вперяет взгляд в поток машин Миллисент. – Все хорошо. Все просто прекрасно.

– Надеюсь, что так.

– Доверься мне. – Миллисент вставляет свою ладонь в мою руку. И крепко сжимает ее.

Я киваю ей, сажусь в свою машину, но еду домой не сразу, а проезжаю мимо отеля «Ланкастер».

Наоми стоит за стойкой портье. Ее темные волосы свободно падают на плечи. И, хотя веснушки на ее носу мне не видны, мне кажется, что я их вижу.

Я ощущаю облегчение от того, что вижу ее, от того, что она все еще работает портье и, наверное, продолжает подрабатывать на стороне. У меня не было оснований подозревать, что с Наоми что-то случилось, ведь мы с женой договорились подождать, так что проверять, на месте ли Наоми, бессмысленно и нелогично. Но я это делаю.

Это не первый раз, когда я поступаю нелогично. С тех пор, как обнаружили тело Линдси, я начал плохо спать: просыпаюсь посреди ночи, сердце бешено колотится. И из-за какого-нибудь бессмысленного вопроса. Запер ли я входную дверь? Оплатил ли те счета? Не забыл ли сделать то, что я должен был сделать, чтобы наш дом не сгорел и не стал добычей банка? И не врежется ли во что-нибудь мой автомобиль, потому что я не проверил вовремя тормозные колодки?

Все эти мелкие заботы отвлекают меня от мыслей о Линдси. И от того факта, что я уже ничего не могу изменить.

6

Субботнее утро.

У Дженны сегодня футбольный матч. Я смотрю его один; Миллисент показывает клиенту дом. Суббота – самый насыщенный день недели и для риелтора, и для учителя тенниса, и для наших спортивных детей. Мы с Миллисент по очереди проводим с ними субботы. И в последний раз мы собирались все вместе более года назад – когда Рори вышел в финал детского турнира по гольфу. Сын и сейчас играет в гольф. Я отвез его на тренировку рано утром, до того, как начался матч у его сестры. Рори состоит в том же клубе, в котором я обучаю клиентов теннису, но играет в гольф, потому что это не теннис. И меня это злит и бесит, чего мой сын, собственно, и добивается.

Дженна, напротив, не проявляет бунтарства. Она не пытается быть трудным ребенком. Если она делает что-то, то не в пику кому-либо, а потому что ей этого хочется. И я очень ценю это качество в дочери. А еще Дженна много улыбается, чем побуждает меня улыбаться в ответ и давать ей все, что она жаждет получить. Я понимаю, что рискую ее «упустить», и это пугает меня до чертиков. Но поделать с собой ничего не могу, и Дженна продолжает вить из меня веревки.

Футбол не мой спорт. Я выучил его правила только тогда, когда им увлеклась моя дочь. Так что от меня ей помощи мало. Я не могу подсказать, как поступить или как сыграть лучше в той или иной ситуации, – что я наверняка бы сделал, играй она в теннис. Хорошо хоть, Дженна – вратарь. Я, по крайней мере, понимаю, что ее дело – не давать другой команде забивать и набирать очки. А в остальном я могу ее лишь подбадривать.

«Ты сможешь!»

«Отлично сработано!»

«Молодчина!»

Я часто задаюсь вопросом: а не смущаю ли я Дженну? Наверное, смущаю, но все равно это делаю. А иначе что? Смотреть ее игры каменным истуканом, в полном молчании? По-моему, это еще хуже. Бессердечно и даже жестоко, уж лучше смущать. И когда Дженна перехватывает мяч, готовый залететь в сетку, я беснуюсь как сумасшедший. Она улыбается, но все же машет мне рукой, намекая: умолкни! В такие моменты я не думаю ни о чем, кроме своей дочери и ее футбольного матча.

Но тут вмешивается Миллисент со своей эсэмэской:

«Не волнуйся».

Это все, что она мне пишет.

На поле кричат дети. Другая команда пытается атаковать ворота, и моей дочери снова приходится ловить мяч. Дженна промахивается.

Она поворачивается – спиной ко мне, руки на бедрах. Мне хочется ей сказать: ничего страшного, ошибиться может каждый. Но именно этого делать не стоит. Все родители так говорят, и все дети воспринимают подобные утешения в штыки. Я так же на них реагировал когда-то.

Дженна смотрит вниз, на траву. Какая-то девчонка из ее команды подходит к ней, гладит по плечу и что-то говорит. Дженна кивает и улыбается. А мне интересно – что такого сказала ей напарница? Возможно, то же, что сказал бы и я, только из уст приятельницы это прозвучало значимей.

Игра возобновляется. Я снова опускаю взгляд на телефон: от Миллисент больше нет сообщений. Я просматриваю новости, и дыхание у меня перехватывает.

По заключению судмедэксперта, Линдси умерла всего несколько недель назад. Миллисент где-то продержала ее живой почти год!

* * *

У меня возникает непреодолимое желание бежать. Куда – не знаю, не имеет значения. Что-то сделать. Но что? Я понятия не имею! Мне просто хочется куда-нибудь исчезнуть.

Но я не могу оставить Дженну на футбольном поле одну, без своей поддержки. Я не могу бросить свою дочь, и сына тоже.

Когда матч Дженны заканчивается, я забираю Рори из клуба, и мы втроем, по уже заведенной привычке, поедаем «послеспортивную» пиццу, сдабривая ее замороженным йогуртом. Мне трудно поддерживать разговор, и Рори с Дженнной это замечают. Они же мои дети! Они видят меня каждый день и мгновенно понимают, когда что-то не так, а я порой терзаюсь вопросом: что они думают о Миллисент?

Ведь по ее виду никогда не поймешь, что что-то не так, а в последний год она и вовсе выглядела спокойной… Чересчур спокойной для себя… О том, что пора подобрать следующую женщину, она намекнула лишь месяц назад.

Точно! Все встает на свои места! Миллисент не просила подыскать новую женщину, пока не убила Линдси!

Весь прошлый год я пытался заполнить работой, заботой о детях, домашними делами, оспариванием счетов и регулярным мытьем машины. Ничего знаменательного в моей жизни не произошло. Никакого памятного события, ни одного яркого дня, ничего, что бы я вспоминал и через двадцать, и через тридцать, и через сорок лет. У Миллисент год выдался урожайным на клиентов. Цены на газ то подскакивали вверх, то понижались. Местные выборы пришли и прошли. Моя любимая химчистка закрылась, и мне пришлось подыскивать новую.

Нет, химчистка вроде бы закрылась два года назад. Хотя какая разница?

Весь этот год Линдси была жива, Миллисент держала ее в плену.

В моем воображении мелькают вереницы разных картин: от тревожных и расстраивающих до жутких и самых диких. Я представляю себе сцены, о которых слышал в новостях: когда женщин находили после многолетнего плена, в котором их удерживали мужчины с разными психическими отклонениями. Но мне никогда не доводилось слышать, чтобы что-то подобное учиняла женщина. И, как мужчина, я не могу себе представить, чтобы такое сделал я сам.

Оставив детей дома, я еду к Миллисент. Дом, который она сейчас продает, находится всего в нескольких кварталах от нас. Я доезжаю туда минут за пять. Перед входом в здание стоят два автомобиля. Один – Миллисент, другой – внедорожник.

Я жду.

Через двадцать минут из дома выходит моя жена в сопровождении семейной пары, моложе нас. Глаза у женщины широко распахнуты. Мужчина улыбается. Пожимая им руки, Миллисент краешком глаза замечает меня. Я чувствую, как задерживаются на мне ее зеленые глаза, но жена не замедляет своих плавных движений.

Супружеская пара направляется к своей машине. Провожая ее взглядом, Миллисент остается стоять у входа в дом. Сегодня на ней синий наряд – узкая юбка, блузка в полоску, туфли на каблуках, ее прямые рыжие волосы сейчас отрезаны по подбородок. Они были гораздо длиннее, когда мы познакомились. Но с каждым годом становились все короче и короче, словно Миллисент дала себе обет периодически подрезать их на полдюйма. И я не удивлюсь, если окажется, что так оно и было. Пожалуй, я теперь не удивлюсь ничему.

Миллисент дожидается, когда внедорожник уедет, и только потом поворачивается ко мне. Я выхожу из машины и иду к зданию.

– Ты расстроен, – говорит мне жена.

Я только молча смотрю на нее в ответ.

– Давай зайдем внутрь, – устремляется к входу Миллисент.

Мы заходим. Вестибюль очень просторный, потолки высотой более двадцати футов. Новое строение, почти как наше, только большее по площади. Все пространство открытое и воздушное. И организовано так, чтобы направить посетителя прямиком в большую залу. Туда проходим и мы с Миллисент.

– Что ты с ней делала? Целый год? Что ты с ней делала?

Миллисент мотает своей головой. Ее волосы колышутся взад-вперед:

– Мы не можем обсуждать это сейчас.

– Мы должны…

– Не здесь. У меня назначена встреча.

Миллисент ускоряет шаг и отрывается от меня, но я упорно следую за ней.

* * *

Через несколько месяцев после нашей свадьбы Миллисент забеременела. Мы с ней договаривались повременить с детьми, поэтому такая новость для меня оказалась «сюрпризом». Но не полным, потому что предохранялись мы с ней не всегда. Мы с Миллисент обсуждали разные способы предохранения, но всегда возвращались к презервативам: жене не нравились гормональные препараты. От них она становилась чересчур эмоциональной.

Когда у Миллисент случилась задержка, мы оба заподозрили, что она беременна. Наше подозрение подтвердилось сначала дома, после теста на беременность, а потом и в кабинете у врача. В тот вечер я никак не мог заснуть. Мы с Миллисент долго провалялись на диване, купленном в секонд-хенде, в нашем захудалом арендованном домишке. Свернувшись калачиком рядом с женой и положив свою голову ей на живот, я терзался сомнениями.

– А может, нам от него избавиться? – спросил я.

– Нет, – отрезала Миллисент.

– Нам нужны деньги. На что мы будем…

– Мы справимся.

– Я не хочу прозябать в нищете вечно. Я хочу жить в достатке. Я хочу…

– У нас все будет, – и ребенок, и достаток.

Я поднял голову и взглянул на нее:

– Почему ты так во всем уверена?

– А почему ты во всем не уверен?

– Вовсе нет, – возразил я. – Просто я…

– Просто ты беспокоишься.

– Ну да.

Миллисент вздохнула и нежно спихнула мою голову со своего живота:

– Не глупи, – сказала она. – У нас все будет хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо.

Еще несколько минут назад я чувствовал себя скорее ребенком, чем мужчиной, которому скоро предстоит стать отцом. Миллисент зарядила меня силой и уверенностью.

С первых дней нашего брака и безденежья мы с Миллисент проделали долгий путь. Я пошел учиться на магистра делового администрирования, но мне оставалось еще два курса, когда она забеременела. Мы очень нуждались в деньгах, и я бросил учебу и вернулся к тому, что умел делать лучше всего – игре в теннис. Это был мой единственный талант. Это было то, что я делал лучше любого, с кем вырос. Теннисный корт был тем местом, где я по-настоящему блистал. Не так ярко, чтобы стать профессиональным спортсменом, но достаточно ярко, чтобы начать предлагать всем желающим частные уроки.

Миллисент на момент нашего знакомства только закончила курсы риелторов и готовилась к экзамену. После его сдачи она не сразу начала торговать недвижимостью, но все-таки начала и продолжала этим заниматься, даже когда ходила беременной, даже когда наши дети были совсем крохами.

Моя жена оказалась права. У нас все получилось. И теперь у нас все хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо. И, насколько мне известно, мы пока еще не избавлялись от детей.

7

Но сейчас, когда мы стоим в этом пустом доме, который она пытается продать, Миллисент не заряжает меня ни силой, ни уверенностью. Она пугает меня.

– Все плохо, – говорю я. – В этом нет ничего хорошего.

Миллисент приподнимает бровь. Обычно это выглядело мило.

– В тебе проснулась совесть?

– Она всегда у меня была…

– Нет. Не думаю.

И она снова права. Меня не мучила совесть, когда я старался сделать ее счастливой.

– Что ты с ней делала? – повторяю я свой вопрос.

– Это не важно. Ее больше нет.

– Теперь уже нет.

– Ты слишком сильно переживаешь. У нас все хорошо.

Звонок в дверь.

– Работа зовет, – улыбается мне Миллисент.

Я иду вместе с ней до двери. Миллисент представляет меня клиентам, рассказывает им о моем мастерстве теннисиста.

Эта пара того же возраста, что и предыдущая, – такие же молодые и такие же невежественные.

Я отправляюсь домой и… проезжаю мимо нашего дома.

Сначала я заезжаю в «Ланкастер». Наоми там, за стойкой портье, и до конца ее смены еще несколько часов.

Затем я миную загородный клуб. Может, мне отвлечься? Зависнуть в этом клубе, поболтать с кем-нибудь из моих клиентов за просмотром спортивной игры? И снова я не останавливаюсь.

В голове проносятся другие места: бар, парк, библиотека, кинотеатр. Я сжигаю почти половину бензобака, крутясь по округе и пытаясь выбрать, куда мне поехать. И, в конечном итоге, выбираю неизбежное.

Я еду домой.

Я всегда туда возвращаюсь.

Открыв входную дверь, я слышу звуки моей жизни. Моей семьи. Единственного реального мирка за все мое бренное существование.

Рори играет в видеоигру: по дому разносятся хлопки электронных выстрелов. Дженна висит на телефоне, болтает, шлет эсэмэски и накрывает на стол. По всей большой комнате витает запах ужина – чеснока, курицы и чего-то с корицей. Миллисент стоит за рабочим кухонным столом и что-то мурлычет себе под нос. Она всегда напевает, готовя пищу. А ее выбор песни, как правило, непредсказуем. Это может быть мелодия из телешоу, оперная ария или попсовый хит. Жена вскидывает на меня взгляд и улыбается. Искренне. Я вижу это по ее глазам.

Мы всей семьей садимся за стол и поглощаем пищу. Дженна развлекает мать и заставляет скучать брата подробным рассказом о футбольном матче. Рори хвастается своими успехами: сегодня он был лучшим среди гольфистов младше шестнадцати. Так же обычно проходят наши общие застолья и в большинство других дней – бурные и шумные, наполненные рассказами о событиях дня и приятной расслабленности в домашней обстановке.

«И сколько раз мы так весело сиживали, пока Линдси томилась в плену?» – внезапно закрадывается в мой разум противная, неуютная мысль.

* * *

Спать я ложусь, удивляясь: вот уже несколько часов я не думал ни о Линдси, ни о полиции, ни о том, что мы с Миллисент творили. Вот какое воздействие оказывают на меня мой дом и все, что с ним сопряжено.

Мое детство было другим. Я рос в полноценной семье, с двумя родителями, в нашем прекрасном доме в Хидден-Оуксе, с двумя машинами, хорошими школами и множеством кружков по развлечениям, но мы никогда не ели вместе, как принято сейчас в моей семье. А если нам и доводилось обедать или ужинать одновременно, то мы игнорировали друг друга. Отец читал газету, мать смотрела стеклянными глазами в пространство, а я старался поесть, как можно быстрее, и выбежать из-за стола.

Родители выбирались посмотреть на мою игру в теннис, только если это был турнир и я проходил в последний раунд. И никто из них – ни мать, ни отец – не жертвовал ради меня своей субботой. Дом был местом для сна и хранения вещей, местом, которое мне хотелось быстрее покинуть. И я его покинул. Я уехал из страны при первой же возможности. Невозможно всю жизнь ощущать себя чьим-то разочарованием.

Впрочем, я не уверен, что дело было во мне. Может, я был единственный, кто мог скрепить родительский брак. Размышляя над этим годами, многократно прокручивая в голове воспоминания детства, я пришел к выводу, что родители и завели меня в надежде на то, что я укреплю их брак. Не сработало, и их разочарование обернулось моей несостоятельностью.

Я вернулся в Хидден-Оукс только потому, что моих родителей не стало. Глупая авария, которую нельзя было ни предугадать, ни предотвратить. Они ехали по автостраде, и у автомобиля впереди вдруг отлетело колесо. Оно врезалось в лобовое стекло роскошного отцовского седана, и мать с отцом погибли. Ушли сразу, так и не успев разойтись. Так и оставшись вместе и, без сомнения, несчастными.

Я не видел их тел. В полиции мне сказали, что лучше мне на них не смотреть.

А потом выяснилось, что у родителей было намного меньше денег, чем они делали вид. И я вернулся в дом, заваленный закладными. Денег едва хватило на гонорар адвокату по недвижимости – чтобы он все уладил и избавил меня от такого наследства. Мои родители оказались даже не теми, кем я их считал: они оказались обманщиками. Они не могли себе позволить жить в Хидден-Оуксе, лишь притворялись, что могли. А у меня не осталось никакой семьи, пусть даже плохой. А какая она – хорошая семья – я попросту не знал.

Нашу семью выстроила Миллисент. Я говорю так, потому что у меня самого ничего бы не вышло. Я и понятия не имел, как обустраивать домашний быт или собирать всех членов семейства за общим застольем. А Миллисент это знала и умела. Первый раз, когда Рори смог сесть на высокий стул, Миллисент пододвинула его к столу, и с тех пор мы ели всегда вместе. И, несмотря на возрастающее недовольство наших взрослеющих детей, мы до сих пор едим вместе.

Когда жена ходила беременной Дженной, она придумала для нашей семьи свод правил. Я их называю «Заповедями Миллисент».

Завтрак и ужин вместе, всегда.

Никаких игрушек или телефонов за столом.

Разрешения на них можно заслужить, только выполняя хозяйственные работы по дому.

Раз в неделю вечером общий просмотр кино.

Сахар ограничивается и заменяется по возможности фруктами, но не фруктовыми соками.

Все продукты будут натуральными, если позволят средства.

Физическая активность и спортивные тренировки поощряются. Но без принудиловки.

Все домашние дела должны быть сделаны до просмотра телевизора или видеоигр.

Когда я впервые увидел этот список, он вызвал у меня смех. Миллисент посмотрела на меня, и я тут же прекратил хохотать.

К тому времени я уже различал, когда она только притворялась рассерженной, и когда ее гнев был настоящим.

Миллисент вводила свои правила постепенно, одно за другим. Нет, она не превратила дом в тюрьму, она сумела организовать нашу семью. Оба чада занимаются спортом. Деньги они получают от нас, только когда их заработают. Раз в неделю мы все садимся и смотрим кино. Пищу едим в основном натуральную и почти не употребляем продуктов с сахаром. Уроки дети делают еще до моего прихода с работы, и в этом тоже заслуга Милллисент. Той самой Миллисент, которая держала Линдси в заточении целый год и Бог ведает что с ней делала.

* * *

Заснуть у меня не получается. Я встаю и проверяю, спят ли дети. Рори распластался на своей кровати, одеяла валяются на полу. Когда ему исполнилось четырнадцать, он больше не захотел жить в комнате с динозаврами на стенах. Мы сделали в ней ремонт, сменили меблировку. И теперь там одна стена темная, а три бежевые, повсюду наклеены постеры разных рок-групп, на деревянной мебели темные пятна, а окно закрывают светонепроницаемые занавески, когда Рори спит. Этакое детское видение взрослой комнаты: мой сын превращается из мальчика в подростка.

Комната Дженны пока еще остается оранжевой. Она обожала этот цвет почти с самого рождения, думаю, что из-за цвета волос Миллисент. У Дженны на стенах висят постеры с футболистами, музыкальными ансамблями и парой-тройкой актеров. Я их не знаю, но, когда они в телевизоре, Дженна с подружками заходятся в диком визге. Как только дочери стукнуло тринадцать, все ее куклы переместились в чулан. Дженна следит за модой, интересуется украшениями и макияжем (хотя ей пока запрещено краситься). Вместо кукол у нее в комнате теперь стоит несколько звериных чучел, и она, как и Рори, любит видеоигры.

Я обхожу дом, проверяю все двери и окна. И даже захожу в гараж, выискивая глазами следы грызунов, жучков или ущерба, причиненного водой. Затем выхожу из гаража в задний двор и проверяю боковые ворота. То же самое я делаю в переднем дворе, а потом опять обхожу дом, отпирая и запирая все двери.

Обычно это делала Миллисент, особенно после рождения Рори. Мы жили тогда в обветшалом съемном доме, и каждую ночь она обходила его, запирая все двери и окна. Потом присаживалась на несколько минут, после чего снова вставала и повторяла свой обход.

– Здесь нечего бояться, район не криминальный, – сказал я ей как-то. – Никто к нам не залезет.

– Я знаю, – пробормотала Миллисент и в очередной раз поднялась, чтобы осмотреть дом.

А я решил последовать за ней. Я пристроился у нее за спиной и копировал каждый ее шаг, любое ее движение. Сначала меня удостоили взглядом – тем самым, выразительным.

А, когда я не прекратил ее передразнивать, Миллисент залепила мне пощечину.

– Это не смешно, – сказала она.

Я был слишком потрясен, чтобы возразить. Раньше мне не доводилось ловить оплеухи от женщин, меня даже не шлепали, пусть и играючи. Но, поскольку я действительно насмешничал над женой, я поднял руки вверх и извинился.

– Ты извиняешься только потому, что получил затрещину, – сказала Миллисент. И, резко развернувшись, ушла в ванную и заперлась в ней.

Всю ночь я провел, думая, что она меня бросит. Заберет сына и уйдет, потому что я все разрушил. Крайность, конечно, но Миллисент не отличается терпимостью. Однажды, когда мы еще только встречались, я пообещал ей позвонить в определенное время и не позвонил. Так она потом не разговаривала со мной больше недели, даже трубку не брала.

Тогда Миллисент все же вернулась ко мне, но я для себя уяснил: если я ее доведу, она от меня уйдет. И один раз она так и сделала.

Рори было полтора годика, Дженне – шесть месяцев. И мы с Миллисент проводили все дни, нянчась с детьми и крутясь на работе. А однажды я проснулся, так и не отдохнувший, и осознал: мне двадцать семь, и у меня жена, двое детей и ипотека.

Мне нужна была всего лишь передышка, временный отдых от такого бремени ответственности. Я встретился с приятелями и так напился, что им пришлось тащить меня до дома. А, когда я проснулся на следующий день, Миллисент дома не было. Она ушла.

Она не отвечала на мои звонки. Я не заставал ее на работе. Ее родители уверяли меня, что дочери у них нет. У Миллисент было всего несколько близких подруг, но ни с одной из них она не созванивалась и не встречалась. Она исчезла! Вместе с моими детьми.

Через три или четыре дня я стал названивать ей каждый час. Я засыпал ее электронными письмами и эсэмэсками. Я превратился в свою самую сумасшедшую ипостась, попросту обезумел. Но не потому, что волновался за Миллисент. Я бы уверен, что с ней и детьми все в порядке, а потому, что подумал, будто лишился ее… лишился их всех навсегда.

Прошло восемь дней. А потом Миллисент вернулась.

Я заснул тогда поздно, свернувшись калачиком на неубранной кровати, заваленной коробками от пиццы, бумажными тарелками и стаканчиками и пакетами из-под еды. А проснулся от запаха оладий в чистой кровати.

Миллисент готовила на кухне завтрак. Рори сидел за столом, на своем высоком стульчике. Дженна дремала в своей детской кроватке. Миллисент повернулась ко мне и улыбнулась. И это было не видение, это все было в реальности!

– Ты вовремя, – сказала Миллисент. – Завтрак почти готов.

Я бросился к Рори, схватил его на руки, поднял высоко в воздух и держал так, пока он не захныкал. Затем расцеловал Дженну, в недоумении уставившуюся на меня своими темными глазками, и только потом присел за стол, боясь вымолвить слово. Я все еще опасался, что это сон, и не хотел просыпаться.

Миллисент поставила на стол полную горку оладий и, присаживаясь, наклонилась ко мне так близко, что ее рот отказался у моего уха.

– В следующий раз мы уже не вернемся, – прошептала она.

И на протяжении всей нашей супружеской жизни у меня не возникало желания усомниться в ее обещании. И уж тем более проверить его на деле. Хотя… я все-таки переспал с Петрой.

И еще с одной женщиной.

8

Когда я прихожу с работы домой, Миллисент и дети уже там. Рори, лежа на диване, играет в видеоигру. Миллисент стоит над ним, уперев руки в боки; лицо суровое. Позади нее Дженна передвигает телефон взад-вперед, пытаясь сделать селфи перед окном. На всех троих отбрасывает тусклый свет телевизионный экран, на секунду они застывают – сценка современной жизни!

Взгляд Миллисент переносится с Рори на меня, ее глаза сверкают самой темной зеленью.

– Ты знаешь, – говорит она, – что сегодня вытворил наш сын?

Бейсболка Рори загораживает его глаза и почти все лицо, но не скрывает полностью его самодовольно-глупую ухмылку.

– А что наш сын сегодня вытворил? – интересуюсь я.

– Скажи отцу, что ты сделал.

За Рори отвечает Дженна:

– Он жульничал на экзамене с телефоном.

– Ступай в свою комнату, – велит ей Миллисент.

Моя дочь уходит с кухни. Хихикая, она поднимается по лестнице и ударом руки открывает дверь в свою спальню.

– Рори, – спрашиваю я. – Что случилось?

Тишина.

– Отвечай отцу.

Мне не нравится, когда Миллисент указывает сыну, как ему со мной общаться, но я проглатываю.

Миллисент вырывает из руки Рори игровой контроллер. Сын вздыхает и, наконец-то, открывает рот.

– Я вроде бы не собираюсь стать ботаником, и, если мне понадобится узнать про фотосинтез, я почитаю о нем в Интернете, как я и делал сегодня, – Рори смотрит на меня, широко раскрыв глаза и молчаливо вопрошая: «Разве я не прав?»

Мне хочется согласиться, потому что он отчасти прав, но я – его отец.

– Его отстранили от занятий на три дня, – встревает Миллисент. – Нашему сыну еще повезло, что его не отчислили.

В случае отчисления Рори из частной школы его бы перевели в государственную школу. Я не напоминаю об этом Миллисент – она уже объявляет нашему сыну наказание:

– …никакого мобильника, никаких видеоигр, никакого Интернета. И после уроков ты идешь из школы сразу домой. Не беспокойся, я проверю.

С этими словами Миллисент круто разворачивается и цокает на своих шпильках цвета человеческой плоти к выходу в гараж.

Услышав шум заработавшего двигателя, я подсаживаюсь к сыну. У него такие же рыжие, как и у Миллисент, волосы. Но зеленые глаза светлее, и сейчас широко распахнуты.

– Зачем?

Рори пожимает плечами:

– Так было проще.

Я понимаю. Иногда действительно проще двигаться по инерции вперед, чем все разом порушить и начать с нуля.

– Ты не должен обманывать, – говорю я.

– Но ты же обманываешь.

– О чем это ты?

– Я слышу, как ты потихоньку выходишь из дома.

Рори прав. Я, бывает, выскальзываю ночью на улицу, потому что не могу заснуть.

– Иногда я катаюсь на машине.

Рори фыркает:

– Я что, похож на слабоумного?

– Нет.

– Па! Я видел, как ты прокрадывался в наш дом в костюме. Кто надевает костюм, чтобы прокатиться ночью на тачке?

Я не надевал костюм с тех пор, как встретился с Петрой.

– Ты же знаешь, что я провожу много вечеров в клубе. Обмен информацией в сети – часть моей работы.

– Работа в сети, – произносит Рори без малейшей иронии.

– Я не обманываю твою мать, – заверяю его я. И это почти правда.

– Ты врешь.

Я начинаю говорить Рори, что это не так, но тут же понимаю, что это бесполезно. Я хочу убедить его, что никого не обманываю, и сознаю, что это тоже бесполезно. Мой сын слишком догадлив.

Я бы очень хотел ему все объяснить, да только не могу. И в итоге начинаю наезжать на сына:

– Ты забыл, что речь сейчас не обо мне.

Рори округляет глаза, но ничего не говорит.

– И я никогда не обманывал учителей в школе. Вот представь себе: в один прекрасный день разразится зомби-апокалипсис. Ты спасешься, но окажешься на острове, и тебе придется там создавать совершенно новую цивилизацию, выращивать растения. Как ты думаешь, знание процессов фотосинтеза пригодятся тебе тогда?

– Я ценю твои усилия, па. А уж про зомби-апокалипсис и все прочее ты вообще классно загнул, но все же я поберегу твое время, – Рори вытаскивает что-то из своего кармана и кладет передо мной.

При виде сверкающего синего стекла у меня отвисает челюсть. Это одна из сережек Петры.

– У Дженны уши еще не проколоты, – замечает Рори. – А мама никогда не стала бы носить такую вульгарную дешевку.

Сын прав. Миллисент носит серьги с бриллиантами. Настоящими бриллиантами, а не стекляшками.

– Ну что? Похоже, тебе нечего сказать? – спрашивает Рори.

Два-два. Я действительно не знаю, что сказать.

– Не переживай. Дженна не знает о твоей цыпочке на стороне, – на лицо Рори возвращается самодовольная ухмылка. – Пока не знает…

Мне требуется секунда, чтобы понять: мой сын, вооружившись уликой, пытается меня шантажировать.

Я впечатлен умом Рори. И обескуражен, потому что не хочу, чтобы мои дети росли, считая отца грязным обманщиком. Это последнее, чего бы я желал для своих детей, особенно для дочери. И это то, чего все специалисты-психологи советуют настоятельно избегать, чтобы это не отразилось на ее взаимоотношениях с мужчинами впоследствии. (Я смотрю дневные телепередачи.)

Дженна не должна ничего знать, она не должна даже заподозрить того, что Рори считает правдой. Все, что угодно, только не это!

Я поворачиваюсь к сыну:

– Чего ты хочешь?

– Новую игру «Кровавый ад».

– Мама запретила тебе играть в такие игры.

– Я помню.

Если я не соглашусь, Рори скажет Дженне, что я изменяю их матери. Он обязательно выполнит свою угрозу.

А если я соглашусь, то мой сын в четырнадцать лет превратится в успешного шантажиста! Мне следовало это предвидеть, следовало разгадать его наклонности еще в тот день, когда Рори родился. Он дышал поначалу так тихо, что все подумали, будто он умер. А когда, наконец, закричал, то сделал это так громко, что у меня зазвенело в ушах.

А может, мне следовало об этом догадаться в тот день, когда на свет появилась его сестра? И Рори испустил не менее громкий крик – не потому, что обрадовался новорожденной, а потому, что хотел попенять нам на недостаток внимания к его персоне.

А затем был еще один показательный случай. Дженна и Рори ходили вместе выпрашивать сладости на Хэллоуин, и Рори убедил сестру, что все шоколадные батончики отравлены психом из нашего местного супермаркета. Псих был здоровенным детиной, нежным и ласковым как хомячок. Но детей он пугал, даже не пытаясь этого делать. Дженна поверила брату на слово и выбросила все «отравленные» сладости. Мы с Миллисент узнали об этом только после того, как Дженну с неделю промучили ночные кошмары, и мы нашли в комнате Рори кучу оберток от шоколадных батончиков.

И вот теперь, шантажируемый своим собственным сыном, я могу оглянуться назад и сказать: мне следовало предвидеть, что он на такое пойдет. Но ведь до этого момента у меня не было поводов рыться в прошлом.

– Ответь мне на один вопрос, – говорю я Рори.

– Ладно.

– Как давно тебе об этом известно? – я старательно избегаю слово «обман». Как будто это имеет значение.

– Несколько месяцев. Первый раз я пошел в гараж рано утром – взять свой футбольный мяч. Твоей машины там не было. После этого я начал обращать внимание на твои отлучки.

Я кивнул:

– Завтра я куплю тебе игру. Только постарайся, чтобы она не попала на глаза матери.

– Да уж постараюсь. А ты постарайся не попадаться ей на глаза, прокрадываясь назад от своей цыпочки.

– Я больше не буду отлучаться из дома.

Рори с насмешливой улыбкой берет сережку и убирает ее в свой карман. Он мне не верит. Но он достаточно умен, чтобы промолчать, когда он в выигрыше.

* * *

Мне следовало бы рассказать о нашем сыне Миллисент. Я подумываю об этом во время ужина, пока Дженна изо всех сил старается подшутить над Рори без последствий для себя. Я подумываю об этом после ужина, когда Миллисент отбирает у Рори телефон на ночь. И я думаю об этом даже тогда, когда мы с женой остаемся вдвоем в нашей спальне и занимаемся тем, чем привыкли заниматься по ночам. Мне следовало бы рассказать жене о том, на что способен наш сын. Но я этого не делаю.

Не делаю только потому, что мой рассказ породит у Миллисент много вопросов, а ответить я могу лишь на некоторые из них.

Прошло всего две недели с тех пор, как я переспал с Петрой. Я вспоминаю о ней только посреди ночи, когда пробуждаюсь от беспокойного сна и мучаюсь бессонницей.

И именно тогда я терзаюсь вопросами: где же я допустил промах? Чем себя выдал? Почему Петра усомнилась в моей глухоте? Может, я отреагировал на какой-нибудь звук? Может быть, посмотрел Петре в глаза, а не на рот, когда она говорила? Или обращал слишком много внимания на ее крики в постели? Не знаю… А еще я не знаю, буду ли и дальше притворяться глухим. Но эти вопросы не дают мне заснуть по ночам до сих пор.

Как и шантаж Рори. Еще один промах. Рори не должен был видеть, как я ускользаю ночью из дома. Миллисент это не понравится.

И я ничего не говорю своей жене. Рори и Петра – два моих секрета, которые я ей не выдаю. Возможно, потому что у Миллисент тоже имеются свои тайны, и их гораздо больше, чем я раньше думал. Конечно, я сильно рискую и с Петрой, и с Рори, с каждым по-своему. И все-таки продолжаю держать свой язык за зубами.

9

Начиналось все по-житейски, не как что-то плохое. Я до сих пор в это верю.

Три года назад, в один субботний октябрьский вечер, я находился на переднем дворе вместе с Рори и Дженной, они были еще достаточно маленькими, чтобы не стесняться моего присутствия. Мы втроем развешивали украшения перед Хэллоуином, этот праздник дети очень любили (правда, чуть меньше, чем Рождество), и мы ежегодно декорировали дом паутиной, пауками, скелетами и ведьмами. Если бы мы могли позволить себе аниматронику, мы бы использовали и ее.

Миллисент приехала домой после показа дома клиентам. Одетая в деловой костюм, она остановилась на передней дорожке и заулыбалась, восхищаясь нашей работой. Дети запищали, что они проголодались. Драматично закатив глаза, Миллисент пообещала приготовить бутерброды. Она произнесла это с улыбкой. Думаю, мы все улыбались тогда.

Но дела у нас обстояли не лучшим образом. Дом, который мы украшали с детьми, был для нас новым – мы жили в нем всего шесть месяцев. И сумма ипотечного кредита была огромной. Заоблачный кредит давил и на жену, и на меня. Миллисент приходилось продавать больше домов, чем позволяли силы, а я даже подумывал о второй работе.

Еще у нас были проблемы с матерью Миллисент. Ее отец умер двумя годами ранее, а у матери диагностировали болезнь Альцгеймера; у старушки начался продолжительный, медленный процесс угасания. Мы потратили много времени на поиски сиделки с проживанием в ее доме. Первые две не подошли – они не отвечали стандартам Миллисент, третья работает, по крайней мере, на сегодняшний день.

В нашей семье тоже были проблемы. И немало. Но в тот день мы все улыбались – пока Миллисент вдруг не вскрикнула.

Я бросился в дом, дети – следом за мной. Я влетел на кухню в тот миг, когда Миллисент швырнула свой телефон через комнату. Он врезался в стену, разбившись на кусочки и оставив на ней отметину. Миллисент закрыла лицо руками и заплакала. Дженна закричала, Рори подобрал с пола кусочки разбитого телефона.

Я обнял Миллисент; ее тело сотрясалось от всхлипываний.

В голове у меня промелькнули два самых ужасных предположения. Кто-то умер. Возможно, ее мать. Возможно, подруга. Или кто-то умирал. От неизлечимой болезни. Может быть, кто-то из детей. Может быть, моя жена.

Одно из двух. Ничто другое не оправдывало такую реакцию. Ни деньги, ни работа, ни даже потеря домашнего питомца, которого у нас никогда не было. Либо кто-то умер, либо кто-то должен был скоро умереть.

И для меня стало настоящим шоком узнать, что оба мои предположения неверны. Никто не умер, и никто не умирал. Совсем наоборот.

* * *

Через несколько месяцев после того, как мы начали встречаться, мы с Миллисент провели Ночь Вопросов (так мы ее окрестили). Мы купили пиццу и вино и принесли все это в ее крошечную квартирку. Гостиная в ней была настолько маленькой, что помещались там только кофейный столик и небольшой, двухместный диванчик. Поэтому мы сели на полу. Миллисент зажгла свечи, выложила ломтики пепперони на настоящие тарелки и налила вино в бокалы для шампанского – другой посуды у нее не было.

Мы провели всю ночь, задавая друг другу вопросы. Никаких рамок, никаких ограничений, как и планировали. Первые вопросы звучали довольно банально. Мы еще были слишком трезвы, чтобы откровенничать о сексе, и говорили о чем угодно, только не о нем – о кино, о музыке, о любимых блюдах и цветах. Я даже спросил у Миллисент, есть ли у нее на что-нибудь аллергия. Оказалось, есть. У нее аллергия на глазные капли.

– На глазные капли? – переспросил я.

Отпив еще глоток вина, Миллисент кивнула:

– На те, что помогают избавиться от покраснения глаз. У меня от них глаза опухают так, что я почти ничего не вижу.

– Как у Рокки.

– Точно, как у Рокки. Я выяснила это в шестнадцать лет, когда накурилась. Я попыталась скрыть это от родителей, но все закончилось больницей.

– Ага! – заметил я. – Значит, ты была плохой девочкой!

Миллисент пожала плечами.

– А у тебя? Есть на что-нибудь аллергия?

– Только на женщин, которых зовут не Миллисент.

Я подмигнул ей, чтобы показать, что шучу. Она ударила меня по ноге и округлила свои глаза. В конце концов, мы захмелели настолько, что перешли к пикантным вопросам – о сексе и прежних отношениях.

Вскоре я устал слушать про ее бывших бойфрендов и решил расспросить Миллисент о ее семье. Я знал, откуда она родом и что ее родители все еще жили в браке, но кроме этого мне ничего о ней не было известно. Миллисент никогда не упоминала о своих братьях или сестрах.

– У тебя есть братья или сестры?

К тому моменту мы уже прилично напились. Уж я так точно. Перед нами на маленьком блюдечке стояла свечка, и в ожидании ответа я играл с воском, капавшим с нее. Я зажимал его между пальцами, скручивал в шарик, а потом снова разглаживал. Ответа я дождался не сразу, сначала Миллисент просто посмотрела на меня.

– Так есть или нет? – переспросил я.

Она отпила глоток вина.

– Есть… Сестра… Холли.

– Она старше или младше тебя?

– Она была старшей. Ее уже нет.

Я бросил комочек воска, наклонился и положил свои руки на руки Миллисент, сжимавшие бокал для шампанского.

– Извини, – сказал я.

– Все нормально.

Я подождал, не скажет ли она еще что-нибудь, но Миллисент молчала. И тогда я задал новый вопрос:

– Что с ней случилось?

Миллисент откинулась назад, прислонилась спиной к стене. Из-за алкоголя и света свечей все вокруг меня колыхалось, включая ее рыжие волосы. На какую-то долю секунды мне даже почудилось, что с них падают тлеющие угольки.

Миллисент отвернулась и заговорила:

– Ей было пятнадцать. Она была на два года старше меня. Больше всего на свете Холли мечтала водить машину и с нетерпением ждала, когда сможет получить права. Однажды родители куда-то уехали на папиной машине, а мамин автомобиль остался. Холли предложила на нем прокатиться. По кварталу, не дальше, она обещала ехать медленно, – Миллисент повернулась ко мне и пожала плечами: – Она не сдержала своего обещания. И погибла.

– О Господи! Мне так жаль!

– Все в порядке. Холли была моей сестрой… Но не очень хорошим человеком.

Мне захотелось расспросить Миллисент о Холли побольше. Я мог бы это сделать, ведь у нас была Ночь Вопросов. Но я не стал. Вместо этого, я спросил Миллисент, когда она впервые напилась.

Разговоров о Холли больше не возникало. До тех пор, пока я не поехал на ужин к родителям Миллисент. Я виделся с ними ранее только раз – в ресторане, когда они приезжали к дочери. А в тот раз мы с Миллисент поехали к ним домой и провели в дороге три часа. Родители жены жили в большом доме на севере, у границы со штатом Джорджия, в Богом забытом местечке. Они не были богатыми, но и работать им было ни к чему. Отец Миллисент, Стэн, изобрел и запатентовал рыболовную приманку, а потом продал ее компании, специализирующейся на спортивных товарах. На тот момент он проводил все свое время, наблюдая за птицами, мастеря деревянные скворечники и ловя рыбу. Мать Миллисент, Эбби, работала в свое время учительницей и, когда не ухаживала за своим садом, вела образовательный блог. Они немного напоминали хиппи, разве что выращивали кориандр вместо сорняков.

Внешне Миллисент походила на отца буквально всем – даже множеством оттенков своих глаз, но характером пошла в мать. Эбби была даже более организованной, чем Миллисент.

Я увидел ту фотографию по окончании ужина, когда решил помочь родителям Миллисент убрать со стола и понес свои тарелки на кухню. Фотография стояла на подоконнике за мойкой – крошечный образ, полускрытый домашним цветком. Мой взгляд привлекли рыжие волосы. Взяв карточку в руки и рассмотрев ее, я понял, что на ней запечатлены Миллисент и ее сестра, Холли. Вплоть до этого момента мне не бросался в глаза недостаток фотографий в доме. Я видел образы родителей Миллисент, самой Миллисент. Но это фото было единственным с Холли.

– Не надо, чтоб она ее увидела.

Я вскинул глаза. Передо мной стояла мать Миллисент. Выражение ее теплых карих глаз было почти умоляющим.

– Вы в курсе, что случилось с Холли?

– Да. Миллисент мне рассказала.

– Тогда вы понимаете, как это может ее расстроить, – мать Миллисент отобрала у меня фото и поставила его обратно на подоконник, за цветок. – Мы убираем фотографии с Холли, когда приезжает Миллисент. Она не любит напоминаний о сестре.

– Она очень печалится из-за аварии. Потерять сестру таким образом должно быть очень тяжело, – сказал я.

Мать Миллисент бросила на меня странный взгляд.

Я не понимал его значения до того дня, когда внезапно зазвонил телефон и Миллисент закричала.

10

Коробка с видеоигрой «Кровавый ад VII» оформлена вызывающе; через всю крышку тянется большая желтая предупредительная надпись. А на обороте красным предупреждение о самой игре. Я не уверен, что такой игре следует быть в моем доме.

И, тем не менее, я ее покупаю.

Рори, чье трехдневное отлучение от школы еще не истекло, находится дома. Миллисент забрала его компьютер, поменяла пароль для доступа в Интернет и постаралась отключить кабельное телевидение, но сдалась на середине попытки. Рори сидит на диване в гостиной и смотрит серфинг.

Я бросаю игру на диван рядом с ним.

– Спасибо, – бормочет он. – Но твое поведение не мешало бы скорректировать.

– Прекрати!

Рори ухмыляется, хватает коробку и отклеивает желтый предупредительный стикер с ее крышки. На картинке под ним изображены десятки тел, сваленных в кучу, а поверх них стоит уродливое рогатое существо, по-видимому, дьявол.

Рори косится на меня; его зеленые глаза загораются.

– А где игровая приставка? – спрашивает у меня сын.

После секундного колебания я указываю на стеклянный буфет в столовой.

– За серебряным подносом. Только не разбей ничего.

– Не разобью.

– И верни потом ее обратно.

– Ладно.

– Ты больше не будешь обманывать? – уточняю я.

Рори закатывает глаза:

– Каков отец, таков и сын.

Наш разговор прерывает телевизор. В дневное ток-шоу врывается реклама новостей.

На экране появляется сначала логотип местной новостной передачи, а за ним – тот самый молодой и старательный репортер, который освещает историю Линдси. Его зовут Джош, и я наблюдаю за ним каждый день с тех пор, как обнаружили тело Линдси. Сегодня он выглядит немного уставшим, но его глаза блестят безумным возбуждением.

Полиция, наконец, поняла, как убили Линдси.

– Сегодня вечером с нами в эфире доктор Йоханнес Роллинс, бывший медицинский эксперт округа Де-Калб, штат Джорджия, – говорит Джош. – Спасибо вам, доктор Роллинс за то, что согласились к нам присоединиться.

– Пожалуйста.

Доктор Роллинс выглядит старше всех моих знакомых, вместе взятых, и напоминает мне Санта-Клауса. Только одежка не та: на докторе клетчатый пиджак и однотонный синий галстук.

– Доктор Роллинс, вы уже видели сегодняшнее заявление полиции. Как бы вы могли его прокомментировать, исходя из своего богатого опыта?

– Она была задушена.

– Да-да. В нем именно так и говорится: асфиксия вследствие механического удушения.

Доктор Роллинс кивает.

– Я так и сказал. Она была задушена.

– Вы можете сообщить нам что-либо еще?

– Она потеряла сознание через несколько секунд и умерла через несколько минут.

Джош ждет, не добавит ли доктор Роллинс чего-нибудь еще к этим словам. Но тот молчит.

– Что ж. Благодарим вас, доктор Роллинс. Мы ценим ваше время и готовность пожертвовать им ради беседы с нами.

Камера наезжает на Джоша, и в следующем кадре он – уже крупным планом – делает вдох. Его официальный репортаж всегда сопровождается неофициальным комментарием. Джош амбициозен и, похоже, повсюду имеет источники.

– Это не все, что мы готовы вам сообщить. «Новости 9» всегда располагают сведениями, которые вы не услышите ни в одной другой новостной передаче и не найдете в заявлении полиции. По информации моих источников, следы на шее Линдси указывают на то, что ее, скорее всего, задушили цепью. Убийца стоял сзади и сжимал ей горло Линдси, пока она не умерла.

– Классно, – говорит Рори.

Я чувствую себя слишком плохо, чтобы одернуть сына. Потому что я представляю себе его мать, свою жену, убийцей, которого описывает Джош.

Картина убийства выстраивается перед моими глазами очень четко, отчасти потому что я знаю или знал обеих женщин. Я явственно вижу выражение ужаса на лице Линдси, и так же ясно я могу представить себе лицо Миллисент, хотя его выражение постоянно меняется: то она в ужасе, то спокойна, то наслаждается оргазмом, то улыбается.

Рори устанавливает свою видеоигру.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– В полном.

Сын больше ничего не говорит. «Кровавый ад» загружается.

Я ухожу из дома – мне нужно на урок, я отменил слишком много занятий в последнее время.

В клубе меня уже поджидает женщина средних лет: у нее прямые темные волосы, сильный загар и выраженный акцент. Кекона с Гавайев: когда она раздражена, то ругается на пиджине[1].

Кекона – вдова на пенсии, а это значит, что у нее куча свободного времени, чтобы обращать внимание на то, что делают другие люди, и она постоянно судачит обо всех. Благодаря Кеконе я знаю, кто с кем спит, какие пары разводятся, кто от кого забеременел и чьи дети без конца влипают в разные истории. Подчас меня воротит от ее сплетен. Она выбалтывает мне больше, чем я желаю знать. Иногда мне хочется просто учить клиентку теннису.

Сегодня я узнаю от Кеконы, что одна из преподавательниц Рори состоит в отношениях с отцом ученика. Это, конечно, плохо. Но, по крайней мере, она не вступила в связь с учеником. Кекона также сообщает мне о разводе МакАллистеров, который затянулся на год с лишком и еще о гуляющих по округе слухах об их возможном примирении. Кекона быстро выносит свой вердикт: «скорее всего, так оно и есть, но никогда не знаешь наверняка».

Через полчаса нашего часового урока она упоминает Линдси.

Это необычно, ведь Линдси не являлась членом нашего клуба и нашли ее не в нашей маленькой общине, а в двадцати милях отсюда – вне зоны пересудов Кеконы, которая большую часть своего времени проводит в Оуксе, за воротами одного из самых больших домов. Кекона обитает в квартале от того места, где я вырос, и я хорошо знаю ее дом. Там жила моя первая подружка.

– В этом деле о девушке в мотеле много странностей, – заявляет Кекона.

– А что, все другие убийства в порядке вещей?

– Ну, это как посмотреть. Убийство – почти национальное развлечение. Но нормальных девушек обычно не находят мертвыми в заброшенных мотелях.

Кекона высказывает вслух то, о чем я думал все это время. Мотель сбивает меня с толку. Я не понимаю, почему Миллисент не похоронила Линдси или не отвезла ее тело за сотни милей отсюда, в лес или куда-нибудь еще. А оставила неподалеку от того места, где мы живем – в здании, где ее рано или поздно должны были найти. Это лишено здравого смысла.

Если только… если только Миллисент не хотела, чтобы ее поймали.

– Нормальные девушки? – переспрашиваю я Кекону. – А что значит – нормальная девушка?

– Ну, такая, которая не балуется наркотиками и не занимается проституцией, которая не ходит по лезвию бритвы. Эта девушка была нормальной: она имела работу, квартиру и, скорее всего, исправно платила налоги. У нее все было нормально.

– Вы, наверное, смотрите много полицейских сериалов?

– Конечно, – пожимает плечами Кекона. – А кто их не смотрит?

Миллисент не смотрит, но она читает книги. Детективы.

Я посылаю жене эсэмэску:

«У нас сегодня ночное свидание».

У нас с Миллисент не было такого свидания уже более десяти лет. Фраза кодовая – однажды мы с женой сели и разработали свой тайный код. «Ночное свидание» означает, что нам нужно переговорить о своих делах на стороне. По-настоящему поговорить, а не шептаться в темноте.

* * *

Между эсэмэской и ночным свиданием я встречаюсь с детьми. Рори находился весь день дома, и в фантазиях Миллисент ее сын должен был читать какую-нибудь книгу – ради самосовершенствования. А вместо этого он играл в новую видеоигру. Благодаря мне…

Но, зайдя в дом, я никаких признаков этого не замечаю. Рори сидит за столом в полнейшей тишине.

Он вскидывает на меня глаза и подмигивает. И мне впервые за все время не нравится человек, в которого превращается мой сын, а ведь в этом моя вина.

Я поднимаюсь наверх – принять перед ужином душ. А, когда снова спускаюсь вниз, застаю там и Дженну. Она подкалывает Рори.

– О тебе сегодня в школе говорили все, – произнося эти слова, Дженна набивает сообщение в своем телефоне. Она всегда так делает. – Ребята сказали, что ты настолько тупой, что не можешь без подсказки выговорить даже свое имя.

– Ха-ха, – хмыкает Рори.

– Они сказали, что ты слишком тупой, чтобы быть старше меня.

Рори закатывает глаза.

Моя жена хлопочет на кухне. Она успела переодеться после работы, и сейчас на ней спортивные штаны для занятий йогой, длинный свитшот и полосатые носочки. Волосы собраны в пучок на макушке и зафиксированы огромной заколкой-зажимом. Миллисент улыбается и подает мне чашу с салатом, чтобы я ее поставил на стол.

Пока мы накрываем ужин, дети продолжают ссориться.

– Ты очень тупой, – подзуживает брата Дженна. – Ребята говорят, что все мозги от наших родителей достались мне.

– Зато ты не унаследовала от них красоты, – парирует Рори.

– Мам!

– Хватит! – прекращает их перепалку Миллисент и усаживается за стол.

Рори и Дженна замолкают и кладут себе на колени салфетки.

До чего же все это обыденно…

Пока мы едим, Миллисент просит меня и Дженну помыть после ужина посуду: она собирается проверить с Рори его домашнее задание, ей надо убедиться, что он его сделал.

Я замечаю в глазах сына панику.

Вечер Рори испорчен. Я слышу это из кухни, где мы с Дженной наводим порядок. Я мою посуду, а она ее вытирает за болтовней.

Дженна рассказывает мне о футболе, вдаваясь в такие подробности, которые мне непонятны. И не в первый раз я задаюсь вопросом: может быть, мне следовало проявить к этому командному виду спорта больше интереса и стать помощником арбитра или кем-нибудь еще в этом роде? А потом я вспоминаю, что у меня попросту нет на это времени.

Дженна продолжает трещать, но мои мысли занимает уже Миллисент. Наше ночное свидание.

И вот посуда помыта. Рори исчерпывает все оправдания. Дело близится к ночи. Сын уходит в свою комнату делать домашнее задание, которое он не сделал днем. Дочь болтает по телефону и пишет эсэмэски – как всегда, одновременно. Когда подходит время укладываться спать, Миллисент отбирает у обоих гаджеты. Она делает это каждый вечер перед сном, чтобы дети не общались с незнакомыми людьми в Интернете после того, как мы ляжем с ней спать.

По-моему, в сети всегда общаются с незнакомыми людьми, но я не спорю насчет этого с женой.

Когда дети уже лежат в своих кроватях, мы с Миллисент уходим в гараж – на ночное свидание.

11

Мы сидим в машине Миллисент. Ее автомобиль лучше моего – роскошный кроссовер класса люкс. Ведь жене часто приходится возить клиентов по округе, показывая им дома. Кожаные сиденья в салоне невероятно удобные. Сам салон просторный и уютный. А дверцы машины закрыты, так что дети не могут нас подслушать. Моя рука лежит между нами, на центральной консоли. И Миллисент кладет на нее свои руки.

– Ты нервничаешь, – замечает она.

– А ты нет?

– Полицейские не найдут ничего, что бы их могло вывести на нас.

– Как ты можешь быть в этом уверена? Ты что, рассчитывала, что они ее найдут?

Миллисент вздрагивает:

– Пожалуй, мне было все равно.

Похоже, я знаю гораздо меньше того, чего я не знаю. У меня очень много вопросов, но я не хочу узнавать на них ответы.

– Остальных так и не нашли, – говорю я. – Почему Линдси?

– Линдси, – медленно повторяет это имя Миллисент. И это побуждает меня вернуться мысленно в прошлое – когда мы нашли с ней Линдси. Мы сделали это вместе. Мы искали, выбирали, я был частью любого решения жены.

После второй пробежки с Линдси я сказал Миллисент, что она нам подходит. Именно тогда мы с женой изобрели свой код, наши особые «ночные свидания». Только встретились мы в первый раз не в гараже. Оставив детей под присмотром соседки, мы с Миллисент пошли за «холодным йогуртом». Она взяла ванильный, а я выбрал сливочный с пеканом. Потом мы прогулялись по торговому центру, в котором уже ничего не работало, кроме кинотеатра. И, остановившись перед салоном дорогой кухонной мебели, стали разглядывать его витрину. Это был один из любимых магазинов Миллисент.

– Итак, – произнесла жена. – Скажи мне свое мнение.

Я огляделся по сторонам. До ближайших к нам людей было не менее сотни ярдов – они стояли в очереди за билетами в кино, и все-таки я понизил свой голос:

– Думаю, она подходит идеально.

Миллисент приподняла брови: удивленно и счастливо.

– В самом деле?

– Если мы собираемся это сделать, тогда – да. Она – та самая.

Линдси действительно была той самой. Но не единственной, а уже третьей по счету. И особенной, потому что была незнакомкой, которую мы нашли в Интернете. Мы выбрали ее из миллиона других вариантов. Первых двух мы не выбирали, они сами к нам пришли.

Миллисент доела ванильный йогурт и облизала ложку:

– Думаешь, стоит? Нам следует это сделать?

Что-то в ее взгляде заставило меня отвернуться. Иногда Миллисент действует на меня как красивая кобра: в груди что-то перехватывает, и я не могу дышать. Именно так я почувствовал себя и в тот раз – когда мы стояли в торговом центре и решали судьбу Линдси. Я отвел глаза от жены и уставился в витрину закрытого салона. Новые, сверкающие предметы кухонного оборудования тоже уставились на меня, дразня и раздражая своей недоступностью. Мы с Миллисент не могли себе позволить всего, что хотели. Не то что бы все другие могли, но меня это угнетало.

– Да, – сказал я жене. – Нам точно следует это сделать.

Миллисент наклонилась и подарила мне холодный ванильный поцелуй.

Но мы никогда не договаривались держать Линдси в плену.

И вот теперь мы сидим в гараже. Еще одно «ночное свидание». Но уже без йогурта. Только маленький пакетик кренделей, который лежал у меня бардачке. Я предлагаю их Миллисент, но жена воротит нос.

Я возвращаюсь к теме нашего «ночного свидания»:

– По-моему, ты рассчитывала на то, что Линдси найдут…

– Да, рассчитывала.

– Но почему? Почему ты захотела, чтобы ее нашли?

Миллисент выглядывает из машины на горы пластиковых туб со старыми игрушками и рождественскими украшениями, а, когда она снова поворачивается ко мне, ее голова склоняется набок, а губы изгибаются в полуулыбке:

– Потому что у нас годовщина.

– Наша годовщина была пять месяцев назад.

– Не эта, другая.

Я задумываюсь, не желая это показывать. Потому что Миллисент уверена, что я знаю, о какой годовщине речь. По ее мнению, я должен помнить такие вещи.

– Ну конечно. Год назад мы выбрали Линдси. Мы все решили.

Миллисент сияет:

– Да! Год до того дня, как ее нашли.

Я смотрю на жену. И все равно не улавливаю суть.

– Почему ты захотела…

– Ты слыхал об Оуэне Рили? – спрашивает Миллисент.

– О ком?

– Об Оуэне Рили. Ты знаешь, кто это такой?

Поначалу мне это имя ничего не говорит. А потом я вспоминаю.

– Ты имеешь в виду Оуэна Оливера? Серийного убийцу?

– Значит, ты его так называешь?

– Оуэн Оливер Рили. Мы привыкли называть его Оуэном Оливером.

– Так, значит, ты знаешь, что он сделал?

– Конечно, знаю. Жить здесь и не знать этого невозможно.

Миллисент мне улыбается. И, как это нередко случается, я оказываюсь в замешательстве.

– Это не только наша годовщина… Но и Оуэна, – говорит жена.

Я напрягаю память, прокручивая в голове события того времени, когда меня еще нельзя было назвать взрослым. Оуэн Оливер появился летом, по окончании мной средней школы. Никто не придал значения исчезновению одной женщины, и никто не придал значения, когда пропала вторая женщина. На это обратили внимание, только когда одну из женщин нашли мертвой.

Помню, я сидел в баре с фальшивым удостоверением личности, в окружении приятелей-сверстников. Мы попивали дешевое пиво и еще более дешевый ликер и смотрели, как полицейские извлекают первое тело. Такого в Вудвью никогда не случалось – убийство красивой женщины по имени Калли, работавшей продавщицей в магазине одежды, взбудоражило всех. Калли была найдена на заброшенной заправке, в стороне от перекрестка. А обнаружил ее тело водитель грузовика.

Поначалу это было всего лишь ужасное убийство женщины. Я провел то лето у телевизора, следя за новостями и за тем, как полиция с общиной пытались разгадать мотив отвратительного преступления.

«Убил кто-то залетный» – такое предположение устроило всех. Никому не хотелось верить, что убийца из местных. Даже несмотря на то, что этот «залетный» похитил Калли и удерживал ее в своем плену живой на протяжении нескольких месяцев, прежде чем убить. Все верили в эту версию. Даже я.

А когда произошло второе убийство, мы все почувствовали себя преданными. Преступником оказался один из нас! Никто не знал, что это был Оуэн Оливер Рили. До поры до времени. Мы просто прозвали его «Убийцей из Вудвью».

После того, как его жертвами стали девять женщин, Оуэна Оливера Рили поймали. Это был мужчина тридцати с лишним лет, со светлыми, похожими на солому волосами, голубыми глазами и уже отраставшим брюшком. Он ездил на серебристом седане, был завсегдатаем спортивного бара и работал на добровольных началах в своей церкви. Люди знали его, общались с ним, продавали ему товары и услуги и махали ему приветственно рукой, когда он проходил мимо. Я смотрел на его портрет в теленовостях и не верил, что он мог быть убийцей. Он выглядел совершенно нормальным человеком. И Оуэн таким был, если не считать того, что он отправил на тот свет девятерых женщин.

Сначала ему предъявили обвинение только в одном убийстве. Для обвинения по остальным восьми эпизодам не хватало улик. Под залог его не выпустили. Оуэн Оливер провел в тюрьме три недели, а потом его освободили из-за формальности. Оказалось, что ордер на взятие у него материала для ДНК-теста не был подписан на тот момент, когда полицейские взяли у Оуэна мазок за щекой. И именно этой лазейкой в законе сумел воспользоваться назначенный судом адвокат.

Кроме результатов ДНК-теста у полицейских на убийцу ничего больше не было. Они все еще пытались раздобыть улики, когда Оуэн Оливер вышел из тюрьмы. Он выглядел настолько нормальным, что легко вернулся в общество и куда-то делся.

О том, что Оуэн Оливер вышел на свободу, я узнал, находясь за границей. Мне рассказали об этом мои родители незадолго до своей гибели. Когда их не стало, я вернулся домой, но остаться в Вудвью не планировал, пока не встретил Миллисент. И ее согласие на первое свидание со мной я объяснил тем, что она была в наших краях «новенькой» и никого больше не знала.

Иногда я и сейчас так думаю.

К тому времени Оуэн Оливер уже бесследно исчез, как будто канул в Лету. Но каждый год, в годовщину его освобождения из-под стражи, его лицо появлялось во всех новостных репортажах. И с годами Оуэн превратился в нашего местечкового монстра, пугало, серийного убийцу. А, в конце концов, и вовсе стал легендой – слишком страшной для того, чтобы в нее хотелось верить.

– Прошло семнадцать лет после его последнего убийства, – замечаю я.

– На самом деле восемнадцать. Восемнадцать лет назад этого же месяца пропала его последняя жертва.

Я трясу головой, пытаясь свести все услышанное воедино, понять, как связана с Оуэном Линдси. И, как всегда, за меня это делает Миллисент.

– Помнишь, когда впервые исчезла Линдси? Когда люди искали ее? – говорит она.

– Конечно.

– А как ты думаешь, что произойдет, когда исчезнет еще кто-нибудь? Например, какая-нибудь женщина из нашего списка?

Слово за слово, концы начинают сходиться. Если пропадет еще одна женщина, полиция решит, что имеет дело с серийным убийцей. Миллисент воскресила Оуэна, чтобы переложить на него вину за наши деяния.

Она печется о нашем будущем.

– Ты поэтому держала Линдси живой так долго? – уточняю я. – Ты копировала Оуэна?

– Да, – кивает Миллисент.

– И он душил своих жертв, так?

– Да.

Я выдыхаю. И физически, и психологически.

– Это все было подстроено.

– Конечно. Когда полицейские начнут поиски, а они их начнут, они станут искать Оуэна.

– Но почему ты ничего не говорила мне? Целый год?

– Я хотела сделать тебе сюрприз, – говорит Миллисент. – К нашей годовщине.

Я смотрю на нее. Моя любимая жена!

– Это безумно, – бормочу я.

Миллисент приподнимает бровь. Но, прежде чем она заговаривает, я кладу свой палец ей на губы.

– И великолепно, – восклицаю я.

Миллисент наклоняется и целует меня в кончик носа. Ее дыхание пахнет десертом, который мы ели на ужин. В этот раз – не ванилью, а шоколадным мороженым и вишней.

Миллисент подталкивает меня к пассажирскому сиденью. Когда она снимает свой свитшот, зажим на ее волосах ослабляется, и они падают ей на плечи. Миллисент устремляет на меня свои глаза. Они темны, как трясина.

– Ты не думал о том, что нам следует остановиться? – спрашивает она.

Нет. Теперь мы уже не можем остановиться.

И я даже этого не хочу.

12

А началось все с Холли. Потому что нам пришлось это сделать.

В тот бодрящий осенний день, когда зазвонил телефон, наш мир взял и перевернулся. Телефонный звонок касался Холли. Ее собирались выпустить из психиатрической лечебницы. Я не ослышался. Хотя и подумал так поначалу, когда мне Миллисент впервые призналась, что ее сестра не погибла в аварии в пятнадцать лет, а была помещена в психиатрическую лечебницу.

Жена сказала мне это в тот же субботний вечер, после того как дети утихомирились, поужинали и легли спать. Мы с ней сидели в гостиной, на новом диване, кредит на покупку которого все еще продолжали выплачивать. И Миллисент поведала мне реальную историю о Холли. Начала она с эпизода о порезе бумагой. Я уже слышал о нем – о том, как они с сестрой составляли коллаж из любимых вещей.

– Она сделала это специально, – сказала Миллисент. – Она схватила мою руку и порезала ее бумагой. Вот здесь, – жена показала на ямку между большим и указательным пальцами. – А наших родителей она убедила в том, что это получалось ненамеренно.

Спустя месяц шестилетняя Миллисент почти забыла о том случае. Пока то же самое не повторилось опять. Они с Холли находились в комнате сестры, играя в игру, которую придумали сами. Миллисент с сестрой создали свой собственный маленький мирок с куклами, чучелами животных и пластиковыми макетами домиков и назвали эту игру «Фиолетовая яма» – по цвету стен в комнате Холли. Они были лавандовые, а у Миллисент – желтые.

Пока сестры сидели в своей «яме», Холли снова порезала Миллисент. На этот раз – острым кусочком пластика, который она отломала от одной игрушки.

Порез пришелся по ноге Миллисент, рядом со щиколоткой. Миллисент закричала, кровь тонкой струйкой потекла на ковер. Холли смотрела на нее неотрывно до тех пор, пока в комнату не вбежала их мать. И тут она начала плакать вместе с Миллисент.

Этот случай тоже был истолкован превратно – как еще одна случайность.

На протяжении последующих двух лет Миллисент постоянно становилась жертвой разных «случайностей». Ее отец думал, что она неуклюжая. Мать призывала быть осторожней. А Холли… Холли просто смеялась над ней.

Чем больше мне рассказывала о своей сестре Миллисент, тем сильнее я ужасался. Но кое-что, что я наблюдал за Миллисент, теперь обретало смысл.

Укус на ее руке, который якобы нанесла ей собака. Две маленькие обесцвеченные отметины, которые так и не прошли.

Сломанный палец, зажатый дверью. Он до сих пор плохо сгибался.

Крошечная щербинка на ее переднем нижнем зубе, оставшаяся после того, как Миллисент якобы споткнулась и ударилась о дверной косяк.

Длинный, глубокий порез на ее икре – якобы от осколка стекла на улице. Шрам от него виден до сих пор – рыжевато-коричневая полоска длиной почти шесть дюймов.

Перечень увечий растянулся на многие часы. И, чем больше взрослели сестры, тем хуже становилось.

Когда Миллисент было десять, Холли на своем велосипеде врезалась в нее и сбила с ног. А потом Миллисент упала с дерева на заднем дворе.

Родители продолжали верить, что все это случайности. Или же видели то, что хотели видеть. Никому из родителей не хочется признать, что его ребенок – чудовище.

Часть меня могла это понять. Меня бы ничто не заставило поверить, будто Рори или Дженна могли поступать так же, как Холли. Это просто невероятно! Такого не может быть! И я был уверен, что родители Миллисент так же думали о своей старшей дочери.

Но от того, что я поставил себя на их место, гнев мой не поубавился. Пока я сидел и слушал, что пережила, взрослея, Миллисент, во мне разбушевалась ярость.

Увечья – точнее, пытки – продолжались и в подростковом возрасте. К тому времени Миллисент уже не старалась быть с сестрой доброй и ласковой. Уже не надеясь на то, что это ее остановит. Теперь Миллисент решилась давать ей сдачи.

Но первый же раз, когда она попробовала отомстить Холли, стал единственным. Это случилось уже в средней школе. Когда уроки закончились, сестры вышли из школы вместе с остальными детьми и направились к шеренге родителей, поджидавших своих чад. Они шли рядышком, и Миллисент подставила сестре подножку.

Холли распласталась на земле.

Все произошло за секунду, но на глазах у доброй половины школы. Дети покатились со смеху, учителя бросились к Холли на помощь, а Миллисент довольно улыбнулась про себя.

– Это звучит гадко, – сказала мне жена, – но я действительно думала, что проучила сестру, и она перестанет мне пакостить.

Но Миллисент ошиблась.

Через несколько часов она вдруг проснулась посреди ночи. Ее запястья были стянуты и привязаны к изголовью кровати. А Холли заклеивала Миллисент рот.

Она не сказала сестре ни слова. А просто села в углу и смотрела на нее до восхода солнца. И только за несколько минут до подъема родителей Холли развязала Миллисент и сорвала пластырь с ее рта.

– Не пытайся больше мне навредить, – заявила она. – В следующий раз я тебя просто убью.

И Миллисент больше не пыталась. Она продолжала сносить надругательства Холли, хоть и пыталась найти способы доказать, что она вовсе не была неуклюжей и не наносила себе увечья случайно, но Холли была слишком умна, чтобы засветиться на камеру или быть пойманной «на месте преступления».

И Миллисент до сих пор убеждена: так бы все и продолжалось, если бы не та авария.

Авария, о которой она мне рассказывала прежде, действительно произошла. Холли было пятнадцать, Миллисент – тринадцать. И Холли решила взять автомобиль матери – прокатиться. Она велела Миллисент поехать с ней, а затем намеренно врезалась в забор – пассажирской стороной.

И все бы снова сошло за случайность, если бы не видео.

Аварию зафиксировали две разные камеры слежения. Первая показала, как машина ехала прямо по улице, а затем вдруг резко крутанула вправо и протаранила забор. На второй видеозаписи оказалось водительское сиденье. За рулем была Холли, и она явно умышленно вывернула руль.

Полиция допросила ее и вынесла вердикт: авария была неслучайной.

После многочисленных бесед с сестрами и их родителями полицейские пришли к выводу, что с Холли было что-то не так. Она пыталась убить свою младшую сестру!

Чтобы их дочери не предъявили обвинения в покушении на убийство, родители согласились поместить Холли на длительный срок в психиатрическую лечебницу под наблюдение врачей.

Через двадцать три года Холли оттуда выпустили.

И она стала у нас первой.

* * *

После нашего «ночного свидания» с Миллисент я изучаю дело Оуэна Оливера Рили. Раз наш план – воскресить местное пугало, значит, мне нужно освежить в памяти факты. И, прежде всего – уточнить, какие типы женщин он выбирал себе в жертвы. Я не многое из того помню. Только то, что он запугал до чертиков всю женскую половину округа, чем облегчил и одновременно затруднил мне знакомства с женщинами. Они либо смотрели на меня как на возможного «Убийцу из Вудвью», либо оценивали мои шансы от него отбиться.

Те девушки были примерно моего возраста, между восемнадцатью и двадцатью. Но, судя по всему, Оуэн Оливер даже не взглянул бы на них во второй раз. Ему нравились женщины чуток постарше – от двадцати пяти до тридцати пяти лет.

Блондинки или брюнетки – не имело значения. Оуэн Оливер не отдавал предпочтения никакому цвету волос.

Он выбирал своих жертв по другим «критериям». Все они были низкого роста, не выше 5,3 фунта: так их легче было перетаскивать. И гораздо легче для Миллисент.

Все они были одинокими.

И многие работали по ночам. Одна даже была проституткой.

Последним «критерием» Оэуна было то, что впоследствии помогло его изобличить. В свое время каждая из его жертв была пациенткой Мемориальной больницы Святой Марии. Одной удаляли в этой больнице гланды, другая попала туда с пневмонией и провела два дня под капельницами. Оуэн работал в отделе выписки счетов. Ему известно было все об их болезнях и процедурах, а также их возраст, семейное положение и место жительства.

Лечение в клинике Святой Марии было единственным, что связывало между собой всех его жертв. Долгое время полиция упускала это из виду, потому что в эту больницу обращаются все. Это единственная большая клиника в нашей округе, до другой ближайшей больницы – час езды.

Я опускаю подробности того, что Оуэн Оливер вытворял со своими жертвами, пока держал их в плену. Слишком много ненужной мне информации, слишком много мысленных образов, которые мне претят.

Единственное, что привлекает мое внимание, – это отпечатки пальцев. Оуэн удалял их у всех своих жертв. То же самое сделала и Миллисент с Линдси.

Затем я просматриваю фотографии убитых им женщин. Они молоды, эффектны и счастливы. Так всегда выглядят на снимках жертвы. Никто не хочет видеть образ угрюмой и малопривлекательной особы, даже если она мертва.

Я подмечаю еще несколько особенностей: все женщины были совершенно обыкновенными. Они не носили стильной одежды и не злоупотребляли макияжем. Большинство выглядели просто: обычные волосы, джинсы и футболка, ни яркой губной помады, ни крашеных ногтей. Линдси тоже так выглядела, и ее рост тоже отвечал требованиям Оуэна.

Наоми скорее обычная, чем гламурная, но она слишком высокая.

Вплоть до этого момента я никогда не выбирал женщину по типажу. У меня были совсем другие критерии: много ли людей будут ее искать? Как быстро будет оповещена об ее исчезновении полиция и сколько времени она уделит поискам взрослой женщины.

Все остальное было произвольным. Я выбрал Линдси, потому что она отвечала всем важным, по моему мнению, условиям и потому что Миллисент не отставала от меня, изводя требованиями найти новую жертву.

Петра другая. Потому что я с ней переспал. Или потому что она заподозрила, что я не был глухим. Она все еще остается в зоне риска, но она совсем не соответствует нашему новому типажу. Петра чересчур высокая и чересчур гламурная. Она носит юбки и каблуки. И у нее даже на ногах ногти покрашены красным лаком.

Мне надо найти другую. Нашу четвертую.

Именно так поступал Оэун Оливер. Он всегда похищал свою следующую жертву после того, как находили предыдущую.

Пока я роюсь в социальных сетях, к голове приливает адреналин. Еще не сильно, но скоро он зашкалит. Я это чувствую. Мы с Миллисент заставим всех вспомнить об Оэуне.

И я это предвкушаю.

13

Двух первых женщин мы не подыскивали. Линдси стала первой, кого мы выбирали. Мы нашли ее в социальных сетях, но в то время мы не ориентировались на типаж Оуэна и не учитывали его требование к росту. Большинство женщин не указывают в соцсетях своих физических данных, и таких сведений, как точный рост, вес или цвет глаз, там тоже нет. Это затрудняет мой предварительный поиск четвертой женщины.

Правда, я все-таки нахожу сайты, где уточняется рост. Это сайты знакомств. Но беглый просмотр некоторых из них меня не вдохновляет.

На следующий день я прошу Миллисент встретиться со мной в обеденный перерыв. Мы берем по стаканчику кофе и садимся в парке через дорогу. День стоит прекрасный, на синем небе ни облачка, воздух сухой, а парк расположен достаточно близко от кофейни, чтобы можно было воспользоваться ее Интернетом.

Я объясняю жене новые критерии по типажу женщин и показываю ей, что обнаружил в сети. Миллисент просматривает страницы одного сайта знакомств, а потом вскидывает на меня взгляд.

– Они все кажутся такими… – мотает она головой и умолкает.

– Фальшивыми?

– Да. Как будто они пытаются быть не самими собой, а такими, какими их хотят видеть мужчины.

Я показываю на одну, которая пишет, что ее хобби – виндсерфинг и пляжные вечеринки.

– И у таких, должно быть, слишком много друзей.

– У некоторых да, наверняка.

Миллисент продолжает просматривать профили, нахмуривается:

– Мы не можем подбирать женщину на сайте знакомств.

Я молчу, и она поднимает на меня свои зеленые глаза. Я улыбаюсь.

– Что? – спрашивает Миллисент.

– У меня есть другая идея.

Она расслабляется и выгибает одну бровь:

– Тебе это только что пришло в голову?

– Да.

– Тогда выкладывай.

Я оглядываю парк, и мой взгляд, наконец, останавливается на женщине, сидящей на другой скамейке и читающей книгу. Я киваю на нее:

– Как насчет этой?

Миллисент изучает женщину и улыбается:

– Ты хочешь подыскать кого-нибудь в реальном мире?

– Для начала – да. Так мы найдем ту, что соответствует физическому типажу Оуэна. А затем проверим в сетях, подходит ли она нам.

Миллисент снова переводит глаза на меня. Они такие яркие! Жена кладет на мою руку свою. И от ее прикосновения по всему моему телу распространяется теплая дрожь. Как будто я перезаряжаюсь. Даже мой мозг проясняется.

Миллисент кивает, уголки ее рта задираются вверх в довольной улыбке. Теперь мне хочется только одного: поцеловать свою жену. Опрокинуть на траву прямо посередине парка и сорвать с нее всю одежду.

– Я всегда понимала, почему вышла за тебя замуж, – произносит, наконец, Миллисент.

– Потому что я такой замечательный?

– И покорный.

– А еще довольно привлекательный внешне, – добавляю я.

– Если мы все сделаем правильно, – говорит Миллисент, – то полицейским никогда не придет в голову искать брачную пару. Мы будем вольны делать все, что нам захочется.

Что-то в ее словах еще больше усиливает мое возбуждение. Мир полон вещей, которые я не могу делать и не могу себе позволить – от домов и автомобилей до кухонного оборудования. Но это… Это дает нам ощущение свободы. Это единственное, что целиком наше, только наше и нам подконтрольно. Благодаря Миллисент.

– Я согласен, – говорю я жене.

– Согласен на что?

– На все.

* * *

Я доезжаю до станции Санрейл и сажусь на поезд, следующий до Алтамонте Спрингс – в обратном направлении от того места, где живет Петра. Технически этот городок лежит за пределами Вудвью, и все же он был частью «охотничьих угодий» Оуэна. Женщины здесь повсюду: молодые, старые, высокие, низкорослые, худые, толстые. Они на каждой улице, в каждом магазине, на каждом углу. Мужчин я не замечаю. Я вижу только женщин. Как раньше. В молодости я даже не представлял себе, как можно выбрать всего одну женщину, когда вокруг их такое множество – совершенно разных и доступных.

Конечно, так было до моей встречи с Миллисент.

Теперь я изменился. Я все еще оцениваю всех женщин, но только уже по-другому. Я не смотрю на них как на своих потенциальных партнерш и любовниц или как на свои победы. Я оцениваю их по тому, соответствуют ли они типажу Оуэна. Я измеряю взглядом рост каждой женщины, смотрю на то, как она накрашена и как одета.

Вот одна молодая женщина выходит из прачечной самообслуживания и поднимается по лестнице в квартиру над ней. С того места, где я стою, мне трудно определить, насколько она высока.

Вторая женщина выходит из офисного здания. Она совсем низкого росточка, но раздражающе живая и энергичная. И садится в машину гораздо лучше моей. Я не уверен, что смог бы к ней подойти.

А затем я замечаю женщину в кафе и сажусь за столик рядом. Она просматривает в ноутбуке сайты, касающиеся двух тем: политики и еды. Я немножко разбираюсь и в том и в другом. И подумываю, как мог бы сложиться наш разговор. Любопытство побуждает меня выйти из кафе за ней следом и запомнить номер ее машины.

А потом я опять иду по тротуару, пока не замечаю миниатюрную женщину. Она – инспектор по парковкам. Выписывает штраф клиенту. Ее ногти коротко пострижены, волосы тоже. Мне не видно ее глаз – их скрывают солнечные очки. Но губы у нее не накрашены.

Я прохожу мимо достаточно близко, чтобы прочитать ее имя на бейджике:

А. Парсон.

Может – она, а может, и нет. Я еще не решил. Когда она отворачивается, я пару раз снимаю ее на телефон.

* * *

Уже поздно ночью того же дня Миллисент лежит в постели, изучая крупноформатную таблицу в своем компьютере. Дети спят. По крайней мере, должны спать. Во всяком случае, в их комнатах тихо.

Я скольжу в кровать рядом с женой.

– Привет.

– Привет. – Миллисент отодвигается, чтобы высвободить себе пространство, хотя наша кровать не просто большая, а очень большая.

– А я сегодня ходил по магазинам.

– О Господи! Надеюсь, ты не потратился. Я сейчас свожу наш бюджет, у нас нет лишних денег, а нам нужно еще заменить стиральную машину.

– Я только приглядывался к товару, – улыбаюсь я ей и показываю снимки А. Парсон в своем мобильнике.

– О! – восклицает жена, скосив на фото глаза: – А что за униформа на ней?

– Инспекторши по парковкам.

– Да ну? Я бы не отказалась отыграться хоть на одной из этих сучек.

– Я тоже, – мы оба смеемся. – И она подходит под типаж Оуэна.

– Действительно подходит, – соглашается Миллисент. Она закрывает свой компьютер и поворачивается всем телом ко мне: – Отличная работа!

– Спасибо.

Мы целуемся, и все проблемы с нашим бюджетом вмиг улетучиваются.

14

На первых порах это никак не было связано с сексом.

И мы думали, что Холли ознаменует конец, а не начало. На следующий день после того, как ее выпустили из лечебницы, Миллисент открыла входную дверь нашего дома и обнаружила свою сестру на его крыльце. Она тут же захлопнула дверь перед ее носом.

Тогда Холли написала письмо и бросила его в наш почтовый ящик. Миллисент на него не ответила.

Холли позвонила. Миллисент перестала отвечать на телефонные звонки.

Я связался с психиатрической лечебницей, но там отказались со мной разговаривать.

Холли стала появляться на публике. Она маячила в отдалении от нас, примерно в сотне фунтов, но присутствовала везде. В гастрономе, куда Миллисент ходила за покупками, на парковке торгового центра, на противоположной стороне улицы, когда мы выходили пообедать.

Только она никогда не задерживалась настолько долго, чтобы мы успели вызвать полицию. И каждый раз, когда мы пытались сфотографировать ее для доказательства, она разворачивалась и быстро уходила прочь. Или двигалась так, что снимок получался нечетким, размытым.

Миллисент не рассказывала об этом своей матери. Болезнь Альцгеймера уже заставила старушку позабыть, кем приходилась ей Холли. И Миллисент хотела оставить все так, как есть.

Я изучил в сети правила сталкера и составил список, в котором по часам и минутам расписал все появления Холли в опасной близости от нас. Потом я показал этот список Миллисент, а она сочла все это бесполезным.

– Не поможет, – нервно повела жена плечами.

– Но если мы…

– Я знаю правила сталкинга. Холли их не нарушает и никогда не нарушит. Она слишком сообразительна для этого.

– Но должны же мы хоть что-то предпринять, – сказал я.

Миллисент покосилась на мои записи и покачала головой:

– Мне кажется, ты не понимаешь. Она превратила мое детство в ад.

– Я это знаю.

– Тогда ты должен понимать, что этот список нам не поможет.

Я хотел пойти в полицию и рассказать о том, что с нами случилось. Но единственным физическим доказательством, имевшимся в нашем распоряжении, было письмо, опущенное Холли в наш почтовый ящик. А в нем не содержалось никаких угроз. Как не раз повторяла Миллисент, Холли была слишком умна, чтобы так подставляться.

М.,

ты не считаешь, что нам нужно поговорить? Я думаю нужно.

Х.

Вот все, что в нем было написано.

Так что в полицию я не отправился, вместо этого я встретился с Холли. И сказал ей оставить мою жену и семью в покое.

Она этого не сделала. В следующий раз я увидел ее уже в своем доме.

Это произошло во вторник, где-то в районе ланча. На мой телефон упали три эсэмэски подряд. Все сообщения были от Миллисент.

911

НЕМЕДЛЕННО домой

Холли

Не прошло и недели, как я нанес Холли визит.

Я не стал тратить время на ответные эсэмэски жене.

Когда я примчался домой, Миллисент встретила меня в дверях. Ее глаза были мокрыми, слезы грозились потечь по щекам, а моя жена не плачет по любым пустякам.

– Что, черт возьми…

Не успел я докончить, как она схватила меня за руку и потащила в общую комнату. Холли сидела на диване в дальнем конце, при виде меня она тут же вскочила.

– Когда я пришла домой, Холли была уже здесь, – дрожащим голосом сказала Миллисент.

– Что? – переспросила Холли.

– Она сидела прямо здесь, в нашей общей комнате.

– Нет, все было не так…

– Я забыла свой фотоаппарат. А мне нужно было сфотографировать один дом на продажу. И вот, когда я вернулась за ним домой, Холли была уже здесь.

– Что ты такое…

– Я застала ее сидящей на нашем диване, – слезы, наконец, пролились из глаз Миллисент, и она закрыла лицо руками.

Я ласково приобнял жену.

Холли выглядела как вполне нормальная женщина тридцати с лишним лет – в джинсах и футболке; на ногах сандалии. Ее короткие рыжие волосы были зализаны назад. А губы накрашены яркой помадой. Она сделала глубокий вдох и подняла вверх обе руки, словно хотела мне показать, что они пустые.

– Все совсем не так…

– Прекрати врать, – прикрикнула Миллисент. – Ты все время врешь.

– Я не вру!

– Подождите, – сделал я шаг вперед. – Давайте все успокоимся.

– Хорошо, давайте, – согласно кивнула Холли.

– Нет, я не собираюсь успокаиваться. – Миллисент указала на окно в углу комнаты, смотрящее на торец дома. Окно было зашторено, но на полу под ним валялись осколки стекла. – Вот как она проникла сюда. Она разбила окно, чтобы залезть в наш дом.

– Я этого не делала!

– Тогда как ты сюда пробралась?

– Я не…

– Холли, прекрати. Просто прекрати. Ты не одурачишь моего мужа так, как одурачивала наших родителей.

Насчет этого Миллисент была права.

– О Боже мой! – воскликнула Холли. А затем обхватила руками голову и закрыла свои глаза. Словно пыталась отрешиться от внешнего мира. – О Боже мой – О Боже мой – О Боже мой, – запричитала она скороговоркой.

Миллисент отступила на шаг назад.

А я приблизился к ее сестре:

– Холли, с тобой все в порядке?

Холли не остановилась. Похоже, она даже меня не услышала. Когда она шлепнула себя рукой по голове, я оглянулся на жену. Миллисент неотрывно смотрела на Холли и выглядела слишком напуганной, чтобы пошевельнуться. Она буквально вросла в пол ногами.

– Холли! – повысил я голос.

Ее голова вздернулась вверх.

Руки безвольно упали.

Лицо Холли исказила злость, нечто почти дикое, звериное. Мне показалось, что я увидел на нем то, чего так боялась Миллисент.

– Тебе следовало погибнуть в той аварии, – прорычала Холли сестре.

Миллисент придвинулась ко мне вплотную, прикрылась мной, как щитом, и вцепилась в мою руку. Я полуобернулся – сказать ей, чтобы она вызвала полицию. Но жена заговорила первой. Ее голос понизился почти до шепота:

– Слава богу, дети не видят всего этого.

Дети! Их образы молниями промелькнули в моей голове. Я увидел Рори и Дженну в комнате вместо нас. И ощутил их страх перед этой сумасшедшей женщиной.

– Холли, – произнес опять я.

И опять она меня не услышала. Она ничего не могла услышать. Ее глаза буравили Миллисент, пытавшуюся спрятаться за мной.

– Ты сука, – прорычала ей Холли.

И ринулась на меня.

На Миллисент.

В тот момент я не принимал решения. Я не прокручивал в голове разные варианты, взвешивая «за» и «против», и не выбирал логически самый оптимальный образ действий. А ведь если бы я так сделал, Холли осталась бы жива.

Увы, я не думал, не решал. К тому, что я сделал в следующее мгновение, меня побудило нечто, возникшее из самого нутра. Это была биология, самосохранение, инстинкт.

Холли представляла угрозу для моей семьи, она представляла угрозу для меня. И я схватился за первую попавшуюся под руку вещь. Она стояла у стены, совсем рядом со мной.

Я схватился за теннисную ракетку.

15

Проходит несколько дней, прежде чем кто-то на телевидении поднимает вопрос об Оуэне Оливере Рили.

Джош, молодой старательный Джош, озвучивает это имя на пресс-конференции. С тех пор, как нашли Линдси, полиция проводит пресс-конференции чуть ли не через день, во второй половине дня, чтобы основные моменты были освещены в вечерних новостях.

Сегодняшним заголовком всех новостных репортажей станет вопрос Джоша:

– А вы не думали, что Оуэн Оливер Рили вернулся?

Главный следователь, лысеющий мужчина, разменявший шестой десяток, явно не удивлен вопросом.

Джош слишком молод, чтобы помнить все подробности об Оэуне Оливере. Но он умный, амбициозный репортер, способный перерыть Интернет со скоростью света, его надо было только подтолкнуть к этому.

И ради такого дела я скрупулезно изучил биографии и дела самых известных серийных убийц. Некоторые из них общались с прессой, а иногда и с полицией. И это было задолго до изобретения электронной почты. Памятуя о том, как легко нынче отследить электронную переписку, я решил действовать другим путем, по старинке.

Оуэн никогда и никому не писал писем. Так что все, что мне нужно было сделать, – это придумать что-нибудь достаточно правдоподобное, чтобы этому поверили. После нескольких попыток – от длинных до кратких, поэтических и совершенно бессвязных – я накропал всего одну, простую строчку:

«Хорошо вернуться домой. Оуэн»

Надев хирургические перчатки, я написал эту фразу на листке бумаги, положил его в конверт и наклеил на него марку. Потом – чтобы запутать Джоша – я спрыснул конверт дешевым аптечным одеколоном, с запахом животного мускуса, как у ковбоя.

А затем сел в машину, проехал через весь город и бросил этот конверт в почтовый ящик. Через три дня Джош назвал имя Оуэна на пресс-конференции, но про письмо умолчал. Возможно, он решил сохранить его у себя, сделать своим секретом. А возможно, полиция попросила его не упоминать про письмо.

И вот теперь я выжидаю и наблюдаю. Потому что мне необходимо сделать кое-что еще.

Прошлой ночью я наблюдал за квартирой Аннабель Парсон. Найти заинтересовавшую меня инспекторшу по парковкам оказалось намного труднее, чем остальных. Чтобы разыскать Линдси и Петру, мне потребовалось лишь забить их имена в поисковике Интернета. Аннабель оказалась не такой простушкой – наверняка она пряталась ото всех обозленных клиентов, которым выписывала штрафы за неправильную парковку. И, чтобы выяснить, где она живет, мне пришлось в один из вечеров проследить за ней до самого дома. Это вызвало у меня раздражение.

А прошлой ночью я поджидал Аннабель уже у дома – хотел увидеть, вернется ли она домой одна или с кавалером. Около полуночи я получил от сына эсэмэску:

«Опять за старое? Тебе это будет дорого стоить».

«Что ты хочешь?»

«Ты имеешь в виду – сколько я хочу?»

Рори уже не хочет видеоигру. Он хочет денег.

На следующий день, вернувшись с работы, я застаю Рори дома. Он лежит на диване, смотрит серфинг, строчит кому-то смски и играет в игру. Миллисент дома пока нет. Дженна наверху, в своей комнате. Я присаживаюсь рядом с сыном.

Он вскидывает глаза, приподнимает брови.

Я опять допускаю ошибку. Мне следовало все рассказать Миллисент. Мы могли бы сесть все вместе, с Рори и Дженной, и объяснить детям, что ничего страшного не происходит.

«Отцу просто нравится кататься на автомобиле посреди ночи. Иногда он это делает даже в костюме».

Я вручаю сыну наличные.

Он так увлекается пересчетом денег, что даже пропускает мимо ушей новости, в которых воспроизводятся основные кадры пресс-конференции. И от его внимания ускользает настоящая причина, по которой отец по ночам уезжает из дома, а ведь, чтобы ее узнать, ему нужно всего лишь обратить глаза к телевизору.

* * *

На ужин у нас тако с остатками курицы – необыкновенно вкусные. Моя жена – хорошая кухарка, готовит ужин каждый вечер. Но, чем меньше времени она тратит на стряпню, тем лучше она у нее получается.

Только я не говорю ей об этом.

На десерт у нас ломтики персиков, присыпанные коричневым сахаром. И каждому из нас еще достается по одному печенью сникердудл. Рори первым закатывает глаза, Дженна ему вторит. Миллисент всегда была прижимистой на десерты.

Мы все едим их по-разному. Дженна слизывает коричневый сахар со своих персиков, потом лопает печенье и заедает его персиками. Рори сначала съедает печенье, потом персики. Хотя все равно у него во рту все перемешивается – он слишком быстро отправляет туда все подряд. Миллисент чередует персики с печеньем – кусочек одного, потом ломтик другого. Я их перемешиваю и ем ложкой.

Завтра у нас семейный просмотр кино, и мы обсуждаем, что будем смотреть. На прошлой неделе это был фильм о животных. Рори всегда сначала тяжко вздыхает, но он любит такие фильмы не меньше других. И сыну, и дочери нравится и тема спорта, так что мы выбираем фильм о молодежной бейсбольной лиге, пытающейся пробиться на мировое первенство. И голосуем, словно это серьезный, ответственный выбор! Победителем нашего голосования с огромным отрывом становится «Отбивай».

– Я буду дома в половине шестого, – говорю я.

– Ужин в шесть, – напоминает Миллисент.

– Мы закончили? – спрашивает Рори.

– А кто такой Оуэн Оливер Рили? – интересуется Дженна.

И все разом замирают.

Мы с Миллисент смотрим на дочь.

– Где ты про него услышала? – прерывает молчание Миллисент.

– По телевизору.

– Это ужасный человек, который вредил людям, – говорю я. – Но тебе он никогда не сможет навредить.

– О!

– Не тревожься из-за этого Оуэна.

– Но почему о нем столько говорят? – спрашивает Дженна.

– Из-за этой мертвой девушки, – встревает Рори.

– Женщины, – поправляю его я. – Мертвой женщины.

– Ой, – поеживается Дженна и бросает взгляд на свой мобильник. – Так мы закончили?

Миллисент кивает, дети хватают свои телефоны и начинают набирать эсэмэски. Я убираю со стола посуду, Дженна помогает мне ставить ее в посудомоечную машину, а Миллисент избавляется от остатков тако.

* * *

Пока мы готовимся ко сну, Миллисент включает местные новости. Она смотрит отрывки с пресс-конференции, а затем поворачивается ко мне. Не произнося ни слова, она спрашивает меня, имею ли я к ней какое-то отношение.

Я пожимаю плечами.

Она приподнимает бровь.

Я подмигиваю ей.

Она улыбается.

Иногда нам не нужно ничего говорить, чтобы друг друга понять.

Так было не всегда. В начале наших отношений мы проводили за разговорами целые ночи, как все молодые влюбленные пары. Я рассказывал ей свои истории. Постепенно, смакуя – потому что я, наконец-то, нашел человека, который находил их очаровательными. И который находил очаровательным меня.

В конце концов, Миллисент узнала все мое прошлое, и мы стали обмениваться только новостями. Я бомбардировал ее эсэмэсками, описывая мельчайшие подробности своего дня. Она присылала мне забавные картинки о том, как проходил ее день. Я никогда никого не узнавал настолько хорошо, как узнал Миллисент, и никогда не делил ни с кем так свою жизнь. Это продолжалось и когда мы поженились. И даже в браке, когда Миллисент была беременной Рори.

До сих пор помню первую вещь, о которой я жене не рассказал. Я имею в виду первую важную вещь. Это была машина. У нас их было две. Автомобиль Миллисент был новее моего – я ездил на допотопном старом грузовичке, в котором умещалось все мое теннисное оснащение. Когда Миллисент была на восьмом месяце беременности, мой грузовичок сломался. На его ремонт требовалась штука баксов, а у нас таких денег не было. Те деньги, что у нас имелись, мы откладывали на детскую кроватку, коляску и кучу подгузников, которые нам в скором времени должны были понадобиться.

Я не хотел расстраивать Миллисент, не хотел, чтобы она волновалась. И я сделал выбор. Я сказал ей, что грузовик поломался, но не так серьезно, как было на самом деле. Чтобы оплатить ремонт, я открыл новую кредитную карту – только на свое имя.

Мне потребовалось больше года, чтобы выплатить кредит, но я ни разу не проговорился о нем Миллисент, и другими своими заботами я ее тоже не грузил.

А потом мы перестали обсуждать мелочи. У нас появился сначала один ребенок, затем второй. И хлопот у Миллисент заметно прибавилось. Ей уже было не до забав, и она больше не придавала значения пустяковым деталям, а я прекратил докучать ей подробностями о своих клиентах. Мы оба перестали спрашивать, перестали вдаваться в подробности и сосредоточились на основных моментах нашего бытия. Так и сейчас.

Иногда нам довольно улыбки или подмигивания.

16

За двадцать четыре часа Оуэн Оливер Рили становится притчей во языцех. Его лицо мелькает во всех местных новостях и на веб-сайтах. Мои клиенты только о нем и говорят. Те, кто родом из других мест, желают узнать как можно больше подробностей. А здешние не могут смириться с мыслью, что он действительно вернулся. Кекона, местная сплетница, упивается всеобщим вниманием.

Несмотря на то, что она родилась на Гавайях, Кекона прожила в Вудвью достаточно долго, чтобы узнать все наши легенды, мифы и «знаменитостей» с дурной славой. Но она не поверила, что Оуэн Оливер вернулся ни на секунду.

Мы находимся на корте, и Кекона работает на свою подачу. Опять. Она полагает, что если сможет зарабатывать очки на каждой подаче и выполнять их одну за другой, то ей не придется доигрывать игру до конца. Теоретически она права, но в реальности ни у кого не получается это сделать, если только противник – не пятилетний мальчонка.

– Оуэн мог податься куда угодно, чтобы и дальше убивать женщин. С чего они решили, что он вернулся? – недоумевает Кекона.

– Если под «ними» вы имеете в виду полицейских, то они даже не заикались об Оуэне Оливере. Его имя прозвучало в вопросе одного репортера.

– Пфф.

– Я не вполне понял, что вы хотели сказать.

– Я хотела сказать, что это нелепо. Оуэн в один прекрасный день взял и исчез. У него не было причин возвращаться назад.

Я пожимаю плечами:

– А если он вернулся домой?

Кекона закатывает глаза:

– Жизнь – не фильм ужасов.

И она – не единственная, кто так считает. Все, кто услышал про Оуэна впервые, полагают, что возвращаться ему сюда не было никакого резона. Они так же, как и Кекона, не видят в этом здравого смысла, но те, кто тут пожил достаточно для того, чтобы помнить страшные деяния серийного убийцы, верят, что Оуэн вернулся домой. Особенно женщины.

Они помнят чувство страха, завладевавшее ими, когда они оставались одни – будь то на улице или внутри дома, потому что Оуэн хватал своих жертв практически везде. Две женщины исчезли в своих собственных домах, одна пропала в библиотеке, другая в парке. И, по меньшей мере, трое – на парковках, из них две женщины попали на видеокамеру. Но пленка была старой, а изображение зернистым и нечетким. Оуэн выглядел в кадре большим расплывчатым силуэтом в темной одежде и с бейсбольной кепкой на голове. И эти видео теперь снова крутили в новостных репортажах. Целыми днями.

Сегодня у меня еще урок с Тристой, женой Энди. Но, проходя через раздевалку, я замечаю ее в спортивном баре. Триста смотрит новости на одном из больших экранов. Как и ее муж, она недавно разменяла пятый десяток и не выглядит моложе своих лет. Концы ее волос слишком светлые, а глаза всегда окаймляют черные круги. И загар у нее глубокий, неправдоподобно натуральный. Триста сидит в баре одна. Пьет в час дня красное вино. Бутылка стоит перед ней на столике.

Похоже, урока у нас сегодня не будет.

Некоторое время я молча наблюдаю за Тристой со стороны – не уверенный, стоит ли мне вмешиваться. Я словно ученик парикмахера, не знающий, следует ли менять даме стрижку или лучше оставить как было. Нет, пожалуй, все-таки следует. Это может оказаться интересным.

– Привет! – подхожу я к Тристе.

Она взмахивает рукой и показывает на пустой стул, не отрывая глаз от телеэкрана. Я видел ее пьющей много раз на разных ужинах и вечеринках, но в таком состоянии я никогда прежде не наблюдал.

Во время рекламной паузы Триста поворачивается ко мне:

– Сегодняшний урок отменяется, – роняет она.

– Спасибо, что уведомила меня об этом.

Триста смеется, но видок у нее остается нерадостным. Может быть, ее чем-то расстроил Энди? Может, он совершил какой-то проступок. Я не хочу вмешиваться в их семейные дела. И уже поднимаюсь со стула, когда Триста заговаривает:

– Ты помнишь, что здесь творилось? – спрашивает она меня, кивая головой на телеэкран. – Тогда, когда он убивал?

– Оуэн?

– Ну а кто же еще?

– Конечно, все местные это помнят, – пожимаю я плечами и снова сажусь на стул. – Ты когда-нибудь заглядывала в «Хэтч»? Мы с приятелями тусили там субботними вечерами, и по всем телеканалам только об этом и твердили. Думаю, что…

Триста делает глубокий вдох:

– Я его знала.

– Кого?

– Оуэна Оливера. Я была с ним знакома. – Триста берет бутылку и подливает вина в свой бокал.

– Ты никогда не рассказывала мне об этом раньше.

Она поводит глазами:

– Да гордиться вроде бы нечем, тем более что я с ним встречалась.

– Не может быть!

– Я серьезно…

У меня отвисает челюсть. Без преувеличения.

– А Энди в курсе?

– Нет. И я не собираюсь ему об этом рассказывать.

Я мотаю головой. Я тоже не намерен этого делать, не хочу быть разносчиком сплетен.

– Но как ты с ним…

– Выпей-ка для начала, – подвигает ко мне бутылку Триста. – Тебе не помешает.

* * *

Триста оказалась права. Вино притупило ужас услышанной мною истории.

Она познакомилась с Оуэном Оливером, когда ему было тридцать с небольшим. Триста была на десять лет моложе, с дипломом специалиста по истории искусств, но работала в коллекторском агентстве. Там они и встретились. Оуэн работал в отделе выписки счетов при больнице Святой Марии. Когда пациенты не оплачивали счета, сотрудники отдела обращались в агентство Тристы.

– Это была сволочная работенка, – признается мне Триста. Ее голос уже начал заплетаться от вина. – Я звонила больным людям и требовала у них деньги. Противно и мерзко. Каждый день я чувствовала себя гадиной, делавшей гадости.

А Оуэн убедил ее, что она таковой не была. Впервые они заговорили на эту тему в связи с некоей Линн, которая задолжала больнице больше десяти тысяч долларов. Позвонив ей семнадцать раз, Триста пришла к выводу, что ей дали неверный номер. На звонки все время отвечал старик лет девяноста, явно страдавший деменцией. А Линн было двадцать восемь. И проживала она одна. Так и не установив с ней контакт, Триста позвонила в больничный отдел выписки счетов – проверить номер. На звонок ответил Оуэн.

– Конечно же, мне дали верный номер. Оуэн сказал, что Линн была актрисой, – Триста тяжело вздыхает. – Я испытала такое замешательство, что даже не спросила, откуда он это знает.

Они разговорились. Тристе понравился его голос, ему понравился ее смех, и они договорились о свидании. Триста встречалась с Оуэном шесть месяцев.

– Мы оба любили поесть и выпить, и оба предпочитали смотреть спортивные игры, а не играть в них. Зато много занимались сексом. Хорошим, но не улетным, дух не захватывало. Но… – Триста поднимает палец вверх и очерчивает в воздухе круг, – Оуэн делал такие рулетики с корицей, которые таяли во рту. Вообще он их делал с разными начинками, скатывал из теста, поливал топленым маслом, а затем добавлял смесь корицы с сахаром… – на мгновение Триста вперивает взгляд в никуда. Затем медленно возвращается к рассказу: – Да, рулетики с корицей были хороши. Они были совершенно отпадные. И Оуэн казался совершенно нормальным. Разве что работал клерком в больничном отделе счетов.

Моя собеседница опускает глаза и улыбается. Но не обычной улыбкой, а полной отвращения и устремленной внутрь себя. А потом Триста резко поднимает голову и заглядывает мне прямо в глаза:

– Я порвала с ним, потому что у меня и в мыслях не было выходить замуж за больничного клерка. Я бы не сделала этого ни за какие коврижки. Может, это попахивает снобизмом, да только мне по барабану. Черт подери! Я не собиралась влачить нищенское существование всю свою жизнь. – Триста взмахивает руками, словно обороняясь от любых упреков, которыми я мог ее поддеть.

Но я ничего не говорю. Вместо слов я поднимаю свой бокал. Мы чокаемся и выпиваем вино.

Триста рассказывает мне об Оуэне Оливере почти два часа.

Он смотрел спортивные передачи, его любимой спортивной игрой был хоккей, хотя ближайшая профессиональная команда базировалась в сотнях миль от нас. Оуэн всегда носил джинсы. Всегда! Он снимал их только, отправляясь в душ, ложась в постель и расслабляясь возле бассейна, но плавать он не умел. Триста подозревала, что он вообще боялся воды.

Жил Оливер в доме на севере города – в том же районе, где проживали и мы с Миллисент сразу после женитьбы. Это не плохой район, но жилье там более старое и ветхое, нежели в юго-восточной части города, где расположен Хидден-Оукс. Дом Оуэн унаследовал от матери, после ее кончины. По словам Тристы, он был «довольной милый, но больше походил на хибару», что совсем не удивительно. Большинство домов в северной части – маленькие коттеджи с верандами, резным деревянным декором, крошечными слуховыми оконцами и старомодными, зачастую убитыми интерьерами. Дом Оуэна не являлся исключением.

Отопления в нем не было, окно в спальне заедало, ковер раздражал своим противным сине-зеленым цветом. Ванна имелась, но смеситель подтекал, и это сводило Тристу с ума. Если она оставалась у Оуэна на ночь, то обязательно закрывала дверь в ванную комнату, иначе заунывную капель слышно было даже в гостиной. Если они с Оуэном ели в его доме, то пользовались посудой матери, с желтым цветочным орнаментом по ободку.

Через некоторое время Триста становится настолько пьяной, что продолжать разговор дальше просто не в состоянии, и я прошу клубного водителя отвезти ее домой. На прощание я заверяю жену друга: если ей захочется еще поговорить об Оуэне, я с удовольствием ее выслушаю. Я говорю правду.

Триста снабдила меня теми сведениями, которые мне были очень нужны для второго письма Джошу!

17

Я никогда не любил и не умел вынашивать планы. Даже мое путешествие за океан не было запланировано. Мне позвонил приятель, и через неделю я встретился с ним в аэропорту Орландо. Когда я осознал, что никогда не поднаторею в теннисе так, чтобы играть в него профессионально, я не строил планов на будущую карьеру. Я не планировал воспитывать ребенка, когда Миллисент забеременела Рори, и я не думал растить второго ребенка, когда она сообщила мне, что ждет Дженну. Только наша общая с Миллисент тайна заставляет меня планировать дальнейшие действия.

Моя игра – теннис, а не шахматы. Я играю, обучаю теннису, и при этом все ограничивается только тем, что я вижу: двумя сторонами сетки, двумя противостоящими силами, одной целью. Это не сложно. А теперь я вынужден планировать. Я должен составить план, с одной-единственной целью – обезопасить от подозрений себя и Миллисент. И этот план охватывает несколько разных людей.

В текущей версии моего плана фигурируют три человека: Оуэн, Джош и Аннабель. Миллисент – четвертая. Да и Тристу я мог бы в него включить. Или те сведения, которые она мне сообщила.

Первым делом я пошлю второе письмо Джошу. В нем будут указаны не только подробности из реальной жизни Оуэна (в частности, описание дома его матери), но и дата, когда исчезнет еще одна женщина.

Это рискованно, я понимаю, может быть, даже излишне. Но таким письмом мы одним махом добиваемся цели. Мы всех убеждаем: да, Оуэн вернулся. И да – именно он виновен в смерти Линдси и следующей жертвы. Никаких гаданий, никаких расхождений во мнении у полиции и прессы, пытающихся понять – действительно ли Оуэн Оливер вернулся или у него появился подражатель. Информация, которой снабдила меня Триста, убедит и тех и других окончательно: это он! И никто не усомнится в том, кто виноват, когда исчезнет следующая женщина.

А ею будет Аннабель Парсон.

Минус моего плана в том, что вся полиция будет ждать пропажи женщины в указанную мною ночь. И начнет ее поиски, как только кто-нибудь сообщит о ее пропаже.

Плюс – в том, что у Аннабель очень мало друзей, и никто не будет заявлять о ее исчезновении в полицию, если она не выйдет на работу. Благодаря этому мы с Миллисент выиграем пару дней.

Нам с женой все еще предстоит придумать, как схватить Аннабель так, чтобы это осталось незамеченным для людей и не попало на камеры видеонаблюдения – в ночь, когда все будут настороже.

А, пока полиция будет искать Оуэна, Миллисент будет полностью вне подозрений.

Мой план настолько прост, что хочется признать его блестящим.

Но я еще раз просматриваю все пункты, начиная с письма Джошу и заканчивая похищением Аннабель. И вижу множество пробелов, нестыковок и потенциальных проблем.

Вот почему я так не люблю планировать. Это выматывает. Но и возбуждает, поэтому я этим занимаюсь. Я пытаюсь скорректировать план до мелочей, прежде чем огласить его Миллисент. После стольких лет нашей совместной жизни мне все еще хочется удивлять и впечатлять свою жену, а это требует немалых усилий. Впечатлить Миллисент было непросто даже в молодости. Теперь же это почти невозможно.

Впрочем, я не играю в одни ворота. Много раз и Миллисент старалась меня впечатлить. Она пыталась это сделать, когда украсила нашу рождественскую елку кислородными масками, и на нашу пятую годовщину – когда надела на себя то же белье, что было на ней в первую брачную ночь. И на нашу десятую годовщину – когда она устроила нам небольшой отдых.

С двумя детьми и желанием заиметь больший дом мы не могли позволить себе потратить деньги не то что на отдых, но даже на ужин в хорошем ресторане. Моя жена нашла выход.

Сначала она заявилась на теннисный корт. Миллисент никогда не ходит на теннисные корты. Если она и наведывается в клуб, то только за тем, чтобы поплавать или пообедать с кем-нибудь, поэтому, когда она пришла на корт, я подумал, что что-то случилось. А моя жена просто решила меня выкрасть.

Она завезла нас в какую-то глухомань, остановилась, указала на лес и произнесла всего одно слово:

– Пошли.

И мы пошли.

В паре сотен ярдов от дороги мы вышли на поляну. На ней уже стояла палатка – рядом с кострищем из камня. Маленький пластиковый столик был сервирован пластиковыми тарелками, стаканчиками и толстыми свечами.

Миллисент вывезла меня на лоно природы! Она не любит отдых на природе. Но на одну ночь она притворилась, будто это ей по душе.

Увы, Миллисент тогда забыла спрей от насекомых. И через некоторое время ими были облеплены все свечи. Тем не менее, они продолжали гореть. А еще жена не догадалась запастись водой, чтобы мыть посуду или чистить зубы. Но все это было неважно. Мы сели у костра, съели слегка подогретый суп, выпили дешевое пиво и даже позанимались незатейливым сексом. А потом заговорили о будущем, которое теперь выглядело совсем иначе, чем раньше, – из-за детей. Нет, оно не казалось нам мрачным. И не пугало нас. Просто приоритеты поменялись.

Мы избегали разговаривать о вещах, которые мы бы хотели, но уже больше не могли заиметь.

Где-то после полуночи мы заснули. (Я не ложился так поздно с Рождественского Сочельника, когда мы вынуждены были бодрствовать, чтобы выложить подарки Санты.)

А на следующее утро, когда я вышел из палатки, Миллисент уже стояла перед ней, зажав рот руками. Наш лагерь был разорен.

Все перевернуто, раскидано вокруг, опустошено, посуда с едой откупорена или разбита, а наша одежда разбросана на земле.

– Мусорщики, – предположил я. – Может быть, еноты.

Миллисент ничего не ответила. Она была слишком напугана.

Придя немного в себя, она начала подбирать наши вещи.

– У нас есть еще немного кофе, – сказал я, поднимая с земли маленькую баночку растворимого напитка. – Мы могли бы приготовить…

– Я думаю, что это были не еноты, – выдавила из себя Миллисент, собирая то, что осталось от содержимого рюкзака.

Я посмотрел на нее:

– А тогда кто же?

– Наш лагерь разрушили не звери. А люди.

– Почему ты так решила?

Миллисент указала на палатку, в которой мы спали:

– Они не тронули ее.

– Возможно, они попросту искали еду. Может, они не додумались…

– А может, это были люди.

Я больше не спорил. Мы побрели из леса к машине.

И с того самого дня, стоит зайти разговору о походах на природу, Миллисент вспоминает об ужасных людях, рывшихся тогда в наших вещах. Я до сих пор думаю, что это сделали какие-то звери, а не люди, но не спорю с женой. Миллисент видит мотив за любым происшествием.

А мои воспоминания о том выезде на природу другие. Для меня важно, что моя жена устроила его, чтобы меня удивить и впечатлить!

* * *

Аннабель Парсон не болеет, не опаздывает на работу и не берет больше двух выходных подряд. И всегда выходит на замену, если кто-нибудь заболевает, а это значит, что у нее нет бойфренда. Никого, кто бы мог бы прийти к ней поздно вечером. Пары обычно дорожат выходными, особенно те, у кого нет детей, а Аннабель все равно. И – вишенка на торте! – она была удостоена звания «Инспектор месяца» целых пять раз! И упомянута на окружном веб-сайте.

Я рассказываю все это Миллисент.

– Ты прав, – кивает жена. – Она подходит идеально.

– Я также набросал новое письмо Джошу, но пока я тебе его не покажу.

– Не покажешь? Почему?

– Хочу тебе сделать сюрприз.

Губы Миллисент слегка выгибает улыбка:

– Я тебе доверяю.

Это лучшие слова, что я услышал за всю неделю!

Я начинаю наблюдать за Аннабель так, как наблюдал за остальными. Усердно и осторожно.

Сегодня я возвращаюсь с места ее работы на поезде. На всякий случай – чтобы она не запомнила мою машину. Проследить за Аннабель во время ее смены невозможно.

Она разъезжает на внедорожнике, выискивая просроченные счетчики и нелегальных парковщиков. Предугадать, когда она остановится или снова тронется в путь, нереально.

Некоторое время я сижу в кафетерии на главной магистрали. Каждые двадцать-тридцать минут Аннабель проезжает мимо, проверяя счетчики. В ожидании я набрасываю в очередной раз черновик письма от имени Оуэна Оливера. Моя задача – придать письму такую убедительность, чтобы оно стало достоянием публики, чтобы и у Джоша, и у руководства канала, на котором он работает, не возникло даже желания его утаить.

Одно лишь предположение о том, что Оуэн вернулся, всколыхнуло весь округ. Местные станции транслируют старые новостные клипы и ретроспективы, последние несколько дней портрет Оуэна не сходит с первых страниц всех газет. Рори со своими приятелями уже образовали от его фамилии глагол («Вот щас оливерну тебя»). А группа местных активисток рьяно добивается, чтобы убийство Линдси объявили преступлением на почве ненависти.

Я пытаюсь представить себе, как усилится напряжение в обществе, если слух подтвердится, или даже если люди подумают, что он подтвердился. На самом деле это все, что нужно нам с женой! Если я заставлю полицию поверить в то, что Оуэн вернулся, она будет искать только его одного и никого другого.

Пусть все это и начала Миллисент, я же доведу дело до конца. Моя жена будет впечатлена!

18

Если бы не Робин, ничего бы больше не случилось. Мы ее не искали. И не выбирали так, как Линдси. Однажды постучавшись в нашу дверь, Робин изменила всю нашу жизнь.

Это произошло во вторник. Я только что вошел в дом. Время ланча, дома никого не было, а у меня еще оставалась пара часов до следующего урока. Прошел почти год после случая с Холли, и наша жизнь вернулась в нормальное русло. Тело Холли сгинуло, поглощенное болотом. Мы с Миллисент не говорили о ней, я больше не ждал полицейских сирен. Мое сердце перестало заходиться бешеным стуком всякий раз, когда звонил телефон или дверной звонок. Моя бдительность притупилась. И я не был наготове, когда открыл дверь.

На крыльце стояла молодая женщина лет двадцати с небольшим, в джинсах, плотно облегавших ноги, и рубашке с разорванным воротом. Ногти у нее были красными, помада на губах розовая, а длинные волосы – цвета жареного каштана.

За ее спиной виднелся маленький красный автомобиль, припаркованный на улице: старенький, почти классика. За несколько минут до этого я заметил его у знака «Стоп» неподалеку от нашего дома. Женщина за его рулем посигналила, но мне даже в голову не пришло, что сигналит она мне.

– Чем я могу вам помочь? – спросил я незнакомку.

Она вскинула голову, искоса оглядела меня и улыбнулась:

– Я так и думала, что это вы.

– Простите?

– Вы – приятель Холли.

От имени, упомянутого незваной гостьей, мое тело дернулось так, словно я вставил палец в розетку.

– Холли?

– Ну да, я видела вас с ней.

– Мне кажется, вы ошиблись. Вы обознались.

Конечно же, она не обозналась. Я узнал ее.

Когда Холли выписали из лечебницы, один из врачей помог ей устроиться на работу в бакалейную лавку, на полставки. Холли выкладывала на полки товар. И именно туда я заходил – сказать Холли, чтобы она держалась от нас подальше, перестала запугивать мою жену и преследовать нашу семью.

Я даже не предполагал, чем это может обернуться.

Я заехал в тот магазинчик в понедельник утром, когда сотрудники только начали размещать товар на полках, а покупателей почти не было. Холли в одной из ниш расставляла на стеллаже коробки с батончиками мюсли. Она была одна. Когда я шел к ней по проходу, она обернулась, и в ее чистых зеленых глазах блеснул испуг.

Уперев руки в боки, Холли не сводила с меня взгляда до тех пор, пока я не подошел к ней вплотную.

– В чем дело? – спросила она.

– По-моему, мы еще не знакомы, – протянул я свою руку, ожидая, что Холли ее пожмет.

В конце концов, она подала мне руку.

Я сказал Холли, что сожалею о том, что нам пришлось познакомиться таким образом, – при иных обстоятельствах, в другом месте и в другое время мы могли бы стать семьей. Но теперь это оказалось невозможно. Потому что своим поведением она запугала мою жену и детей. Мои дети этого не заслужили; они никогда и ничего плохого ей не делали.

– Пожалуйста, – попросил я, – оставь мою семью в покое.

В ответ Холли рассмеялась мне в лицо.

Она хохотала так, что из уголков ее глаз брызнули слезы. Но и тогда она не перестала смеяться. И чем дольше это продолжалось, тем униженней я себя чувствовал. А ее смех от этого становился еще более заливистым. Я на собственной шкуре понял, что испытывала при общении с ней Миллисент. И разозлился.

– Ты – сука! – выругался я.

Холли прекратила смеяться. В ее глазах засветился гнев:

– Убирайтесь отсюда!

– А если я не уберусь? Если я останусь здесь и превращу твою жизнь в ад? – мой голос прозвучал громче, чем следовало.

– Уходите.

– Держись подальше от моей семьи!

Холли посмотрела на меня – недвижная, как статуя. Она даже не пошевелилась.

Я развернулся и пошагал прочь, ощущая замешательство и беспомощность. Я не смог образумить Холли, не смог добиться от нее понимания.

Робин стояла в конце прохода и все видела.

Она тоже работала в том магазинчике. И носила такую же униформу – желтую рубашку и зеленый фартук. Я заметил ее, прошел мимо и, возможно, даже кивнул ей. А может, и нет. Но Робин была там, она меня видела, и вот теперь она стояла на пороге моего дома.

– Я не ошиблась, – сказала Робин. – Именно вас я видела в лавке в тот день.

– Извините, вы явно принимаете меня за кого-то другого, – выпалил я и быстро захлопнул дверь.

Но Робин снова в нее постучала.

Я проигнорировал стук.

Из-за двери донесся голос:

– Вы же знаете, что ее больше нет, верно? Она даже не забрала свой последний чек.

Я приоткрыл дверь:

– Послушайте, я действительно сожалею по поводу вашей подруги, но я не представляю…

– Зато я представляю, и очень хорошо. Вы не тот, за кого себя выдаете. И теперь, когда я вас нашла, я заявлю на вас в полицию. Там живо во всем разберутся.

Робин развернулась и собралась уходить.

Я не мог ей позволить уйти.

Никто не знал, что Холли пропала, никто ее не искал, и я не желал, чтобы ее начали искать. Мы с Миллисент не были экспертами криминалистики, ДНК или чего-то еще в этом духе, мы, наверняка, допустили промашки. И их мог обнаружить любой, кто копнул бы слишком глубоко.

Я спросил у Робин, не хочет ли она зайти в дом и спокойно поговорить. Она заколебалась. Но потом достала свой телефон и, сжимая его в руке, переступила порог. Мы прошли на кухню. Я предложил Робин выпить. Она отказалась, но схватила со стола апельсин и начала его чистить. А я, даже не представившись, спросил у нее, что случилось. Робин стала рассказывать о бакалейной лавке, о Холли и о самой себе.

Она поведала мне целую историю о том, как пришла на работу в этот магазин, как познакомилась с Холли, как они подружились. Я встал из-за стола и подошел к холодильнику – взять содовую. Пока его дверь была открыта, я послал Миллисент короткую эсэмэску на том же языке, на котором она сообщила мне о присутствии в доме Холли.

«911 НЕМЕДЛЕННО домой»

Мне показалось, что прошло несколько часов до того мига, как я услышал шум ее машины. А Робин уже поинтересовалась, как мы разрешим сложившуюся ситуацию. Она не помышляла о справедливом возмездии за свою дорогую подругу Холли. Она жаждала денег. И много.

– Я считаю, это беспроигрышный вариант для нас обоих, – заявила мне Робин. В этот момент входная дверь распахнулась, и она обернулась на звук. – Кто это? – нервно спросила незваная гостья.

– Моя жена, – ответил я.

Миллисент застыла в дверях кухни, с трудом переводя дыхание – как будто она долго и быстро бежала. На ней был стандартный рабочий костюм – юбка, блузка, туфли на каблуках. И жакет нараспашку. Миллисент даже не позаботилась его застегнуть. Не произнося ни слова, она переводила взгляд с меня на Робин и обратно.

– Это Робин, – сказал я. – Она работала в одном магазине с женщиной по имени Холли.

Миллисент приподняла бровь на Робин, та кивнула:

– Именно так. И я видела, как ваш муж разговаривал с ней, он обозвал ее сукой.

Бровь Миллисент искривилась в мою сторону.

Я ответил ей молчанием.

Миллисент сняла жакет и повесила его на стул.

– Робин, – сказала она, передвигаясь по кухне, – почему бы вам не рассказать мне подробно, что произошло?

Робин самодовольно ухмыльнулась мне и начала свой рассказ с того момента, как я вошел в магазин.

Миллисент за моей спиной ходила по кухне. Я не видел, что она делала. Я только слышал, как цокали по полу ее каблуки. Робин бросила на нее подозрительный взгляд, но продолжила свой рассказ.

А потом я услышал треск черепа Робин. С глухим стуком девушка повалилась на пол. И только в этот момент я заметил в руке у Миллисент вафельницу.

Моя жена убила Робин так же, как я убил Холли. Без колебаний. Из инстинкта самосохранения. И это было так сексуально!

19

Когда я выхожу из клуба, собираясь проследить за Аннабель, на мой мобильник поступает звонок. От Миллисент. Она сообщает мне, что наша дочь заболела.

– Я забрала ее из школы.

– Температура есть? – уточняю я.

– Нет. Какие у тебя планы?

– Я могу приехать домой прямо сейчас.

Все мысли об Аннабель вмиг улетучиваются, я разворачиваю автомобиль.

Дома Миллисент измеряет шагами прихожую, разговаривая с кем-то по телефону. В общей комнате работает телевизор, и там же на диване лежит Дженна, завернутая в одеяла, как в кокон. Голова дочери покоится на кипе подушек. А на журнальном столике стоят стакан с имбирным элем, блюдце с крекерами и большая миска – на всякий случай.

Я присаживаюсь на диван рядом с дочерью:

– Мама сказала, что ты заболела.

Дженна кивает и надувает губки:

– Угу.

– Это не розыгрыш?

– Нет, – слабо улыбается дочь.

Я знаю – она не притворяется, Дженна терпеть не может болеть.

В детском саду она заболела воспалением легких и провела целый месяц дома. Болезнь оказалась не настолько серьезной, чтобы ее положили в больницу, но достаточно проблематичной, чтобы дочь запомнила ее на всю жизнь. Помнит о ней и Миллисент и иногда ведет себя так, словно Дженне все еще пять лет. Дочери уже тринадцать, но я не спорю. Я тоже за нее переживаю.

– Посмотри со мной, – показывает Дженна на телевизор.

Я снимаю ботинки и задираю ноги. Мы вместе смотрим игровое шоу, выкрикивая ответы на вопросы до того, как они высвечиваются на экране.

Каблуки Миллисент цокают по полу, она проходит по комнате и останавливается перед телевизором.

Дженна отключает звук.

– Как мы себя чувствуем? Хорошо? – спрашивает Миллисент.

Дженна кивает:

– Хорошо.

Жена обращается ко мне:

– Как долго ты сможешь с ней побыть?

– Весь вечер.

– Я позвоню тебе позже.

Миллисент подходит к Дженне и трогает ее лоб – сначала рукой, потом губами.

– Температуры еще нет. Позвони мне, если тебе что-нибудь потребуется.

Ее каблуки цокают обратно в прихожую. Дженна не включает звук телевизора, пока не закрывается входная дверь. Мы снова смотрим шоу. Во время рекламной паузы дочь снова выключает звук.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Я? Конечно! Не я же заболел.

– Я о другом, – говорит Дженна.

Я понимаю.

– Все нормально, дочка. Просто я очень занят.

– Слишком занят.

– Увы, слишком.

Больше никаких вопросов Дженна не задает.

Миллисент звонит нам дважды. Сначала вклиниваясь в ток-шоу, потом – в мыльную оперу.

Рори приходит домой около трех часов и, поворчав немного, присоединяется к нашему телемарафону.

В пять вечера я снова становлюсь отцом.

– Домашнее задание?

– Я болею, – отговаривается Дженна.

– Рори, домашнее задание.

– Ты только что вспомнил, что я хожу в школу?

– Иди делай свое задание, – повторяю я. – Ты знаешь наши правила.

Рори закатывает глаза и уходит наверх.

Мне следовало сказать про домашние уроки раньше, я о них не забыл. Просто я уже не помню, когда в последний раз сидел с детьми.

Миллисент возвращается домой с задержкой на сорок минут. Наспех поприветствовав нас и даже не переодевшись, она устремляется на кухню – готовить еду. С ее появлением энергия в доме меняется, наполняется драйвом. Мы дружно оживляемся в нетерпеливом ожидании.

Сегодня вечером у нас на ужин куриный суп с лапшой. Этот суп мы едим всегда, когда кто-то в нашем семействе заболевает.

В других правилах послабление. Поскольку Дженна усаживается на диване, Миллисент разрешает есть на нем и всем остальным. И мы садимся перед экраном телевизора со своими тарелками на подносах. К этому моменту Миллисент уже успевает поменять деловой костюм на спортивный, а Рори божится, что сделал все домашнее задание. Мы смотрим новый – просто ужасный! – ситком, а затем посредственный полицейский сериал, и пара часов проходит спокойно.

После того, как дети укладываются спать, мы с Миллисент направляемся в общую комнату. Даже пролежав на диване почти целый день, я чувствую себя вымотанным. Сажусь за кухонный стол и тру со всей силы глаза.

– Ты сегодня много потерял? – спрашивает меня жена.

Она имеет в виду мою реальную работу, которую я пропустил бы по-любому. Так как собирался наблюдать за Аннабель.

Я пожимаю плечами.

Миллисент подходит ко мне и начинает их растирать. Мне становится очень приятно.

– Это мне следовало бы сделать тебе массаж, – говорю я жене. – Ты единственная, кто сегодня проработал весь день.

– Уход за больным ребенком требует большего напряжения.

Миллисент права, хотя у Дженны скорее легкое недомогание, а не что-то серьезное.

– С ней все будет в порядке, – говорю я.

– Конечно, – соглашается Миллисент.

И продолжает растирать мне спину. Через минуту она спрашивает:

– А как в остальном?

– Мой сюрприз для тебя почти готов.

– Хорошо.

– И будет хорошо.

Миллисент перестает растирать мне плечи:

– Звучит как обещание.

– Возможно, так оно и есть.

Жена берет меня за руку и ведет в нашу спальню.

* * *

После случая с Робин мы с Миллисент ни разу не заговаривали о ней. И о Холли тоже. Мы вернулись к нашей жизни, к нашей работе, к нашим детям. Идея насчет Линдси возникла у нас полтора года назад. Я тогда еще слабо представлял себе, как можно выбрать, выследить и убить женщину. И возможно, мы с женой продолжали бы жить по-прежнему, если бы не один маленький эпизод в торговом центре.

Мы пошли туда с Миллисент, чтобы выбрать рождественские подарки для детей. С деньгами было совсем туговато, хуже, чем обычно. Миллисент ждала заключения двух сделок по продаже домов, но обе они откладывались из-за финансовых проблем клиентов. До Рождества была всего неделя, а у нас – ни подарков, ни наличных. Да и на кредитных карточках оставалось всего ничего. Мы урезали наш праздничный бюджет трижды. И меня это совсем не радовало. Ведь нам нужно было купить подарки не только для детей, но и для наших друзей, коллег и клиентов.

В торговом центре Миллисент постоянно повторяла одно слово: «Нет». Все, что привлекало мое внимание, стоило слишком дорого.

– Мы будем выглядеть дешево, – буркнул я.

– Ты излишне драматизируешь, – возразила Миллисент.

– Я вырос с этими людьми, – напомнил я ей.

– Опять? – закатила глаза жена.

– Что значит «опять»? – решил уточнить я.

– Ничего. Не бери в голову, – ушла от ответа Миллисент.

Я взял ее под локоть. Жена была без жакета, в одной блузке с длинными рукавами, потому что даже в декабре температура в нашем краю держалась у отметки в шестнадцать градусов.

– Нет, подожди, что ты имела в виду?

– Только то, что ты всегда сводишь разговор к «этим людям», жителям Хидден-Оукса. Ты их поносишь, а потом кичишься тем, что сам – один из них.

– Вовсе нет.

Миллисент ничего не ответила. Она устремила глаза на полку с подсвечниками.

– Я этого не делаю, – поупорствовал я.

– Как тебе эти? – жена взяла с полки пару из серебра. Или какого-то другого материала, похожего на серебро.

Я задрал нос.

Миллисент со стуком поставила подсвечники обратно на полку.

Я был уже раздражен. А к раздражению примешалась усталость. Последнее время мы с женой говорили только о деньгах. Я устал слышать, что их у нас нет, что я не могу купить то или это, что я должен выбирать товары подешевле. Я даже своим детям не мог сделать к Рождеству такие подарки, о которых они мечтали.

Вот и сейчас Миллисент опять завела разговор о бюджете и банковских счетах. Я отключился от нее. Я больше не мог это слушать и думать о деньгах тоже не мог. Мне нужно было одно – отвлечься.

И вдруг мимо нас прошла женщина. С волосами цвета жареного каштана.

– Эй? – щелкнула пальцами перед моим лицом Миллисент.

– Я здесь.

– Ты уверен? А то я…

– Она похожа на Робин, – сказал я. – На подругу Холли.

Миллисент оглянулась и проводила взглядом женщину, исчезнувшую в толпе. А, когда жена снова повернула ко мне голову, одна бровь на ее лице была приподнята.

– Ты так думаешь?

– Да.

– Как странно.

Это действительно было странно. Как и чувство, которое накатывало на меня каждый раз, когда я прокручивал в голове убийство Робин. Каждый раз, когда я вспоминал, каким фантастическим выдался тот день, как мы с женой объединились и сделали то, что должны были сделать, чтобы защитить себя и нашу семью. Это было так удивительно, волнительно, потрясающе.

Так сексуально!

И я начал рассказывать об этом своей жене.

20

Рабочее расписание Аннабель никогда не меняется. С понедельника по пятницу, с восьми утра и до пяти вечера она выдает штрафные талоны за нарушение правил парковки, вызывает эвакуаторы и выслушивает оскорбления и брань за то, что просто выполняет свою работу.

Аннабель сохраняет спокойствие. А я только удивляюсь – как ей это удается? Ей действительно безразлично, или она пользуется какими-то особыми средствами? Интересно, какой уровень наркомании среди таких инспекторов?

Вечера Аннабель не такие однотипные. Она – одинокая женщина, которой нравится гулять и тусить, но не слишком часто. Тем более что на своей работе она зарабатывает не больно много денег. По средам Аннабель ужинает со своими родителями. А все остальные ночи проводит, как Бог на душу положит. А мне надо выбрать ночь, когда она выходит в люди чаще всего. Пожалуй, это пятница.

Через две недели будет пятница 13-е. Лучшего и пожелать нельзя! В пятницу, да еще 13-го числа, Аннабель исчезнет!

Я, наконец, готов отправить второе «письмо Оуэна» Джошу. Я его тоже напечатал. Только оно гораздо длиннее первого.

Дорогой Джош,

Я не уверен, что ты веришь, что прошлое послание написал тебе я. Хотя, возможно, ты и веришь, а вот полиция – нет. Я не самозванец и не подражатель Оуэна. Я и есть – тот самый Оуэн Оливер Рили, который некогда проживал на Сидр-Крест-Драйв в маленьком старом домишке с противным сине-зеленым ковром. Впрочем, не я его туда настелил. Это моя мать страдала плохим вкусом.

По-моему, мне здесь не верят. И мне понятно почему. Ведь никто еще не видел меня и не общался со мной. Ну, кроме Линдси. Она-то меня видела часто. И мы очень тесно общались с ней. Много-много раз за тот год, что она была моей.

А теперь я снова один, и ты мне не веришь. По всему выходит, я должен дать тебе обещание. Так вот, даю: через две недели с этого дня пропадет еще одна женщина. Я могу даже назвать тебе точную дату. Это произойдет в пятницу, 13-го числа. Банально? Ну, в общем, да. Зато легко запомнить.

Так что, Джош, ты все еще можешь мне не доверять. Только учти: я всегда держу свое слово.

Оуэн.

Джош получит это письмо во вторник. Перед отправкой я так же спрыснул его одеколоном с мускусным запахом ковбоя. Это письмо наверняка сначала изучат полицейские. И кто знает, сколько они будут судить да рядить, прежде чем решатся его обнародовать. Целиком или хотя бы ту часть, в которой говорится о пятнице 13-го.

А я тем временем вернусь к своей реальной жизни. За последние несколько недель я отменил слишком много уроков. Мой рабочий график теперь очень плотный; каждый день расписан по часам и минутам. А кроме этого мне приходится делать и другие дела – забирать детей после занятий, развозить их по спортивным секциям, бегать в магазин за недостающими продуктами. Мелкие хлопоты создают у меня иллюзию нормальной жизни. Благодаря им почти проходит даже нервное подергивание, одолевающее меня в последнее время. Если бы еще Миллисент не посматривала на меня так выжидающе и с таким множеством вопросов в своих зеленых глазах!

Ответы на них приходят в четверг вечером.

Мы с Миллисент сидим в клубе, на вечеринке по случаю ухода на пенсию кого-то из правления. Подобные вечеринки в клубе невероятно показушные, почти вульгарные. Столы ломятся от еды, вина в избытке, и все поздравляют друг друга с очередными успехами в рабочей и личной жизни.

Мы участвуем в них, потому что должны; налаживание деловых контактов – часть и моей работы, и работы Миллисент. Придя на эту вечеринку вместе, мы потом, по обычаю, разделяемся. Я направляюсь налево, она – направо. Мы кружим по залу, встречаемся в центре, снова разделяемся и кружим по залу и опять воссоединяемся у входа.

На Миллисент яркое желтое платье. Со своими рыжими волосами она походит в нем на ослепительный язык пламени. Жена постоянно передвигается в толпе, заговаривает то с одним, то с другим гостем, но ее желтый наряд ни на минуту не исчезает из моего поля зрения. И я постоянно ловлю на себе ее взгляды. Когда губы Миллисент шевелятся, я пытаюсь понять, что она говорит. Она ходит по залу с бокалом шампанского в руке, но не отпивает из него ни глоточка. Только этого никто не замечает.

Сегодня глаза моей жены сверкают светлее обычного – зеленью молодого листика под солнцем. Такими я их не видел давно. Вот эти глаза в очередной раз скашиваются на меня. Миллисент видит, что я на нее смотрю, и подмигивает мне.

Я выдыхаю и продолжаю налаживать свои деловые контакты.

Энди и Триста также здесь, с полными бокалами вина в руках. Энди поглаживает себя по животу и говорит, что ему нужно с ним что-то решать. Триста немногословна, но задерживает на мне взгляд дольше положенного, наверное, вспоминает наш разговор об Оуэне или какие-то отрывки из него.

Кекона тоже пришла на вечеринку с эскортом в виде молодого мужчины, которого она даже не удосуживается нам представить, зато обсуждает всех остальных гостей: кто выглядит хорошо, а кто не очень, кто уже не работает и кто ищет работу. Будучи одним из самых состоятельных членов клуба, Кекона может позволить себе говорить все, что ей хочется, и люди все равно будут ее принимать.

Мимо меня проходит с подносом клубная официантка Бет и предлагает мне выбрать напиток, сильный алабамский акцент придает ее голосу самоуверенной дерзости.

– Не сегодня, – мотаю я головой.

– Ладно, – говорит Бет.

Я подхожу к супругам Рейнхартам. Лиззи и Макс совсем недавно переселились в Хидден-Оукс. Моя жена продала им дом, и я уже успел с ними познакомиться: Макс играет в гольф, а Лиззи утверждает, что раньше играла в теннис и теперь подумывает заняться им снова. Ее мужу быстро надоедает разговор о спорте, и он переводит его на другую тему – маркетинг. Это его бизнес. Макс считает, что мог бы сделать много полезного для клуба Хидден-Оукса, хотя его официально об этом никто не просил.

Я устремляюсь дальше, наказав на прощание Лиззи позвонить мне, если она соберется снова играть в теннис. Лиззи обещает связаться со мной.

С Миллисент мы встречаемся на середине дистанции. Ее бокал все еще полон. Миллисент выливает половину шампанского в цветочный горшок.

– Ты как, нормально? – спрашивает она.

– Отлично.

– Тогда еще круг?

– Давай.

Мы опять разделяемся, и я обхожу другую часть зала, приветствуя всех, с кем еще не здоровался. Такое впечатление, будто я двигаюсь кругами, потому что по-другому не умею.

Оповещение населения производится до одиннадцатичасовых новостей. Я не знаю, кто первый обратил на него внимание, но я вижу, как люди начинают доставать свои телефоны. Слишком многие, чуть ли не все сразу.

Женщина рядом со мной шепчет:

– Это он.

Кто-то включает телеэкраны в баре. Перед нами всплывает Джош – на полпути к своему звездному часу. Сегодня вечером он не выглядит чересчур юным, возможно, из-за очков. Они у него новые.

– Я получил письмо чуть раньше на этой неделе. Посовещавшись и с полицией и с владельцем нашего канала, мы решили ради безопасности общества предать его содержание огласке.

Снимок письма высвечивается на экране. Мы все впиваемся в него глазами, внимательно читаем напечатанные слова, а репортер громко и отчетливо произносит их вслух. Когда Джош доходит до абзаца о женщине, которой предстоит исчезнуть в пятницу 13-го числа, из уст всех гостей вырывается дружный вздох. Я оглядываюсь по сторонам и нахожу ярко-желтое платье.

Миллисент смотрит на меня; на ее губах играет полуулыбка, одна бровь приподнята, словно задает мне вопрос.

Я молча подмигиваю жене.

* * *

– Бесподобно, – говорит она. – Ты бесподобный!

Миллисент лежит на кровати обнаженная, желтое платье валяется на кресле.

– Думаешь, теперь все поверят в возвращение Оуэна?

Я не сомневаюсь, что поверят. Просто хочу, чтобы это мне сказала моя жена.

– Конечно, поверят. Они уже поверили.

Я – тоже обнаженный – стою у изножья кровати и улыбаюсь так, словно захватил флаг.

Миллисент вытягивает вверх руки, вцепляется ими в изголовье.

Я падаю на кровать рядом с ней:

– Теперь они будут искать Оуэна.

– Да.

– И не станут больше никого подозревать.

Миллисент дотрагивается пальчиком до моего носа:

– Благодаря тебе.

– Да ладно…

– Это правда.

Я мотаю головой:

– Давай не будем злорадствовать.

– Завтра.

* * *

Последующие несколько дней проходят потрясающе. То, как Миллисент смотрит на меня, наполняет мое сердце счастьем. Я даже расправляю плечи.

Миллисент чувствует то же самое. На следующий день после вечеринки она присылает мне эсэмэску с подписью: «Пенни». Это единственное мое прозвище для Миллисент. Но я не употреблял его уже много лет.

Первый раз я назвал ее так во время свидания – до того, как мы поженились, но уже после того, как переспали. Ни у кого из нас не было денег, поэтому многие наши свидания проходили очень скромно. Мы долго гуляли, ходили на дешевые сеансы в кино и заглядывали в бары только в часы скидок. Поневоле мы стали изобретательнее. В ту самую ночь мы проехали двадцать миль, чтобы съесть дешевую пиццу и поиграть в видеоигры в старомодном пассаже. Я вышел победителем во всех спортивных играх, но Миллисент изрешетила мне пулями задницу в играх с огнестрельным оружием.

Через дорогу от пассажа находился небольшой парк с фонтаном. Миллисент вынула из кармана пенни, загадала желание и бросила монетку в фонтан. Мы проследили взглядами за тем, как она погрузилась на дно, упав поверх множества прочих монет. Вода в фонтане была настолько прозрачной, что я смог прочитать на ней два слова:

«Один цент».

– Вот как я буду тебя называть, – сказал я. – Пенни.

– Почему пении?

– Потому что Миллисент звучит почти как милли-цент[2].

– О Господи!

– К тому же у тебя рыжие волосы, – добавил я.

– Пенни? Ты серьезно?

– Пенни, – улыбнулся я.

Миллисент покрутила пальцем у виска.

Я был влюблен, беззаветно и безусловно. Но тогда я не признался ей в этом вслух. Вместо этого я окрестил ее «Пенни». В конце концов, мы сказали друг другу те самые, заветные слова, и я перестал называть Миллисент «Пенни». И вот теперь она сама воскресила это прозвище. А мне почему-то больше не хочется его произносить.

21

Понедельник 9-го, Аннабель на работе. День чудесный – солнечный, но не слишком жаркий. Воздух почти бодрящий. Аннабель припарковала свою машину в конце квартала и идет вниз по улице, проверяя номерные знаки и спидометры. Ее короткие волосы выбиваются из-под кепки, козырьком которой она прикрывает от солнца глаза. В правое ухо вставлен наушник, а вниз по груди, по рубашке, вьется белый шнурок, исчезающий в правом переднем кармане брюк. Голубая униформа Аннабель скроена в стиле унисекс. Я наблюдаю за ней, поджидая. Дойдя до зеленого автомобиля, Аннабель начинает нажимать кнопки своего ручного сканера.

Я бегу со всех ног по кварталу, останавливаюсь в нескольких футах от нее и поднимаю вверх руки, как будто прошу ее обождать.

Аннабель смотрит на меня как на сумасшедшего.

Я достаю свой телефон и передаю его ей.

«Извините, я не хотел вас напугать. Меня зовут Тобиас. Я глухой».

Аннабель читает мое сообщение. Ее плечи расслабляются, она кивает.

Я показываю на машину, потом на себя. Аннабель показывает на просроченный спидометр.

Я складываю домиком руки под подбородком – как будто умоляю. Или молюсь.

Она улыбается. У Аннабель замечательная улыбка.

Я тоже улыбаюсь, показывая ей свои ямочки.

Аннабель грозит мне пальчиком.

Я снова передаю ей свой мобильник:

«Обещаю, я никогда больше не буду так делать…»

Она вздыхает.

Я выиграл. Зеленый автомобиль не удостаивается штрафной квитанции.

Хотя это – не мой автомобиль.

И я сам даже в толк не возьму, зачем «заговорил» с Аннабель. Мне не следовало этого делать. Мне уже не нужно узнавать подробности ее жизни – где она живет, ждет ли ее кто-нибудь дома. Я уже получил ответы на эти вопросы. Но я все-таки вступаю с ней в свой «немой» диалог. Это – часть моего отборочного процесса.

В среду я встречусь с Аннабель снова. Но она этого не знает.

* * *

Портреты Оуэна повсюду. Компьютерные специалисты «состарили» его, постаравшись представить, как он должен выглядеть сейчас. Они даже прикинули, как он может маскироваться. И теперь эти образы бомбардируют меня со всех сторон – их показывают во всех новостных репортажах, печатают во всех газетах, размещают в Интернете. На телефонные столбы наклеены листовки. Оуэн с бородой, усами, темными волосами, лысый, толстый, худой. Оуэн с длинными волосами и короткой стрижкой, в очках и контактных линзах, с бакенбардами и козлиной бородкой. Оуэн, выглядящий как любой человек и как немужчина.

И сделал это я!

Ладно, это сделала Миллисент. Или начала. Но я тоже приложил руку.

Я не совершил ничего неординарного. Но из-за меня теперь все ищут Оуэна Оливера Рили.

Я всегда хотел выделяться из массы. Быть выше среднего уровня.

Сначала – в теннисе. Мой отец играл в теннис, мать делала вид, что играла, и в семь лет я забил свой первый теннисный мяч. Это был первый вид спорта, которым я заинтересовался. И родители обеспечили мне старт – купили мне мою первую ракетку и наняли тренера. За несколько лет я стал лучшим юным игроком в клубе. Но так и не удостоился родительского внимания – того, которого желал. Впрочем, мне от этого стало только лучше. Я не представлял себе, сколько во мне копилось злости, пока не ударил по этому маленькому желтому мячику.

Тогда я не был «середнячком», не был разочарованием ни для кого, кроме собственных родителей. Я был в теннисе лучше всех остальных, пока не перестал таким быть. Но, как дальше жить «середнячком», я не знал. И подался за океан, подальше от родителей, в поисках места, где я мог бы быть лучше других и никого не разочаровывать. С Миллисент я этого добился.

Ужасно так говорить, но моя жизнь стала намного лучше после кончины родителей. И после того, как в нее вошла Миллисент. Она позволила мне ощущать себя выше, лучше других.

И она так впечатлена моим письмом, что даже в постели заговаривает о нем:

– Как бы мне хотелось вырезать его и наклеить на холодильник!

Я смеюсь и глажу ее ногу. Она лениво закидывается на мою.

– Дети бы сочли это странным, – бормочу я.

– Они бы даже не заметили.

Миллисент права. Наш холодильник сплошь оклеен фотографиями, составляющими своеобразный семейный альбом. Они настолько размыты, что ни одна не выделяется из общей массы.

– Ты права, – говорю я. – Они бы не заметили.

Миллисент перекатывается и прижимается лицом к моему лицу.

– Я хочу раскрыть тебе свой секрет, – шепчет она.

Мое сердце слегка подскакивает в груди. Мне вдруг становится не по себе.

– Что за секрет? – спрашиваю я. В голос, не шепотом.

– Я наблюдала за ней.

– За кем?

– За Аннабель, – беззвучно, одними губами артикулирует это имя Миллисент.

Сердце немного успокаивается.

Мы делали так и раньше. Мы наблюдали за Линдси и обменивались впечатлениями.

– И? – интересуюсь я.

– Она будет прекрасно смотреться на телеэкране.

Свет в нашей комнате не горит, но кромешной темноты в ней нет. Наша спальня находится на втором этаже и выходит окнами на улицу. И блики фонарей поблескивают вокруг занавесок. Я много раз наблюдал за ними после нашего переезда в этот дом. Их золотое свечение кажется таким неестественным.

– Пенни, – говорю я.

Миллисент смеется:

– Что?

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Я закрываю глаза.

Иногда я первым произношу эти слова. Иногда их первой произносит Миллисент. Мне это нравится – так мы на равных. Но это сейчас. А тогда, в молодости, первой призналась мне в своих чувствах Миллисент. Она первой сказала, что любит меня. Прошло три месяца. Три месяца с нашего знакомства в самолете до ее признания. Я любил Миллисент, по меньшей мере, два с половиной месяца из тех трех, но не говорил ей об этом. Пока она не сказала мне о своей любви. Когда это произошло, мы сидели на дереве. Мы были молодыми, бедными и в поиске развлечений залезли на дерево.

В Вудвью полно деревьев. У нас имеется парк с огромными, раскидистыми дубами, идеально подходящими для лазанья. Но в тот день мы с Миллисент сидели на клене. Мне следовало догадаться, что, пожелав забраться на дерево, Миллисент выберет не доступный дуб в общественном парке, а этот клен, из-за которого нам придется прегрешить – нарушить границы частного владения.

Клен рос перед домом, стоявшим в нескольких сотнях ярдов от дороги. И между дорогой и его входной дверью находилась только гладкая зеленая лужайка, да этот гигантский клен.

Дело было в середине августа, на пике летней жары. И некоторое время мы просто смотрели на клен из моего авто, оснащенного кондиционером. Мы припарковались ниже по дороге, выбрав место, с которого открывался прекрасный обзор на все окрестности. Мы сидели в машине и ждали, пока дом погрузится во тьму. Свет продолжал гореть только в одной комнате – на втором этаже справа. Миллисент сжимала мою руку так, словно была на грани.

– Ты действительно хочешь залезть на это дерево? – спросил ее я.

Она повернулась ко мне, сверкнула глазами:

– А ты не хочешь?

– Я как-то не думал об этом раньше.

– А сейчас?

– А сейчас я действительно хочу залезть на это чертово дерево.

Миллисент улыбнулась. Я тоже улыбнулся. Свет в доме, наконец, погас.

Я повернул ключ, выключив кондиционер. В салоне машины сразу же стало душно. Миллисент вылезла из нее первой. Придержав дверь за ручку, чтобы не хлопнуть ею. Я вылез следом и тоже очень аккуратно закрыл свою дверцу.

А затем перевел взгляд на клен. Внезапно он показался мне слишком открытым для посторонних глаз. «Интересно, грозит ли тюремное заключение нарушителям частных границ?» – промелькнуло в моей голове.

Миллисент бросилась бежать. Она пронеслась по улице, через лужайку и исчезла за кленовым стволом. Скажи она или даже крикни что-нибудь, я бы ее не услышал.

Я побежал за ней следом, тем же путем. Мои ноги почему-то отяжелели. Казалось, каждый мой шаг отдавался гулким стуком по округе. Но я продолжал бежать до тех пор, пока не добрался до Миллисент. Едва я приблизился к дереву, как она притянула меня к себе и поцеловала в губы. Крепко. Я чуть не задохнулся.

– Ну что, ты готов забраться на дерево? – спросила Миллисент.

И не успел я ответить, как она вскочила на большущий наплыв на стволе, дотянулась оттуда до самой нижней ветви, схватилась за нее и поднялась выше. Я наблюдал за ней, опасаясь, что в доме зажжется свет или она упадет с дерева и мне придется ее ловить. Но ни того ни другого не произошло.

– Давай, – прошептала Миллисент.

Она уже сидела не верхней ветке и смотрела оттуда вниз, на меня. Лунный свет превратил ее в размытый силуэт. Я различал лишь длинные волосы, колыхавшиеся на ветру, и ноги, свисавшие по обе стороны ветки. Все остальное казалось неясной тенью.

Я залез на дерево. Правда, это оказалось гораздо труднее, чем я ожидал, и кряхтел я достаточно громко, чтобы разбудить любого в радиусе десяти милей. И все-таки семейство в доме вблизи нас продолжало спать. Окна в их комнатах оставались темными.

Пока я долез до Миллисент, с меня сошло десять потов. Мне стало жарко. Воздух среди ветвей дерева был гуще. И пах корой, мхом и потом.

Миллисент схватила мою футболку, притянула меня к себе близко-близко и впилась губами в мои губы. Клянусь, она пахла кленовым сиропом.

Миллисент прижалась лицом к моей шее, и ее горячее дыхание обожгло мою кожу.

– Эй, – окликнул я подругу.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Влажная прядка волос прилипла к ее щеке.

– Я люблю тебя, – сказала Миллисент.

– И я тебя люблю.

– Любишь? Правда?

– Конечно, люблю.

Миллисент прикоснулась рукой к моей щеке:

– Поклянись.

– Клянусь.

22

Автоматические кофемашины – одно из самых удобных изобретений человечества за все времена. Никаких барист, никакого жирного молока вместо двухпроцентного, никаких нежелательных привкусов. Все, что мне нужно сделать, – это выбрать сорт кофе, молоко, вкус и даже температуру варки, а затем нажать на зеленую кнопочку «включить». И мой кофе наливается в стаканчик. К тому же это довольно дешевое удовольствие.

В деловой части города такие удобные, но простые кофемашины доступны только в мини-маркетах на автозаправочных станциях. В настоящих кофейнях автоматов нет. Мой любимый автомат находится в магазинчике при заправке в двух милях от Оукса. Я заезжаю туда, даже когда ограничен во времени. Кассиршей там работает красивая девушка по имени Джессика. Она из тех, кто всегда улыбается и находит доброе словцо для любого человека. Может быть, отчасти я именно из-за нее проезжаю две лишние мили до заправки. Но, по сути, пить там кофе вошло в мой жизненный уклад. У каждого имеется свой жизненный уклад.

И у Аннабель, естественно, тоже.

Каждую среду вечером она ужинает со своими родителями в одном и том же итальянском ресторане. Мне кажется, они заказывают там все время одни и те же блюда, одни и те же напитки и даже один и тот же десерт. Ужин начинается в половине седьмого и заканчивается к восьми. Аннабель уходит из ресторана домой. На то, чтобы добраться пешком до своей квартиры, ей требуется одиннадцать минут. Если она не заглядывает по дороге в какой-нибудь магазин, не отвечает на телефонный звонок и не натыкается на какого-нибудь знакомого. Типа меня.

Пока Аннабель смотрит на свой телефон, я врезаюсь в нее.

Она вскидывает на меня глаза в удивлении. Узнала!

– Привет, – говорит Аннабель.

Сейчас она накрашена сильнее, чем бывает днем. Губная помада темнее, глаза подведены. Коротко постриженные волосы делают ее лицо даже более привлекательным.

Я достаю свой мобильник.

«Неужто это самая прекрасная контролерша в городе?☻»

Аннабель поводит глазами:

– Как ваши дела?

Я киваю и указываю на нее.

Она поднимает большой палец вверх.

«Что вы тут делаете одна? Разве вы не знаете, что в городе объявился серийный убийца?»

Аннабель улыбается, пока читает мои вопросы.

– Я прямо сейчас направляюсь домой.

«А, может, выпьем чего-нибудь сначала?»

Аннабель колеблется.

Я показываю на бар ниже по улице.

Она смотрит на часы. И я искренне удивляюсь, когда она произносит: «Да». Ей следовало сказать: «Нет». Хотя бы из-за всей этой истории с Оуэном Оливером. Похоже, Аннабель еще более одинока, чем я думал.

* * *

Бариста Эрик приветствует меня взмахом руки. Я уже приходил в этот бар несколько раз – всегда один, всегда в ожидании, когда Аннабель пойдет домой после ужина с родителями. Эрик думает, что меня зовут Тобиас. Я научил его всем известным мне азам языка жестов. И теперь он может «произносить» на нем мое имя и мой традиционный напиток – джин с тоником.

Аннабель тоже его заказывает. Только просит Эрика:

– Побольше тоника.

Она мне не доверяет. И я не могу винить ее за это. Я – всего лишь парень, который упросил ее не выписывать ему штраф. Возможно, очень красивый и не представляющий угрозы, но глухой.

– Значит, вы его знаете? – показывая на меня, спрашивает Аннабель Эрика.

– Конечно, я его знаю. Тобиас пьет немного, но оставляет щедрые чаевые. Правда, он – большой молчун, – подмигивает Аннабель Эрик в знак того, что он шутит.

Аннабель улыбается, и это хорошо. Я начинаю воображать себя с ней в постели. И вслед за этим у меня возникает вопрос: сколько времени должно пройти, чтобы она пригласила меня к себе? Я уже знаю, что она это сделает. И ее квартира от бара недалеко. Знать многое о другом человеке и выбирать, как себя с ним повести, – вот, что мне нравится.

– Вы отлично спелись, – говорит Аннабель нам с Эриком. При этом она старается стоять ко мне лицом. Она не забывает, что я глухой.

После пары глотков Эрик исчезает в другом конце бара. Мы с Аннабель остаемся вдвоем. И она мне рассказывает многое из того, что я уже знаю, и кое-что из того, что мне еще неизвестно. Например, я не знал, что сегодня вечером она ела лингвини с грибами. Но теперь я знаю, что она ест на ужин по средам.

Я рассказываю ей историю Тобиаса. Я – бухгалтер, разведен, детей нет. Я очень сильно любил свою жену, но мы познакомились в институте и слишком быстро поженились. Такое случается.

Аннабель умеет слушать и кивает в нужный момент.

«А у тебя есть бойфренд?»

Она мотает головой.

– У меня уже давно нет бойфренда, – признается она.

И я понимаю: до приглашения к ней домой остается недолго. Скорее всего, оно прозвучит после второго бокала, но до того, как мы закажем третий.

«А почему у тебя нет бойфренда?»

Вопрос не ради поддержания разговора. Мне, правда, это интересно.

Аннабель пожимает плечами:

– Может, я еще не встретила своего человека?

Теперь я качаю головой:

«Общая фраза».

На минуту Аннабель замолкает. Я уже готовлюсь выслушать ее рассказ о том, каким эгоистичным мерзавцем был ее последний бойфренд. Как он ее обманывал, как зависал с приятелями.

– Мой последний бойфренд погиб, – говорит вдруг Аннабель.

От шока я чуть не выдаю в голос:

«Это ужасно. Как это случилось?»

– Пьяный водитель.

Я смутно припоминаю, что Аннабель постила в сети призывы к борьбе против вождения в нетрезвом виде. Но по ее постам нельзя было понять, что это личное.

Я расспрашиваю Аннабедь о погибшем друге. Его звали Бен. Аннабель познакомилась с ним на работе. Он был копом. Ходил на вечерние курсы по уголовному правосудию и мечтал стать детективом и дослужиться до сержанта.

А его фото в телефоне Аннабель удалила – ей невыносимо смотреть на него.

Это признание звучит так печально, что я отвожу глаза в сторону.

– Эй, – окликает меня Аннабель.

Она касается моей руки, призывая посмотреть на нее:

– Извини. Все это слишком серьезно. Не хотела тебя грузить.

«А ты и не нагрузила».

– Мне надоело говорить о себе. Давай поговорим теперь о тебе. У тебя есть девушка?

Я мотаю головой: «Нет».

– Твоя очередь. Почему?

«Не так-то просто начать снова с кем-то встречаться. Я был женат десять лет. И потом я глухой… Это все затрудняет».

– Женщина, которая отказывает в общении человеку только потому, что он глухой, не стоит переживаний.

Я улыбаюсь. Аннабель произносит общие фразы, но говорит она искренне. «Интересно, а что бы она сказала, расскажи я ей всю правду о себе?» – мелькает в моей голове вопрос.

А затем я принимаю решение: я не буду с ней спать.

И довольно говорить друг о друге. Я меняю тему разговора. Мы обсуждаем кино, музыку, текущие события. Больше ничего личного – разговор только о посторонних вещах, не причиняющих боль. Стоит мне перестать флиртовать, и Аннабель тоже прекращает кокетничать. Атмосфера вокруг нас меняется.

Эрик возвращается в наш конец бара. Спрашивает, не хотим ли повторить заказ. Ни я, ни Аннабель больше ничего не заказываем.

Она не хочет, чтобы я проводил ее до дома. Это понятно. Но я настаиваю, чтобы Эрик вызвал для нее такси. Аннабель соглашается, но, скорее всего, только из-за Оуэна Оливера. Перед расставанием я спрашиваю у нее номер телефона. Она дает мне его, а я называю ей номер своего одноразового телефона.

Аннабель благодарит меня за угощение и подает на прощание руку. И формально, и трогательно. Я провожаю ее взглядом.

Я не буду писать ей эсэмэсок. Я в этом уверен.

И еще в одном я теперь также уверен: Аннабель не пропадет в пятницу 13-го.

* * *

Все из-за ее бойфренда. Как только я услышал историю Аннабель, я сразу же решил: это будет не она.

Слишком много трагичного для одной молодой жизни. Потерять любимого в жестокой аварии, чтобы потом быть убитой самой…

Это несправедливо. Наша система отбора была усовершенствована, отчасти из-за Оуэна. Но все-таки мы действовали произвольно, подчиняясь воле случая. Я ведь в тот день совершенно случайно обратил внимание на Аннабель в торговом центре. На ее месте могла оказаться любая другая женщина.

Я возвращаюсь в отель «Ланкастер» и наблюдаю за Наоми. Все же она чуть выше «стандарта» Оуэна. Я знаком с Наоми только через компьютер и стеклянные двери отеля. Я никогда не заговаривал с ней, никогда не слышал звук ее голоса. Хотя мне этого хочется. Мне хочется услышать ее смех, увидеть, как меняется ее поведение после двух-трех бокалов вина. Мне хочется понять – она действительно западает на стариков или ей просто нужны деньги. И мне интересно – понравится ли она мне или не понравится. Или вообще не вызовет никаких чувств.

Но я не должен с ней сближаться. Я не могу рисковать. Вдруг я опять услышу что-нибудь такое, отчего захочу сохранить ей жизнь.

Поэтому я не захожу в отель. Не приближаюсь к Наоми. Я просто наблюдаю за тем, как она собирается домой по окончании своей смены. Вот она переоделась из униформы в джинсы и футболку. Вот она разговаривает по телефону, направляясь к своей машине – крошечной малолитражке цвета лайма. По дороге домой в среду вечером, в четверть двенадцатого, Наоми делает всего одну остановку – в ресторанчике фаст-фуда. Через несколько минут она уже подходит к своей квартире с сумкой в одной руке и униформой в другой. Наоми живет на первом этаже тихого дома, рассчитанного на людей со скромным заработком. Двор утопает в зелени; у входной двери густые, раскидистые кусты.

Прекрасно! У нас большой выбор для пятничного действа 13-го числа – от парковки при отеле до многоквартирного дома Наоми.

Мне остается только сказать Милллисент, что я передумал.

23

В шесть часов утра в мое ухо врывается голос радиодиктора – настолько громкий, что заставляет меня подпрыгнуть. Миллисент любит свои радиочасы. Они старые – с перекидными цифрами и корпусом под дерево. И они постоянно действуют мне на нервы. Но мою жену радио побуждает оставлять сиденье унитаза поднятым.

«Доброе утро! Сегодня вторник, 12 октября. И у вас, дамы, есть еще один день, чтобы запереться в своем доме или квартире. Оуэн Оливер намеревается похитить одну из вас, красотки…»

Радио замолкает. Я открываю глаза и вижу стоящую надо мной Миллисент.

– Извини, – говорит мне жена. – Я забыла его выключить.

Миллисент разворачивается и уходит обратно в ванную. Ее рыжие волосы, хлопчатобумажные шорты и маечка на бретельках расплываются перед моими глазами в длинный темный конский хвост и голубую униформу с золотым кантом.

Мне снилась Наоми, когда по радио прозвучало оповещение. Она стояла за своей стойкой в «Ланкастере», болтая с каким-то мужчиной. Он был настолько старый, что даже шепелявил, когда говорил. Наоми откинула назад голову и засмеялась. Ее смех прозвучал как ехидный хохот ведьмы из сказки. А затем Наоми обернулась ко мне и подмигнула. Веснушки на ее носу начали кровоточить. Я вроде бы хотел что-то сказать, но тут сработала сигнализация. Миллисент солгала. Она не забыла выключить свои радиочасы. Просто она все еще немного дуется на меня. Не потому что мы в последний момент все переиграли и снова переключились на Наоми. А потому что я принял решение без нее.

Прошлой ночью у нас состоялось еще одно «свидание» в гараже. Миллисент думала, что мы встречаемся, чтобы уточнить наш план действий накануне важного дня. Так оно и должно было быть, если бы я не сказал ей, что Аннабель в этот план не вписывается.

– Не понимаю, – наморщила брови жена.

– Я же сказал тебе: нам следует переключиться на Наоми.

– Наоми слишком высокая. Она не соответствует типажу Оуэна.

– Я знаю, но Аннабель…

– Что Аннабель?

Я принял решение за долю секунды:

– Она начала с кем-то встречаться.

– Бойфренд?

– Если этот парень еще и не стал им, то скоро станет. Он тотчас же вызовет полицию.

Такой сценарий мы предпочитаем избегать.

Миллисент помотала головой. Возможно, даже чертыхнулась про себя.

– Не верится, что мы только сейчас это узнали.

– Мы все время наблюдали за ней на работе.

– Не все время.

Я пропустил это мимо ушей. Не время было выяснять у Миллисент, что она имела в виду. Тем более что я ей солгал.

– Итак, – сказал я. – Наоми.

– Наоми, – вздохнула Миллисент.

* * *

Мне совсем не хочется работать, но выбора у меня нет. Мой день заполнен уроками, следующими один за другим. И когда они, наконец, заканчиваются, я забираю детей из школы и отвожу их к стоматологу. По воле случая их обоих записали на прием в четверг 12-го. Миллисент планирует для детей визиты к зубному заблаговременно, каждые полгода.

У дверей кабинета Дженна и Рори произносят считалку – выясняют, кому идти первым. Это один из тех редких моментов, когда они говорят в унисон.

– Камень, ножницы, бумага, выстрел…

Рори проигрывает, Дженна ликует. Хотя, по большому счету, злорадствовать не имеет смысла. Ей тоже не миновать стоматологического кресла.

В комнате ожидания я просматриваю новости в своем мобильнике. Перед глазами мелькают фотографии предыдущих жертв Оуэна. Наша местная газета разместила их всех на своей первой странице. Все снимки были сделаны еще при жизни женщин – когда они улыбались и строили планы на будущее. Намек передовицы довольно прозрачный: если ты похожа на этих женщин, то завтра окажешься в группе риска. Вряд ли кто-то сумеет отбиться или убежать от преступника. И единственный способ уцелеть – это не быть им выбранной. «Пожалуй, женщинам должно быть неприятно, что их держат за беспомощных овечек», – хмыкаю я. Автор этой статьи не имел дела с моею женой!

После стоматолога полагается мороженое. Это уже стало семейной традицией. Начало ей положил я, когда дети были намного меньше, а я искал хоть какой-нибудь способ заставить их не плакать в кабинете у зубного. Однажды я посулил им мороженое. Это сработало, и с тех пор мы свято соблюдаем эту традицию. Миллисент встречает нас возле кафе.

У каждого из нас есть свое любимое мороженое. Миллисент заказывает ванильное, я – шоколадное, Рори получает шоколадное с орехами, а Дженна, по обычаю, экспериментирует. Она всегда заказывает что-то особенное. Сегодня это мятное мороженое с шоколадной крошкой. Дочери оно нравится. А мне кажется отвратительным.

Остудив свои глотки, мы разделяемся. Миллисент везет детей домой, а я возвращаюсь на работу. По дороге в клуб я сталкиваюсь с Тристой. Она отменила наш последний урок. И с того дня, когда она, пьяная, рассказывала мне о своем романе с Оуэном Оливером, я ее не видел. За что я ей очень благодарен. Но Триста не догадывается. Она ни о чем сейчас не догадывается. И ничего не понимает. А только смотрит на меня взглядом мертвецки пьяного человека. Не потому что снова перебрала. А потому что сидит на таблетках – скорее всего, болеутоляющих. Я частенько наблюдаю подобное за завсегдатаями клуба. Но не ожидал этого от Тристы.

Я протягиваю вперед руку и касаюсь ее локтя:

– Привет, ты как?

– Лучше не бывает, – Триста выговаривает эти слова с таким трудом, что сомневаться не приходится: лучше бывает.

– Ты неважно выглядишь. Может, мне позвонить Энди?

– Нет, я не хочу, чтобы ты звонил Энди.

А мне кажется, что я должен это сделать. Потому что я не хотел бы, чтобы моя жена обдолбывалась до чертиков. Я достаю свой мобильник.

Триста смотрит на меня:

– Какая-то женщина завтра исчезнет. А потом она умрет.

Мне хочется сказать Тристе, что, возможно, этого не случится. Может, полиция схватит «Оуэна». Но я ничего ей не говорю. Потому что это – ложь. Полицейские не собираются хватать меня и Миллисент. Они даже не знают о нашем существовании.

– Да, – киваю я. – Кто-то завтра, возможно, исчезнет.

– Оуэн – ублюдок, – взгляд у Тристы пустой, но эта пустота ложная. Таблеткам явно что-то противодействует. Что-то, что не дает ей оцепенеть. Злость?

– Эй, давай прекращай это. Ты не можешь себя винить из-за этого урода.

Триста фыркает.

– Тебе не стоит оставаться завтра одной, – говорю я, потому что искренне переживаю за нее. Все, что делает Триста, – это вредит самой же себе.

– Энди будет дома, – она вскидывает глаза на экран телевизора. Там показывают запись задержания Оуэна пятнадцать лет назад. Тристу бьет дрожь. – Мне пора.

– Подожди, давай я отвезу тебя домой.

– Я еду не домой.

– Триста!

– Увидимся! Передай Миллисент – я ей позвоню. – Триста направляется в женскую раздевалку, но через несколько секунд возвращается назад.

– Не говори Энди, ладно?

Я никогда не говорил Энди, что видел его жену пьяной. И не рассказывал ему о ее романе с Оэуном Оливером. Недомолвки не делают предательство хуже, чем оно есть.

– Я ему ничего не скажу, – обещаю я Тристе.

– Спасибо тебе.

Триста исчезает в раздевалке. А я, провожая ее взглядом, задумываюсь над тем, что мы с Миллисент наделали. Воскресение Оэуна Оливера задело не только полицию.

Мой последний клиент тоже говорит только об этом. У него три дочери, и две – из той же возрастной группы, которая привлекает Оуэна. Они до сих пор живут в нашем городе. Но мужьями не обзавелись и проживают одни. И мой клиент так распереживался за них, что предложил им уехать куда-нибудь на выходные. Он переехал к нам уже после того, как Оуэна поймали, но наслышан об этом убийце.

Несмотря на то, что мы полакомились мороженым, ужин все равно в шесть. За столом Дженна сообщает нам, что в школе всю неделю говорили только об Оуэне. У одной из ее подруг есть старшая сестра, которая убеждена, что Оуэн придет за ней. Рори хихикает: этого не случится, потому что обе девицы настолько уродливы, что на них не позарится даже серийный убийца. Дженна пуляется в брата булочкой. Миллисент велит им прекратить «хлебные бои». Дети начинают обзывать друг друга.

– Я сказала – прекратите! – прикрикивает Миллисент.

Она не любит дважды повторять. И дети прекращают перепалку. Но только на минуту. Дженна вздрагивает, когда Рори под столом пинает ее ногой. Я уверен, что Миллисент это видит, но замечания сыну она не делает. Вместо этого жена объявляет внеурочный киновечер после ужина. У Миллисент своя тактика. Когда дети начинают слишком часто и сильно ссориться, она заставляет их проводить больше времени вместе. Так, по ее мнению, они быстрее могут найти общий язык, а не рассориться окончательно.

Минут двадцать Рори и Дженна спорят о том, какой фильм посмотреть. Ни Миллисент, ни я в их спор не вмешиваемся. На самом деле даже не обращаем на него внимания. Мы на кухне моем посуду, когда жена справляется о моих планах на вечер:

– Пойдешь куда-нибудь?

– Да.

– Ты уверен, что это хорошая идея?

– Да.

Мой тон более резкий, чем мне бы хотелось. Целый день слышать про Оуэна невыносимо. У меня и так нервы на пределе. Да и встреча с Тристой меня напрягла. Что-то в ней, в том, что она с собой делает, меня тревожит.

Все, что произойдет завтра, случится из-за меня. Я написал письмо Джошу, я выбрал дату, я пообещал всем, что исчезнет еще одна женщина. И я тот, кто прошлой ночью перевел стрелки с Аннабель на Наоми. Тот, кто должен убедиться, что она – та самая.

Выбор фильма для вечернего просмотра решается подбросом монетки. Мы будем смотреть кино о дельфине.

Рори и Дженна усаживаются рядом на пол с миской попкорна и уже не бросаются им друг в друга. Мы с Миллисент садимся на диван с нашим собственным попкорном. Миллисент чаще смотрит на детей, чем на экран. И ее глаза становятся на десять оттенков светлее. Они всегда так реагируют на детей.

И остаются такими до тех пор, пока фильм не заканчивается и дети не уходят наверх спать. Их стеб друг над другом перетек в оживленное обсуждение дельфинов. Я тоже приподнимаюсь с дивана, но тут Миллисент кладет свою руку мне на колено и крепко сжимает его.

– Тебе лучше приготовиться, – говорит она.

Голос жены звучит так, словно это ее идея. И на меня накатывает раздражение.

– Ты права, – говорю я. – Мне нужно выйти отсюда куда-нибудь.

– Ты в порядке?

Я опускаю глаза вниз, на свою жену. Ее глаза ясны, они совсем не такие, как у Тристы.

Миллисент – диаметральная противоположность жены Энди.

И я улыбаюсь, благодаря про себя Всевышнего за то, что женат не на Тристе.

24

Я не собирался особо наряжаться, потому что разговор с Наоми в мой план не входил. Но в последнюю минуту я почему-то облачился в костюм, который больше всего нравится Миллисент. Он темно-синего цвета с воротником, отделочная строчка которого отлично имитирует ручную. И раз уж он у меня есть, то почему бы мне его не носить?

Когда я, стоя перед зеркалом, завязываю галстук, у меня за спиной возникает Миллисент. Скрестив руки на груди, она прислоняется к стене и наблюдает за мной. Я понимаю: на языке у жены вертится резонный вопрос. Ведь я никогда и никуда не ходил в этом костюме без нее. И купила его мне именно она.

Завязав галстук, я обуваю ботинки, забираю кошелек, мобильник и ключи. Мой одноразовый телефон хранится не дома.

Когда я вскидываю глаза, Миллисент все еще стоит в прихожей – в той же позе.

– Ну, я пошел, – говорю я.

Она кивает.

Я жду, что жена скажет что-нибудь, но Миллисент продолжает хранить молчание. Я прохожу мимо нее и спускаюсь по ступенькам. А приблизившись к двери гаража, слышу голос Рори:

– Па!

Он стоит на пороге кухни со стаканом воды в руке. Увидев, что я обернулся на его окрик, он поднимает вверх свободную руку и потирает свой большой палец об указательный. Хочет еще денег.

Сын не случайно появился на кухне. Он поджидал меня.

Я киваю и выхожу.

* * *

Наоми стоит за стойкой, регистрируя гостей отеля, отвечая на телефонные звонки и улаживая конфликты со всеми, кто обращается к ней с какими-нибудь претензиями. Сегодня вечером я не таюсь в своей машине. Я устроился в холле.

Он большой и роскошный, с мягкой мебелью, обитой плотной тканью темных тонов. Стены завешены бархатными занавесями, отороченными, как и униформа работников «Ланкастера», золотым галуном. Повсюду бахрома и кисточки.

Я легко могу спрятаться в этом холле, затерявшись среди его богатого декора. Как еще один неизвестный гость, работающий за своим компьютером и потягивающий между делом вино. Почему я прошел в холл? Потому что не могу больше оставаться в своем гостиничном номере. Ни на минуту. Это почти правда. И сидеть в своей машине я тоже больше не могу. Ни минуты. Раз Наоми суждено стать нашей «четвертой», я вынужден держаться от нее неподалеку. Но не заговаривать с ней. Я решил этого не делать – после недавней корректировки нашего плана. Не хватало передумать в самый последний момент! Я слишком напряжен, чересчур сильно нервничаю. Воскресение Оуэна Оливера оказалось гораздо более трудным делом, нежели я ожидал. Возможно, из-за прессы. Возможно, из-за Тристы. Но также и из-за моих детей, которые ни о чем другом уже не говорят, как только об этом убийце.

С Линдси все было по-другому. Это было сугубо наше дело – мое и Миллисент. О нем никто ничего не знал, и в нем никто больше не был задействован – даже косвенно.

В канун Нового года мы с Миллисент отправились на вечеринку в загородный клуб. Дженне исполнилось двенадцать, Рори был на год старше, и в тот раз мы впервые оставили их одних в доме 31 декабря. Дети были в восторге от этого. Мы тоже. Мы не встречали Новый год со взрослыми с их рождения.

Прошло меньше месяца с тех пор, как я увидел в торговом центре женщину, похожую на Робин. В ту ночь мы с Миллисент занимались сексом. Не тем, каким со временем начинают заниматься семейные пары. А таким, какой был у нас, когда мы только начали встречаться. Классным сексом!

А на следующий день все закончилось. Секс, настроение, ощущения – все это испарилось в никуда. Мы вернулись к нашим повседневным спорам о деньгах – о том, что мы могли, а чего не могли себе позволить. Сюда входило и празднование Нового года.

Вечеринка в клубе была костюмированной. Мы с Миллисент оделись в стиле 1920-х годов – как гангстер и его отчаянная подружка. На мне были костюм в полоску, блестящие ботинки, украшенные кожаными накладками с дырочками и насечками, и мягкая фетровая шляпа. Миллисент надела сверкавшее бархатное платье, голову украсила повязкой с перьями, а губы накрасила яркой, пунцовой помадой.

Обычно костюмированные вечеринки действуют на меня угнетающе. Вокруг бродят люди, мечтающие быть не теми, кем они являются.

Но в тот вечер мы с Миллисент ощутили себя другими. Не такими, как остальные гости. И завели вдруг разговор на странную тему: смогли бы мы повторить то, что уже сделали дважды – убить женщину? А потом принялись обсуждать, как мы могли бы ее убить. И зачем.

– Как насчет этой? – спросила Миллисент, показав жестом на женщину, груди которой походили на две огромные бочки. У нее были вставлены импланты, и об этом знали все. Потому что она рассказывала всем подряд, во сколько ей обошлось такое удовольствие.

– Мы не смогли бы ее утопить, – пожал я плечами.

– Пожалуй, ты прав, – хмыкнула Миллисент.

– А как насчет этой? – кивнул я на пышную блондинку со спутником, годившемся ей в деды.

Миллисент улыбнулась; ее белые зубы ослепительно сверкнули за рубиновыми губами:

– Убийство из сострадания. Судя по такому загару, она рано или поздно заработает рак кожи.

Я подавил смех. Миллисент хихикнула. Мы были ужасны, несли всякую извращенную околесицу, но это была всего лишь болтовня. Большую часть вечера мы с Миллисент проговорили друг с другом.

Поскольку это был наш первый выход в свет за долгое время, я был готов задержаться в клубе допоздна и даже хлебнул энергетика перед уходом домой. Но мы не остались до конца вечеринки. Через пять минут после полуночи мы двинулись домой.

А еще через пятнадцать минут мы скинули с себя свои костюмы 1920-х годов и раскидали их по полу.

Я не представлял – мы на старте чего-то нового или просто продолжили уже начатое. Но я не желал, чтобы это заканчивалось.

* * *

Сидя в холле «Ланкастера», я, то и дело, бросаю свой взгляд на часы, проверяю мобильник и копаюсь в Интернете. И все потому, что притворяюсь, будто не наблюдаю за Наоми. Она меня не замечает. Эта рабочая смена проходит более оживленно, чем другие. Ведь следующий день – пятница, 13-е. Люди стекаются в город посмотреть, что сделает Оуэн, кого из женщин он выберет себе в жертвы, похитит и убьет. Некоторые из этих людей работают в средствах массовой информации. Для других главное – снять видео, выложить его в сеть и заработать кучу лайков.

Небольшая группа таких охотников за жареным сидит рядом со мной в холле. Это подростки, стремящиеся подзаработать деньжат. Они прикидывают, сколько денег смогли бы выручить. Все зависит от того, насколько графичным получится видео. Хотя, если им удастся заснять настоящее похищение женщины, это будет золотая жила! При условии, что руки, держащие камеру, не будут дрожать.

Когда они, наконец, уходят искать места, где могут обретаться серийные убийцы, я снова сосредотачиваюсь на Наоми. Ищу в ней что-нибудь, о чем я мог бы рассказать Миллисент. Что-нибудь, что связало бы нас с ней еще крепче. Я хочу опять почувствовать то, что мне уже довелось пережить раньше.

Наоми улыбается. Практически все время. Это удивительно, даже восхитительно. Многие люди, подходящие к ее стойке, чем-то недовольны. Или им что-то нужно. Но Наоми всегда остается приветливой и доброжелательной. Она улыбается даже тогда, когда кто-то обзывает ее идиоткой.

Я начинаю подумывать, что она – безудержная оптимистка, смотрящая на мир сквозь розовые очки и не замечающая ничего плохого. Из тех, кто всегда сохраняет добродушие. Что бы ни происходило. Мы с Миллисент не шепчемся о таком в темноте.

А потом я вижу другое – надлом в приторно-сладкой личине Наоми. Когда один грубиян поворачивается к ней спиной, Наоми показывает ему палец.

Я улыбаюсь.

Пора идти домой – мне есть что рассказать жене.

25

Я просыпаюсь в тишине. До рассвета еще час, и мир вокруг меня темен, как бархат.

Суббота, 14-е.

Миллисент еще не вернулась домой.

Решение разделиться мы приняли поздно вечером в четверг, после моего возвращения из «Ланкастера». Мы запланировали похитить Наоми и какое-то время удерживать ее в плену живой – как Линдси. Сделать это было необходимо, потому что именно так поступил бы Оуэн.

Но мне вдруг стало от такого плана не по душе. И даже расхотелось это лицезреть.

Часть меня понимала, что я непременно должен участвовать. Несправедливо было заставлять Миллисент делать все самой.

Я попытался представить себе, как это будет происходить – как мы посадим Наоми под замок и будем сохранять ей жизнь, давая еду, питье и… истязая. От замелькавших перед глазами картин меня чуть не вырвало. Не думаю, что я в состоянии смотреть на такое в реале – лицом к лицу с жертвой.

Именно это удерживает меня от расспросов Миллисент. Я несколько раз собирался справиться у жены, где она держала Линдси и где намеревалась держать Наоми. Но так и не решился. Временами мне бывает не по себе от этого. Хотя и не слишком плохо. Большую часть времени я просто ощущаю облегчение.

– Я могу это сделать, – сказала Миллисент мне пятничным утром.

Мы находились дома одни. Дети уже ушли в школу. Мы сидели на кухне, попивая кофе и обсуждая наши планы.

– Тебе не следует все делать самой, – сказал я.

– Один раз я уже это сделала. – Миллисент встала и отнесла свою чашку в раковину.

– И все же, – пробормотал я. Мои возражения звучали слабо – я это сознавал. Но они хотя бы чуть-чуть приподнимали мое настроение.

– И все же так будет лучше, – решительно заявила жена. – Я позабочусь о Наоми. А ты возьмешь на себя этого репортера.

– Ладно. В конце концов, мне нужно будет вступить с ним в контакт еще раз.

– Вот именно.

Миллисент повернулась ко мне и улыбнулась, освещенная утренним солнцем, заглянувшим к нам в окно.

План был утвержден – точно такой же, какой мы использовали в случае с Линдси.

Мы проработали все его детали (Миллисент всегда очень тщательно все продумывает). Первым делом нужно было вырубить Наоми (как Линдси), чтобы потом вывезти ее, бесчувственную, в пустынное место. Оказалось, что хлороформ – не такой уж чудодейственный препарат, каким его преподносят в фильмах. Поиски лучшего завели нас с Миллисент в самые темные и страшные уголки всемирной паутины, где за деньги можно купить все. Электронная валюта, анонимный мейл и приватный почтовый ящик – этого довольно, чтобы заполучить все, что хочешь, включая транквилизатор, действующий достаточно быстро и эффективно, чтоб усыпить динозавра.

А, поскольку нужно было усыпить всего лишь 58-килограммовую женщину, много его нам не требовалось. В свое время Миллисент приобрела ноутбук, о котором знали лишь мы с ней вдвоем. Его мы и использовали для поиска нужных нам препаратов. И для того, чтобы найти Линдси.

И Петру.

И Наоми.

В пятницу ночью мы вместе схватили Наоми. Точно так же, как Линдси. За отелем Миллисент замахала руками – словно прося о помощи – перед выезжающей с парковки Наоми. В этот момент они обе находились вне зоны обзора камеры наблюдения. Я видел, как Миллисент наклонилась у окошка с водительской стороны и начала быстро и сбивчиво говорить – якобы ее машина сломалась. Затем я увидел предательский рывок ее руки – Миллисент вколола Наоми препарат. Потом она оттолкнула Наоми в сторону, села на водительское место и укатила прочь.

Я следил за женой, улыбаясь. После долгих поисков, планов и разговоров мне всегда нравилось смотреть, как все происходит на деле.

* * *

Разделились мы в лесу. Я сел в машину Наоми и через некоторое время избавился от нее. А Миллисент уехала с нашей жертвой, все еще пребывавшей в бессознательном состоянии, на моем автомобиле. К тому времени, как я добрался до машины жены, припаркованной в квартале от «Ланкастера», и вернулся домой, было уже начало первого ночи. Во всех домах Хидден-Оукса горел свет. И в нашем тоже. Дети не спали. Они делали то, что я делал в их возрасте – смотрели ужастики в гостиной со своими мобильниками, планшетами и кучей дрянной еды. Я присоединился к ним.

Дети подумали, что я патрулировал округу, помогая защищать Хидден-Оукс от Оуэна Оливера. У нас имеется своя частная охрана, но прошлой ночью часть жителей решили проявить бдительность и выйти на улицы. Дженна и Рори уже знали, что Миллисент не вернется домой до утра. Мы сказали им, что она проведет ночь с подругами, которые побоялись остаться дома одни. Правда, детей все это мало волновало. Я вообще не уверен, что они воспринимают Оуэна как реального человека. Для них он – страшилка с телеэкрана, псих из кинофильмов. Им не приходит в голову, что какая-то женщина – учительница, соседка или даже их мать – может пострадать. Мое отношение к этому двойственное. С одной стороны, я хочу, чтобы мои дети чувствовали себя в безопасности. И в то же время мне хочется, чтобы они отчетливо представляли себе, насколько опасен мир.

Все еще лежа в постели, я начинаю задумываться над тем, куда Миллисент отвезла Наоми и что с ней будет потом. Что с ней уже происходит. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я встаю и включаю телевизор. Спортивный канал. Слушая результаты прошедших накануне бейсбольных матчей, я готовлю себе кофе. В почтовый ящик у входной двери с шумом падает газета, но я за ней не иду. Вместо этого я пью кофе и смотрю мультики, пока не просыпаются дети. Тогда я выключаю телевизор – до того, как они спустятся вниз. Рори первым влетает на кухню. Хватает пульт и включает новости.

– И кого в итоге замочили? – сын достает из буфета чашку и высыпает в нее из пакетика хлопья.

– Не говори слова «замочили».

Рори закатывает глаза:

– Ладно. Так кого же убили?

В дверях появляется Дженна. Она переводит взгляд с Рори на меня:

– Это все-таки случилось? Оуэн вернулся?

Рори увеличивает громкость телевизора. Репортер на экране – не Джош. А молодая светловолосая женщина, соответствующая типажу Оуэна.

«Полиция утверждает, что пока не может сообщить нам ничего определенного. Нервозная обстановка сохранялась всю ночь. В полицию поступило множество звонков по поводу женщин, которые не подходили к телефону или не связывались со своими близкими. Нам не известно, действительно ли эти женщины пропали. И, судя по всему, должно пройти некоторое время, пока полиция соберет сведения по каждой из них…»

– Да полицейские все идиоты, – говорит Рори. Повернувшись к Дженне, он тычет в нее пальцем: – Как ты.

Дженна закатывает глаза:

– Уймись уже!

Дети перестают говорить об Оуэне. Я снова слышу его имя только, когда мы уже в машине – едем на футбольный матч Дженны. В перерыве между музыкальными номерами радиодиктор сообщает, что в полицию поступило свыше тысячи звонков от различных людей, утверждавших, что они видели ночью Оуэна Оливера.

А от Миллисент по-прежнему нет вестей. Хотя я вру детям, что она завтракает с подругами. Но им, похоже, опять все равно.

Во время матча я начинаю чаще заглядывать в свой телефон.

Некоторые родители обсуждают последние новости, Оуэна и пятничную ночь: может, все это было мистификацией? Чей-то папаша уверен в этом. Но женщины сомневаются. А, когда мужчина заходится смехом, одна из них спрашивает: что смешного он нашел в угрозе убийства?

Я проверяю мобильник. Опять ничего.

Команда Дженны побеждает с преимуществом в одно очко. Я поднимаю оба пальца вверх. Дженна счастливо улыбается и одновременно закатывает глаза. И мне приходит в голову, что пальцы вверх – для ее поколения уже отстой.

А потом я замечаю ее – свою жену. Она позади Дженны, возле стоянки, обходит поле. Рыжие волосы распущены и колышутся из стороны в сторону при каждом движении. Одета Миллисент в джинсы и футболку со львом, школьным талисманом, на груди. Она всегда старается выглядеть под стать другим мамашам, дочери которых играют в бейсбол. Но ей это никогда не удается. Миллисент всегда выделяется среди них.

Чем ближе она к нам подходит, тем шире становится ее улыбка. Зеленые глаза жены тоже лучатся. По моим венам разливается облегчение. И только в этот момент я сознаю, насколько извела меня нервозность. Глупо! Я же знал, что не стоит сомневаться в Миллисент.

Я протягиваю жене руку. Она обвивает своей рукой мою талию и наклоняется меня поцеловать. Ее губы теплые, а дыхание пахнет корицей и кофе.

– Как дела у Дженны? – интересуется Миллисент, поворачиваясь к полю.

И я не могу отвести от нее своих глаз.

– Они выиграли.

– Отлично.

Миллисент отходит от меня, здоровается с кем-то из родителей. Они болтают об игре и прекрасной погоде. Но, в конечном итоге, разговор сводится к Оуэну.

После матча мне нужно ехать на работу. В эту субботу забота о детях лежит на Миллисент. И мы с ней только на минутку оказываемся наедине на парковке. Дети уже уселись в машину, пристегнулись и, по своему обыкновению, ссорятся. А мы с Миллисент стоим между нашими автомобилями.

– Все в порядке?

– Все замечательно. Вообще никаких проблем.

И мы опять разделяемся. Я еду в клуб. Я более чем счастлив. Как будто у меня за спиной появились крылья.

* * *

В клубе у меня урок с Кеконой, записной сплетницей Хидден-Оукса. Думаю, она назначила урок на субботу специально – хочет потрепаться об Оуэне, о том, что могло произойти минувшей ночью. Я не ошибаюсь. Она ни о чем другом не говорит – только об Оуэне.

– Пятьдесят три женщины. В новостях говорят, что за прошлую ночь пропало пятьдесят три женщины, – Кекона мотает своей головой. Ее длинные темные волосы скручены в пучок у основания шеи.

– Оуэн не мог похитить пятьдесят три женщины за ночь, – замечаю я.

– Не мог, – соглашается Кекона. – Возможно, он вообще никого не похищал. Но пятьдесят три семейства опасаются, что он это сделал.

Я киваю, пытаясь впитать ее слова. Но в голове они не укладываются. Я чувствую себя не при делах, как будто совершенно не причастен к происшедшему.

26

Мы ждем остальных, чтобы узнать, что случилось. Когда начинаются новости, Миллисент мне подмигивает. Когда кто-то упоминает Оуэна, я кидаю на жену взгляд, понятный только ей. Это наша тайна, которая отделяет нас от всех остальных.

Впервые я испытал подобное состояние после случая с Холли. Потом – после Робин, а затем – после Линдси. После смерти каждой женщины у нас с Миллисент возникал момент, когда мы ощущали себя единственными в этом мире. Почти такое же ощущение мы пережили, когда залезли на тот большой клен. И то же ощущение мы испытываем сейчас, после исчезновения Наоми.

Мы с Миллисент бодрствуем, когда все другие спят.

* * *

К понедельнику у полиции под вопросом остается местонахождение двух женщин. Все остальные нашлись или вернулись домой. Я слышу об этом по радио, пока еду на работу. Я понятия не имею, сколько времени потребуется людям, чтобы установить, кто именно пропал. И от этого у меня возникает сильное желание отправить еще одно письмо Джошу – сообщить ему, что исчезла Наоми. Но я подавляю его.

Ведь, чем больше времени полицейские будут выяснять, какая женщина пропала, тем меньше времени они потратят на ее поиски. А сейчас они даже не знают, кого искать.

Где-то в середине дня мне звонит директор школы. Меня это удивляет – до этого из школы всегда звонили сначала Миллисент. Но директор говорит, что она не отвечает на звонки. И сообщает мне, что в школе произошло ЧП и я должен немедленно туда приехать. Я интересуюсь – уж не Рори что-то натворил?

– Речь о вашей дочери, – отвечает директриса. – У нас с ней проблема.

Примчавшись в школу, я застаю Дженну сидящей в углу директорского кабинета. Нелл Грейджер давно работает в школе и совершенно не изменилась. Она выглядит как милая старенькая бабуся, которая будет трепать тебя за щечки, пока на них не появятся синяки. Дженна уставилась в пол и глаз не поднимает.

Нелл жестом приглашает меня присесть. Я сажусь, а затем замечаю нож.

Шестидюймовое лезвие, нержавеющая сталь. Резная деревянная рукоять. Это нож с нашей кухни. А теперь он лежит на столе директрисы.

Нелл постукивает по ножу своим розовым ногтем:

– Ваша дочь сегодня принесла это в школу.

– Не понимаю, – говорю я, не уверенный, что хочу понять.

– Учительница заметила его в ранце Дженны, когда ваша дочь доставала тетрадь.

Дженна сидит у стены, лицом к нам, но ее голова все еще опущена. Она не произносит ни слова.

– Зачем ты принесла в школу нож? – спрашиваю я.

Дженна мотает головой. Но опять ничего не говорит.

Нелл встает и жестом призывает меня следовать за ней. Мы выходим из директорского кабинета, и Нелл громко захлопывает за нами дверь.

– Дженна не сказала ни слова, – сообщает она мне. – Я надеялась, что вы или ваша жена допытаются у девочки, зачем ей нож.

– Мне и самому хотелось бы это узнать.

– Значит, это не то, что вы…

– Дженна никогда не проявляла агрессивности или жестокости. Она не играет с ножами.

– И все же… – Нелл не заканчивает предложения. Да и не должна.

В ее кабинет я возвращаюсь один. Дженна, как сидела, так и сидит. Она не сдвинулась со своего места ни на дюйм. Я подвигаю стул ближе к ней и сажусь.

– Дженна!

В ответ молчание.

– Ты можешь мне объяснить, для чего тебе нож?

Дочь вздрагивает. Значит, моя попытка ее разговорить не безнадежна.

– Ты собиралась кого-то им поранить?

– Нет.

Голос Дженны звучит твердо, не дрожит. И это меня пугает.

– Ладно, – говорю я. – Если ты не собиралась никого порезать, то зачем ты принесла нож в школу?

Дочь вскидывает глаза. В ее глазах нет той уверенности, как в голосе:

– Чтобы защитить себя.

– Тебя кто-то задирает? К тебе кто-то пристает?

– Нет.

Все, что я могу сделать, – это подавить в себе желание схватить дочь за плечи и вытрясти из нее ответ:

– Дженна, пожалуйста, расскажи мне, что произошло. Тебе кто-нибудь угрожал? Тебя кто-то обидел?

– Нет. Я просто хотела…

– Хотела что?

– Я не хотела, чтобы он причинил мне боль…

– Кто?

– Оуэн, – шепотом признается Дженна.

Удар под дых! Сильный, болезненный. Мне и в голову не приходило, что Дженна может бояться Оуэна.

Потрясенный, я обнимаю ее за плечи:

– Оуэн никогда не сделает тебе больно. Ни за что на свете! Ни за миллион лет, ни за миллиард.

Губы дочери кривятся в улыбке:

– Дурацкая шутка.

– Знаю. Но насчет Оуэна я не сомневаюсь. Он не причинит тебе вреда. Я в этом абсолютно уверен.

Дженна отстраняется и смотрит на меня – уже не такими широкими глазами:

– Я только из-за этого принесла нож. Я никого не хотела им поранить.

– Понимаю.

Дочь ждет за дверью кабинета, пока я разговариваю с директрисой. Нелл кивает и даже улыбается, когда я сообщаю ей, что Дженна боится Оуэна Оливера.

– В этом нет ничего удивительного, – говорю я. – Вот уже несколько недель все только о нем и говорят. Включишь телевизор – он там. Зайдешь в Интернет – он там. Послушаешь радио – опять Оуэн Оливер. Даже перед гастрономом развесили листовки с его портретом. Пресса мусолит эту тему с тех пор, как Оуэн вернулся. А дети очень восприимчивы и чувствительны, особенно девочки.

Нелл приподнимает бровь:

– Вы думаете, он действительно вернулся?

Такое ощущение, будто мне тринадцать лет и я стою перед директрисой грязный, весь в синяках, а в уголке моего рта запеклась капелька крови. Моя драка с Дэнни Тернбуллом обошлась без серьезных последствий, по крайней мере, с моей точки зрения. Если не считать того, что меня вызвали в директорский кабинет. Когда я сообщил директрисе, что драку начал Дэнни, она посмотрела на меня точно таким же взглядом, каким сейчас меня окидывает Нелл Грейджер.

– Я не знаю, вернулся он или нет, – пожимаю я плечами. – Но моя дочь явно считает, что вернулся.

– Это она так говорит.

– А у вас есть основания сомневаться в ее искренности? У меня так нет.

– И у меня нет, – мотает головой Нелл. – Дженна всегда была хорошей девочкой, – директриса не говорит «до сегодняшнего дня», но она и не должна так говорить.

– Я могу ее забрать сейчас домой?

– Можете. Но нож я оставлю у себя.

Я не возражаю.

Дженну отпускают до конца дня, и мы с ней решаем пообедать. Мы направляемся в крупный сетевой ресторан, меню в котором состоит из десяти страниц. Там предлагают все – от сытного завтрака до жареных ребрышек. Мы бывали в этом ресторане сотню раз, и Дженна всегда заказывает в нем поджаренный сэндвич с сыром и помидорами или стандартный ланч. Сегодня дочь заказывает салат с заправкой, и не содовую, а простую воду.

Когда я спрашиваю, как она, Дженна отвечает:

– Нормально.

А мне хочется поговорить с Миллисент. Рассказать ей о дочери. Но моя жена все еще не отвечает на звонки.

Должно быть, она с Наоми. Наверное, они в каком-нибудь бункере или цементном помещении (как в кинофильмах). И поэтому жена не слышит мобильник. Он не звонит под землей.

А может быть, Миллисент просто занята.

Я посылаю ей эсэмэску – о том, что все в порядке, хотя я в этом совсем не уверен. А потом я слышу знакомый сигнал «Новостей».

По другую сторону от нашей кабинки находится барная зона с телевизорами. И со всех них на меня смотрит Наоми. На гигантских экранах она выглядит крупнее, чем в жизни. А внизу бежит строка:

«МЕСТНАЯ ЖИТЕЛЬНИЦА ВСЕ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕНА».

– Это она, да? – Дженна тоже смотрит на телеэкраны. – Это ее похитил Оуэн?

– Полиции еще точно неизвестно, – говорю я.

– Она умрет?

Я не отвечаю. Я улыбаюсь. По крайней мере, одна моя половина.

А другая беспокоится за Дженну.

27

Наоми. Наоми с распущенными волосами, Наоми с убранными волосами, без макияжа и с губами, накрашенными ярко-розовой помадой. Наоми в своей рабочей униформе, в джинсах, в зеленом атласном платье подружки невесты. Наоми везде, на всех телевизионных каналах, в сети и у всех на языке. За несколько часов три ее подруги размножились. Теперь оказывается, ее знают все. И все охотно рассказывают репортерам о том, какой замечательной была их мертвая подруга Наоми.

Вечер понедельника. Мы дома. Телевизор работает. Миллисент дает весьма расплывчатое объяснение своему отсутствию после обеда. Я, в свою очередь, весьма туманно разъясняю ей ЧП в школе. И стараюсь выглядеть более встревоженным, чем есть на самом деле.

– В общем-то, это было просто недоразумение, – говорю я.

– Ты уверен? – передергивает плечами Миллисент.

– Уверен.

Начинаются новости. Дженна слушает их как завороженная. А Рори явно скучает – ничего нового там не говорят. Он велит Дженне переключить канал. Дочь отказывается.

Я и не подозревал, как история с Оуэном Оливером подействует на наших детей. Исчезновение Холли и Робин обошлось без огласки. Об Оуэне дети говорят уже несколько дней кряду. И кто знает, как долго Дженна будет вспоминать о Наоми…

Из-за этого мои приятные ощущения начинают меркнуть.

Я выхожу на задний двор. В одном его углу растет большой дуб. В другом находится старый детский городок – горка с домиком. Рори и Дженна не играют там уже несколько лет. Я даже позабыл о его существовании. А теперь вижу, в каком он запустении. Пластик потрескался, и играть там, должно быть, опасно. Я возвращаюсь назад, прохожу через дом в гараж и беру там ящик с инструментами. Мне необходимо разобрать этот опасный детский городок. Мне важно избавиться от него, пока никто из детей не пострадал.

Болты не поддаются, хотя и сделаны из безопасного для детей пластика. И я ломаю один молотком.

– Что ты делаешь?

Голос Миллисент меня не пугает. На самом деле я ожидал его услышать.

– То, что должен сделать.

– Разве это не могло подождать до завтра?

– Могло. Только я хочу сделать это сейчас, – я не слышу вздоха жены, но знаю, что она вздыхает. – Ты собираешься стоять надо мной всю ночь?

Миллисент уходит обратно в дом. Раздвижная дверь с шумом закрывается.

Менее чем через час я вытираю с лица седьмой пот возле груды раскуроченного пластика. Благодаря моим усилиям наш задний двор стал выглядеть хуже прежнего.

В гостиной никого нет. Все наверху. Кто-то в ванной, кто-то прохаживается по коридору. Я сажусь перед экраном. По телевизору идет ситком о такой же семье, как моя. У двоих родителей тоже двое детей, но у них все намного проще, нежели у нас. Их тринадцатилетняя дочь не таскает в школу ножи, а сын не шантажирует отца.

Во время рекламной паузы показывают анонс новостей, и я переключаю канал и смотрю другой сериал. А потом переключаю и этот канал и смотрю уже третий по счету сериал. И так – пока в комнату не заходит Миллисент. Она забирает из моей руки пульт, потом наклоняется ко мне и целует в ухо.

– Возьми себя в руки! Немедленно!

Кинув пульт в дальний угол дивана, жена выходит из комнаты.

* * *

Вам может показаться, что я никогда не перечил Миллисент. Однако это не так. Возможно, такое бывало не часто, но, тем не менее, случалось. Один случай я помню очень хорошо. Тогда мне было важно ей противостоять.

Рори было шесть, Дженне пять. А мы с Миллисент были настолько заняты, что и продохнуть не могли. Я работал на двух работах. Помимо того, что я давал частные уроки тенниса, я еще работал в оздоровительном центре. Миллисент пыталась продавать недвижимость. Дженна ходила в детский сад, Рори – в первый класс школы. И кого-то из них всегда нужно было отвезти туда или забрать оттуда. У нас имелось две машины, но одна из них почему-то всегда бывала сломана. И все-таки у нас имелась крыша над головой. Еда и все необходимое. А все остальное было просто занозами в заднице.

Но однажды случилось непредвиденное. То, о чем я никогда и подумать не мог. Суд наконец – спустя десять лет – удовлетворил коллективный иск против моего бывшего работодателя, у которого я корпел, еще учась в институте. Возможно, коллектив был небольшой. Или адвокаты оказались лучше большинства своих коллег. Но моя доля составила десять штук баксов – больше, чем я держал когда-либо в руках.

Мы с Миллисент сидели на кухне и разглядывали этот чек. Дети спали, в доме стояла тишина. И мы с женой начали мечтать о том, как мы могли бы распорядиться такими деньжищами. Провести неделю на Гавайях или месяц в горах. Совершить путешествие по Европе. Купить Миллисент такое обручальное кольцо, какое она заслужила. Потом мы выпили вина, и наши мечты стали смелее. Одежда на заказ. Домашний кинотеатр. Шикарные хромированные диски на колеса обеих наших стареньких машин. Десять тысяч долларов не были огромным состоянием, но мы притворялись, что стали богачами.

– А если серьезно, – сказала Миллисент, допив свое вино. – Дети. Колледж.

– Очень благоразумно.

– Нам надо думать о будущем.

Миллисент была права. Обучение в колледже стоило дорого. И отложить на это деньги не мешало. И все-таки… Эти деньги могли принести пользу всем нам, а не только одним нашим детям.

– У меня есть идея получше.

– Лучше, чем образование детей?

– Выслушай меня.

Я предложил жене инвестировать деньги в нас самих. За годы, прошедшие после нашей свадьбы и рождения детей, наше финансовое положение не сильно улучшилось. Карьеры тоже. Миллисент продолжала продавать квартиры и дешевые дома. Тогда как более опытные агенты заключали сделки на громадные суммы. Я проводил свои частные уроки на теннисном корте в общественном парке, и клиентов у меня было то густо, то пусто.

Я предложил с этим покончить.

Поначалу это прозвучало как одно из наших смелых мечтаний. Билет на Рождественское празднество в загородном клубе Хидден-Оукса стоил 2500 долларов. В Оуксе проживало уже новое поколение. Большинство не знали ни моих родителей, ни меня. Эти люди могли себе позволить частные уроки тенниса и дорогие дома. Пусть бы они оплатили и образование наших детей.

– Безумие, – сказала Миллисент.

– Ты не слушаешь.

– Нет, – она отмела мою идею одним махом руки.

Мы спорили неделю. Она называла меня ребенком, а я обвинял ее в том, что она недальновидна. Она называла меня честолюбивым карьеристом, а я пенял ее за отсутствие воображения. Миллисент перестала со мной разговаривать, я спал на диване. И все же я не сдался. Уступила она.

Миллисент заявила, что устала спорить со мной. Но я думаю, что ей просто стало любопытно. Она захотела посмотреть, окажусь ли я прав или нет.

Мы потратили половину денег на билеты, потом купили ей платье и туфли, а мне смокинг и ботинки. И арендовали на ночь роскошный автомобиль. Миллисент также сделала себе прическу, маникюр и макияж. И, когда подошло время расплачиваться с нянькой, денег осталось совсем мало.

Но моя затея стоила каждого пенни. Через полгода после рождественской вечеринки мне предложили работу инструктора по теннису в клубе. Миллисент познакомилась на том вечере с богатыми клиентами и начала пробиваться в мир крупных риелторов. За одну ночь мы скакнули по социальной лестнице вверх так, как прежде не сумели бы сделать и за пять лет. Словно автоматически поднялись на новый уровень в видеоигре.

Мы не стали намного богаче, не достигли уровня наших клиентов, но та вечеринка приблизила нас к ним.

И по сей день Миллисент сознает, что все это случилось благодаря мне. Ей напоминает об этом каждый год традиционная рождественская вечеринка, на которую мы всегда званы. В том, чего мы добились, – моя заслуга. Это я решил, что делать с теми деньгами. Хотя… если уж начистоту, то, по-моему, моей жене это до лампочки.

28

Поначалу меня впечатляло то, что Рори нашел способ шантажировать меня. Должен это признать. Я больше досадовал на себя за то, что пошел на поводу у сына, чем на то, что он решил из меня сделать дойную корову.

Но теперь Рори начал меня бесить.

Я в его комнате. Сын сидит за своим письменным столом. Его компьютер включен, и с его экрана на меня смотрит Наоми. Прошло сорок восемь часов с того момента, как ее объявили единственной пропавшей женщиной. Лицо Наоми мелькает повсюду – на страницах всех газет, в сети и на телеканалах.

– Зачем ты это смотришь? – киваю я на монитор.

– Ты уходишь от разговора, – хмыкает Рори.

Он прав. Я пытаюсь проигнорировать требование, которое он предъявил мне минуту назад – несколько сотен долларов за то, что он будет держать рот на замке и никому не расскажет о том, в чем я не повинен. Или о моем «романе на одну ночь» с Петрой.

– Как долго ты собираешься меня шантажировать? – спрашиваю я.

– А как долго ты собираешься продолжать свои шашни налево? Я видел, как ты выскользнул из дома на прошлой неделе.

Невозможно воспринимать Рори ребенком, когда он говорит такие вещи. Несмотря на его патлатые рыжие волосы и мешковатую одежду, Рори не выглядит на свои четырнадцать лет. Он выглядит как мой ровесник.

– Я готов заключить с тобой сделку, – говорю я. – Я дам тебе деньги, и порешим на этом. Ты больше никогда не увидишь, как я тайком отлучаюсь из дома.

– А если это повторится?

– Если это повторится, я дам тебе вдвое больше.

Брови сына лезут на лоб, от чего его бесстрастное лицо комично вытягивается. В попытке скрыть свое удивление Рори усиленно трет подбородок – делает вид, будто раздумывает над моим предложением.

– Я буду следить за тобой, – предупреждает сын.

– Не сомневаюсь, – огрызаюсь я.

Рори кивает и… отвергает мое предложение:

– У меня есть другая идея.

Но я, взбешенный, уже мотаю своей головой. До этого я был на грани, а теперь срываюсь с катушек:

– Я больше не дам тебе…

– А я и не хочу больше денег.

– Тогда что?

– В следующий раз, когда ты улизнешь из дома, я не потребую от тебя денег. И ничего другого взамен тоже не попрошу. Но я расскажу обо всем Дженне.

– Ты действительно расскажешь все сестре?

Он вздыхает. Но не старческим вздохом, полным немощи и усталости. Рори вздыхает по-детски, с подрагивающей губой:

– Прекрати, па, – просит он. – Прекрати обманывать маму.

Теперь мой черед удивиться. Смысл его слов доходит до меня постепенно, пока не наступает полное прозрение. И осознание.

Рори – все еще ребенок! До зрелости ему еще очень далеко. Он даже не на ее пороге. И сын теперь кажется мне даже более юным, чем есть. Он выглядит моложе, чем в тот первый раз, когда я ему солгал. Моложе, чем во второй и в третий раз. Он выглядит моложе, чем в тот день, когда я научил его держать в руке теннисную ракетку, и моложе, чем в тот день, когда он отверг ее ради гольфа. Рори выглядит моложе, чем выглядел еще вчера. Он снова – всего лишь маленький мальчик

Оказывается – дело вовсе не в деньгах. И не в видеоиграх, и даже не в шантаже. Все дело в том, что сын превратно истолковывает, что я делаю. Он полагает, что я обманываю его мать. Что я ей изменяю. И хочет меня остановить. Любой ценой.

Когда я это осознаю, мой мозг словно взрывается от вонзившейся в него пули. Именно такое ощущение возникает в моей голове. Оно гораздо сильнее и больнее, чем от обычного удара кулаком. И я не знаю, что сказать Рори в ответ. И как сказать.

Я только молча киваю и протягиваю сыну свою руку.

Он пожимает ее.

* * *

Я по-прежнему ничего не рассказываю о Рори Миллисент. Я не рассказываю ей даже о том, что он читал о Наоми в Интернете. От детей этого все равно не утаить. О Наоми говорят все и повсюду.

Джош по-прежнему освещает эту историю; он на телеэкране целыми днями – и в дневных репортажах, и в вечерних новостях. Все еще очень молодой и амбициозный. Правда, выглядит уже уставшим, да и постричься ему не мешало бы.

Последние два дня он объехал всю округу с полицейскими; они проверяли остановки междугородних автобусов для отдыха пассажиров. Ведь на одной из заброшенных остановок Оуэн Оливер в свое время держал своих жертв, превратив здание в настоящий бункер. Полиция осмотрела все подозрительные места, даже постройки бункерного типа, обозначенные на карте. Но ничего не нашла.

Сегодня вечером Джош опять появляется на телеэкране. Он стоит на пустой дороге; за ним – флотилия полицейских машин. Джош в куртке; на голове бейсбольная кепка. В таком прикиде он выглядит даже моложе. И он говорит, что сегодня полицейские проверяют еще одно место, где Оуэн может скрывать Наоми. Они последовательно расширяют зону поисков, охватывая даже восточные районы близ парка Гете. И все потому, что Наоми еще жива.

Джош это не озвучивает. И полицейские тоже. Но все понимают: раз Оуэн все еще жив, значит, жива и Наоми. Он всегда подолгу удерживал у себя в плену женщин. И творил с ними жуткие, омерзительные вещи. Такое, о чем не говорят по телевизору. И о чем стараюсь не думать я, потому что Миллисент вытворяет сейчас то же самое с Наоми.

Я это, во всяком случае, допускаю. Я допускаю, что Наоми еще жива, хотя не спрашивал об этом у Миллисент и не имею понятия, где жена может ее прятать. Меня побуждают так думать поиски полиции.

На следующее утро, когда я на автомобиле сдаю назад по подъездной аллее, Миллисент выходит из дома и поднимает руку – просит меня остановиться. Затормозив, я наблюдаю, как она идет от дома к моей машине. На ней узкие брючки и белая блузка в мелкий горошек.

Миллисент склоняется к окошку. Ее лицо оказывается так близко к моему, что я могу различить даже крохотные складочки в уголках ее глаз – не глубокие, но все же видимые морщинки. А когда Миллисент кладет свою руку на торец дверцы, я замечаю на ее предплечье царапины. Как будто она играла с кошкой.

Миллисент понимает, куда я смотрю, и опускает рукав. Мои глаза встречаются с глазами жены. В лучах утреннего солнца они кажутся почти такими же, какими были всегда.

– Что? – спрашиваю я.

Миллисент сует руку в карман и достает из него белый конверт:

– Я подумала, что это нам пригодится.

Конверт запечатан.

– Что там?

Миллисент подмигивает:

– Это для твоего следующего письма.

Это мелочь поднимает мне настроение. Я не пишу писем, но их пишет Оуэн.

– Это их убедит, – говорит Миллисент.

– Как скажешь.

Жена подносит руку к моей щеке и проводит по ней большим пальцем. Я думаю, что она собирается меня поцеловать, но Миллисент этого не делает. Она не целует меня на подъездной аллее, где нас может увидеть любой сосед. Вместо этого Миллисент возвращается к дому так же небрежно, как и вышла из него, – словно она просто хотела мне напомнить купить на обратном пути домой миндальное молоко.

Я поддеваю пальцем клапан конверта и приоткрываю уголок.

Внутри лежит прядка волос Наоми.

29

Несмотря на то, что сказала Миллисент, я колеблюсь насчет этой пряди. Я не знаю, улучшит или ухудшит ситуацию новое письмо Оуэна, да еще с таким содержимым. Дженна больше не носит с собой нож. Но аппетит к еде она потеряла. Я часто подмечаю, как дочь ковыряется вилкой в пище, размазывая ее по тарелке. И она стала молчаливей. Мы давно уже не слышали за ужином ее восторженных рассказов о футболе или школьных буднях.

Мне это не нравится. Я хочу видеть свою Дженну прежней – девочкой, которая мне улыбается, которая меня просит о чем-нибудь так, что я не могу ей отказать. Но единственное, о чем она просит сейчас, – это позволить ей выйти из-за стола и уйти в свою комнату.

Если я отправлю еще одно письмо Джошу, подтверждающее, что Наоми жива, полиция только усилит свои поиски. Она прочешет каждое здание, каждое заброшенное строение в пределах пятидесяти милей, и средства массовой информации будут освещать их в мельчайших подробностях.

Хотя, не отправлять письмо тоже чревато. Возможно, будет только хуже, если все удостоверятся в том, что Оуэн похитил Наоми, быть может, навсегда. Потому что тогда Дженна осознает, что люди могут взять и исчезнуть, и никто их не найдет. Это – правда жизни, но, пожалуй, дочери не следует ее узнавать. Пока, во всяком случае.

Да, Миллисент снова права. Прядь волос нам пригодится.

Я делаю несколько набросков письма. Первый получается слишком витиеватым, второй – чересчур длинным, третий – в один абзац. И тут я сознаю, что Оуэну не нужно ничего объяснять.

За него все скажет эта прядка.

Полиция использует ее для ДНК-теста и убедится, что волосы Наоми. Все, что мне надо сделать, – это завернуть ее в клочок бумаги и подписать внизу: «Оуэн».

И финальный штрих – дешевый одеколон.

Я кладу прядь волос на листок бумаги. Я не знаю, сколько в ней волосков, но длиной они в несколько дюймов. На одном конце они обрезаны немножко неровно. А на другом – настолько прямо, что я почти слышу щелканье ножниц.

Я запрещаю себе думать о них и дальше. Не хочу видеть перед глазами лицо Наоми, смотрящей на ножницы. И не хочу представлять себе то облегчение, которое она испытала, когда ей отрезали только прядку волос.

Я заворачиваю прядь в бумагу, кладу ее в новый конверт и с помощью губки заклеиваю его. Я не снимаю с рук перчаток до того момента, как письмо оказывается в почтовом ящике. Едва бросив в него письмо, я ощущаю резкий прилив адреналина.

* * *

Работа должна была бы меня отвлечь, но этого не происходит. Все говорят об Оуэне, о Наоми, о том, где он может ее прятать и найдут ли ее когда-нибудь вообще. Кекона не вылезает из клубного дома; у нее не запланирован урок со мной, но она все равно торчит там, болтая с женщинами, по возрасту годящимися Наоми в матери. Сидящие в баре мужчины пялятся в телевизионный экран – на очаровательную исчезнувшую женщину, с которой они бы не отказались встречаться. И никто из них не говорит о «делишках» Наоми в «Ланкастере». Она стала для всех дочерью, сестрой, миловидной и доброй соседкой.

Просто жуть, как все быстро случилось.

С другими было иначе – особенно с Холли. Ее никто не искал. Ведь никто не заявлял в полицию об ее исчезновении.

Мы с Миллисент приняли решение вместе. И мы никогда не обсуждали его после того, как Холли не стало. Мне это даже в голову не приходило. Я слишком сильно беспокоился о том, как бы меня не задержала полиция. И совсем не думал о том, что может последовать дальше. А спустя несколько дней позвонила мать Миллисент. Ее болезнь Альцгеймера еще не развилась настолько, чтобы она забыла, сколько у нее дочерей. Мы не сказали ей, что Холли выпустили из лечебницы, но она это узнала сама – просто туда позвонила.

Именно тогда у нас с Миллисент состоялось первое «ночное свидание». До этого мы с женой просто забавлялись, употребляя это кодовое выражение. Но наступил момент, и нам потребовалось все обсудить без посторонних глаз и ушей.

Когда я рассказал Миллисент о звонке ее матери, выражение ее лица не изменилось. Мы только что отужинали, дети смотрели телевизор, а мы с женой все еще сидели за столом. На ужин у нас были вегетарианские гамбургеры с помидорами и органическим сыром, картофель-фри и салат. И я все еще жевал ломтики картошки, макая их в пряный псевдомайонез.

– Я предполагала, что это случится, – сказала жена.

Я оглянулся – удостовериться, что поблизости нет детей.

В те дни я подскакивал от собственной тени. Я не привык нарушать закон, а тем более кого-то убивать. И вздрагивал от любого звука. Я боялся, что полиция нас вычислит. И каждый день старил меня на год. Так мне, во всяком случае, казалось.

– Нам не следует обсуждать это здесь, – сказал я.

– Безусловно. Поговорим позже, когда дети уснут.

Но я все равно занервничал:

– Нам нужно выйти из дома, пойти куда-нибудь. Хотя бы в гараж. Мы можем сесть в машине.

– Отлично. Значит, у нас будет свидание.

Наше первое ночное свидание состоялось после того, как одиннадцатилетний Рори и десятилетняя Дженна легли спать. Миллисент оставила дверь в дом приоткрытой – на случай, если мы им потребуемся.

Я думал, нам следует сказать матери Миллисент, что мы не видели Холли. Я был не прав.

– Нельзя говорить матери, что Холли пропала, – предостерегла меня жена. – Она начнет ее искать.

– Но она ее не найдет…

– Не найдет. Но она станет искать Холли до тех пор, пока будет помнить о ней.

– Значит, мы соврем твоей матери? Скажем ей, что Холли у нас и с ней все в порядке?

Миллисент помотала головой. И, погруженная в мысли, уставилась на приборную доску.

Наконец она произнесла:

– Другого выхода нет.

Я ждал, опасаясь сморозить новую глупость.

Помнится, когда Миллисент предложила сделать вид, будто Холли жива, мне подумалось, что это не сработает. После всего, что мы сделали, и после того, с чем мы вроде бы покончили, новый обман мог легко все разрушить. Мы никогда толком не думали об этом. И никогда не обсуждали такую вероятность.

– Не сработает, – сказал я. – В конечном итоге твоя мать захочет поговорить с Холли, повидаться с ней. Она приедет сюда или попытается связаться с ней… – забормотал я, перечисляя все возможные варианты. – Вряд ли мы ее сможем убедить в том, что были единственными людьми, кто видел или разговаривал с Холли.

– А почему бы Холли не уехать? – сказала Миллисент. – Из-за меня… Или из-за того, что я напоминаю ей о том, что она вытворяла и почему ее поместили в психушку.

Я начал врубаться:

– Будь я на ее месте, я пожелал бы начать жизнь с чистого листа и уехал из страны.

– Я бы точно уехала из страны, – согласилась Миллисент.

– Ты отправишь матери письмо по электронной почте?

– Нет, обычное письмо. Длинное. В котором дам понять, что со мной, то есть с Холли, все в полном порядке. Просто мне требуется время, чтобы прийти в себя и влиться в общество.

Миллисент послала матери письмо почти через неделю после смерти сестры. Холли написала, что уезжает в Европу подлечиться, найти себя и свое место в этом мире, но будет регулярно писать и звонить. Мать ответила, что понимает. Миллисент вложила в конверт даже фотографию Холли из моего телефона, которую я сделал в лавке. Через некоторое время мать Миллисент приехала к нам в гости и показала это письмо – оно вернулось туда, где его написали.

Уйдя в мир иной, моя теща больше не вспоминала ни об одной из своих дочерей.

30

Первый раз я вижу сообщение, еще сидя в машине у кофейни. Я на полпути между домом и работой – возвращаюсь в клуб после того, как высадил детей у школы. Только остановился, чтобы выпить чашечку кофе. И вот, мой мобильник взрывает новостное сообщение:

ОУЭН СНОВА ПОШЕЛ НА КОНТАКТ

На видео Джош рассказывает о последнем послании от Оуэна. Впервые за долгое время он не выглядит уставшим. Джош стоит перед полицейским участком. Его щеки горят, глаза широко распахнуты – не от кофеина, а от возбуждения. После недельного наблюдения за действиями полицейских, проверявших автобусные остановки для отдыха пассажиров и заброшенные лачуги и сараи, он выглядит совершенно новым человеком.

На экране высвечивается снимок письма. Имя Оуэна четко видно.

«Эта записка – не единственная вещь, которую я получил от человека, именующего себя Оуэном Оливером Рили. В этот листок бумаги была завернута прядь волос. Нам еще не известно, принадлежит ли она мужчине или женщине. Но, пока мы общаемся с вами, полиция проводит ДНК-тест. И, как только мы узнаем его результаты, мы вас сразу же о них оповестим».

Джош подчеркивает, что пока еще доподлинно не известно, что произошло с Наоми. И представляет зрителям молодую женщину – якобы ее подругу. Мне она не знакома. Я не помню, чтобы видел эту женщину с Наоми в реальной жизни или в сети. Она сильно гнусавит. И меня это раздражает. Такое ощущение, будто я оказался запертым с ней в машине. Женщина утверждает, что Наоми «милая, но не жеманная, хорошая подруга, но достаточно независимая, умная, но не всезнайка». А я не понимаю, что это значит.

«Подруга» Наоми отходит в сторону. Камера снова фокусируется на Джоше, а затем расширяет обзор. Рядом с репортером стоит мужчина – довольно крупный, с усами, делающими его похожим на моржа. Со слов Джоша, это помощник управляющего отелем «Ланкастер», работавший вместе с Наоми. Джош не просит его охарактеризовать Наоми одним словом, но он это делает:

«Если бы мне нужно было описать Наоми одним словом, я бы сказал «добрая». Она была добра ко всем – и к гостям нашего отеля, и к своим коллегам. Всегда готова помочь. Если постояльцу нужно было отнести что-то в номер, а горничные были заняты, Наоми добровольно вызывалась это сделать. Если кто-то из коллег заболевал, она охотно выходила на замену. Никогда ничего не просила. У меня, во всяком случае. За каждого я сказать не могу».

Стук в окошко машины заставляет меня подскочить.

Триста.

Я вижу ее и ее отражение в стекле. В последний раз, когда я видел Тристу, она была обдолбана до состояния, близкого к коме. Но данное ей обещание я сдержал и ничего не рассказал Энди.

Триста улыбается мне, жестом просит опустить окошко. И, когда я это делаю, она наклоняется и целует меня в щеку. Ее абрикосовая губная помада кажется мне очень липкой.

– Привет, – говорю я.

Триста смеется. Улыбка делает ее моложе, как и козырек с ромашкой на голове.

– Прости, у меня просто хорошее настроение.

– Заметно, – я выхожу из машины и встаю к ней лицом. Глаза Тристы чистые, зрачки не слишком большие и не слишком маленькие. Кожа чуть розоватая, как будто накануне она провела день на пляже. – Отлично выглядишь!

– Да, у меня все отлично.

Облегчение, которое я ощущаю, подтверждает, как сильно я за нее беспокоился.

– Я очень рад это слышать. Я волновался за тебя.

– Я ушла от Энди, – говорит Триста.

– Ушла? Куда? – я кидаю взгляд на кофейню, думая, что Энди в ней. На самом деле.

– Нет, я имела в виду не это. Мы больше не живем вместе.

Скрыть шок мне не удается. Энди и Триста поженились вскоре после нас с Миллисент. Мы были на их свадьбе. Ничто не намекало на проблемы в их семье. Ни я, ни Милллисент не замечали ничего такого.

– Энди разве тебе не сказал? – спрашивает Триста.

– Нет.

– Что ж, узнаешь это от меня. Я его бросила.

У меня на языке вертятся слова: «Мне очень жаль, что ваш брак распался». Мне действительно жаль, потому что Энди с Тристой – мои друзья. Но Триста выглядит такой счастливой, что я лишь плотно сжимаю губы.

Триста закатывает глаза.

– Все в порядке. Ты ничего не должен говорить. Только знаешь что? Я никогда его по-настоящему не любила. Так, как ты любишь Миллисент, – Триста улыбается, совершенно не смущенная. – Это правда. Я вышла замуж за Энди потому, что он соответствовал всем моим требованиям. Это звучит ужасно, да? Ну же, скажи! Я – стерва!

– Я никогда не называл тебя стервой.

– Но ты так считаешь. Должен считать – ведь ты друг Энди.

– Я и твой друг тоже.

Триста пожимает плечами.

– Я больше не буду брать у тебя уроки. Извини, но я не могу ходить в клуб, который посещает Энди.

– Понимаю.

– Ты мне действительно очень помог, – говорит Триста. – Тот разговор помог мне понять, что к чему.

Тот разговор и мне помог. Благодаря Тристе я узнал об Оуэне то, чего не узнал бы иначе никогда, и смог написать от его имени убедительное письмо Джошу. Но Триста имеет в виду другое.

– Я ничего такого не сделал, – говорю я. Возможно, чтобы убедить самого себя, что не я разрушил брак друга.

– Если бы ты меня тогда не выслушал, моя тайна осталась бы со мной и продолжала бы меня изводить. Мне нужно было выговориться. Но кому хочется слышать такое. Все желают знать только одно: Оуэн – чудовище.

– А он не такой?

Триста задумывается, посасывая соломку:

– И да, и нет. Помнишь, я тебе сказала, что секс с ним был хорошим. Не классным, но хорошим?

Я киваю.

– Я соврала. Он был классным. Реально фантастическим. Оуэн был… он был… – голос Тристы плывет. Она отводит взгляд на парковку перед кофейней, явно прокручивая перед глазами воспоминания, которые я видеть не могу. Мне неловко смотреть на нее молча, но говорить что-то мне кажется еще неуместней. И я не открываю рта.

– Я любила его, – признается вдруг Триста.

– Оуэна?

Она кивает, а потом трясет головой:

– Это звучит ужасно. Я не хочу сказать, что собираюсь к нему сбежать. Да и где его найти, я не знаю. О Боже, я не так выразилась, – Триста вскидывает вверх руки, словно отмахиваясь от объяснения. – Прости. Это все так странно.

– Нет, это… – я не могу подобрать другого слова.

– Странно.

Я пожимаю плечами:

– Ну да, странно.

И ужасно.

– Любить чудовище плохо?

– Ты же не знала, что он за человек, когда влюбилась в него?

– Не знала.

– И ты полюбила его не за то, что он – чудовище, так ведь?

Теперь Триста пожимает плечами:

– Как я могла это понять?

У меня нет ответа.

31

Церковь Обретения Надежды становится местом сбора всех людей, желающих поговорить о Наоми, помолиться за нее или поставить свечку. Сначала туда зачастили ее подруги и коллеги по работе. Возможно, первыми дорожку в эту церковь проложили моржеобразный помощник управляющего «Ланкастера» и гнусавящая девушка. Но теперь доброхотов заметно прибавилось.

Я не захожу в саму церковь, но останавливаюсь возле нее по дороге с работы домой. Сидя в машине, я наблюдаю, как люди входят и выходят оттуда. Одни задерживаются там надолго, другие – только на несколько минут. Некоторых я узнаю. Я общался с этими людьми в клубе и готов держать пари, что никто из них не был знаком с Наоми. Это не те люди, что встречаются с гостиничными портье.

Слухи о новом обычае доходят до Миллисент – скорее всего, от кого-то из клиентов. И она решает, что наше семейство должно сходить в эту церковь в пятницу.

Вечер проходит в спешке. Я запаздываю с урока и, войдя в дом, тут же прыгаю в душ. Рори после школы отправился в гости к другу, но позабыл, когда мы условились встретиться. И Миллисент уезжает за сыном. Дженна собирается в своей комнате. Времени на домашний ужин у нас не остается, и мы решаем после церкви заглянуть в какой-нибудь ресторанчик. Рори хочет в итальянский, Дженна в мексиканский, а мне все равно.

Когда машина заезжает в гараж, я зову Дженну:

– Поехали отрываться!

Когда я так говорю, Дженна всегда хмыкает: в ее представлении я становлюсь похожим на настоящего папу.

Но сейчас она не произносит ни слова.

– Дженна?

Когда она не отвечает во второй раз, я поднимаюсь наверх и стучу в ее дверь. Дженна прикрепила к ней маленькую белую табличку, украшенную ленточками всех цветов радуги. На табличке пузырящимся почерком Дженны выведены два слова: «Нет, Рори».

Внизу открывается дверь гаража и из него доносится крик Миллисент:

– Готовы?

– Почти, – отвечаю я жене и снова стучу в дверь дочери.

Дженна не отвечает.

– Что там у вас происходит? – осведомляется Миллисент.

Дверь не заперта. Я приоткрываю ее на несколько дюймов:

– Дженна? С тобой все в порядке?

– Да, – раздается тоненький звук. Он доносится из ванной.

В нашем доме ни у кого нет только спальни. У каждого из нас свои апартаменты, с ванной комнатой, примыкающей к спальне. Четыре спальни, четыре с половиной ванные – так спроектированы все дома в Хидден-Оуксе.

– Давай выходи! – кричит Рори.

Миллисент поднимается по лестнице.

Я пересекаю спальню Дженны, обходя игрушки, одежду, обувь и наборы макияжа расцветающей девушки-подростка. Дверь в ванную открыта. В тот самый момент, когда я заглядываю внутрь, в коридоре у комнаты Дженны появляется Миллисент.

– В чем дело? – спрашивает она.

Дженна стоит на полу, выложенном белой плиткой; у ее ног валяются пряди темных волос. Дочь вскидывает на меня глаза – такие большие, каких я раньше не видел. Она отрезала себе все волосы. Почти до кожи, оставила не больше дюйма длины.

За моей спиной ахает Миллисент. Она кидается мимо меня к Дженне и обхватывает ее голову обеими руками:

– Что ты наделала?

Дженна, не моргая, переводит взгляд на мать.

Я молчу, хотя знаю ответ. Я понимаю, что сделала Дженна. И это понимание повергает меня в ужас; мое тело цепенеет, ноги прирастают к напольному коврику цвета хурмы.

– Какого… – Рори тоже уже в комнате; он глядит на свою сестру… на ее волосы на полу в ванной.

Дженна поворачивается ко мне и спрашивает:

– Теперь он меня не заберет?

– Господи Иисусе, – бормочет Рори.

Не Иисус.

Оуэн.

* * *

В церковь мы не идем. Мы вообще никуда не идем.

– Доктор, – резюмирует Миллисент. – Нашей дочери нужен доктор.

– Я знаю одного врача, – говорю я. – Он – мой клиент.

– Позвони ему. Нет, подожди. Может, нам не стоит обращаться к твоим клиентам? Может, им не следует знать об этом?

– О чем?

– О том, что нашей дочери требуется помощь.

Мы с женой смотрим друг на друга, не зная, что предпринять. Сюрреализм ситуации обескураживает обоих. Это для нас совершенно новая проблема. Ответ на все вопросы можно найти в книгах по воспитанию детей. У Миллисент их уйма. И там все прописано. В случае болезни ребенка – нужно обращаться к врачу. Если он устал, плохо себя чувствует – надо уложить его спать. Притворяется – пусть идет в школу. У сына или дочери проблема с другим ребенком – необходимо позвонить его родителям. Дитя закатывает истерику – лучше оставить его на время в покое.

Только о проблеме Дженны в этих книгах не сказано ни слова. Ни в одной из них не дается рекомендаций на предмет того, что нужно делать, если ваш ребенок боится серийного убийцу. Такого, как Оуэн.

Мы с Миллисент сидим в нашей спальне; разговариваем очень тихо. Дженна внизу, на диване. Смотрит телевизор с бейсбольной кепкой на голове. Рори сидит рядом с ней. Мы строго-настрого ему наказали не выпускать сестру из виду. А также запретили язвить над ней и глумиться. Хоть раз, но он делает то, что ему было велено.

Миллисент решает позвонить нашему семейному врачу. Доктор Барроу – не ее клиент. И мы уже много лет пользуемся его услугами. Он лечит наши осипшие горла и кишечные колики, проверяет, не сломал ли кто из нас кости и не заработал ли случайно сотрясения мозгов. Но я не думаю, что он может нам оказаться полезен в такой ситуации. Доктор Барроу – довольно пожилой человек. И может, верит, а может, и не верит в то, что психическое здоровье – реальность.

– Уже поздно, – говорю я Миллисент, – он не ответит.

– С ним свяжется служба клиентской поддержки. Они всегда знают, как найти доктора.

– Может, нам лучше…

– Я иду звонить, – прерывает меня жена. – Мы должны что-нибудь предпринять.

– Да, должны.

Кинув на меня взгляд, Миллисент хватает телефон. Редко, когда я не могу расшифровать значения ее взгляда. Но это тот самый случай. Впрочем, мне показалось, что в нем просквозила легкая паника.

Я спускаюсь вниз – посмотреть, как там Дженна. Они с Рори сидят на диване. И смотрят телевизор, уплетая сэндвичи с картофельными чипсами, которыми прослоены хлебные булки. Дженна вскидывает на меня глаза. Я улыбаюсь, пытаясь донести до нее: все в порядке, она в порядке, мир прекрасен, и никто не причинит ей вреда. Дочь отводит глаза и откусывает еще один кусок от своего сэндвича.

Мне не удалось внушить ей то, что хотелось.

Поднявшись снова наверх, я застаю Миллисент разговаривающей по телефону. Голос жены звучит спокойно; она объясняет секретарю-телефонистке, что дело срочное. И да – ей необходимо связаться с доктором Барроу прямо сейчас, несмотря на столь поздний час. Положив трубку, Миллисент выжидает минут пять, а потом снова набирает номер.

Наконец доктор Барроу перезванивает нам. Миллисент торопливой скороговоркой объясняет ему, что случилось. Что сотворила с собой наша дочь. В нервозной спешке Миллисент захлебывается словами. Для нее это удар. Это удар для всех нас, для всей нашей семьи.

У Дженны кризис.

Миллисент пытается что-то с этим сделать.

Рори – свидетель – остается в стороне от линии огня.

А я ношусь вверх-вниз по лестнице, проверяя состояние каждого, будучи сам не в состоянии что-либо решить. Я снова мечусь между всеми.

32

Доктор Барроу рекомендует нам обратиться к детскому психологу, который соглашается принять нас в субботу за двойной гонорар. Все в его кабинете бежевое – от ковра до потолка. Такое впечатление, будто мы оказались в чаше овсяной каши.

Психолог специализируется на таких случаях. Потому что они реальные. Он говорит, что Дженна не чувствует себя в безопасности. И подозревает, что под влиянием средств массовой информации у нее развилось тревожное расстройство. Хотя этот термин весьма условен, он не точно отражает ее психопатическое состояние. Тревога подталкивает Дженну совершать бессмысленные поступки. Разум здесь не задействован вообще.

– Вы можете твердить дочери, что она в безопасности, до тех пор, пока она не начнет повторять эти слова во сне, да только ничего не изменится.

Миллисент сидит перед доктором – так близко, насколько это возможно. Она провела всю ночь в комнате Дженны, почти не спала и выглядит ужасно. Я выгляжу не лучше. А Дженна спала ночью хорошо. Похоже, что, отрезав себе волосы, она успокоилась. Когда я пытаюсь сказать об этом доктору, он поднимает руку:

– Обман.

– Обман, – повторяю я, тщетно пытаясь подражать его тону, – в нем слишком много надменного высокомерия.

– Успокоение временное, пока очередная порция новостей не выбьет ее снова из колеи, – говорит психолог. До разговора с нами он провел целый час за общением с Дженной.

– Что же нам делать? – спрашивает Миллисент.

У психолога есть несколько идей, как вернуть Дженне ощущение безопасности. Во-первых, дважды в неделю нам надо привозить дочь к нему на прием. Стоимость каждого – 200 долларов. Медицинская страховка на эти консультации не распространяется. Оплата только наличными или по карточке. Во-вторых, мы должны делать все, чтобы Дженна ощущала нашу поддержку. Чтобы она не думала, будто мы ее можем оставить.

– Но мы и не оставляем ее, – пожимаю я плечами. – Мы всегда…

– Всегда?

– По крайней мере, девяносто процентов времени, – вставляет Миллисент. – Может быть, даже девяносто пять.

– Вы должны находиться при ней постоянно.

Жена кивает, как будто у нее есть волшебная палочка, по мановению которой так все и будет.

– И последнее, но не менее важное, – говорит психолог. – Избавьте ее от всех этих историй о серийном убийце и его жертвах. Не давайте ей смотреть телевизор или читать новости в Интернете. Я понимаю, что требую невозможного, учитывая возраст девочки и потребности нынешнего юного поколения. Но хотя бы попытайтесь. Не смотрите теленовости дома. Не обсуждайте при ней Оуэна или что-либо, с ним связанное. Постарайтесь вести себя так, словно он не имеет к вашей семье никакого отношения.

– А он и не имеет, – говорю я.

– Конечно, не имеет.

Мы выписываем доктору чек на приличную сумму и выходим из его кабинета. Дженна в комнате ожидания. По телевизору на стене транслируются мультики. Дженна смотрит на свой телефон.

Миллисент хмурится.

Я улыбаюсь и наигранно веселым тоном спрашиваю:

– Кто хочет позавтракать?

* * *

Выходные насыщены встречами: со всей семьей, с одной Дженной, с одним Рори, с обоими детьми и только с Миллисент. Так много встреч с Миллисент! К воскресному вечеру у нас уже готов новый свод правил, нацеленных на то, чтобы исключить из нашей жизни плохие новости. Просмотр новостных репортажей отныне под запретом, газеты тоже. По телевизору мы будем смотреть только кинофильмы и сериалы. Радио слушать мы также не будем. Хотя и телевизор, и радио легко заменяет Интернет. Дети пользуются им для развлечения, для школы, для общения.

Миллисент, тем не менее, пытается ограничить их доступ к сети. Она меняет в компьютерах детей пароли. Теперь никто не сможет выйти в Интернет без ее ведома и дозволения.

Мятеж.

– Тогда я не буду тут жить, – идет ва-банк Рори.

Дженна кивает в знак согласия с братом. Редкий случай солидарности.

Я соглашаюсь с детьми. Предложение Миллисент непрактичное, неработающее. Абсурдное.

Но я помалкиваю.

Рори переводит взгляд с меня на мать, сознавая тщетность своих потуг. Он уже перечислил все доводы, по которым идея со сменой пароля не будет работать. В их числе – и долгое отсутствие Миллисент на работе.

И тут Дженна выпаливает:

– Я провалю английский.

В яблочко!

Английский в этом году давался дочери тяжело. Она изо всех сил пыжилась, чтобы остаться на доске почета. И перспектива завалить этот предмет заставляет Миллисент изменить свое решение. Жена сокращает свод запретительных правил.

Родительский контроль, ноутбуки переносятся в гостиную, все новостные приложения из мобильников удаляются. Это, скорее, психологические меры, нежели практические. Но мы все все понимаем. Правда, я не знаю – будет ли Дженна следовать новым правилам.

Парикмахер пытается придать ежику на голове дочери стильную форму. Получается даже неплохо. Просто кардинально другая прическа. Миллисент накупает всевозможных шляпок и кепок – на случай, если Дженне захочется ее прикрыть. Жена вываливает их на обеденный стол, и Дженна примеряет каждую. А потом пожимает плечами.

– Симпатичные, – признает дочь.

– А какая тебе больше всего нравится? – спрашивает Миллисент.

Дженна снова пожимает плечами:

– Я не уверена, что мне нужна шляпа.

Плечи Миллисент слегка опадают. Она переживает за волосы Дженны больше дочери.

– Ладно, – говорит жена, собирая шляпки. – Я оставлю их в твоей комнате, на всякий случай.

Перед тем, как лечь спать, я захожу в комнату Рори. Он лежит в своей кровати и читает книжку комиксов. При моем появлении сын быстро прячет ее под подушку. Я делаю вид, что ничего не заметил.

– Чего тебе? – интересуется Рори. Раздражение во всем – в голосе, в жестах, во взгляде.

Я сажусь за его письменный стол. Книги, тетрадки, зарядные устройства. Полный пакет чипов и рисунок, на котором изображен не пойми кто – полумонстр, полугерой.

– Это несправедливо, – говорю я. – Ты ни в чем не виноват, но все равно должен жить со всем этим. И выполнять эти новые правила.

– Да уж, жертвовать собой ради остальных. На что не пойдешь для всеобщего блага…

– Что ты думаешь? – спрашиваю я.

– О чем?

– О твоей сестре.

Рори открывает рот, чтобы что-то сказать. Я вижу по его зеленым глазам, что он намерен немного поумничать.

Но сын сдерживается.

– Не знаю, – говорит он. – Слишком близко к сердцу она приняла всю эту историю.

– Историю с Оуэном?

– Ну да. Распереживалась даже сильнее обычного. Ты же знаешь, как она подвластна одержимости.

Сын намекает на способность Дженны чрезмерно концентрироваться на предмете. Будь то футбол, ленты для волос или пони. Рори называет это одержимостью, потому что сам он ни на чем не зацикливается.

– А как у нее дела в школе? – интересуюсь я.

– Нормально, насколько я знаю. Все еще популярна.

– Дай мне знать, если что, ладно?

Рори задумывается. Возможно, решает, что попросить взамен. Но потом кивает:

– Ладно.

– И не задирай ее без надобности.

– Это моя обязанность. Я же ее брат, – улыбается Рори.

– Понимаю, только не переусердствуй.

* * *

Поздним субботним вечером мы с Миллисент, наконец-то, остаемся одни. Я изнурен. Обеспокоен. И боюсь очередной истории об Оуэне, Наоми или Линдси.

Наоми. В первый раз за два дня мне пришло в голову, что Миллисент не покидала дом. Она была с Дженной, со мной, с нами с вечера пятницы. И мне становится интересно – а где же Наоми? Жива ли еще? Ей ведь нужна вода. Без воды она не выживет.

Раньше я все время гнал от себя мысли о Наоми. Я заставлял себя не думать о том, где она находилась и в каких условиях содержалась. И все же образы замаячили перед глазами. Те, о которых я слышал, – подземный бункер, подвал или звуконепроницаемая комната в обычном доме, стальные цепи и наручники, которые невозможно порвать или сломать.

Но может, все совсем не так? Может быть, Наоми просто заперта в комнате и свободно передвигается по ней. Может, в той комнате есть и кровать, и туалетный столик, и ванная, и даже холодильник? Она чистая и уютная. И никаких ужасов, пыток и всяких подобных вещей там не происходит. Может быть, у Наоми есть даже телевизор…

Или всего этого нет…

Я поворачиваюсь к Миллисент; она сидит в постели за своим планшетом и читает про детей, которые боятся того, что слышат по телевизору.

Мне надо расспросить ее о Наоми. Я хочу знать, где и как Миллисент ее удерживает. Но я опасаюсь ответа жены. Я не знаю, как я на него отреагирую. Смогу ли я сохранить над собою контроль? Да и что мне даст эта информация?

Если я узнаю, где Наоми, я поеду к ней. Мне придется это сделать. А что, если я увижу сцену худшего сценария? Что, если Наоми пристегнута наручниками к батарее в каком-нибудь грязном подвале и истекает кровью от пыток? Если я застану такую картину… я даже не представляю, что сделаю.

Может, убью ее. А может, отпущу.

Нет, лучше ни о чем не спрашивать Миллисент.

33

Воскрешение Оуэна сослужило свою службу. Никто не сомневается в том, что именно он похитил и убил Линдси. И что именно он удерживает сейчас у себя в плену Наоми. Теперь пришло время ему снова исчезнуть. Это единственный способ избавиться от нежелательных новостей. Больше никаких писем, никаких прядей волос. Больше никаких пропавших женщин. Никаких тел.

Нам необходимо выработать стратегию выхода. Ради Дженны.

В клубе продолжают обсуждать Оуэна. Я отказываюсь участвовать в этих разговорах. И выхожу из клуба – подальше от сплетен и кривотолков, подальше от Кеконы. У нас с ней по-прежнему всего два урока в неделю. Но она торчит в клубе каждый день. Я провожу весь день на корте – либо с клиентом, либо в ожидании следующего ученика. После двух минувших недель и прошедших выходных день проходит подозрительно нормально. Очень подозрительно. Что-то да должно нарушить его ход.

У меня урок с супружеской четой, проживающей в Хидден-Оуксе с самого начала. И он, и она двигаются на корте медленно. Но то, что они вообще могут двигаться, кое о чем говорит. По окончании урока мы все втроем направляемся в спортивный магазин. Я хочу взять кофе и взглянуть на свое расписание на неделю. Кратчайший путь в этот магазин лежит через клубный дом. И там я замечаю Энди, склонившегося над барной стойкой.

Я не виделся с ним после их расставания с Тристой. Тогда Энди выглядел как всегда: брюшко на талии, редеющие волосы, красное лицо от злоупотребления вином. Теперь он выглядит совсем иначе. На нем тренировочные штаны, по виду столетней давности. Его хлопчатобумажная брендовая рубашка хранит следы загибов, как будто он только что купил ее в магазине и, не гладя, на себя напялил. Энди чисто выбрит, но его волосы выглядят неухоженными. А напиток в его руке коричневый и чистый – безо льда и добавок.

Я подхожу к Энди – ведь он мой друг. Или был таковым, пока я не начал утаивать от него различные вещи.

– Привет, – говорю я.

Энди поворачивается ко мне, но радости на его лице я не подмечаю.

– Ба! Да это же наш профи. Теннисный профи, я хочу сказать. Хотя, возможно, ты – профи и в другом.

– В чем дело?

– О, думаю, ты знаешь, в чем дело.

Я мотаю головой. Пожимаю плечами. В общем, притворяюсь, что не понимаю, о чем речь.

– Ты в порядке?

– Нет, не совсем. Но тебе, пожалуй, лучше расспросить об этом мою женушку. Ты ведь ее хорошо знаешь, да?

Я не даю Энди возможности наболтать лишнего. Я беру его под локоть:

– Пойдем выйдем на свежий воздух.

К счастью, Энди не протестует. Он не говорит ничего, что могло бы обернуться для меня проблемами на работе.

Мы проходим через клубный дом, выходим на улицу и останавливаемся в арочной галерее. С обеих сторон ее обвивает ползучий плющ. Слева от нее спортивный магазин, справа – парковка.

Я встаю к Энди лицом:

– Послушай, я не знаю…

– Ты спишь с моей женой?

– О Господи, нет.

Энди смотрит на меня, он колеблется.

– Энди, я никогда не спал с твоей женой. Никогда!

Плечи друга слегка опадают – гнев покидает его. Энди мне верит.

– Но у нее с кем-то шашни.

– Только не со мной, – цежу я сквозь зубы. Я не намерен с ним делиться секретами Тристы.

– Но ты же видишь ее постоянно. Дважды в неделю, разве не так? Она же берет у тебя уроки тенниса?

– Уже не первый год. И тебе это известно. Но она никогда не упоминала ни о каком романе на стороне.

Сузив глаза, Энди впивается в меня взглядом:

– Это правда?

– Как давно мы друг друга знаем?

– С детства.

– И ты думаешь, что Триста мне дороже тебя?

Энди поднимает руки:

– Я не знаю. Она очень расстроилась из-за пропавших девушек. Даже перестала смотреть новости, – опустив глаза, Энди скребет ботинком по булыжнику: – Поклянись, что тебе ничего не известно!

– Клянусь.

– Ладно, извини, – бормочет он.

– Все нормально. Не хочешь перекусить? Время ланча! – я намеренно не упоминаю про выпивку.

– В другой раз. А сейчас я поеду домой.

– Ты уверен?

Энди кивает и уходит. Он не возвращается в клубный дом, а идет прямиком к парковке. Меня так и подмывает крикнуть ему вдогонку, что в таком состоянии ему не стоит садиться за руль. Но я этого не делаю. Парковщики его тормознут. Ответственность и всякое такое.

* * *

Мои уроки продолжаются. И никаких новостей. Никаких звонков, никаких новых потрясений. До тех пор, пока я по дороге с работы домой не заезжаю на мойку.

Я обычно проверяю свой одноразовый телефон, по меньшей мере, каждый второй день. Но тут я нарушил это правило. Слишком много всего навалилось. Слишком много других вопросов пришлось разруливать.

Телефон спрятан в запасном колесе, в моем багажнике. На мойке я опустошаю его. И вместе с остальными вещами достаю этот мобильник. Пока автомобиль моется, я его включаю. И нервно вздрагиваю, услышав сигнал о поступлении нового смс-сообщения.

И звук, и сам телефон старомодные. Это даже не смартфон – просто предоплаченный телефон, причем довольно увесистый. Он тяжелее, чем кажется на вид. Я приобрел его в дискаунтере несколько лет тому назад. Решился на его покупку я не сразу. Не то чтобы я не мог определиться с выбором модели – все предоплаченные телефоны похожи друг на друга. Просто я колебался, нужен ли мне вообще такой телефон. А потом ко мне подошла приятная продавщица и поинтересовалась, может ли она мне чем-нибудь помочь. Женщина выглядела слишком пожилой, чтобы превосходно разбираться в электронике, но оказалось, что она знала о ней все. И она была такой внимательной, такой терпеливой, что я засыпал ее вопросами. Ответы не имели значения. Меня не волновали технические подробности. Я пытался понять, стоит мне покупать второй мобильник, для разового пользования. И, по-моему, купил я его в итоге только потому, что не купить чего-нибудь у такой продавщицы было просто невежливо. Я отнял у нее слишком много рабочего времени.

С тех пор я и пользуюсь этим мобильником – иногда. Последнее сообщение от Аннабель. Я не думал о ней после того, как исключил ее из нашего с женой плана. У меня не было причин о ней думать – пока она сама не напомнила о себе. Точнее, прислала эсэмэску. Что толку звонить глухому человеку.

«Привет, незнакомец, давай еще разок выпьем что-нибудь. Да, это Аннабель☻»

Я понятия не имею, когда она отправила это сообщение. Оно поступило на мой телефон, только когда я его включил. Аннабель могла послать эсэмэску неделю назад. По крайней мере, прошла ровно неделя с тех пор, как я его проверял.

Стоит ли мне отвечать Аннабель? – задумываюсь я. – Написать хотя бы, что я ее не намеренно игнорю.

Моя машина все еще моется, и я прокручиваю экран мобильника. Перед эсэмэской от Аннабель – сообщение от Линдси. То, которое я намеренно проигнорировал. Ему уже пятнадцать месяцев.

«Мы классно провели время, Тобиас. До скорой встречи!»

Тобиас. Он никогда не должен был обретать свою собственную личность. И не должен был спать с другими женщинами.

Мы с Миллисент придумали его вместе. Случилось это в ту редкую холодную ночь во Флориде, когда температура опустилась ниже пяти градусов. Между горячим какао и мороженым появился на свет Тобиас.

– Ты не можешь изменить свой внешний вид, – сказала мне Миллисент. – Я имею в виду, не пользуясь париком или фальшивой бородой.

– Я не ношу париков.

– Значит, нужно придумать что-нибудь другое.

Именно я предложил притворяться глухим. Всего за несколько дней до этого я проводил урок с одним глухим подростком, и для общения мы пользовались мобильниками. Мне это запомнилось, и я выдвинул такую идею.

– Замечательно, – сказала Миллисент и поцеловала так, как мне нравится.

А потом мы стали придумывать мне имя. Оно должно было быть запоминающимся, но не редким и необычным. Традиционным, но не слишком простым. Остановились мы на двух вариантах: Тобиас и Квентин. Мне захотелось называться Квентином – из-за прозвища от этого имени. Квент, на мой взгляд, звучало лучше, чем Тоби.

Мы долго спорили с женой, взвешивали все «за» и «против». Миллисент даже уточнила происхождение этих имен.

– Тобиас происходит от еврейского имени Товия, – вычитала она в Интернете. – А Квентин – от римского Квинтинус.

Я пожал плечами. Меня не волновала этимология.

– Квентин происходит от римского слова, означающего «пятый», – продолжила Миллисент. – Товия – библейское имя.

– А что он сделал в Библии?

– Сейчас посмотрим, – Миллисент прокрутила экран и сказала: – Он изгнал демона, чтобы спасти Сару, а потом взял ее в жены.

– Я хочу быть Тобиасом, – заявил я.

– Ты уверен?

– Кто не хочет быть героем?

В ту ночь родился Тобиас.

Не многие люди встречали его на своем жизненном пути – только несколько барменов и несколько женщин. Даже Миллисент с ним не общалась. Тобиас – это почти что мое альтер эго. У него даже есть свои собственные секреты.

Я не отвечаю на послание Аннабель. Я отключаю мобильник и снова прячу его в багажнике.

34

Рождество шесть лет назад.

Рори восемь, Дженне семь. И оба начали спрашивать, почему у них только одна бабушка и один дедушка. Я никогда не рассказывал им о своих родителях. Никогда не объяснял, кем они были и как умерли. Вопросы детей заставили меня задуматься над тем, как мне им лучше это преподнести. Что именно нужно сказать.

Как-то ночью я спустился на кухню в надежде на то, что набитый живот сделает меня достаточно сонным, чтобы справиться с бессонницей. Я начал доедать – прямо из сотейника – остатки запеканки с бобами. Холодной, но не слишком противной. Я еще не доел ее, когда на кухню зашла Миллисент. Она схватила вилку и уселась рядом со мной.

– Что тебя так напрягает? – спросила жена. И, зачерпнув вилкой большой кусок запеканки, уставилась на меня в ожидании.

Я никогда не вставал посреди ночи, чтобы поесть. Миллисент это знала.

– Дети расспрашивают о моих родителях.

Миллисент приподняла брови, но ничего не сказала.

– Если я совру им, что их бабушка и дедушка были расчудесными людьми, а они потом узнают правду, они меня возненавидят. Ведь так?

– Возможно.

– Но они могут возненавидеть меня и по любой другой причине.

– Только на время, – сказала Миллисент. – Думаю, все дети проходят этап, когда они во всем винят родителей.

– И как долго он обычно длится?

Жена пожала плечами.

– Лет двадцать?

– Надеюсь, за это время они поумнеют.

Я улыбнулся. И Миллисент тоже улыбнулась.

Я мог сказать детям, что мои родители плохо обращались со мной. Физически. Психически. Даже сексуально. Я мог сказать детям, что они меня били, связывали, прижигали сигаретными окурками и заставляли ходить в школу и обратно по дороге, поднимавшейся в гору. Но они этого не делали. Я вырос в прекрасном доме в прекрасном районе, и никто меня даже пальцем не трогал. Мои родители были утонченными, вежливыми людьми, которые могли скороговоркой перечислить хорошие манеры, разбуди их посреди ночи.

Но, вместе с тем, они были ужасными, холодными, бессердечными людьми, которым не следовало становиться родителями. Они отказывались понимать, что ребенок не в состоянии сосредоточиться на чем-либо одном.

Финальный аккорд прозвучал перед моим отъездом за рубеж. Когда я сказал родителям, что хочу отдохнуть от учебы в колледже и отправиться в путешествие, они дали мне энную сумму денег. Я купил билет с открытой датой вылета и выпил несколько дюжин рюмок. Энди и еще два приятеля решили присоединиться ко мне. Мы разработали спонтанный план и условились о дате вылета. И я не признался тогда ни им, и никому другому, что ужасно трусил.

За несколько часов до вылета я все еще паковал вещи, все еще решал, какие футболки мне взять с собой и понадобится ли мне теплая куртка. Я пребывал в диком возбуждении. Я смертельно боялся уезжать из Хидден-Оукса. Я боялся покидать свою детскую спальню, стены в которой были раскрашены так, что создавалась иллюзия, будто я нахожусь в синем небе, в окружении звезд. Я устал гадать о том, что было за ее пределами, за необъятной гладью океана. Я устал мечтать о дальних странах и решил увидеть их своими глазами.

Но в то же время я не представлял себе, что могло поджидать меня там. Я уже потерпел фиаско в теннисе. И не смог поступить в хороший колледж. Средненький теннисист, средненький студент. Что, если, и покинув родные края, я не смог бы себя обрести? Ну и ладно, – утешал я себя. – Все лучше, чем и дальше чувствовать себя сыном, которому не стоило рождаться.

Я искренне надеялся, что не вернусь больше домой и не увижу снова стен, окрашенных под небо.

Мои родители не повезли меня в аэропорт. Я вызвал такси, потому что постеснялся попросить друзей и их родителей захватить и меня. Была среда, утро. Мой рейс был рано, только начало светать. Я, моя мать со своей традиционной чашечкой кофе и мой отец, уже одетый, – мы все стояли в холле, на сверкающей плитке, в окружении зеркал. В вазе на столе в центре холла пылали ярко-оранжевые хризантемы. Над нашими головами лучи восходящего солнца играли с кристаллами люстры, отбрасывая на лестницу дивную радугу.

И в этот миг посигналил таксист. Мать поцеловала меня в щеку. Отец пожал мне руку.

– Па, я хотел…

– Счастливого пути, – произнес он.

Я сразу позабыл, что собирался сказать. И вышел из дома. Больше я родителей не видел.

* * *

В конечном итоге я не стал врать детям. Я сказал им, что их бабушка и дедушка погибли в нелепой автокатастрофе и оставили нас на многие-многие годы.

Я не рассказал им всего – только часть. Так посоветовала Миллисент. Мы вместе решили, что им сказать. Чтобы все выглядело официально, мы устроили семейное собрание. Ведь Рори и Дженна были еще такими маленькими. Возможно, это было не совсем честно по отношению к ним, но мы так решили.

Мы сели в гостиной. Дженна была уже в своей желтой пижаме с рисунком из воздушных шариков. Дочке нравились воздушные шарики, а сыну нравилось их хлопать. Темные волосы Дженны были острижены по подбородок, а лоб скрывала кокетливая челка, из-под которой сверкали любопытством темные глаза.

Рори был в тренировочных штанишках и синей футболке. Когда сыну исполнилось семь, он заявил, что слишком стар, чтобы носить пижаму. Мы сможем это пережить – решили мы с Милисент. И жена перестала покупать Рори пижамы.

Мне было тяжело смотреть на их крошечные, доверчивые личики и говорить, что иногда родителям лучше не заводить детей.

– Не все люди могут быть родителями, – сказал я. – Как и не все люди хорошие.

Первой отозвалась Дженна.

– Я уже знаю про незнакомцев, – сказала она.

– Не все в твоей семье хорошие. Или были хорошими, – продолжил я.

Сморщенные лица. Недоумение.

Я проговорил десять минут. Ровно столько мне потребовалось, чтобы объяснить своим детям, что их бабушка и дедушка не были хорошими родителями.

Вся ирония в другом: то, что я сделал с Холли и остальными, может обернуться для меня печальными последствиями. Как знать, может быть, в один из дней, Рори и Дженна заведут похожий разговор со своими детьми и скажут им то же самое обо мне и Миллисент.

35

Я предполагал, что на ДНК-анализ пряди Наоми уйдет больше недели. Возможно, потому что в кино такие тесты всегда делаются очень быстро, я считал иначе. На настоящий анализ ДНК действительно требуются месяцы. Но не на предварительные тесты. И не тогда, когда полиция пытается разыскать женщину, которая еще, возможно, жива.

ДНК-анализ показывает: с вероятностью более 99 процентов волосы принадлежат Наоми.

Кекона – единственная, кто сообщает мне эту новость. Наши регулярные уроки тенниса превращаются в курсы криминалистической экспертизы, потому что теперь ее хобби – это телерепортаж и документальные фильмы и о настоящих преступлениях. А в них исчезновение и/или убийство женщин – частые темы.

– Всегда молодые, красивые и в основном невинные, – говорит Кекона, перечисляя характеристики жертв, ставших героинями подобных программ. Она попивает кофе, и я подозреваю, что это – не первая ее чашка. – Хотя есть сюжеты и с проститутками – в качестве поучительных историй.

– И что потом? – спрашиваю я.

– Что вы имеете в виду?

– Что происходит потом, после того, как исчезает молодая, красивая и в основном невинная женщина?

Кекона поднимает вверх обе руки, как будто пытается успокоить расшумевшуюся аудиторию.

– Вариант первый – бойфренд. Потому что он – ревнивый собственник. Либо бывший бойфренд, который тоже – ревнивый собственник.

– Разве это один вариант?

– Да. Вариант второй – незнакомец. Это может быть психопат/ сталкер/ социопат/душевнобольной человек/серийный убийца. Кто-то из них.

Кекона не открывает мне америки. Я тоже смотрю телевизор. Хотя последние дни я его не включал. Потому что новости до сих пор под запретом в нашем доме. Я пропустил репортаж Джоша о результатах ДНК-анализа. Но сделал себе зарубку в памяти – посмотреть его в сети.

– Возможный исход? – произносит Кекона так, словно я ее об этом спросил. – Смерть. Изнасилование и смерть. Пытки, изнасилование и смерть.

Добавить к этому нечего.

– Правда, случается, что кто-нибудь выживает, – добавляет Кекона.

– Но не часто.

– Даже в кинофильмах, – кивает Кекона.

Мы возвращаемся к игре в теннис. Но через некоторое время у меня вызревает еще один вопрос к своей клиентке:

– Как вы думаете, почему так популярны истории о пропавших женщинах?

– Ничто так не берет за душу, как девица в беде.

* * *

Запрет на новости в нашем доме изначально был лукавством, потому что у всех у нас в мобильниках имеется Интернет. И каждому из нас уже известны результаты ДНК-теста. После ужина Миллисент ведет меня в гараж. «Ночное свидание» экспромтом.

Жена хочет обсудить результаты теста с Дженной. Прошло меньше недели с того дня, как дочь обрезала себе волосы. Но она выглядит оправившейся. Даже счастливой. Миллисент беспокоится, как бы ни случился рецидив. Во что он может вылиться, я без понятия. Я вообще склонен думать, что Дженна не страдает паранойей. Она просто перестраховалась. Кому захочется быть похищенной психопатом/ сталкером/ социопатом/ душевнобольным человеком/ серийным убийцей? Уж точно не моей дочери.

Пока мы сидим в машине, Миллисент описывает свой план – как нам следует вести себя с дочерью. Мы не должны ее огорчать, но и игнорировать новости тоже не должны. Нам не следует кричать на Дженну или ругать ее, но мы не можем быть ей друзьями. Мы должны обсуждать с ней любые вопросы, но не читать лекций и нотаций. Мы должны успокаивать ее, но не сюсюкаться, как с малым ребенком. Миллисент все время повторяет слово «мы», как будто это наш план, а не сугубо ее.

– Как она? – спрашиваю я.

– Сейчас вроде бы нормально. Но и на прошлой неделе все вроде было нормально, а потом она взяла и отрезала…

– Я не о Дженне.

Миллисент вскидывает в замешательстве голову. В глазах проскальзывает раздражение. Но через миг они снова излучают спокойствие.

– Мы говорим о Дженне, – уходит от вопроса жена.

– Она еще жива? – проявляю я настойчивость.

– Да.

Мне хочется забрать свой вопрос назад. Мне хочется сказать что-нибудь, от чего Миллисент засмеется, мой адреналин подскочит, и нам обоим станет хорошо.

Но мне ничего не приходит на ум.

Мы смотрим друг на друга; глаза Миллисент настолько темны, что походят на черные дыры. Я не свожу с нее взгляда до тех пор, пока не сознаю: я должен либо перестать буравить жену глазами, либо спросить у нее, где Наоми.

Я отвожу глаза.

Миллисент выдыхает.

Я захожу вслед за ней в дом. В общей комнате мы присаживаемся на диван, на котором Дженна и Рори смотрят телевизор. Рори первым замечает, что мы смотрим на них, а не на экран. И уходит к себе.

«Все идет хорошо», – думаю я. Дженна слушает, кивает и улыбается. Когда Миллисент спрашивает дочь, есть ли у нее какие-нибудь вопросы, Дженна мотает головой. Когда я справляюсь у нее о самочувствии, она отвечает:

– Все нормально.

– Ты все еще боишься? – уточняет Миллисент.

Дженна встает и проводит руками по своим коротким волосам:

– Нет.

– Оуэн не причинит тебе вреда.

– Я знаю.

Раздраженный тон убеждает. Она выглядит нормально и говорит, как обычно. Только стрижка теперь короткая.

* * *

Позднее мы с Миллисент встречаемся в нашей комнате. Миллисент готовится к новому дню – фланирует между спальней и уборной, убирая одни вещи и доставая другие. Моя жена всегда все проверяет перед сном – чтобы утром было легче собираться. Суетливая беготня и метание не про нее. Как и опоздания.

Я наблюдаю за женой. Ее рыжие волосы распущены, беспорядочно колышутся, и Миллисент постоянно приглаживает их рукой. На ней термобелье из узелковой пряжи и полосатые носочки. Ее старомодные ночные наряды совершенно не соответствуют ни ее облику, ни ее характеру. Я не раз говорил ей, что они дурацкие. Но сегодня вечером я этого не говорю. Вместо этого я спускаюсь в холл и проверяю Дженну.

Она спит, угнездившись между оранжевыми простынями под белым ватным стеганым одеялом. Лицо дочери спокойное, даже безмятежное. Испуга на нем нет.

Я возвращаюсь в нашу комнату. Миллисент уже в постели, и я ложусь рядом с ней. Жена косится на меня. И мне кажется, что она собирается вернуться к нашему разговору в гараже. Но вместо этого Миллисент выключает свет. Как будто этот разговор ничего не значил.

Я дожидаюсь, когда ее дыхание замедлится, встаю и снова наведываюсь к Дженне.

Встав во второй раз, я уже больше не ложусь. За ночь я еще трижды проверяю сон дочери. А в перерывах смотрю телевизор. Около двух часов ночи, за просмотром старого фильма, меня смаривает сон. А пробудившись, я вижу перед собой лицо Оуэна. По телевизору показывают документальный фильм об этом убийце.

Некоторые фильмы об Оуэне кишат подробностями его преступлений. До сих пор у меня получалось их избегать. Точно так же, как я избегал читать в публикациях о том, что Оуэн делал со своими жертвами. На этот раз мне это не удается. Потому что я просыпаюсь не в то время. Сразу после того, как я вижу в телевизоре лицо Оуэна, кадр сменяется. На экране появляется комната, в которой он держал одну из своих жертв.

Этот фильм предназначался для суда над Оуэном, который так и не состоялся. Он был снят пятнадцать лет назад ручной камерой, и по пляшущим кадрам можно понять, как сильно тряслись руки у оператора. Оуэн переделал заброшенную автобусную остановку для отдыха пассажиров. Он снес перегородку между комнатами отдыха для мужчин и женщин. Выложенные кафелем полы, похоже, были когда-то белого цвета. Теперь они зеленовато-коричневые. От былой обстановки остались один туалет, раковина, матрас и стол. По стенам вверх и вниз тянутся трубы; они выходят из земли, бегут по потолку и спускаются вниз с другой стороны, вонзаясь в бетонный пол. Их размер идеально подходит для наручников. И пара их до сих пор прикреплена к одной из труб.

Видеокамера судорожно дергается и фокусируется на полу. И я различаю на нем капельки крови. Красные пятнышки повсюду, как будто кто-то потряс над полом кистью, смоченной в красной краске. Камера движется по полу в угол помещения. Там крови уже больше. Ею замазан весь низ стены. Как будто та, кому она принадлежала, стояла на коленях или в согнутом положении.

Ракурс снова меняется. Теперь в кадре матрас. Я представляю, что на нем лежит Наоми. И переключаю канал.

36

Проходит два дня прежде, чем я слышу о Тристе. Мне о ней говорит Миллисент.

Субботний вечер. Рори наверху, Дженна осталась ночевать в доме своей подружки. Раз они не могут меня видеть, я плюхаюсь на диван и задираю ноги на стол. Делать это в нашем доме запрещено – и мне, и детям. Но, когда Миллисент присаживается рядом со мной, она меня не попрекает.

И это заставляет меня мгновенно убрать со стола свои ноги. Уж слишком странная реакция жены.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Миллисент кладет свою руку мне на руку. И меня охватывает уже беспокойство. Даже паника.

– Миллисент, не молчи…

– Триста, – коротко бросает она.

– Что Триста?

– Мне позвонила ее сестра. Энди слишком потрясен и подавлен, чтобы с кем-нибудь разговаривать.

– Ее сестра? Зачем ей тебе зво…

– Триста совершила суицид.

Я трясу головой, как будто глаза ничего не видят. Как будто уши не услышали только что сказанных слов: Триста покончила жизнь самоубийством.

– Мне очень жаль, – говорит Миллисент.

Я сознаю, что это – правда, и внутри меня все холодеет:

– Я не понимаю…

– Судя по тому, что сказала ее сестра, этого не понимает никто. Особенно Энди.

– Как? – спрашиваю я.

– Она повесилась на штанге душа.

– О Господи!

– Я знала, что у них были проблемы. Но мне даже в голову не приходило, что Триста настолько удручена.

Миллисент понятия не имеет об истинной причине самоубийства Тристы – я ведь ничего ей о ней не рассказывал. Я ни разу не обмолвился жене, что Триста встречалась с Оуэном. И продолжала любить его даже в браке с Энди.

Мой ужин словно прожигает в желудке дыру. Я бросаюсь в ванную. Меня рвет. Миллисент останавливается в дверях, спрашивает, все ли в порядке. Я отвечаю «да», хотя снова ощущаю позывы к тошноте.

– Я просто переел, – говорю я жене.

Она подходит ко мне и щупает мой лоб; он теплый. Я сажусь на пол и, прислонившись к стене, машу ей рукой в знак того, что со мной все нормально.

Миллисент уходит. Я закрываю глаза, прислушиваюсь, как она роется на кухне в холодильнике, выискивая еду, которая могла спровоцировать у меня рвоту.

Мне хочется сказать ей, что еда тут ни при чем, что меня тошнит от нас самих. У нас есть дочь, которая ходила в школу с ножом, а потом отрезала себе волосы. Теперь умерла женщина. Не Наоми, а другая. Она умерла из-за Оуэна. Из-за меня. Ведь это я писал от его имени письма Джошу.

Миллисент прибегает обратно в ванную с пузырьком розового лекарства. Я опустошаю его, и меня снова вырывает.

* * *

Церемонию погребения проводит похоронное бюро Элтона. На том же кладбище, где была похоронена Линдси. Я не ходил на ее похороны, но читал о них. Линдси хоронили в закрытом гробу – из-за того, что с ней сделала Миллисент. Триста лежит в открытом гробу.

Энди – все еще ее муж, и все хлопоты по прощанию с ней он взял на себя. Зал большой, но все места в нем заняты. «Тристе было бы приятно узнать, что на ее похороны пришла куча народу», – мелькает у меня в голове. Собравшиеся облачены в свои лучшие черные костюмы. Кто-то явился, чтоб воздать последние почести усопшей, кто-то – просто поглазеть. Я пришел, потому что был обязан прийти.

Миллисент пришла вместе со мной, хотя она до сих пор не понимает, почему Триста покончила с собой. Этого никто не понимает. Несколько дней завсегдатаи клуба обсуждали ее разрыв с Энди, депрессию, финансовые проблемы. В любой момент она могла стать в их разгулявшемся воображении наркоманкой, алкоголичкой, нимфоманкой. А, может, она была беременна, но потеряла ребенка? Или была неизлечимо больна…

Похоже, никто не помнил, а, скорее всего, даже не знал, что лет двадцать назад Триста встречалась с Оуэном Оливером Рили.

На похоронах присутствует сестра покойной – брюнетка, крупнее Тристы. Она рассказывает, что Триста нянчила ее, пока родители работали, – кормила ее, стирала пеленки, а потом и одежду.

– Мы выросли на другом конце города. Триста не всегда жила в Хидден-Оуксе.

Это звучит как упрек. Младшая сестра Тристы до сих пор живет на другом конце города. И она ни словом не обмолвливается об Энди.

Следом держит речь одна из подруг Тристы – такая же стройная и светловолосая. Она долго и утомительно рассказывает о том, что Триста всегда была готова выслушать, посочувствовать и помочь и энергично бралась за любое новое дело.

Последним выступает Энди. Он постригся с тех пор, как я его видел в последний раз. И одет он не в тренировочный костюм, а в строгий черный смокинг. Энди вспоминает о том, как он познакомился с Тристой. Она тогда проходила неоплачиваемую стажировку в музее, все еще надеясь найти работу со своим дипломом историка искусств. Энди пришел в музей на благотворительный вечер, и их дорожки пересеклись у одной из скульптур. Триста рассказала ему о ней.

– Я был заворожен ею. Тем, как она говорила и что она говорила, даже тоном ее голоса. Я не могу подобрать другого слова. Триста была обворожительна, – Энди запинается, борется со слезами, но потом всхлипывает.

Никто не шевелится.

Я оглядываюсь по сторонам. Меня снова тошнит.

К Энди подходит его брат и шепчет что-то ему на ухо. Сделав глубокий вздох, Энди берет себя в руки. И продолжает говорить. А я раздумываю над тем словом, которым он охарактеризовал Тристу, – «обворожительная».

Когда Энди заканчивает свою речь, все направляются за гробом Тристы до могилы – сказать ей последнее «Прощай». Точнее, почти все. Лишь некоторые гости не решаются последовать за гробом. Мы с Миллисент идем.

Гроб сделан из такого темного дерева, что кажется почти черным. А внутренняя обивка персиковая, очень нежного оттенка. Этот цвет как нельзя лучше подходит белокурым волосам Тристы и абрикосовой губной помаде. Тристе идет этот цвет, и я радуюсь тому, что кто-то угадал, как ее надо загримировать.

А вот наряд Тристы совсем не вяжется с ней. Темно-синее платье с длинными рукавами, на шее нитка жемчуга, в ушах сережки-гвоздики, тоже с жемчугом, – все это не в стиле Тристы. Такое ощущение, будто кто-то купил этот комплект накануне погребения, потому что решил, что ее нужно похоронить в чем-то величаво-торжественном, а не в том, во что она любила наряжаться.

Это меня расстраивает. Мне не по душе мысль о том, что Триста будет пребывать в вечности в ненавистном наряде. И я тешу себя надеждой, что она не видит с небес свои похороны.

– Она выглядит прекрасно, – говорит Миллисент

Если бы я мог что-нибудь сказать Тристе, я бы попросил у нее прощения. За этот наряд, за свои расспросы об Оуэне, за то, что мы с Миллисент его воскресили.

Я бы также сказал ей, что Энди прав. Она обворожительна. Я знаю это, потому что понимаю, что имел в виду Энди.

И Миллисент обворожительна. Именно так я бы ее описал. Она была обворожительна, когда мы познакомились. Она обворожительна сейчас. Если бы она умерла и мне пришлось говорить на ее похоронах, я бы сказал то же, что и Энди. Если бы мне пришлось описывать, насколько она была обворожительна, сознавая при этом, что я больше никогда с ней не увижусь, я бы потряс небесам кулаком. Или тому, кто мне порушил всю жизнь. Энди порушил жизнь я. Его друг.

37

Мужчина на телеэкране слишком тучный и нездоровый на вид, полумертвый в свои пятьдесят с хвостиком. У него мягкое, округлое брюшко, руки уже начинают дрожать, а на голове топорщится ежик седых волос. Я хорошо знаю людей такого типа. Мои клиенты такие же или были такими же.

Джош берет у него интервью перед отелем «Ланкастер». Этот человек первым говорит, или, скорее, намекает, что Наоми была не такой девушкой, как ее все описывают.

– Я не хочу сказать, что она делала что-то плохое, – подчеркивает толстяк. – Просто я думаю, что мы должны быть честны насчет Наоми, если хотим ее найти.

Он приезжал в наш городок дважды в месяц по работе и был частым гостем в «Ланкастере». И он несколько раз встречался с Наоми, как и с некоторыми другими постояльцами.

– Скажем так: она не всегда общалась с гостями отеля только по рабочим вопросам.

– Вы можете высказаться конкретнее? – спрашивает Джош.

– Не думаю, что мне нужно это делать. Люди достаточно умны, чтобы понять, что к чему.

Этот человек первый, кто упоминает о делишках Наоми на стороне. И не последний.

Один за другим на экране появляются сотрудники отеля, утверждающие, что знают всю подноготную Наоми. Она спала со многими мужчинами. Некоторые из них были гостями отеля. Никто из интервьюируемых не говорит о деньгах. Это был секс ради секса. Наоми не была проституткой. Она была двадцатисемилетней женщиной, которая переспала не с одним постояльцем гостиницы.

Первый из ее любовников скрывает свою личность. На телеэкране его силуэт размыт, голос искажен.

– Вы останавливались в отеле «Ланкастер»?

– Да.

– И вы были знакомы с портье по имени Наоми?

– Да.

– И у вас был с ней секс?

– Мне стыдно признаваться, но – да.

По его словам, Наоми была агрессором. Она сама ему навязалась.

На экране сменяются мужчины. Новые тени, искаженные голоса. Все сохраняют инкогнито. Никто из мужчин, спавших с Наоми, не называет себя. Не потому что они все женаты – некоторые из них холосты или разведены. Просто никто из любовников Наоми не желает признать, что был всего лишь «одним из ее мужчин». Или одной из ее побед. Кто-то в репортаже называет их именно так.

В клубе разговоры принимают другой оборот. Люди перестают ругать репортеров за копание в чужом белье. А некоторые даже прекращают называть Оуэна чудовищем. Теперь все задаются другими вопросами. Могла ли Наоми избежать того, что с ней случилось, и как? Могла ли она не стать жертвой?

Кекона на коне. Новые факты о Наоми подтверждают ее теорию о том, что беда приходит к тем людям, которые ее ищут. По ее мнению, от секса всегда одни проблемы.

По телевизору теперь только и говорят, что о личной жизни Наоми. Джош не сходит с экрана. Он на переднем плане; каждый, кто дает интервью, подходит сначала к нему. И чем больше я слушаю этих людей, тем сильнее ощущаю, будто меня гипнотизируют. Сейчас Наоми – один человек, а в следующую минуту – совсем другой.

Я даже обсудил это с Миллисент. Первый раз мне представился случай поговорить об этом с женой после нашего последнего визита с Дженной к психологу. Мы отвезли дочь обратно в школу, где она присоединилась к подружкам, украшавшим спортзал к предстоящему сбору пожертвований. А потом Миллисент довезла меня до клуба, у которого я припарковал свою машину. Она включила радио, и из него полились новости. Диктор сообщил, что еще один мужчина, пожелавший, как и остальные, сохранить анонимность, признался, что переспал с Наоми в отеле «Ланкастер». Это уже седьмой.

– Замечательно, – сказала Миллисент.

– Замечательно?

– Пока они говорят о Наоми или об Оуэне, нам нечего опасаться.

Я хочу воспитать Дженну. Но как вся эта история скажется на ней? И, хотя я истово желаю, чтобы моя дочь оставалась до конца жизни девственницей, даже я готов признать, что это ненормально.

Миллисент сжала мне руку:

– Ты был прав насчет Аннабель. С ней бы так не получилось.

Это правда. И я в ответ тоже сжимаю руку Миллисент.

* * *

Я поднимаюсь наверх и захожу в комнату Дженны – пожелать ей спокойной ночи. Дочь лежит в постели, читая бумажную книгу, потому что ее планшет остался внизу. Ее волосы уже немножко отросли, и прическа теперь выглядит очень стильно. Дженна смотрит на меня поверх книги, спрашивая глазами, зачем я пришел.

Я присаживаюсь на краешек ее кровати.

– Ты хочешь поговорить? – произносит уже вслух Дженна.

– Ты становишься слишком умной для меня.

Дочь сужает глаза:

– Почему ты мне льстишь?

– Льщу? Ну, это уже слишком надуманно.

Дженна со вздохом откладывает книгу в сторону. А я чувствую себя глупо (что случается довольно часто, когда я общаюсь со своими детьми).

– Как ты? – спрашиваю я дочь.

– Прекрасно.

– Я серьезно. Поговори со мной.

Дженна пожимает плечами:

– Я в полном порядке.

– Тебе нравится доктор?

– Наверное.

– Ты больше не боишься Оуэна?

Еще одно пожатие плечами.

Последние несколько недель наши беседы с дочерью проходят именно так. А раньше было иначе. Дженна всегда рассказывала мне о своих друзьях и учителях – что сделал тот и что сказал другой. Она могла болтать до бесконечности, позволь я ей это.

Я даже знал о ее первом увлечении. Оно сидело перед ней на уроке английского. Вот почему этот предмет стал даваться моей дочери с трудом.

А теперь Дженна со мной не делится. И все из-за этого психолога. Похоже, она сильно устает от бесед с ним.

Я наклоняюсь и целую ее в лоб. И в этот момент уголком глаза замечаю что-то блестящее. Между кроватью и тумбочкой из-под матраса что-то торчит. Я видел это на нашей кухне.

Моя дочь взяла с кухни еще один нож и спрятала его под своим матрасом. Я ничего не говорю.

Я просто желаю ей спокойной ночи и выхожу из комнаты, прикрыв за собою беззвучно дверь. Проходя мимо комнаты Рори, я слышу, что он разговаривает по телефону. Я собираюсь зайти к нему и сказать, чтобы он ложился спать. Но тут же понимаю, что сын обсуждает Наоми.

Невозможно оградить наш дом от новостей.

38

Я кое-что утаивал от Миллисент. Как ту поломку грузовика много лет назад.

Я не рассказал жене, что Триста встречалась с Оуэном Оливером Рили. И ни разу не упомянул, что именно по этой причине она бросила Энди и покончила с собой.

Я не рассказал жене о Петре – женщине, которая заподозрила, что я не глухой. А сейчас вспоминать о ней глупо. Да и бессмысленно.

И я не рассказал жене о Рори, о его шантаже, потому что тогда бы мне пришлось рассказать и о Петре.

А еще была Кристал.

Миллисент никогда не хотела, чтобы ей кто-нибудь помогал по хозяйству. Она не верила, что чужой человек сможет убраться в нашем доме так, как это делала она. И она не желала, чтобы кто-то посторонний воспитывал ее детей. Единственный раз мы наняли прислугу несколько лет назад, когда оба были настолько загружены работой, что уже не могли все успеть без сторонней помощи. Это было как раз после убийства Холли. До всех остальных.

В обязанности Кристал входило отвозить детей в школу и спортивные секции и привозить их обратно домой. Красивая молодая женщина, Кристал никогда не опаздывала и по-доброму относилась к детям. Она проработала у нас, пока Миллисент не решила, что мы больше в ней не нуждаемся.

Но прежде этого Кристал меня поцеловала.

Это произошло, когда Миллисент улетела в Майами на конференцию с коллегой по имени Купер. Мне он никогда не нравился.

В отсутствие жены Кристал хлопотала по дому больше обычного. Она забирала детей из школы и готовила для них дома обед. В один из дней мы оказались с ней наедине. Тогда-то все и случилось.

В обеденный перерыв я заскочил домой перекусить. И Кристал была там одна, потому что дети находились в школе. Она приготовила для нас по паре сэндвичей, и, поедая их, мы разговорились о ее семье. Обычный разговор. Ничего такого, никаких намеков на то, что Кристал надумала со мной пофлиртовать. А потом я направился к холодильнику, а она к мойке, и мы столкнулись.

Кристал не отстранилась.

Я тоже, честно говоря. Возможно, я хотел посмотреть, что она будет делать.

А она взяла и поцеловала меня.

Я отпрянул. Я тогда не изменил Миллисент. Я даже об этом не подумал. Я подумал о том, что моя жена находится в Майами в обществе коллеги мужского пола. Сказать что-то Кристал я не успел – она извинилась и вышла из комнаты. А потом мы вроде бы больше ни разу не оставались наедине.

Я собирался рассказать об этом случае Миллисент при встрече в аэропорту Орландо. А потом решил не рисковать.

Сейчас я размышляю над этим потому, что уверен: не только у меня имеются тайны от своей второй половинки. Полагаю, что и Миллисент мне иногда лжет. Я заподозрил это, когда заболела Дженна. Я примчался домой с работы, но опоздал. Мы должны были пойти на вечеринку, которую устраивала ассоциация ипотечных брокеров. Миллисент носилась по дому, Рори играл в видеоигры, а Дженну тошнило в ванной. В тот вечер Миллисент пошла на вечеринку одна. Я остался дома с дочерью.

Мы уже обращались к врачу по поводу ее желудочно-кишечных проблем. Наш семейный доктор считает, что я слишком сильно переживаю по этому поводу. Он утверждает, что дети постоянно страдают расстройством живота. Но после воскресения Оуэна эти расстройства у Дженны стали случаться гораздо чаще. И это наводит меня на мысли о том, что дочь так и не избавилась от своего страха перед Оуэном. И физически этот страх проявляется в тошноте.

Я высвечиваю в мобильнике календарь и пытаюсь установить, как часто тошнило Дженну. Первый раз это случилось в ту ночь, когда мы были с Линдси. Я тогда оставил ее с Миллисент, чтобы вернуться и посидеть с Дженной.

А с тех пор как тело Линдси нашли, я не перестаю задаваться вопросом: а что бы случилось, не заболей наша дочь? Убили бы мы с женой Линдси той ночью? Или Миллисент призналась бы мне, что решила оставить ее на время в живых? И где она ее держала, когда находилась на работе? Как она умудрялась продавать все эти дома и прятать Линдси целый год?

Слишком много вопросов, на которые я не знаю ответов. У меня есть секреты от жены. Почему же и ей не иметь от меня тайн?

* * *

Мой первый порыв был глупым. Я подумал – а не проследить ли мне за Миллисент, чтобы выяснить, что она делает и где скрывает Наоми. Но, чем больше я размышляю над этой идеей, тем яснее сознаю: это невозможно. Моя жена слишком хорошо знает мою машину. Она знает ее номер. Она сразу же заметит меня.

К тому же мне нужно работать. У меня скользящий график работы.

Впрочем, мне не обязательно следить за женой самому. Это могут сделать за меня современные технологии. Пятиминутный поиск в Интернете убеждает меня, что нужные мне приборы имеются, и они работают точь в точь как в кинофильмах. Я покупаю GPS-маячок на магните. Все, что мне остается сделать, – это нажать на нем кнопку питания, прицепить к днищу автомобиля Миллисент и залогиниться в приложении на своем мобильнике, чтобы видеть, где находится ее автомобиль. Это приложение также регистрирует и записывает адреса всех мест, где жена останавливается. Так что мне не нужно следить за ней постоянно. Вся программа стоит на удивление дешево, даже с налогом за информацию в масштабе реального времени. Оказывается, шпионить за кем-то в наши дни проще простого!

Я стараюсь относиться к слежке за женой легко, и технически она легко осуществима. Но на кону – моя психика. И мой брак.

Даже купив умное устройство, я не сразу решаюсь его задействовать. Прибор лежит в багажнике моей машины, а моя голова идет кругом от противоречивых мыслей. Я не хочу разрушать свой брак и свою семью. А именно это случится, если Миллисент узнает, что я за ней шпионю. Мне претит следить за женой, и все же я желаю знать, что она делает.

Когда я возвращаюсь с работы, Миллисент уже дома; и ее автомобиль стоит в гараже. Мне хватает секунды, чтобы прикрепить к нему GPS-трекер.

Уже вечером мне приходит в голову, что Миллисент может узнать, что на ее машине установлен маячок. Против всякой технологии найдется контртехнология. Я допускаю такой вариант. И целый час копаюсь в Интернете, выясняя, может ли Миллисент узнать, что я сделал. Да, я прав! Она может это узнать. Но сначала она должна заподозрить, что за нею ведется слежка.

Я кидаю на жену взгляд. Она сидит с Рори за обеденным столом; они готовятся к уроку истории. Рори никогда не был хорошистом, потому что он не стремится к этому и совсем не старается. Так говорят его учителя. И Миллисент с ними согласна. Несколько раз в неделю она помогает сыну «стараться». Никаких мобильников, ничего, что может отвлекать, – только его домашнее задание и мать. Даже я не вмешиваюсь, когда Миллисент занимается с Рори.

Через несколько секунд она ощущает на себе мой взгляд, вскидывает глаза и подмигивает мне. Я подмигиваю в ответ.

И уже совсем поздним вечером отлепляю маячок от машины жены.

А на следующее утро я… снова его устанавливаю.

39

Наблюдать за кем-нибудь так интимно. Люди не знают, что за ними подглядывают, и потому ничего не опасаются, не смущаются, не отгораживаются защитной стенкой и не контролируют свое поведение. И я узнаю, как они ходят, движутся, их характерные жесты и особенности мимики. Иногда я даже могу угадать, что они сделают в следующий момент.

Использование маячка – это совсем другое дело. Ведь я наблюдаю за Миллисент. Я слежу за синей точкой на карте.

Мобильное приложение оповещает меня о том, где она находится – адрес, широту и долготу. Мне становится известно, как долго она простояла на том или ином месте, с какой скоростью она едет, где паркуется. Приложение выдает мне схему и графики, отображающие, сколько времени жена провела в дороге, ее среднюю скорость передвижения и среднее время каждой стоянки. Я пытаюсь представить себе Миллисент за рулем, одетую в деловой костюм и, возможно, разговаривающую по телефону или слушающую музыку. Интересно – делает ли она что-нибудь, о чем я не знаю? Может быть, она поет, когда остается одна. Или разговаривает сама с собой. Я никогда не замечал такого за ней. Но она должна делать что-то в подобном духе. Все люди делают, когда они одни.

В первый день Миллисент высаживает детей у школы и направляется в свой офис. Она работает на агентство недвижимости, но не сидит постоянно за рабочим столом. Затем Миллисент едет в Ларк-Секл, по жилому адресу в Хидден-Оукс. Следующие восемь или девять часов она объезжает одиннадцать домов; все они продаются. Я проверяю это. Наконец, жена забирает детей из школы, заезжает в магазин и возвращается домой.

Удивление я испытываю, когда она останавливается на ланч. Вместо того чтобы взять салат, сэндвич или даже что-нибудь из фастфуда, Миллисент заезжает в кафе-мороженое.

Остаток дня я гадаю, что она там заказала – мороженое или кофе?

На ужин у нас жареная индюшка с чоризо и картофелем. Рори замалчивает свою оценку за контрольную по истории, рассказывая впечатляющую историю про мальчика, которого застали курящим, но который успел убежать, прежде чем его опознали. Дженна тоже слышала похожую историю, но приятельница ее подруги сказала, что мальчик убежал не потому, что курил, а потому что был сыном проректора.

– Дудки! – говорит Рори. – Я слышал, что это был Чед.

Дженна задирает нос:

– Он – придурок!

– Чед Аллисон? – переспрашивает Миллисент. – Я продала для Аллисонов дом.

– Нет. Чед Мэдиган.

– У вас в школе два Чеда? – любопытствует Миллисент.

– Три, – отвечает Дженна.

В разговоре наступает затишье. Я размышляю над изобилием Чедов и попутно кидаю взгляд на тарелку Миллисент. На ней лежит толстый кусок индюшки, ложка чоризо и крошечная картофелина. Для жены это нормальная порция на ужин. На десерт у нас фрукты и имбирное печенье. Никакого мороженого.

Внезапно я поражаюсь привычкам в питании своей жены. Интересно, ее ланч всегда предопределяет, что мы будем есть на ужин или десерт?

На следующий день я снова наблюдаю за синей точкой.

Миллисент отвозит детей в школу, но забираю их оттуда я. А жена в это время находится в доме в коттеджном поселке Уиллоу-Парк. Сегодня она также заезжает в офис, но на ланч не останавливается. Она по-прежнему остается в пределах небольшого радиуса, кружа в основном по тем районам, в которых продает дома.

В отличие от Миллисент, полиция расширяет свою зону поисков. Ночью, когда жена засыпает, я просматриваю в телефоне новости. Я делаю это в ванной, потому что, пойди я в гараж, мой сын подумает, что я опять изменяю его матери.

Джош теперь начинает свои репортажи с количества дней, миновавших с исчезновения Наоми. Он называет это «Отсчетом». С той пятницы, 13-го, прошло уже двадцать два дня. И Джош до сих пор объезжает с полицией заброшенные дома, сараи и бункеры. Эксперт говорит, что это бесполезно. Потому что Оуэн тоже смотрит новости и, значит, он не будет держать Наоми в заброшенном здании, сарае или бункере. Тем более что женщину можно прятать где угодно. В гостиничном номере, в складском контейнере. В уборной.

Репортаж длится всего несколько минут. Раньше он занимал половину новостного выпуска. Но интерес к этой истории начинает угасать – ведь ничего нового не происходит, и Наоми – больше не хорошая, добрая девушка. Она – испорченная, развратная девица. Свидетельств тому масса.

А я загипнотизирован синей точкой. За все годы нашего брака я никогда не интересовался тем, сколько времени требуется Миллисент на показ жилья, сколько домов в день она осматривает или сколько времени уходит у нее на ланч. Теперь, когда я слежу за ней, все это меня сильно интригует.

Я проверяю приложение при каждом удобном случае. До и после уроков тенниса, сидя в машине, находясь в клубе или запершись в своей комнате. Никаких намеков на Наоми. Миллисент не наведывается в странные здания или заброшенные строения. Все дома, которые она посещает, выставлены на продажу. Она заезжает в магазины, в школу, в банк для совершения заключительных сделок. По прошествии четырех дней я озадачиваюсь: а может, Наоми уже мертва?

От этой мысли мне становится тревожно. Но, с другой стороны, это, пожалуй, – лучший вариант.

Если Наоми умерла и не будет найдена, история с Оуэном рано или поздно заглохнет.

А стоит Оуэну исчезнуть из новостных репортажей, и он больше никогда не вернется.

Только вот Триста не воскреснет. Но с этим уже ничего не поделаешь. Зато Дженна перестанет бояться. Она больше не будет думать об Оуэне Оливере.

А потом, через год, об Оуэне вспомнят репортеры. Годовщину истории отметят документальными фильмами, специальными новостными выпусками и драматичными роликами, воссоздающими вероятный сценарий происшедшего. Но ничего нового с экранов телевизоров нам не сообщат. Мы услышим о Наоми от ее мужчин с искаженными голосами.

А затем Оуэн канет в Лету. И Наоми вместе с ним.

Дженна будет уже на год старше, ее начнут интересовать мальчики. Ее волосы отрастут, и она не станет больше прятать под матрасом нож.

С течением дней я начинаю укрепляться в своем предположении: Наоми мертва, и Миллисент не посещает ее и не пытает. У полиции до сих пор ничего нет. И все, что мы с женой сделали, со временем – когда все позабудут про эту историю – поблекнет и в нашей памяти.

Я уже с улыбкой наблюдаю за синей точкой. Миллисент возвращается после обеда домой, высаживает детей, а потом снова куда-то уезжает. Она останавливается у кофейни, и я знаю, что она закажет латте с ванилью.

Я настолько увлечен слежкой за синей точкой, что пропускаю специальный выпуск новостей. А в нем какая-то женщина утверждает, что на нее напал Оуэн Оливер Рили.

40

Впервые я слышу об этой женщине в супермаркете. Телеэкран вмонтирован над автоматом с содовой, он виден всем посетителям магазина и даже отражается в зеркалах безопасности. Но я не обращаю на него внимания, пока в кадре не появляется Джош. Он говорит, что встретился с женщиной, которая утверждает, будто на нее напал Оуэн Оливер Рили.

Она не согласилась дать интервью телерепортерам, даже с искаженным голосом. Пока что в их распоряжении имеется лишь копия ее заявления в полицию. На экране появляется текст, и женский голос за кадром зачитывает его:

«Во вторник ночью я стала последней жертвой Оуэна Оливера Рили. Но Божьей милостью я убежала от него. Я – парикмахерша. После работы мы все пошли в бар через дорогу. Потом я оказалась в баре на Мерсер-Роуд, но решила не засиживаться там, а пойти домой, потому что на следующий день мне нужно было выходить на работу. Дело было около одиннадцати вечера. Я это помню, потому что кто-то назвал это время, и я подумала, что лучше пойти домой. И ушла из бара. А припарковалась я на заднем дворе. Там не было темно, потому что горели фонари и луна светила очень ярко. Наверное, было полнолуние, я не проверяла. В общем, было достаточно светло, чтобы я могла сама найти дорогу. Об Оуэне я даже не думала. Мне и в голову не приходило думать о нем.

Я была в паре шагов от своей машины, когда ощутила рывок. Как будто моя сумка за что-то зацепилась лямкой. Рывок был слабым, я не испугалась. Я просто остановилась и потянула сумку. Ее действительно что-то держало. Тогда я обернулась.

Он стоял позади меня, сжимая в руке лямку моей сумки. Вот что ее держало. Рука Оуэна.

Я уверена, что это был он, хотя его кепка была надвинута так низко, что закрывала почти половину лица. Я до сих пор вижу перед глазами его рот. Его улыбку. Ее сейчас узнает каждый – во всех новостях показывали тот старый снимок с его ухмыляющейся рожей. Вот так я и догадалась, что это был именно Оуэн. Я выпустила сумку и дала деру.

Но далеко я не убежала. Оуэн меня схватил. Именно тогда я получила все эти царапины, стараясь вырваться из его цепких лап. Но мне это не удалось, потому что он оказался очень сильным. И каждый раз, когда я пыталась двигаться, он только сильнее сжимал свою хватку.

Я осталась жива только благодаря своему телефону. Мне позвонил брат, я это поняла по звонку. Я персонализировала все входящие вызовы, потому что хочу знать, кто мне звонит, понимаете? Так вот, вызов от брата звучит как взрыв, потому что он у меня такой – большой взрыв. В его жизни всегда что-нибудь случается, и тогда он звонит мне. Но я больше не хочу его за это винить. Ведь из-за его взрывной жизни и этого звонка я все еще жива. Звук взрыва был такой громкий, что Оуэн подпрыгнул и обернулся. Думаю, он и в самом деле подумал, будто что-то взорвалось.

Я рванулась и побежала прямиком назад в бар. А он за мной не побежал. Не думаю, что он понял, что никакого взрыва не было. Возможно, он до сих пор думает, что что-то взорвалось».

На этом заявление заканчивается. Хотя в новостях могли зачитать только его часть. Текст исчезает с телеэкрана, на нем снова появляется Джош. Он стоит на парковке за баром на Мерсер-Роуд. Я не был в этом баре с двадцати лет. А в те времена в нем не обслуживали по карточкам.

Джош выглядит серьезным. Печальным. Лучше, чем раньше – потому что он больше не испытывает возбуждения от ужасного преступления. Он озвучивает имя женщины, подвергшейся нападению Оуэна – Джейн Доу.

– Простите…

Мимо меня проскальзывает пожилая женщина. Я все еще стою в зале супермаркета, рядом с автоматом с содовой, и пялюсь на экран. Единственный человек, который кроме меня на него тоже смотрит, – это парень за кассой. Той самой, за которой я привык видеть Джессику. У этого парня лысая голова, и она смешно блестит под флуоресцентными лампами.

Он переводит на меня взгляд и мотает головой, словно хочет сказать: «Разве это не ужасно?»

Я киваю ему, а потом покупаю свой обычный кофе и пакетик чипсов.

* * *

Жизнь с Миллисент всегда была такой. Идет себе и идет своим чередом. Бывает, подворачивается случайная колдобина на дороге, но в целом езда довольно ровная. А потом вдруг земля разверзается в пропасть. И эта пропасть настолько широка, что способна поглотить всех и вся. Иногда в ней таится что-то хорошее. А иногда нет. Сколько таких пропастей я уже повидал на своем пути!

Так было, когда жена мне сказала, что Холли жива. Потом, когда она огрела Робин по голове вафельницей. И когда воскресила Оуэна.

В такие моменты мне казалось, что пропасть становится шире самой земли.

А иногда разверзавшаяся пропасть была просто большой. Но достаточно большой, чтобы поглотить меня. Как тогда, когда Миллисент забрала детей и исчезла на восемь дней после того, как я явился домой пьяным.

Бывают на нашем пути и трещины. Некоторые больше других. Именно такими были трещины, когда Дженна спрятала под матрасом нож или Триста покончила с собой. Трещины бывают разного размера – длинные, короткие, разной ширины. Но они все – последствия разверзшейся пропасти.

Первая случилась в день нашей свадьбы.

Мы с Миллисент сыграли ее в доме ее родителей, на поле в окружении кинзы, розмаринов и душицы. На Миллисент было тонкое, практически просвечивающее белое платье до щиколоток. А на голове – венок из лаванды и бледно-желтых нарциссов. На мне – брюки цвета хаки, подвернутые по лодыжки, и белая рубашка, не застегнутая на последнюю пуговицу. И мы оба ходили босые. Все было здорово, пока не перестало таким быть…

На нашу свадьбу явились восемь человек. В их числе были трое парней, с которыми я летал за океан, включая Энди без Тристы (они уже встречались, но еще не поженились, и Энди не готов был подавать ей такую идею). Были также родители Миллисент, Эбби и Стэн, и ее школьная подруга, жившая по соседству с ними.

Венчание было символическим – простой ритуал. Ни я, ни Миллисент не были религиозными. Мы собирались зарегистрировать наш брак в загсе в Вудвью в грядущий понедельник. А пока что венчались «понарошку», и роль священника играл отец Миллисент. Стэн выглядел очень официально в однотонной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и с прилизанными гелем седыми волосами. Он встал на фоне травных полей с книгой в руках. Нет, не Библией, а обычной книгой. Но произнес верные слова:

– Дамы и господа! Сегодня этот молодой человек хочет взять в жены мою дочь. И я думаю, что он должен доказать серьезность своих намерений, – Стэн нарочито сурово поглядел на меня: – Давай доказывай!

Я много раз записывал и переписывал слова своей клятвы, сознавая, что мне придется их произнести во всеуслышание. Другие люди меня не волновали. Я нервничал из-за того, как я скажу их Миллисент. Я сделал глубокий вдох.

– Миллисент, я не могу тебе пообещать весь мир. Я не могу пообещать, что куплю тебе большой дом или кольцо с огромным бриллиантом. Я не могу даже пообещать тебе, что у нас всегда будет еда на столе.

Миллисент смотрела на меня, не моргая. В лучах яркого солнца ее глаза походили на кристаллы.

– Я хочу дать тебе все эти вещи, но не знаю, возможно ли это. Я не знаю, как сложится наше будущее, но я уверен, что мы всегда будем вместе. Это я могу пообещать тебе без всяких колебаний и без боязни, что солгу. Я всегда буду рядом с тобой и всегда буду жить для тебя, ради тебя! – мои губы подернула легкая улыбка, потому я заметил слезинку в глазу Миллисент. – И надеюсь, без еды мы не останемся.

Восемь человек рассмеялись. Миллисент кивнула.

– Что ж, – подал голос Стэн, поворачиваясь к своей дочери, – теперь твой черед. Убеди нас, что этот мужчина тебе нужен.

Миллисент подняла руку и приложила ее к моей щеке. Потом наклонилась, почти коснувшись губами моего уха, и прошептала:

– Игра начинается…

41

За ужином никто из нас не упоминает о новостях или Джейн Доу. Она здесь, с нами. Но мы этого не признаем. Мы разговариваем обо всем подряд, только не о ней. О звезде, снова угодивший в реабилитационный центр. О футбольном матче, который я не видел. О том, какой фильм посмотреть вечером. Рори хочет посмотреть комедию про сверстников, а Дженна предпочитает ромком.

Единственное свежее происшествие, которое мы обсуждаем, – это стрельба в торговом центре в соседнем штате.

– Очередной псих, – говорит Рори.

Дженна показывает на него вилкой:

– Ты тоже любишь играть в стрелялки.

– Ключевое слово – играть.

– Но тебе это нравится.

– Заткнись.

– Сам заткнись.

– Хватит! – вмешивается Миллисент.

Тишина.

Когда ужин заканчивается, дети поднимаются наверх и расходятся по своим комнатам.

Мы с Миллисент смотрим друг на друга.

– Это был ты? – спрашивает она одними губами.

Она допустила, что это я напал на Джейн Доу! Я мотаю головой и показываю на гараж.

Помыв посуду и убедившись, что дети заснули, мы выходим из дома и садимся в салоне машины. Миллисент захватила с собой оставшиеся с Хэллоуина сладости, а я – бутылку газированной воды. На жене ярко-синяя рубашка с короткими рукавами. Думаю, что новая. Потому что днем маячок показал мне, что она остановилась у торгового центра.

– Ты не имеешь никакого отношения к этой женщине? – спрашивает жена.

– Никакого. Я бы никогда не вытворил такое, не сказав тебе, – по крайней мере, я так думаю.

– Надеюсь.

– И я бы не сделал ничего, что бы могло усугубить страх Дженны.

Миллисент кивает:

– Я так и полагала.

– Может быть, эта Джейн Доу лжет? – предполагаю я.

– Возможно. Или на нее напал какой-нибудь случайный парень, а она решила, что это был Оуэн. Мы же не знаем, что она видела.

– Есть и третий вариант, – говорю я.

– Какой?

Я снимаю обертку с шоколадки, разламываю ее пополам и протягиваю половинку жене:

– Что, если он действительно вернулся?

– Оуэн?

– Ну да. Что, если это и вправду был он?

– Нет, это был не он.

– Почему ты так уверена?

– Потому что это было бы глупо с его стороны. Зачем ему возвращаться именно тогда, когда его все ищут?

– Разумный довод.

* * *

Я снова в бежевом офисе, ожидая, когда Дженна закончит беседу с психологом. Доктор пригласил нас на прием, услышав про Джейн Доу. Он опасается, как бы у Дженны не случился рецидив. Я не уверен, что ее психическое состояние улучшилось настолько, что можно говорить о рецидивах, но все же привез ее на прием. Миллисент поехать не смогла. И вот я сижу в комнате ожидания и наблюдаю за синей точкой. Моя жена в доме на Дэннер-Драйв; этот дом оценивается в полмиллиона долларов.

Затем Миллисент едет в гастроном «У Джоя».

Иногда жена обедает со своими клиентами, но я не знал, что она возит их по гастрономам.

Миллисент в нескольких минутах езды от офиса доктора, но она не заглядывает сюда. Она усремляется в гастроном «У Джоя» и остается еще там, когда дверь врачебного кабинета открывается и из него выныривает Дженна. Дочь выглядит ни счастливой и ни грустной – с таким же видом она и заходила в кабинет психолога.

Теперь ее очередь подождать, пока я переговорю с доктором Бежем. Эта фамилия ему абсолютно не подходит, потому что только его офис бежевый. А сам доктор – колоритный, высокомерный и самонадеянный застранец. Впрочем, я не встречал других докторов. Они все такие.

– Я рад, что попросил вас привести ко мне Дженну, – говорит надменный психолог. – Это новое нападение произошло так неожиданно.

Доктор не говорит, что оно удивило Дженну, но он это подразумевает. Так он соблюдает врачебную тайну.

– Оно действительно явилось неожиданностью, – говорю я.

– Главное, внушить Дженне, что ничего не изменилось. Что она в безопасности.

– Она в безопасности.

– Ну да, конечно.

Мы смотрим друг на друга.

– Вы не заметили никаких перемен в ее поведении? – спрашивает психолог.

– Признаться честно, я хотел у вас кое-что спросить. У Дженны бывают проблемы с животом. Диарея.

– И когда это началось?

– Не так давно, но становится хуже. Может ли это быть реакцией на все эти события?

– О, безусловно. Психический стресс может проявиться физическими недомоганиями. Еще вопросы?

Я делаю вид, что задумался, а потом мотаю головой:

– Нет, спасибо. Пожалуй, нет.

«Интересно, он понимает, что я вру?» Никто не знает о ноже под матрасом Дженны.

Наша беседа закончена, но в этот момент вибрирует мой мобильник. Приходит эсэмэска от Миллисент:

«Извини, не успела заехать. Как все прошло?»

Синяя точка только что отъехала от гастронома.

Дженна сидит в комнате ожидания перед открытым ноутбуком; она смотрит дневное ток-шоу. Из-за короткой стрижки ее глаза кажутся огромными; на дочери длинная футболка, джинсы и кроссовки. Я предлагаю ей заморить червячка перед тем, как забрать ее брата из школы. Дженна улыбается.

До гастронома «У Джоя» мы добираемся за семь минут. Миллисент уже уехала. Этот гастроном знавал лучшие дни – наверное, из-за своего местоположения. Он находится в старой части нашего городка. А сейчас он стал менее популярным – проигрывает более современным и ярким торговым центрам.

Внутри достаточно светло, чтобы разглядеть царапины на прилавках и витринах. Мясо, сыры и салаты выглядят малость несвежими. Кроме нас с Дженной в гастрономе других посетителей нет. И в нем стоит полная тишина. До тех пор, пока дочь не открывает витрину с картофельными чипсами. Дверца витрины скрипит. Должно быть, проржавела. Но перед нами тут же возникает женщина. Словно до этого она сидела и вдруг резко встала. Пышнотелая блондинка выглядит уставшей. Но, когда улыбается, все ее лицо озаряется светом.

– Добро пожаловать в наш магазин, – приветствует она нас. – Я – Денис.

– Приятно с вами познакомиться, Денис, – говорю я. – Мы к вам раньше не наведывались. Что у вас тут есть особенного?

Денис поднимает палец, прося меня подождать, и исчезает за прилавком. Ее рука ныряет в стеклянную витрину и хватает поднос с кусочками мяса.

– Индейка со специями и сахаром. Немножко острая, немножко сладкая.

Я кошусь на Дженну.

– Классно, – отзывается дочь.

– Обязательно попробуйте индейку. Уверяю вас, вам захочется заглядывать к нам почаще! – говорит Денис.

Мы берем два сэндвича с латуком и томатами.

Оказывается, при гастрономе имеется патио под открытым небом, невидимое с парковки. Чистое и аккуратное, но неколоритное. Впрочем, через минуту это становится неважно, потому что индейка действительно очень вкусная.

Даже Дженна ест.

– Ты узнал об этом месте в сети? – спрашивает она.

– Нет, с чего ты взяла?

– Это в твоем стиле. Искать заведения со странными сэндвичами.

– Они не странные. Они вкусные.

– Мама бы и пробовать их не стала. Это не органическая пища.

– Не говори ей, что мы здесь были.

– Ты хочешь, чтобы я лгала?

Я игнорирую этот вопрос.

– Что ты думаешь о твоем докторе? Он тебе помогает?

Дженна пожимает плечами.

– Вроде бы.

– Ты все еще боишься?

Дженна кивком показывает на боковую дверь гастронома. В ее проем она видит телеэкран над стеклянным прилавком. Сидя на стуле у кассы, блондинка Денис смотрит новости. Ведущий объявляет, что Джейн Доу завтра ночью проведет пресс-конференцию.

42

Мы с Миллисент стоим на пустой парковке торгового комплекса «Ферндейл». Тишину вокруг нарушает только шум, доносящийся с автострады за нашими спинами. Пятничная ночь. Дженна на девичнике, Рори у друга играет в видеоигры.

Пресс-конференция с участием Джейн Доу закончилась час назад. Мы с женой смотрели ее в популярном ресторане со спортивным баром, примыкающим к торговому комплексу. Конференция транслировалась по всем телеканалам. Неожиданный поворот в драме нашего серийного убийцы стал «гвоздем» пятничной ночи вкупе с куриными крылышками и пивом. Мы смотрели конференцию с еще одной семейной парой, с Райнхартами, которые верили каждому слову, сказанному Джейн Доу.

Миллисент прислоняется к машине, скрестив руки на груди. Выбившуюся прядку ее волос колышет ветерок. Моя жена всегда одевается подобающе случаю. И в спортивный бар на просмотр конференции она пошла в черных джинсах и футболке с надписью: «ЕДИНСТВО ВУДВЬЮ» (этот слоган возник после исчезновения Наоми). Волосы собраны в хвост и оплетены шнурком, если не считать той выбившейся пряди.

– Мне она не понравилась, – качает головой Миллисент. – И ее рассказ мне не понравился.

Я вспоминаю о Линдси, которую она держала в плену. Возможно, она тоже ей не нравилась.

– Это не важно, – говорю я.

– Как знать.

– Так что же нам тогда…

– Нам нужно больше информации.

– Ты думаешь…

– Я ничего не думаю.

Мы стоим молча несколько секунд, а потом Миллисент поворачивается и открывает дверцу машины. Я также молча наблюдаю, как она садится на пассажирское сиденье. Миллисент захлопывает дверцу и вскидывает на меня взгляд. Я не двигаюсь с места. И почти слышу, как она вздыхает, когда снова открывает дверцу и вылезает из автомобиля. На ногах Миллисент ботиночки на резиновой подошве, и они приближаются ко мне совершенно бесшумно.

Положив свою ладонь мне на грудь, Миллисент заглядывает мне в глаза.

– Эй, – окликает она меня.

– Что?

– Ты в порядке?

Я пожимаю плечами.

– Это значит «нет», – констатирует моя жена.

Теперь моя очередь вздохнуть. Тяжело вздохнуть:

– Мы облажались.

– Облажались?

– Да, я так думаю.

– Поясни.

Я не знаю, с чего начать. Все так запуталось. И все настолько взаимосвязано, а мне не хочется ненароком сболтнуть лишнего. Например, о Петре, о которой я никогда не рассказывал Миллисент. Или о шантаже Рори. Жена знает о Дженне, но опять же не все. И о причине самоубийства Тристы я тоже не хочу ей говорить. Как, впрочем, и о маячке на ее машине и гастрономе «У Джоя».

Миллисент многого не знает. И все-таки меня не покидает ощущение, что мне тоже многое предстоит еще только узнать.

– Дело Оуэна, – наконец бормочу я. – Оно выходит из-под контроля.

– Я так не думаю.

– А как же Дженна?

– Мне следовало предусмотреть такую реакцию дочери.

Ответ Миллисент меня удивляет. Она редко совершает ошибки, но еще реже это признает. И я решаю не передавать ей то, что сказал мне на приеме доктор Беж. Сейчас неподходящий момент, чтобы объяснять жене, что именно наша затея привела к физическому недомоганию дочери.

По нам скользят лучи фар – какая-то машина выруливает из-за угла торгового комплекса. Когда она подъезжает поближе, я вижу, что это вовсе не автомобиль. Охранники комплекса ездят на гольф-мобилях. И этим управляет женщина средних лет. Она останавливается и спрашивает у нас – все ли в порядке?

– Все хорошо, – машет ей рукой Миллисент. – Просто мы с мужем обсуждаем отметки нашего сына.

– О, понимаю! У меня своих трое.

– Тогда вы знаете, каково бывает с детьми.

Охранница кивает. Они с Миллисент улыбаются друг другу, как все понимающие матери.

– Но вам все-таки лучше уехать отсюда. Торговый комплекс уже закрылся.

– Да-да, мы уже уезжаем, – соглашается Миллисент.

Охранница ждет, пока мы садимся в машину и покидаем парковку. Когда мы останавливаемся на светофоре, Миллисент кладет свою руку на мою:

– Я подумала, что нам следует записать Дженну на курсы самообороны. Мне кажется, это поможет ей обрести в себе уверенность.

– Хорошая идея, – киваю я.

И так оно и есть.

– Я займусь этим завтра.

* * *

Посещение женой гастронома «У Джоя» не ограничилось одним разом. На следующий день, в свой обеденный перерыв, она заезжает в этот магазин снова и проводит там целых сорок минут до встречи с очередным клиентом. Все остальные ее остановки в порядке вещей. Миллисент даже заглядывает ради Дженны в две школы боевых искусств. И вечером, после ужина, когда мы уединяемся с ней в нашей спальне, она рассказывает мне о них.

– В одной секции обучают состязательному тхэквондо. У них есть команды и проводятся соревнования – за ленточки. Другая школа находится в центре, там учат навыкам крав-мага. Немного дороже, но эта система рукопашного боя лучше заточена на самооборону.

– Дженна может для начала походить в обе секции. Пусть сама выберет, что ей нравится больше.

Миллисент подходит и целует меня в нос:

– Ты такой умный!

Я закатываю глаза. Жена хихикает.

Она не упоминает про магазин сэндвичей или пышнотелую блондинку с широкой улыбкой. «Как бы мне выяснить, что она ела на ланч, не огорошивая ее прямым вопросом?» – раздумываю я. Но я не такой умный, как утверждает Миллисент. Потому что, когда я заикаюсь о том, каким вкусным был сегодня мой обед, она не делится впечатлениями о своем. А лишь кивает и улыбается, притворно заинтересованно слушая мой длинный монолог о вымышленном ланче и готовясь ко сну. И спать мы ложимся, так и не обсудив гастроном «У Джоя».

Посреди ночи я встаю и спускаюсь в библиотеку. Мы называем так одну из наших комнат, потому что в ней стоят стеллажи с книгами и большой письменный стол цвета махагон. Но используем мы эту комнату с одной-единственной целью – для личных телефонных звонков. А я еще начал уединяться в ней для своих поисков в сети.

Гастроном «У Джоя» открылся двадцать два года назад. Его основали два компаньона, не состоявшие в родственных отношениях. Гастроном всегда располагался в одном и том же, арендованном здании; его владельцам оно не принадлежало. И никаких проблем у них никогда не возникало, если не считать иска одного покупателя, который утверждал, будто пол в магазине был мокрым, из-за чего он поскользнулся и упал. Этот иск владельцы гастронома урегулировали сами. До суда дело не дошло. Никаких других преступлений, исков или серьезных нарушений санитарных норм за ними не числилось. Гастроном «У Джоя» такой, каким он выглядит – заурядный продуктовый магазин, не более того. Но это и подозрительно. У Миллисент не было причин наведываться туда, да еще не один раз, а дважды.

Спутниковые карты района показывают свободно стоящее здание у дороги, прежде бывшей более оживленной. Напротив находится небольшая стоянка подержанных автомобилей. Рядом с ней магазин сантехники, следом за ним – мастерская по ремонту часов.

Если бы Миллисент останавливалась там только раз, это могло быть случайностью. Возможно, ей рассказал об этом гастрономе кто-то из клиентов. И она решила побывать «У Джоя», но быстро поняла, что этот магазин не для нее. Я бы даже поверил, что Миллисент заехала туда, потому что ей захотелось пить, а других магазинов поблизости не было. Хотя гастроном находится за пределами ее обычной зоны разъездов. Причин, приведших ее туда, могло быть много. И я бы поверил в любую из них, если бы… Если бы через два дня она не поехала туда снова.

У Миллисент явно есть своя причина, чтобы туда заезжать. Поначалу я думаю, что это – Наоми. Возможно, жена прячет ее в том районе. Но жена больше нигде не останавливается. И никакого пустующего здания или заброшенного строения, до которого она бы могла дойти от парковки у гастронома, там нет.

Несуразица!

Неужели Миллисент пристрастилась к нездоровой пище – неорганическим сэндвичам?

Нет! Этого точно быть не могло. Я абсолютно уверен.

43

После случая с Холли мне даже в голову не приходило, что такое может повториться. До тех пор, пока на пороге нашего дома не появилась Робин, угрожавшая разрушить все, если я ей не заплачу.

После случая с Робин я не думал и не предполагал, что такое случится еще раз. До тех пор, пока мне захотелось сделать это снова.

Идея некоторое время витала в воздухе. А озвучена впервые она была на рождественской вечеринке, когда мы с Миллисент заговорили о другой женщине. Обсуждение продолжалось еще несколько месяцев, а потом мы начали искать подходящую нам женщину в сети. Это занятие стало нашим афродизиаком.

Мы с Миллисент представляли перед сном, как мы будем убивать эту женщину, как избавимся от ее тела и заметем следы. И такие разговоры всегда заканчивались умопомрачительным сексом. Диким, необузданным сексом. В любом месте, где не было детей. Если же они находились дома, мы старались сильно не шуметь.

Это было под стать подъему на лестницу. Мы шутили над этим, разговаривали об этом, подбирали подходящую женщину и составляли план действий. Каждый раз, когда мы поднимались на одну ступеньку, мы делали шаг к следующей. А потом кто-то из нас предложил сделать это по-настоящему. Это предложил я – когда мы с Миллисент сидели на кухне. Было позднее утро, и мы сидели голые на холодном кафеле. Мы только что нашли в сети Линдси. И оба признали, что она подходила нам идеально.

– Нам надо просто взять и сделать это, – сказал я.

– Я думала, мы уже сделали это, только что, – хмыкнула Миллисент.

– Не это, то есть, да, это. Но я имел в виду не совсем то.

– Ты имел в виду, что мы должны убить Линдси.

Немного помолчав, я кивнул:

– Да. Я это имел в виду.

Миллисент посмотрела на меня с удивлением, к которому примешивалось что-то еще. Тогда я не понял – что именно. А сейчас думаю, что это был интерес. Или заинтригованность. Но не отвращение.

– Я вышла замуж за психопата? – спросила Миллисент.

Я рассмеялся. Она тоже.

Решение было принято.

Миллисент никогда не напоминала мне о той ночи, никогда не говорила, что это была моя идея. И никогда не винила меня. Но я знаю, что виноват. Если бы не я, не было бы ни Линдси, ни Наоми, и Оуэн бы не вернулся. А у нашей дочери до сих пор были бы длинные, блестящие волосы, и она бы не прятала под своим матрасом нож.

А может, это все Миллисент? Может, она сознательно подводила меня к такому решению?

Не знаю. Я уже больше ни в чем не уверен.

Но проходит несколько дней, и я снова вспоминаю о том нашем решении. И его неожиданных, непредусмотренных последствиях.

В обеих школах боевых искусств Дженне разрешили поприсутствовать на занятии в классе новичков, чтобы понять, понравится ли ей это. Сначала я сводил ее на тхэквондо. Не прошло и получаса, как дочь помотала мне головой, и мы оттуда ушли. Дженне не интересно участвовать в соревнованиях и завоевывать ленточки и трофеи. Ей важно отбиться от Оуэна.

На следующий день после обеда мы поехали в школу крав-мага. В отличие от секции тхэквондо, в этой школе не требуют носить униформу или пояса. И это нашей дочери понравилось. Она предпочла носить свои излюбленные тренировочные брючки и футболки.

Я даже помыслить не мог, что Дженна нанесет увечье пареньку, который будет ее учить. Более того – попытается его нокаутировать.

Все случилось так быстро, что никто и не заметил. Даже я. А я наблюдал за Дженной со стула в ряду, предназначенного для родителей. С минуту они оба стояли, и мальчишка показывал Дженне, как правильно формировать удар. А в следующую минуту он упал на пол и застонал от боли.

Несколько капель крови пролились на мат, и все словно с ума посходили.

– Что это было?

– Как она?..

– Неужели камень?

Чья-то мамаша в бирюзовом джемпере указала на Дженну:

– Это сделала она. Она ударила его камнем.

Переполох не унялся, за новыми стонами последовали новые обвинения.

На разборки ушло несколько часов. Отчасти потому, что в секцию примчалась мать того мальчишки и раскричалась, почему никто не вызвал «Скорую помощь». И тогда кто-то вызвал «Скорую помощь». И полицию тоже.

Через несколько минут появились два офицера в униформе и начали расспрашивать о происшествии. Мать паренька показала на Дженну и заявила:

– Она нанесла моему сыну увечье.

Понятное дело – офицеры пришли в замешательство. Потому что мы все находились в секции крав-мага, где люди частенько получают увечья. К тому же полицейским явно показалось забавным, что парня сбила с ног девчонка. А вот владелец школы ничего смешного в этом не увидел.

В конце концов оказалось, что мальчишка в порядке. Кровь пролилась из маленькой ранки на губе – и всего-то несколько капель. Никто не поехал в больницу, и никто никого не арестовал. Но дорога в секцию крав-мага Дженне была заказана.

Весь вечер мать сбитого с ног паренька клялась и божилась, что скоро подаст на нас в суд. И в довершение ко всему мне пришлось отменить несколько уроков тенниса и разругаться с одним из клиентов.

Уже в машине я спросил:

– Зачем ты это сделала?

Дженна уставилась в окно.

– У тебя должна была быть на то причина, – сказал я.

Дочь пожала плечами:

– Я не знаю. Может быть, мне хотелось посмотреть, смогу ли я.

– Сможешь ли ты ударить ребенка камнем?

– Смогу ли я его вырубить.

Я не указал Дженне на очевидное. Она не вырубила мальчишку. Она лишь разбила ему губу.

– Ты расскажешь об этом маме? – спросила Дженна.

– Да.

– Правда?

На самом деле я не знал. В тот момент я не мог даже взглянуть на Дженну. Она никогда не напоминала мне Миллисент. Когда родился Рори, у него на головке уже были маленькие пучки рыженьких волосиков. А когда начали отрастать волосы у дочери, они оказались того же цвета, что и мои – темно-коричневые, без всякого намека на рыжину. И глаза у нее были такие же, как у меня.

Я был жутко разочарован.

Дело было не в том, что сделала или чего не сделала Дженна. Просто я хотел маленькую рыжеволосую девочку – под стать моему сыну и моей жене с их огненными волосами. Именно такая картинка сложилась у меня в голове. Образ, который я вынашивал, когда представлял себе свою семью. Реальная Дженна ему не соответствовала, потому что походила не на свою мать, а на мою мать.

И впервые она напомнила мне Миллисент именно тогда, когда ударила того мальчишку камнем. Она выглядела в тот момент совсем как Миллисент, ударившая Робин на нашей кухне вафельницей.

И то, что я находил сексуальным в своей жене, ужаснуло меня в моей дочери.

44

Поздний вечер. Мы с Миллисент в ее офисе. Жена работает на «Эбботт Риэлти», небольшое агентство недвижимости, в котором она годами была крупной фигурой – «большой лягушкой в маленьком пруду», как говорится в поговорке. Офис располагается в торговом центре, зажатый между спортзалом и китайским рестораном. В нем пусто и интимно, потому что никто не покупает недвижимость в такой час. Нижняя часть офиса стеклянная. А это значит, что любой может увидеть, что и кто находится внутри. Открытая планировка столов не обеспечивает защиты от посторонних глаз. Поэтому мы выключаем свет и усаживаемся у дальней стены. При иных обстоятельствах это было бы даже романтично.

Миллисент в курсе о поступке Дженны. Ей рассказала о нем одна приятельница, от чего Миллисент пришла в ярость. Она позвонила мне и начала орать так громко, что у меня завибрировала ушная перепонка. Она заявила, что я должен был позвонить ей еще из секции. Миллисент права.

Сейчас Дженна дома, в безопасности. Спит в своей постели и не бросается камнями. Ни на кого не замахивается и не отрезает себе то, что осталось от ее волос. Миллисент успокоилась. И даже принесла нам десерт – шоколадный эклер. Она разрезает его на две половинки – абсолютно одинаковые. Я беру свой кусочек, жена – свой. И я стираю шоколад с ее верхней губы.

– С Дженной творится что-то неладное, – говорит Миллисент.

– Да.

– Нам надо поговорить с ее доктором. Я могу позвонить…

– А она не похожа на Холли?

Миллисент бросает свой эклер, как будто он вот-вот взорвется:

– На Холли?

– Может быть, у нее то же самое. Та же болезнь.

– Нет.

– Но…

– Нет. Холли начала мучить насекомых, когда ей было два года. Дженна совершенно не похожа на нее.

Если так сравнивать, то жена, конечно, права. Дженна вскрикивает всякий раз, как видит какого-нибудь жучка. Она не может убить даже паука. Не то что его мучить.

– Тогда это наша вина, – говорю я. – Нам надо избавиться от Оуэна.

– Мы пытались.

– Я полагаю, охота за Наоми должна быть закончена, – продолжаю я. – Мы должны сделать так, чтобы ее нашли.

– Чем это поможет…

– Так мы сможем навсегда избавиться от Оуэна, – когда Миллисент собирается озвучить очевидное, я поднимаю руку: – Знаю, знаю. Трудно избавиться от того, кого нет, да?

– Можно и так сказать.

– Идея с воскрешением Оуэна была блестящей. Я этого не отрицаю. Но мы спровоцировали так много проблем.

– Много?

– Да. Дженна. Люди в этом городе. Женщины по-настоящему напуганы, – я тщательно избегаю того, что не известно Миллисент. Например, причину самоубийства Тристы.

Жена кивает:

– Я и думать не думала навредить Дженне.

– Я знаю, что ты этого не хотела, – я наклоняюсь вперед на своем кресле, поближе к Миллисент, чтобы она расслышала все, что я собираюсь сказать: – Очень трудно, если не невозможно, сымитировать его смерть за отсутствием тела. Единственный вариант – если он утонет в океане или озере, и его никогда не найдут. Но сомнения у людей останутся. Чтобы все выглядело правдоподобно, нам нужен человек, который расскажет эту историю и которому поверят.

– Как Наоми, – говорит Миллисент.

– А каковы шансы, что она это сделает?

– Нулевые.

– Тогда Оуэн не умирает. А просто снова уезжает куда-то, – на этих словах я делаю паузу, ожидая реакции жены. Но она не произносит ни слова, и я продолжаю: – Оуэн настолько самоуверен, что написал репортеру, сообщил через него всем, что он вернулся, и даже назвал точную дату похищения своей новой жертвы. Так почему бы ему не сообщить всем, что он собирается уехать? Он – из тех людей, что бахвалятся собой и своими поступками. Так что он вполне может написать: «Я рассказал вам, что решил сделать и когда я запланировал это сделать. Но вы так и не смогли меня поймать. А теперь вам никогда меня не найти».

Миллисент едва заметно кивает, словно размышляет над моей идеей.

– Я знаю, она не идеальна, – говорю я. – Но, если Оуэн исчезнет, все перестанут о нем говорить. И Дженна, возможно, избавится от своих страхов.

– Только момент нужно выбрать подходящий, – подает голос, наконец, Миллисент. – Они должны найти Наоми до того, как ты отправишь очередное письмо.

– Абсолютно верно.

– Я позабочусь об этом.

– Может, мы сделаем это вместе?

Миллисент смотрит на меня, ее голова склоняется набок. На мгновение я думаю, что она хочет улыбнуться. Но это не так. Все уже слишком серьезно. Мы вышли за рамки прелюдии к сексу.

– Я возьму на себя Наоми, – говорит Миллисент. – А ты сосредоточься на письме. Ты должен заставить всех поверить в отъезд Оуэна.

Мне хочется возразить, но вместо этого я киваю. В ее словах есть резон.

– Надеюсь, это поможет, – слабо вздыхает Миллисент.

– Я тоже.

Я подаюсь вперед и кладу свою руку в ее ладони. И мы сидим так, пока жена не косится на остатки моего эклера и не откусывает от него кусочек. Я беру ее половинку эклера и делаю то же самое. На лице Миллисент появляется слабая улыбка. Я сжимаю ее руку.

– Все будет хорошо, – заверяю ее я.

Раньше так всегда говорила Миллисент. Она говорила так, когда мы были молодыми и родили одного ребенка, а потом и второго. Она говорила так, когда мы купили наш первый дом, а потом и второй, побольше.

И она сказала так, когда тело Холли лежало в нашей общей комнате с головой, размозженной теннисной ракеткой.

* * *

Пока я стоял над Холли, осознавая, что я наделал, Миллисент начала действовать.

– У нас еще остался в гараже тот брезент? – спросила она.

Мне потребовалась минута, чтобы понять смысл ее слов:

– Брезент?

– Ну, после той протечки.

– Думаю, да.

– Принеси его.

Я медлил, размышляя над тем, стоит ли вызвать полицию. Ведь именно так поступают люди, когда убивают кого-то в целях самообороны. Они звонят в полицию и объясняют, что случилось, потому что они не совершили ничего плохого.

Миллисент прочитала мои мысли.

– Ты думаешь, полиция поверит, что Холли тебе угрожала?

Мне, атлету! Мне, со сломанной теннисной ракеткой.

Холли, совершенно безоружная!

Я не спорил. А пошел в гараж и, порывшись на полках и в пластиковых контейнерах, нашел свернутый синий брезент. Когда я вернулся в комнату, тело Холли лежало на полу уже в другом положении – с вытянутыми ногами и руками.

Мы расстелили брезент на полу и завернули в него тело как мумию.

– Давай перенесем ее в гараж, – сказала Миллисент. Так буднично, как будто и не размышляла над этим.

Я сделал, как она просила, и Холли оказалась в багажнике моей машины. Я отвез ее в лес и похоронил, а Миллисент замыла кровь на полу. К тому времени, как дети вернулись домой из школы, все следы Холли были затерты.

Так же мы поступили и с Робин. С той лишь разницей, что не предали ее земле. Тело Робин и ее маленький красный автомобиль нашли свой последний приют на дне озера.

Миллисент права. У нас всегда все было хорошо.

Теперь моя очередь сделать так, чтобы у нас и дальше было все хорошо.

* * *

Обе половинки эклера съедены, и Миллисент смахивает крошки в мусорную корзину. Мы встаем, пересекаем пустой темный офис и направляемся на выход, к машине. Уже совсем поздно. Даже китайский ресторан не работает. Но спортзал открыт круглые сутки. Он выделяется на общем фоне, как галогеновая звезда в темном небе.

Перед тем, как завести мотор, я поворачиваюсь к Миллисент. Она проверяет свой телефон. Я наклоняюсь к ней и касаюсь ладонью ее щеки – точь в точь как она делала множество раз. Жена вскидывает на меня глаза в удивлении.

– Итак, у нас есть план? – говорю я.

Улыбка озаряет все ее лицо:

– Конечно.

45

Шум утих. Впервые, как бы невероятно это ни звучало, приходит четкое видение ситуации. Прозрение. До того, как я увидел, как Дженна ударила парнишку в секции крав-мага, я не понимал, что мы с Миллисент делали больше, чем сознавали. Мы разрушали нашу собственную семью.

Последнее письмо Оуэна далось мне легче всех. Ведь у меня теперь есть цель – избавиться от него. И, похоже, я знаю, как ее достичь.

И, хотя я отправлю это письмо Джошу (как делал всегда), адресую я его людям. Я говорю им: вы все – дураки!

«Я вам дал уникальный шанс. Я попытался помочь вам меня поймать и сообщил даже для этого точную дату похищения очередной жертвы. Я даже дал вам две недели, чтобы подготовиться, спланировать мою поимку. Но, несмотря на это, вы потерпели фиаско. Вы не остановили меня, вы не смогли меня поймать, и Наоми мертва из-за вас. Не заблуждайтесь! В смерти Наоми повинен не я. А вы!

Она это поняла. Наоми смотрела те же репортажи, что и вы, читала мое первое письмо и все же осталась одна в пятницу 13-го. Наоми поняла, что повела себя как дура. Но не утратила веры и надежды. Она верила, что вы ее ищете. Надеялась, что вы ее найдете. Ее веру вы не обманули, но надежду не оправдали.

Будь у меня время, я бы рассказал вам все, что я с ней делал. Я бы описал вам каждую отметину, каждый порез, каждый синяк на ее теле. Но это было бы излишним. У вас уже есть ее тело.

И мне больше нечего вам сказать. Мы сыграли в игру, и вы проиграли. Наоми проиграла. Все проиграли, кроме меня. И теперь я откланиваюсь. Я совершил задуманное и возвращаюсь назад. Мне больше нечего доказывать. Ни вам, ни себе.

До свиданья.

Наконец-то».

Когда окончательный вариант письма готов, я сообщаю об этом Миллисент. Она приехала в клуб забрать Рори, решившего поиграть после школы в гольф. Миллисент останавливается у теннисного корта, где я поджидаю очередного клиента. А потом устремляется ко мне с улыбкой на губах; ее каблуки телесного цвета ритмично цокают по бетону.

Проходит несколько дней с нашего вечернего разговора. Став публичным человеком, Джейн Доу начала раздавать интервью направо и налево. И мелькала повсюду, пока… пока прошлой ночью не возникла Джейн Доу № 2.

Вместо пресс-конференции она решила выступить в прямом эфире, и его транслировали все местные новостные агентства. Эта женщина оказалась моложе остальных. Возможно, она еще учится в колледже. У нее черные как смоль волосы, бледная кожа и губы такие красные, словно их накрасили кровью. Джейн № 2 – практически полная противоположность типичным жертвам Оуэна. Но она рассказала почти такую же историю, что поведала всем Джейн № 1. Только парковка в ней другая, да еще несколько подробностей. Эта Джейн заявила, будто Оуэн ударил ее по лицу, и показала красновато-фиолетовый синяк на щеке.

Когда живой эфир закончился, на телеэкране появился мой старый друг Джош. В предыдущий раз он был очень серьезным, но прошлой ночью его голос звучал почти саркастически. Он, конечно, не сказал прямо на камеру, что Джейн № 2 – лгунья, но явно так думал. Я тоже не могу себе представить никого, кто бы ей поверил. Я так точно не поверил.

Проблема в том, что из-за таких женщин, как она, Оуэн остается главной темой всех новостных репортажей. Мне не нужно напоминать об этом Миллисент, когда она заходит на теннисный корт.

– Я готов, не знаю, как ты, – говорю я.

Глаза моей жены скрывают и от солнца, и от меня темные очки. Но она кивает.

– И тебе привет.

– Извини, – я наклоняюсь и целую Миллисент в щеку. Она пахнет цитрусом. – Привет!

– Привет. Письмо готово?

– Хочешь его прочитать?

Мне очень хочется понаблюдать за женой, пока она будет его читать. Но Миллисент мотает головой:

– В этом нет необходимости. Я тебе доверяю.

– Знаю. Я только спросил.

Она улыбается и целует меня в щеку:

– Увидимся дома. Ужин в шесть.

– Как всегда.

Я провожаю Миллисент взглядом.

Сегодня она не заезжает в гастроном «У Джоя». Она занята исключительно работой – либо сидит в офисе, либо показывает клиентам дома.

Я все еще слежу за маячком, проверяю, куда она ездит. Но не потому, что хочу знать, что с Наоми. Мне это уже известно. Если Наоми еще не мертва, то скоро будет. Я слежу за маячком, потому что мне нравится следить за Миллисент.

* * *

Проходит еще один день, потом еще один. И Джош продолжает считать, сколько суток минуло с тех пор, как пропала Наоми. Я регулярно смотрю его репортажи по мобильнику, ожидая горячую новость о находке ее тела. Даже, просыпаясь посреди ночи, я ощущаю жгучее желание узнать, что это, наконец-то, свершилось.

В Интернете новости могут смениться в любой момент. Обычно я не слежу за ними. Но сейчас я жду новых сообщений с нетерпением и беспокойством. Я спускаюсь вниз, выхожу на задний двор и проверяю свой телефон. Новости те же, что и были, когда я улегся в кровать. Ничего нового, ничего не случилось. Утомительный повтор.

Но я не устал. В два часа ночи воздух звенит тишиной. Тишина стоит во всей округе. Никто в Хидден-Оуксе сегодня не устраивает ночных застолий. И музыка нигде не играет. Я не вижу света даже в самых больших домах, «почти хоромах», как мы их зовем.

Мне бы очень хотелось называть так и наш дом. Ведь это здорово – смотреть на свой дом и сознавать: это то место, где нам бы хотелось жить вместе с Миллисент, это дом, ради которого мы так много и усердно трудились. Увы, дом нашей мечты находится в самой сердцевине Хидден-Оукса, в его «внутреннем круге». Там, где дома превращаются в настоящие особняки и где живут управляющие хедж-фондов и хирурги.

Мы с Миллисент живем в среднем круге, и то только благодаря грязному разводу одной семейки, приведшему к замораживанию их активов с последующей продажей банком их недвижимости в счет взыскания неплатежей. Поскольку Миллисент постоянно направляла в этот банк ипотечных клиентов, мы смогли приобрести дом, который иначе бы себе никогда не позволили. Вот почему мы живем в середине Хидден-Оукса. Хотя должны были жить в его внешнем круге – на окраине. Но я снова оказался «середнячком».

Шорох кустов заставляет меня подскочить. Ночь сегодня безветренная. Шум доносится со стороны дома. Если бы у нас была собака, я бы решил, что это она. Но у нас нет собаки.

Шорох потревоженных кустов слышится снова, а за ним раздается треск.

С мобильником в руке озираюсь по сторонам. Наше заднее крыльцо длиной почти с полдома – от кухни до его угла. В темноте я подхожу к дальним перилам. Дорожку вдоль боковой стены дома частично освещает уличный фонарь, и она пуста. Никаких зверей, никаких воров-взломщиков, никаких серийных убийц.

Слабый скребущий звук доносится сверху. Я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы заметить Рори, крадущегося в дом.

Я не заметил, когда он выскользнул из него на улицу.

46

Вечеринки, наркотики, девочки.

Вот причины, по которым Рори может отлучаться ночами из дома. Они одинаковые для всех подростков. Я первый раз смылся из дома, чтобы покурить травку. Второй раз я это сделал, потому что в первый у меня все получилось. А потом я стал тайком убегать из дома по ночам из-за Лили. Мои родители ни о чем не догадывались. Но, скорее всего, их просто не волновало, где находится и чем занимается их сын.

И все же, даже когда Рори увидел меня, украдкой выходящего из дома, мне даже в голову не пришло, что он может делать то же самое. Вот насколько рассеянным я тогда был.

А сейчас я сознательно избегаю столкновения с Рори. Я жду до следующего дня. Это дает мне возможность проверить, не пропустил ли я что-нибудь такое, что мне следовало знать до разговора с сыном.

В его комнате царит, как всегда, хаос. Исключение – письменный стол. Он почти образцово-показательный. Вероятно, потому что Рори до всего остального нет дела. Сыну безразлично, что его одежда валяется в куче, а по всему полу разбросаны книги. Но на его столе всегда безукоризненный порядок. Возможно, потому что он им никогда не пользуется.

В другой ситуации я бы не стал обыскивать комнату сына. Я никогда не делал этого раньше. Но раньше я и не знал, что он сбегает по ночам куда-то из дома. У моего сына имеются секреты. И, по моему разумению, это дает мне право на обыск.

Рори в школе. Мобильник у него с собой, а держать компьютер в своей комнате ему запрещено. Поэтому мой обыск происходит в аналоговом мире. Сначала – прикроватная тумбочка, затем его письменный стол, потом комод и шкаф. Я даже заглядываю под его кровать и в ящик для носков.

Это самый разочаровывающий обыск.

Никакого порно, потому что сын смотрит его в сети. Никаких записок от девчонок, потому что они общаются эсэмэсками. Никаких сомнительных фоток, потому что они у него в телефоне. Никаких наркотиков или алкоголя. Даже если Рори и балуется ими, то он достаточно умен, чтобы не прятать их в своей комнате. Так я полагаю, во всяком случае. Мой сын – не дурак.

Я ничего не рассказываю Миллисент. У нее других забот хватает.

Она явно не в курсе ночных похождений сына. Узнай о них Миллисент, Рори был бы уже наказан. Да так, что запомнил бы это наказание на всю свою жизнь. Но Миллисент ничего не знает, потому что ни разу не слышала, как он выходит ночью из дома. Она спит как убитая. Мне кажется, ее не подняла бы с постели даже пожарная тревога.

Когда я заканчиваю свой бессмысленный обыск, время уже близится к обеду. И я направляюсь в школу. Секретарша отправляет сообщение учительнице Рори, и та присылает сына в ее кабинет. Хотя Рори и Дженна ходят в частную школу, униформы там не предусмотрено. Но дресс-код есть, и Рори каждый день одевает брюки цвета хаки и застегивает рубашку на все пуговицы. Сегодня она у него белая. На плече сына болтается рюкзак, а его рыжие волосы пора постричь. При виде меня Рори убирает отросшие пряди со лба.

– Все в порядке? – спрашивает он.

– Лучше не бывает. Я просто подумал, что мы могли бы провести время после обеда вместе.

Брови сына приподнимаются, но он не спорит. Уж лучше побыть со мной, чем торчать в школе.

Обедаем мы в любимом ресторане Рори. Он заказывает себе стейк, который Миллисент ему никогда не готовит. Сын помалкивает, пока официантка не приносит содовую, которую мы дома не держим. Он понимает – что-то произошло. И я не удивляюсь, когда он спрашивает меня без всяких обиняков:

– Что случилось, папа?

Но я испытываю настоящий шок, когда он тут же задает мне новый вопрос:

– Вы что – разводитесь с мамой?

– Разводимся? С чего ты взял?

Сын пожимает плечами:

– Ты всегда меня угощаешь, когда собираешься сообщить мне какую-нибудь гадость.

– Правда?

– Ну да, – говорит сын так, словно это общеизвестный факт.

– Мы с твоей мамой не разводимся.

– Хорошо.

– Мы действительно не разводимся.

– Я слышал, что ты сказал.

Я делаю большой глоток холодного чая, а Рори отпивает содовой. Он больше ничего не спрашивает, вынуждая меня начать:

– Как дела?

– Отлично, па. А у тебя?

– Прекрасно. Что у тебя новенького?

Рори колеблется. Официантка приносит нашу еду, давая ему время подумать, какой смысл я вкладываю в свой вопрос.

Когда официантка уходит, сын слегка мотает головой:

– Ничего особенного.

– Ничего особенного?

– Пап!

– М-мм, – прожевываю я кусок своего стейка.

– Просто скажи мне, почему мы здесь?

– Я просто хочу знать, что нового и увлекательного происходит в твоей жизни, – говорю я. – Потому что в ней обязательно должно происходить что-то настолько увлекательное, что вытаскивает тебя из дома посреди ночи.

Рука Рори застывает на половине разрезанного стейка. Я почти вижу варианты ответов, прокручивающиеся у него в голове.

– Это было только раз, – говорит сын.

Я молчу.

Рори вздыхает и кладет на стол свои приборы:

– Я сделал это на пару с Дэниэлом. Мы хотели посмотреть, сойдет ли нам это с рук.

– Ну и как? Ему сошло?

– Вроде да, насколько я знаю.

– И чем же с ним занимались?

– Ничем особенным. Сходили на поле, погоняли футбольный мяч, побродили вокруг.

Правдоподобно. В четырнадцать лет волнительно и просто смыться из дома ночью. Но что-то мне подсказывает, что Рори не первый раз залезает в окно.

* * *

Сын не удирает из дома ни в эту ночь, ни в следующую. Это и не удивительно – ведь его застукали. Но я теперь внимателен не только по ночам. Я обращаю внимание на все, что раньше игнорировал.

Вечером я наблюдаю за сыном, когда он пишет эсэмэски, когда его телефон вибрирует и он смотрит, кто ему звонит. Я наблюдаю за Рори, когда он сидит за компьютером. В наш киновечер я замечаю, что он прячет свой мобильник, но постоянно его проверяет. Один раз телефон сына звонит, но из него звучит не рок-музыка или сигнал видеоигры. А песня, которую я не слышал. Исполняет ее женщина – так, словно она стоит на краю утеса.

В школу за детьми я приезжаю пораньше. Чтобы понаблюдать за ребятами, выходящими из ее дверей. И именно тогда я вижу девушку, сводящую с ума моего сына.

Это миниатюрная блондинка с розовыми губками, молочно-белой кожей и волосами до подбородка. При разговоре с Рори она постоянно отбрасывает их назад и переступает с ноги на ногу. Она так же нервничает, как и Рори.

Интересно, как давно у него эта подружка или почти подружка? – озадачиваюсь я. Не заметь я его той ночью, я бы ничего не узнал. И, возможно, прожил бы жизнь, даже не подозревая об этой маленькой блондинке, которая понравилась моему сыну.

А были ли у него другие девочки – блондинки, брюнетки, рыженькие – из-за которых он так же сходил с ума? Может, я пропустил его первую, вторую, третью «любовь»? Увы, узнать об этом мне не дано. Рори не признается, если я его спрошу. Он даже не рассказал мне о своей нынешней пассии.

А я ничего не замечал и не заметил бы, если бы не приложил усилий. И все опять бы прошло мимо меня.

Может, то же было и с моими родителями? Они никогда не прилагали усилий, и я прошел мимо них.

47

Во время ужина все наши мобильники лежат рядком на кухонном рабочем столе за спиной у Миллисент. Мы едим грибной ризотто с луком-пореем и морковью, когда мой телефон гудит как клаксон.

Свежие новости!

Миллисент оборачивается и отключает у моего мобильника звук.

– Извини, – говорю я. – Спортивное приложение.

Жена награждает меня тяжелым взглядом. По нашим семейным правилам во время ужина все телефоны обязаны молчать. Новости могут быть любыми. Но не в моем случае. Мое новостное приложение отфильтровывает все сообщения с именами Наоми и Оуэн Оливер и словами «найдено тело». Технология – вещь удивительная!

И вместе с тем ужасная. Потому что теперь я вынужден ждать окончания ужина, чтобы узнать, что случилось. Это ли не пытка? Лучше бы мой телефон промолчал все двадцать минут. Наконец с ужином покончено. Дети начинают убирать со стола, а я хватаю мобильник.

«НАЙДЕНО ТЕЛО ЖЕНЩИНЫ».

Я вскидываю глаза на Миллисент. Она в старой толстовке, черных легинсах и моих носках стоит возле мойки. Перехватив взгляд жены, я указываю ей на свой мобильник.

Миллисент отвечает мне едва заметным кивком головы и улыбкой.

* * *

Дождавшись, когда вся посуда помыта, а дети усаживаются смотреть телевизор, я поднимаюсь наверх, в ванную, и просматриваю новости.

Замечательно!

Тело Наоми было найдено в мусорном контейнере за отелем «Ланкастер». Последний раз ее видели живой как раз на стоянке неподалеку от этого бака. Это было в пятницу 13-го. Камера слежения зафиксировала, как Наоми шла по стоянке к своему автомобилю. Но та камера охватывает только часть стоянки. Машина Наоми и мусорные баки в эту зону не вошли.

Джош стоит на противоположной стороне улицы, напротив отеля. Как раз там, где я обычно парковался, чтобы понаблюдать за Наоми. Он сильно возбужден – от кофеина или адреналина, а может быть, и от того и другого. И мне нравится снова видеть его таким. Две Джейн Доу, особенно вторая, похоже, нагнали на него тоску.

Сейчас он пышет энергией, его речь полна домыслов и недомолвок. Потому что фактов пока маловато. Наверняка известно только одно: некая женщина, похожая на пропавшую Наоми, была обнаружена в мусорном контейнере работником компании по утилизации отходов. На место уже прибыла полиция, район оцеплен, а пресс-конференция, может быть, состоится вечером, а может, и нет. Но Джош думает, что она состоится.

Непонятно только, что делать с прошлым Наоми. Теперь, когда она мертва, некрасиво говорить о ней плохо.

Джош отмечает, что прошло несколько недель с тех пор, как он получил последнее письмо от Оуэна Оливера Рили. Я улыбаюсь.

Мое новое письмо адресовано телеканалу и помечено словами: «Джошу, лично и конфиденциально». Я представляю себе репортера, когда он его получит. Наверняка выражение его лица будет оргазмическим, хотя он вряд ли обрадуется тому, что это последнее письмо от Оуэна. Письма серийного убийцы сделали его звездой, пусть и местной. И у нас уже пошли слухи, что его пригласили работать на кабельный канал. У него и там все получится. Джош слишком серьезный и искренний; ему трудно не поверить.

И он – один из немногих, у кого благодаря истории с Оуэном улучшится жизнь.

У несчастной мертвой Тристы уже ничего не будет.

Ее даже никогда не признают жертвой. А ведь Триста тоже ею оказалась, хотя сама на себя наложила руки. Мне ее очень жаль, потому что она всегда за всех переживала. Такие чуткие люди, как она, не могут не вызывать симпатии.

Лучшее, что мы можем сейчас сделать с Миллисент, – это предотвратить новые жертвы.

Я спускаюсь вниз, в общую комнату; дети спорят о том, что смотреть дальше. Миллисент грозится отправить их наверх – читать книги, если они не договорятся. И в комнате сразу становится тихо. А потом раздается музыка подросткового сериала, который так любит Дженна. А Рори даже не ворчит. Я подозреваю, что это тоже из-за миниатюрной блондинки. Наверное, она смотрит те же фильмы, что и Дженна.

Миллисент устремляется ко мне. И мы проходим через кухню в официальную столовую, в которой мы устраиваем вечеринки и застолья только по праздникам.

– Они ее нашли? – шепчет мне жена.

– Нашли, – киваю я. – Ждут официального подтверждения.

– Теперь ты…

– Я отправлю его завтра.

– Отлично.

Я улыбаюсь. Миллисент чмокает меня в кончик носа.

Мы возвращаемся в общую комнату и присоединяемся к детям. А, поскольку фильм идет по телевизору, мы обречены услышать новости про Наоми. Об обнаружении ее тела сообщают во время рекламной паузы. И все происходит так быстро, что мы не успеваем переключить канал.

Мобильник Рори жужжит. Он хватает его и начинает набивать текст эсэмэски.

Дженна не реагирует. Она, не отрываясь, смотрит на экран, как будто по телевизору все еще идет ее сериал, а не новости о мертвой женщине.

– Кто хочет мороженое? – спрашивает Миллисент.

Рори поднимает палец:

– Я.

– А ты, Дженна, будешь?

– Конечно.

– Одну ложечку?

– Три.

– Хорошо, дорогая, – говорю я, вставая с дивана.

Миллисент поднимает бровь и следует за мной на кухню. Я беру четыре креманки и кладу в каждую по три ложки мороженого. Жена хочет что-то сказать, но я не даю ей заговорить:

– Давай не будем сегодня о сахаре. Какое-то время будет только хуже, пока все не наладится.

Это правда. Наоми будет мелькать в новостях каждый вечер, и репортеры будут во всех подробностях описывать, как ее нашли и как она была убита. А, когда Джош получит мое письмо, станет еще хуже. Потому что они будут часами спорить о том, действительно ли Оуэн уехал или он просто выжидает момент, чтобы снова потешить свое самолюбие.

Но рано или поздно все затихнет. Какая-нибудь другая история вытеснит из новостей тему Оуэна, и он исчезнет уже навсегда.

А до тех пор – по три ложки мороженого.

Мы с женой возвращаемся в общую комнату. Сериал о подростках закончился. Рори переключает канал, и мы смотрим концовку одного шоу в преддверии другого. Рекламную паузу между ними опять заполняют новости. И, прежде чем Миллисент успевает схватить пульт, на экране снова появляется Джош. Он повторяет ту же информацию, которую мы уже слышали по другому каналу. Когда Джош рассказывает о том, как было найдено тело Наоми, Рори поворачивается к сестре:

– Как ты думаешь, ее истязали?

– Угу…

– Больше или меньше, чем предыдущую?

– Эй, – говорю я, потому что не знаю, что еще сказать.

– Больше, – шепчет Дженна.

– Спорим, что нет?

Дочь пожимает плечами. Они с Рори пожимают руки.

Миллисент встает и выходит из комнаты.

Я беру свое мороженое и иду на кухню. Мой мобильник почти при смерти, и я роюсь в ящике со всяким барахлом в поисках зарядника. Все зарядные устройства обычно лежат там, но, когда мне требуется зарядник, почему-то в ящике не оказывается ни одного. Я осматриваю кладовку. Туда частенько попадают странные вещи. Когда Дженна была поменьше, я нередко находил там мягкие игрушки, которые сидели вокруг сладостей так, словно их охраняли. Теперь я нахожу там электронные гаджеты.

Но сегодня вечером их в кладовке нет. Зато на нижней полке, за консервными банками, я нахожу маленький пузырек с глазными каплями.

Теми самыми, на которые у Миллисент аллергия.

48

При виде глазных капель я сразу думаю о Рори. Если Миллисент пользовалась ими для того, чтобы скрыть от своих родителей, что она была под кайфом, то почему до такого не могли додуматься другие подростки? Может, Рори тоже так делает, когда сбегает ночью из дома. Может, он со своей миниатюрной подружкой курит травку?

Что ж, бывают вещи и похуже. Гораздо хуже.

Кладовка не место для глазных капель. Но Рори мог просто заныкать их там. Возможно, он тайком вернулся в дом и спрятал их там в последнюю минуту. Или посчитал, что никто не будет рыться на нижней полке за консервами.

Но ведь эти капли могла оставить и Дженна. Что, если это она балуется травкой? Нет, маловероятно. Дженна не стала бы разрушать свои легкие. Футбол для нее важнее.

Я беру пузырек. По дороге в клуб я раздумываю над тем, что может вызывать покраснение глаз, кроме дыма, грязи или какого-нибудь другого раздражителя. Аллергия и переутомление, хотя их скрывать незачем. Возможно, похмелье. Возможно, какой-то новый наркотик, о котором я не слышал.

Пришедшая на урок Кекона застает меня сидящим на скамейке и разглядывающим пузырек с глазными каплями.

Кекона так увлечена сплетнями, что подпрыгивает на своих ногах, как будто ей не шестьдесят, а всего шесть лет. Едва выбежав на корт, она начинает болтать. Ей надо успеть обсудить все последние новости до отъезда из города. Каждый год Кекона отправляется на месяц на Гавайи, и срок ее очередного путешествия туда неумолимо приближается. Кекона боится, что теперь – когда тело Наоми найдено – она пропустит самое интересное.

– Задушена, – сообщает она мне. – Как и остальные.

– Я в курсе.

– И на ее теле следы пыток. Эти чертовы порезы бумагой.

Мое сердце подскакивает:

– Порезы бумагой?

– По словам полицейских, ими покрыто все тело Наоми. Порезы были даже на ее веках, – Кекона дрожит, как будто на улице холодно.

Порезы бумагой.

Я закрываю глаза, стараясь не представлять себе, как Миллисент их наносила. Я пытаюсь отогнать от себя мысль, что она превратила нашу интимную шутку в нечто настолько болезненное.

Еще только одиннадцать дня. Утром в новостях сообщили, что отпечатки пальцев мертвой женщины были удалены. Но полиция установила личность убитой по стоматологическим записям. Это Наоми.

– О порезах рассказали сотрудники полиции? – уточняю я.

– Не официально. Как принято говорить, это стало известно из анонимных источников. Но если вам интересно мое мнение, то скажу так: уж больно срок странный, – Кекона многозначительно выдерживает паузу.

И я вынужден задать вопрос:

– О чем это вы?

– Ну… предыдущую женщину держали пленницей целый год. А Наоми? Всего полтора месяца.

– Может, Оуэну надоело ждать, когда его разыщет полиция.

Кекона фыркает:

– Что-то вы сегодня дерзки?

Я пожимаю плечами и подбрасываю вверх теннисный мяч, намекая Кеконе: не мешало бы нам поиграть. Ведь именно за это она мне платит. Кекона потягивается и размахивает ракеткой.

– Будь это кино, эта разница что-нибудь да значила, – говорит она.

Кекона права, только исходит из неверных предпосылок.

– А разве не вы говорили, что жизнь – это фильм ужасов? – подкалываю ее я.

Кекона не отвечает.

– Подавайте, – говорю я.

Кекона подает мяч дважды. Я не отбиваю ее мячи, потому что она не хочет играть по-настоящему. Она хочет зарабатывать очки на подачах.

– Они еще сказали, что ее тело было обожжено.

– Обожжено?

– Так они сказали. Ожоги по всему телу, как будто ее ошпарили.

Я поеживаюсь: ведь даже случайно ошпариться – невероятно больно. И все же Миллисент это сделала. Намеренно.

– Понимаю, мне тоже не по себе, как представлю это, – говорит Кекона. Она снова подает и останавливается. – Сегодня утром они сказали, что Оуэн воссоздал свое старое преступление. Он сжег вторую из своих жертв – Бьянку или Брианну, я не запомнила толком ее имени. Они показали в утреннем репортаже ее фото. Она выглядит почти точь-в-точь как Наоми.

Я все это пропустил. Вот что значит – не иметь возможности смотреть новости дома.

– Все это странно, – говорю я. – Подавайте.

Кекона подает девять раз подряд. И только потом останавливается и снова заговаривает. Но уже не об Оуэне. А о Дженне.

– Я слышала о вашей дочери.

Меня не удивляет, что Кекона прознала про инцидент в школе крав-мага. Именно о таких вещах мы обычно все дружно судачили. Только раньше они не затрагивали мою семью.

– Да, – бормочу я себе под нос, подыскивая объяснение поступку дочери. Как лучше оправдать Дженну за то, что она ударила мальчика камнем? Сказать, что у нее был плохой день? Провалила тест? Забыла принять лекарство? Нет, все это звучит жутко. Как будто моя дочь не может себя контролировать.

Кекона подходит и похлопывает меня по руке:

– Не переживайте. Ваша дочка – крутая девчонка!

Я смеюсь. Пусть уж моя дочь будет крутой девчонкой. Это лучше всего остального.

* * *

После урока с Кеконой я, наконец, получаю возможность послушать новости. Кекона права насчет бывшей жертвы. Бьянка и Наоми очень похожи. У обеих были темные волосы и добродушное выражение на лице. Бьянка тоже была обожжена, только не кипятком. А маслом.

Это сходство побуждает репортеров вспомнить о Линдси и, покопавшись в прошлом, найти еще одну жертву Оуэна, у которой тоже были прямые светлые волосы.

По-моему, все это притянуто за уши. Репортерам просто нужно о чем-то говорить. А за неимением конкретной информации они начинают искать взаимосвязь там, где ее нет. Если бы Миллисент хотела воспроизвести преступление, детали совпадали бы полностью.

Эти новости немного расстраивают меня. По дороге на работу, я отправил письмо Джошу. Было еще довольно рано, и стоянка перед почтой была свободна. Так что никто не мог увидеть хирургических перчаток на моих руках, когда я опускал конверт в почтовый ящик. Но, если бы я посмотрел утренние новости, я бы изменил текст письма. Я бы написал Джошу, что репортеры ошибаются, что они, как всегда, все надумывают. Оуэн не воспроизводит свои старые преступления. И они должны заткнуться, а не обмусоливать разные способы истязания жертв.

Моя дочь не должна это слышать.

Но я не видел новостей, не слышал о Бьянке. А сейчас уже слишком поздно. В клубном доме Джош взирает на меня со всех экранов – изнуренный, но взвинченный. Он до сих пор стоит напротив «Ланкастера». А дневной свет делает здание отеля причудливо-вычурным.

«На данный момент нам достоверно известно только то, что женщина, найденная в мусорном контейнере за этим отелем, – Наоми Джордж. Остальные сообщения пока официально не подтверждены. Однако наши источники проинформировали нас, что Наоми была убита всего за день до того, как ее тело обнаружили…»

GPS-маячок не показывает за день ничего необычного. Миллисент даже не заезжала в гастроном «У Джоя». Она высадила детей у школы, заехала в офис, потом несколько часов показывала клиентам дома, заглянула в бакалейный магазин и на заправку. Никаких намеков на то, где она держала Наоми. Если только это не было какое-то здание, открытое для публики. Это кажется мне маловероятным, ведь в таком месте постоянно толкутся люди.

Впрочем, теперь уже не важно. Ведь Наоми нашли. А завтра Джош получит мое письмо.

Он не станет о нем молчать. В прошлый раз я думал, что полиция будет дольше изучать мое послание, но новости о нем распространились почти сразу. И на этот раз будет так же. Мое новое письмо выглядит, как и все предыдущие, пахнет так же и даже написано на листе бумаги из той же пачки. Никто не усомнится в том, что его написал тот же самый человек, что отправил остальные письма. Будь я игроком, я бы поставил на то, что новости о письме сотрясут телеэфир еще до того, как я приеду с работы домой.

Но я – не игрок. В свои тридцать девять я стал планировщиком. Возможно, даже очень хорошим.

49

Трудно сказать, проиграл я или выиграл свое воображаемое пари. Это вопрос времени.

Я думал, что Джош появится с письмом в эфире перед вечерними новостями. И будет на всех каналах к тому времени, как люди сядут ужинать. Но это происходит на несколько часов раньше – когда мы с Дженной сидим в офисе доктора Бежа. Он полагает, что моей дочери нужно чаще бывать у него на приемах. Я считаю, что ей нужен другой доктор. С тех пор как Дженна стала ходить на консультации к доктору Бежу, она от обрезания себе волос перешла к битью других людей камнями.

Мы с Миллисент теперь по очереди возим дочь на эти консультации. Отлучаться с работы по три раза в неделю (а именно столько визитов к нему рекомендовал доктор Беж после инцидента в школе крав-мага) никто из нас не может. Сегодня моя очередь сидеть в комнате ожидания, выбор развлечений в которой ограничивается терапевтическими комиксами, образовательными журналами и телевизором. Я в этой комнате один, если не считать суровую на вид секретаршу в черном как смоль парике, которой ни до кого нет дела. Я включаю телевикторину и пытаюсь отгадывать в уме ответы на вопросы параллельно с ее участниками.

Телеигра прерывается примерно за десять минут до окончания приема Дженны. На экране появляется Джош; после краткого вступления он начинает громко зачитывать письмо Оуэна. Секретарша вскидывает глаза.

Пока Джош читает написанные мною слова, у меня по спине пробегают мурашки. Когда же он доходит до конца письма, я с трудом подавляю улыбку. Оуэн выглядит в нем законченным ублюдком.

«До свиданья.

Наконец-то».

Джош перечитывает письмо еще два раза до того, как Дженна выходит из кабинета психолога. Она выглядит уставшей.

За дочерью следует доктор. Он выглядит довольным.

– Иди, – говорит Дженна.

И я захожу в кабинет к доктору Бежу, готовому попотчевать меня миской отборной чепухи.

Но я отказываюсь:

– Извините, у нас совсем нету времени. Я могу позвонить вам позднее?

Хороший доктор явно мной не доволен.

Но мне по барабану.

– Я буду рад вашему звонку, – говорит психолог. – Если я вдруг буду недоступен, просто оставьте мне сообщение и я…

– Договорились. Большое вам спасибо.

Я протягиваю свою руку. Доктору требуется секунда, чтобы ее пожать.

– Что ж, до свиданья.

– До свиданья.

Мы с Дженной выходим на парковку. Дочь искоса поглядывает на меня.

– Ты сегодня какой-то загадочный.

– А я думал, что всегда такой.

– Сегодня ты загадочнее, чем обычно.

– Ну, так это здорово.

– Пап! – скрестив руки на груди, Дженна заглядывает мне в глаза.

– Хочешь хот-дог?

Дочь смотрит на меня так, словно я предложил ей выпить.

– Хот-дог?

– Угу. Такую трубочку из мяса в обертке с горчицей и…

– Мама запрещает нам есть хот-доги.

– Я попрошу ее составить нам компанию.

По-моему, при этой мысли мозг Дженны слегка закипает. Но она садится в машину, больше не вымолвив ни единого слова.

* * *

В «Топ-Доге» предлагают тридцать пять версий хот-догов, включая тофу. Именно его заказывает себе Миллисент. И она не произносит ни слова, когда Рори заказывает себе два говяжьих хот-дога с чили. Это похоже на празднество. Впрочем, мы и вправду празднуем. Оуэн исчез навсегда. Об этом распинаются репортеры со всех телеэкранов над нашими головами. Сегодня все идет по плану, и, похоже, каждый из нас это чувствует.

– Мы теперь вернемся к нормальной жизни дома? – интересуется Рори.

Миллисент улыбается:

– Уточни, что ты имеешь в виду под словами «нормальная жизнь».

– Конец блэк-аута. Возвращение к цивилизации.

– Хочешь смотреть новости? – хмыкаю я.

– Я не хочу, чтобы мне запрещали это делать.

Дженна закатывает глаза:

– Ты просто хочешь впечатлить Фейт.

Я сразу же понимаю: так зовут светловолосую подружку Рори.

– Кто такая Фейт? – спрашивает Миллисент.

– Никто, – отрезает Рори.

Дженна хихикает. Рори щипает ее под столом, и она взвизгивает:

– Перестань!

– А ты заткнись!

– Это ты заткнись!

– Погодите, вы говорите о Фейт Хаммонд? – встревает Миллисент.

Рори не отвечает, что значит «да». И это также значит, что Миллисент знает родителей Фейт; скорее всего, она продавала для Хаммондов дом.

– Почему они его не поймали? – спрашивает Дженна. Ее глаза устремлены на телеэкран.

Похоже, мы еще не вернулись к нормальной жизни.

– Они его уже один раз ловили, – говорит Рори. – Но он улизнул.

– Значит, полиция не может его поймать?

– Она его обязательно поймает. Такие люди, как он, не остаются долго на свободе, – говорю я.

Рори открывает рот, чтобы что-то сказать. Но Миллисент заставляет его промолчать одним своим взглядом.

Все, что я могу еще сказать, звучит в моей голове слишком глупо. И я тоже закрываю рот.

Мы молчим. Все молчим, пока Дженна не признается:

– Что-то мне нехорошо, – потирает она живот. Дочь съела хот-дог с луком – почти такой же большой, как мой хот-дог с сыром и чили.

Не думаю, что это стресс расстроил сегодня ее живот.

Но Миллисент кидает на меня говорящий взгляд.

Я киваю. Да, это я виноват, что предложил полакомиться хот-догами.

Миллисент хватает свою сумочку и кивает головой на выход. Она не разозлилась на меня за то, что я не обсудил с ней заранее этот поход в «Топ-Дог». Я беру жену за руку. И вместе с детьми мы выходим на парковку.

– А как твой живот? – спрашивает меня Миллисент.

– Прекрасно. А твой?

– Лучше не бывает.

Я наклоняюсь и пытаюсь ее поцеловать. Но Миллисент отворачивается:

– У тебя изо рта жутко пахнет.

– А от тебя пахнет тофу.

Она смеется, и я смеюсь. Но с животом у меня отнюдь не так хорошо, как я сказал. Едва мы добираемся до дома, Дженну и меня начинает тошнить. Дочь убегает наверх в ванную, а я опорожняю желудок прямо в прихожей.

Миллисент носится между нами с имбирным элем и холодными компрессами.

– Блюют, как доги! – хохочет Рори.

И я внутри смеюсь вместе с ним.

Сегодняшний вечер просто чудесный, даже несмотря на то, что меня рвет. Сегодня вечером я ощущаю себя так, словно, наконец-то, выдохнул.

А ведь я даже не сознавал, что сдерживал дыхание.

50

Этот хот-дог не дает мне спать ночью, и на следующее утро я просыпаю. Когда я выскакиваю из дома, заезжать за моим любимым кофе уже поздно. И я отправляюсь в кофейню за воротами Хидден-Оукса. Там кофе по пять долларов. Бармен с мерзкой бородкой смотрит телевизор. Наливая мне чашку кофе, он кивает на экран головой:

– Пора прекращать смотреть новости.

Я киваю, понимая его лучше, чем он думает:

– От таких новостей только настроение портится.

– Так точно.

Я не знаю людей, которые все еще говорят «так точно» в обычной жизни, но бородатый здоровяк произносит это выражение так, словно рапортует.

Я ухожу из кофейни, не расспросив про новости. Репортеры продолжают обсуждать, действительно ли Оуэн уехал. А настоящих новостей нет. Ничего свежего. Только новые способы пережевывания старого.

И образ Оуэна уже начинает потихоньку блекнуть. Он все еще остается главной темой новостных репортажей, но уже не доминирует в системе вещания.

Как я и думал.

И теперь мои мысли занимает моя семья, мои дети. Я думаю о девушке Рори, с которой я до сих пор не познакомился. Я узнал, что Хаммонды живут в соседнем квартале. Рори требуется всего шестьдесят секунд, чтобы добраться от нашего дома до их. Мне следовало это выяснить раньше – еще когда я застукал сына ночью во дворе. Но я был слишком занят. Сейчас мне надо наверстать упущенное.

У Дженны новое увлечение – макияж. Это началось на прошлой неделе. Возможно, потому что она больше не пытается спрятаться от Оуэна. Однажды утром, до отъезда в школу, я увидел, как дочь мазала губы блеском. И Миллисент заметила, что кто-то был в нашей ванной.

Но Дженна до сих пор хранит тот нож под своим матрасом. И я начинаю подумывать – а не забыла ли она его там?

Все это прошло бы мимо меня, если бы я продолжал отвлекаться на Оуэна, Наоми, Аннабель и Петру. А сейчас я не могу припомнить, когда в последний раз заряжал одноразовый телефон.

А еще я, естественно, думаю о Миллисент. Мы условились с ней о настоящем ночном свидании. Его еще не было, но, когда оно состоится, мы не будем больше разговаривать о Холли, Оуэне или о чем-нибудь еще в том же роде. А пока Миллисент начала в Интернете крестовый поход против хот-догов.

Я снял маячок с ее автомобиля. Теперь мне хочется наблюдать за своей женой, а не за синей точкой, ее воплощающей.

Да и работы прибавилось. У меня два новых клиента, потому что мое расписание уже больше не беспорядочное. Большую часть дня я провожу в клубе. И если не обучаю никого теннису, то провожу время в сети.

Энди… Я не разговаривал с ним с тех пор, как он покинул Хидден-Оукс. Мой друг уехал сразу после ухода Тристы. Он выставил свой дом на продажу, и с того момента я его не видел. Энди больше не появляется в клубном доме. Мне кажется неправильным, что я позволил ему исчезнуть из моей жизни. Отчасти это произошло из-за моего графика. Но и из-за Тристы тоже.

Я пытаюсь дозвониться до Энди – узнать, как он поживает. Но Энди не отвечает на звонки и не перезванивает мне. Я было попробовал разыскать его в сети, выяснить, где он теперь живет и чем занимается, но через несколько минут оставил свою затею.

И меня до сих пор беспокоит тот пузырек с глазными каплями. Я не нашел подтверждений тому, что Рори или кто-то другой в нашей семье балуется наркотиками. Но тогда что эти капли делают в нашем доме, тем более – в кладовке? Какой смысл и кому нужно их прятать?

* * *

Кекона уехала на целый месяц на Гавайи. И теперь моя первая клиентка – миссис Лиланд. Она не любит болтать ни о преступлениях, ни об Оуэне. Миссис Лиланд – серьезный игрок; она разговаривает только о теннисе.

После урока с ней у меня есть пять минут до занятия со следующим клиентом. Этого времени вполне достаточно, чтобы прочитать эсэмэску от Миллисент.

«?»

Я не понимаю, что это значит, или что она хочет узнать у меня. Поэтому набиваю в ответ:

«Что?»

Посередине моего урока с пенсионером Артуром Миллисент присылает мне ссылку на газетное сообщение. Его заголовок звучит бессмыслицей:

«ОУЭН МЕРТВ»

Я прочитываю статью один раз, другой, третий. И с каждым разом она мне кажется все менее правдоподобной.

«Пятнадцать лет назад Оуэн Оливер Рили был обвинен в убийстве, но выпущен на свободу из-за лазейки в законе. Он исчез бесследно. И снова о нем заговорили только недавно, когда было найдено тело молодой женщины и некто, назвавшийся Рили, прислал местному репортеру письмо, в котором взял на себя ответственность за ее убийство и пообещал убить еще одну женщину, назвав даже точную дату ее исчезновения. После обнаружения тела второй женщины всем показалось, будто Оуэн сдержал свое обещание. В следующем письме говорилось, что он исполнил задуманное и теперь уезжает из этих краев навсегда. Но был ли это действительно Оуэн?

«Нет», – отвечает Дженнифер Рили. На прошлой неделе сестра Оуэна связалась с местной полицией и сделала заявление.

В заявлении, настолько шокирующем, что ему с трудом верится, она утверждает, что пятнадцать лет назад они с братом переехали в Европу. И никогда больше не возвращались в Америку, даже с кратковременным визитом. Более того, они сменили имена и жили анонимно.

Пять лет назад у ее брата врачи диагностировали рак поджелудочной железы, и после нескольких сеансов химиотерапии Оуэн перестал бороться со своей болезнью и умер. Его тело было кремировано; так, во всяком случае, говорится в заявлении Дженнифер Рили.

Как она призналась полиции, до недавнего времени она даже не подозревала, что ее брат «вернулся» в тот край, где он вырос. «Я ничего не собиралась предпринимать, – сказала Дженнифер Рили. – Мы так давно уехали из этих мест. Но одна моя старая приятельница связалась со мной и убедила меня сделать заявление, потому что полиция была уверена, что этих женщин убил Оуэн. Так вот, я заявляю со всей ответственностью: недавние убийства двух молодых женщин – настоящая трагедия. Но мой брат к ним не причастен».

51

Мой телефон лежит на бетонном корте, экран разбит. Я не помню, чтобы я его уронил. Или, может, я его бросил?

Чья-то рука касается моего плеча. На меня смотрит Артур, мой клиент. Его глаза скрыты под густыми седыми бровями, и эти брови обеспокоенно изгибаются.

– С вами все в порядке? – спрашивает Артур.

Нет. Не в порядке.

– Извините. Я должен уйти. Это семейное…

– Да-да, конечно. Идите.

Я подбираю телефон, хватаю сумку и покидаю корт. На пути к парковке я слышу, как меня приветствуют какие-то люди, но их лиц я не вижу. Перед моими глазами стоит лишь один заголовок: «ОУЭН МЕРТВ».

Уже в машине, с включенным двигателем, я вдруг осознаю, что понятия не имею, где сейчас Миллисент. Я же снял с ее автомобиля маячок.

Ощущая пальцами трещины в экране мобильника, я посылаю ей сообщение:

«Ночное свидание»

И тут же получаю ответ:

«Свидание за обедом. Сейчас»

Я уже выезжаю с парковки.

Дети в школе, поэтому мы встречаемся дома. Машина Миллисент стоит у входа; сама она уже в доме, меряет шагами общую комнату. Сегодня на ней синие туфли, и они не цокают при ходьбе. Волосы Миллисент теперь короче, чем были раньше, – она обрезала их по плечи, потому что не хотела, чтобы в женской половине нашей семьи только Дженна ходила с короткими волосами. Когда я захожу в комнату, Миллисент останавливается. Мы смотрим друг на друга. Сказать нечего. Разве что мы облажались.

На губах жены вдруг мелькает улыбка. Нерадостная.

– Такого я не предвидела.

– Мы не могли такое предвидеть.

Я протягиваю к ней руки, и Миллисент падает в мои объятия. Мое сердце бьется быстрее обычного, и она припадает к нему головой.

– Теперь они начнут искать настоящего убийцу, – говорю я.

– Да. – Миллисент откидывает голову назад и поднимает на меня свои глаза.

– Мы можем уехать.

– Уехать?

– Ну да. Просто взять и уехать отсюда. Мы не обязаны здесь жить. Мы не обязаны даже проживать в этом штате. Я могу учить теннису где угодно. И ты можешь продавать недвижимость где угодно, – эта идея осенила меня только что, пока я сжимал Миллисент в объятиях. – Выбери место.

– Это не серьезно.

– Но почему?

Миллисент отстраняется от меня и снова начинает расхаживать по комнате. Я знаю, что она прокручивает в уме списки домов, пытается сообразить, что нужно сделать.

– Сейчас середина учебного года.

– Я помню.

– Я даже не решила, куда бы мы могли уехать.

– Мы можем решить это вместе.

Миллисент снова задумывается.

Я повторяю очевидное:

– Они будут искать настоящего убийцу.

До сих пор это не было проблемой. Первые два тела не были найдены. До того, как нашли тело Линдси, никто и не подозревал о существовании убийцы. Полицейские никого не искали. Теперь они будут искать. И теперь им известно, что убийца выдавал себя за Оуэна.

– Они никогда не догадаются, что это были мы, – говорит Миллисент.

– Никогда?

Миллисент мотает головой:

– Теперь я уже ни в чем не уверена. Мы практически все разделили. Я никогда не дотрагивалась до писем…

– Но ты где-то прятала Наоми…

– Ты никогда этого не видел. А тебя? Тебя видели с…

– Нет. Я никогда не разговаривал с Наоми.

– Никогда? – Миллисент на секунду замолкает. – Это хорошо. Никто тебя с ней не видел.

– Нет.

– А с Линдси?

Я мотаю головой. Мы с Линдси общались во время велосипедных прогулок.

– Нас никто не видел.

– Хорошо.

– Дженна, – говорю я. – Я почти уверен, что нам следует переехать из-за…

– Давай подождем хотя бы немного и убедимся, что это заявление – не утка. Или чей-нибудь трюк.

Я улыбаюсь. Ирония ситуации.

– Как письма Оуэна.

– Да, вроде того.

Мой мобильник пищит. Сработало напоминание. Через пятнадцать минут у меня занятие со следующим клиентом. Я либо еду на работу, либо должен его отменить.

– Поезжай, – говорит мне жена. – Нам ничего сейчас не остается, как только ждать.

– Если это не утка и не чей-то трюк…

– Мы обсудим это еще раз.

Я подхожу к Миллисент и целую ее в лоб.

Она касается рукой моей щеки:

– У нас все будет хорошо.

– Как и всегда.

– Да.

* * *

Дети уже слышали новости. Мы планировали рассказать им все вечером, за ужином, но ребятам уже все известно. Интернет и друзья-приятели опережают нас с Миллисент.

Если Рори и взволнован, то вида не показывает. Его рука сжимает мобильник, связующую нить с его подружкой.

Лицо Дженны как каменное. Ее глаза, обычно такие выразительные, смотрят сквозь нас. Дочь не слушает нас и не слышит. Ее нет в комнате вместе с нами. Я не знаю, где она. Дженна ничего не говорит, пока мы с Миллисент пытаемся внушить ей то, что уже повторяли неделями: ты в безопасности.

Мне кажется, она нам не верит. Я даже не убежден, что сам верю нашим словам. Все, что Дженна считала правдой, оказалось неправдой. Оуэн никогда сюда не возвращался. Это был кто-то другой. А кто – никто понятия не имеет.

Я не могу винить дочь за молчание. Мне тоже хочется помолчать.

Пока мы ее уговариваем, Рори вскакивает и устремляется к лестнице. Уже набивая в телефоне какую-то эсэмэску. Дженна продолжает глядеть сквозь нас.

– Малышка? – дотрагиваюсь я до руки дочери. – Ты в порядке?

Дженна поворачивается ко мне, ее взгляд фокусируется:

– Это все была ложь. Убийца, возможно, никуда не уехал.

– Мы еще этого не знаем, – говорит Миллисент.

– Но такое ведь может быть.

Я киваю:

– Может быть.

Проходит минута, другая.

– Ладно, – произносит, наконец, Дженна, выдергивая руку из-под моей ладони. И поднимается: – Я пойду наверх.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

Мы с Миллисент провожаем дочь глазами.

Остаток вечера я провожу в Интернете, подыскивая для нашей семьи новое место жительства. Я просматриваю сайты о погоде, школах, стоимости жизни и, конечно же, новости. Так необычно – не знать, что будет дальше. С тех пор, как я написал Джошу первое письмо, большинство новостей меня не удивляли. Я уже знал содержание писем и мог догадаться, как их истолкуют. Даже сообщение о теле Наоми не стало для меня неожиданностью. Я не был в курсе деталей, но знал, что его найдут.

Единственное, что меня тогда удивило – это порезы бумагой.

Теперь иначе. Ничего знакомого. Ничего ожидаемого. И мне это не нравится.

52

Я смотрю новости по телевизору, как будто я в эту историю не вовлечен. Как будто я – просто зритель. И, поскольку я не в силах изменить ее ход, я только надеюсь. Каждый раз, когда я включаю новости, я надеюсь, что сестра Оуэна окажется лгуньей. Но в один из вечеров я стою на заднем крыльце, смотрю по мобильнику одиннадцатичасовой выпуск новостей и… Увы, Джош говорит иное.

Он вещает из студии – в пиджаке и галстуке. И его лицо выглядит так, словно он побрился за несколько минут до эфира. С самым что ни на есть серьезным видом Джош сообщает зрителям, что Дженнифер Рили возвращается в страну. Она хочет обелить имя брата.

У меня снова возникает желание отшвырнуть телефон. Но его перебивает скрип сбоку дома. Встав с крыльца, я всматриваюсь в темноту.

Рори.

Он все же продолжил убегать из дома после того, как я его застукал.

Или точнее: он смог и дальше ускользать из дома после того, как я его за этим застал. Интересно, сколько раз я его пропустил?

Сын замечает меня, едва его ноги касаются земли. Рори только выбирался из дома, а не возвращался обратно.

– О, – восклицает он. – Привет.

– Решил подышать свежим воздухом?

Ничего не признавая, сын пожимает плечами.

– Садись потолкуем, – говорю я.

Но вместо того, чтобы сесть на крыльцо, мы проходим вглубь двора. Там – между большим дубом и демонтированной игровой площадкой – стоит стол под зонтиком, для пикников.

– У тебя не так много мест, где ты можешь поговорить об отлучках из дома, – замечает Рори.

Еще несколько дней назад, когда Оуэн вроде бы исчез навсегда, такой комментарий меня бы не задел. Я и сам собирался поговорить с сыном о его первой девушке. Теперь я воспринимаю этот разговор как рутинную обязанность.

Я указываю на одну из скамеек:

– Сядь. А ну, сядь, я сказал.

Рори садится.

– Во-первых, говорю я, – ты, наверное, заметил, что у твоей сестры проблемы. Ты – ее единственный брат. И, я думаю, ты не хочешь, чтобы ей стало хуже?

Рори мотает головой.

– Конечно, не хочешь. Я в этом уверен. И поэтому ты не расскажешь ей свою версию о том, будто бы я обманываю твою мать.

– Версию?

Я смотрю сыну прямо в глаза.

Он снова мотает головой:

– Нет, я не собираюсь ей этого рассказывать.

– Я также понимаю, что ты не сравниваешь себя со мной, хотя тоже норовишь улизнуть ночью из дома. Потому что ты более чем вдвое моложе меня. И повзрослеешь еще не скоро. Ты не должен сбегать из дома.

Рори кивает.

– Что? – уточняю я.

– Я и не думал сравнивать себя с тобой.

– И я также знаю, что на мой вопрос, куда ты бегаешь по ночам, ты не ответишь мне – «потусить с Дэниэлом». Потому что ты идешь сейчас не к Дэниэлу, так?

– Да.

– Ты сбегаешь из дома, чтобы увидеться с Фейт Хаммонд.

– Да.

– Отлично. Я рад, что мы все прояснили.

Мобильник Рори вибрирует. Сын переводит глаза с телефона на меня.

– Давай ответь.

– Да все нормально.

– Не заставляй Фейт ждать.

Рори проверяет мобильник и посылает эсэмэску, смахивая с глаз рыжие пряди. Фейт сразу же отвечает, и он отправляет ей еще одно послание. Общение продолжается, и я жду, пока сын снова не кладет мобильник на стол. Экраном вверх.

– Извини, – говорит он.

А я вздыхаю.

Я на Рори совсем не сержусь. Он – просто ребенок, мальчишка, который внезапно открыл для себя, что девчонки не такие уж и плохие. Он привык повторять, что они «противные, гадкие и, в большинстве своем, уродины». Эта цитата из книжки, которую Рори прочел, всегда вызывала у меня улыбку. Я поворачивался к Миллисент и говорил: «Это ты водишь их в библиотеку каждую неделю». Если мы в это время были на кухне, она замахивалась на меня полотенцем. Однажды она хлестнула им меня так сильно, что поранила руку. Ранка была крошечная – так, слабый надрыв кожи. Но Рори был впечатлен своей матерью. И гораздо меньше мной.

И вот теперь он выбирается тайком по ночам из дома, чтобы встретиться с маленькой блондиночкой по имени Фейт.

– Она тоже сбегает из дома? – спрашиваю я. – Вы встречаетесь где-то на стороне?

– Иногда. Но я могу и залезть к ней в окно.

Мне хочется запретить ему это делать, повесить на его окно замок, позвонить родителям Фейт и сказать им, что наши дети еще слишком юные и все это слишком опасно. Оуэн мертв, но убийца на свободе.

Это неправда. Но я должен притворяться. Так же, как я притворяюсь, что не помню своей первой девушки.

– Вы должны перестать видеться по ночам, – говорю я сыну. – Ты же смотришь новости. Это слишком опасно для вас обоих – гулять где-то ночью одним.

– Да, я понимаю, но…

– Тебе вообще не следует смываться из дома. Если бы я рассказал об этом твоей матери, она бы заперла твое окно на замок и установила бы по всему дому камеры.

Брови Рори выстреливают вверх:

– Она что – не знает?

– Если бы она знала, ты был бы наказан до окончания колледжа. Как и твоя подружка.

– Ладно, мы не будем.

Я делаю глубокий вдох. То, что я сердит, не значит, что я безответственный.

– И, раз уж у тебя появилась подружка, ты должен…

– Па, я знаю, как покупать презервативы.

– Хорошо-хорошо. Значит, договорились? По ночам только общение эсэмэсками. А свидания днем.

Рори кивает и быстро встает, как будто боится, что я передумаю.

– Еще один вопрос, – говорю я. – Только ответь мне прямо.

– Ладно.

– Ты употребляешь наркотики?

– Нет.

– А травку куришь?

Рори мотает головой:

– Клянусь, нет.

Я отпускаю его. Именно сейчас у меня нет времени выяснять, врет ли он или нет.

Когда я не смотрю новости, я могу думать только об одном – не упустили ли мы чего. Я думаю, как нас с Миллисент могли бы вычислить. Все эти криминалистические уловки, ДНК, отпечатки, волокна – все, что я видел в кино, – все это крутится у меня в голове. Хотя я прекрасно понимаю, что зацикливаться на этом бессмысленно. Против меня улик нет. Я ни разу не обмолвился хотя бы словом с Наоми. И уж тем более – не притрагивался к ней. Все улики, какие только могут оказаться в распоряжении полиции, укажут на Миллисент.

* * *

И вот я впервые вижу сестру Оуэна по телевизору. Оуэну было за тридцать, когда он убивал. Сейчас ему было бы около пятидесяти. Дженнифер выглядит моложе; ей сорок с чем-то. У нее такие же голубые глаза, а волосы, хоть и светлые, но более грязного оттенка. И она настолько худощава, что ключица прямо выпирает наружу. Как, впрочем, и вены на шее. Говорят, что телекамера прибавляет людям фунтов десять веса. Если это так, то в жизни Дженнифер должна быть худой, как палка.

Она на всех экранах в клубном доме, куда набилась тьма народу, чтобы за еще одним коктейлем посмотреть пресс-конференцию с ее участием.

По одну руку от Дженнифер – начальник полиции, по другую – медэксперт. У одного на голове есть волосы, у другого нет. Но брюхи у них одинаково большие.

Дженнифер говорит, что она – сестра Оуэна Оливера Рили и что все мы заблуждаемся относительно недавних убийств.

– Я могу доказать, что Оуэн никого не убил за последние пять лет. Я проделала весь этот путь назад для того, чтобы убедить вас: мой брат мертв, – Дженнифер поднимает лист бумаги и говорит, что это свидетельство о его смерти, подписанное коронером в Великобритании и удостоверенное государственной печатью.

– Мой брат мертв, – снова повторяет она.

Медэксперт берет микрофон и подтверждает слова Дженнифер:

– Он мертв.

Затем слово берет шеф полиции. Он долго и нудно распинается о том, насколько неизбежен был промах его сотрудников.

– Да, – признает он. – Они нацелилось на поимку Оуэна, но, оказалось, заблуждались. И он также подтверждает заявление Дженнифер – Оуэн мертв.

Теперь никто из нас не сомневается. Мы все верим Дженнифер. Оуэн мертв, и полиция намерена возобновить поиск улик. Возможно, они что-то пропустили.

Начальник полиции снова передает микрофон Дженнифер:

– Я хочу принести свои соболезнования семьям убитых. А также извиниться за то, что так много времени было упущено из-за того, что полиция искала моего брата, а не настоящего убийцу. О том, что происходит здесь, в Вудвью, мне рассказала моя старая приятельница. И, когда она попросила меня приехать сюда, я поняла: я должна это сделать. Это будет правильно.

Кивком головы Дженнифер указывает на кого-то за своей спиной, а медэксперт отступает немного в сторонку. Оператор наводит камеру на приятельницу Дженнифер.

Моя голова поворачивается так быстро, что я чуть не теряю сознание.

Женщина, позвонившая Дженнифер Рили, пышнотелая и светловолосая. И ее улыбка озаряет весь экран.

Денис. Из гастронома «У Джоя».

53

GPS-трекер лежит на приборной доске моей автомашины. Я переворачиваю его на один бок, потом на другой. И так несколько раз без перерыва. То же самое я проделывал в уме после того, как на телеэкране появилась женщина из гастронома «У Джоя», нового любимого места обеда моей жены.

Денис. Та самая, что обслуживала меня и Дженну.

Это совпадение. Должно быть совпадением. То, что Оуэн мертв, не сыграет на руку нам с Миллисент. А может только навредить.

И, если бы «У Джоя» посетителей потчевали ростбифами из мяса коровок, выращенных на натуральной травке, мне бы никогда в голову не пришло, что это может оказаться не просто совпадением. Но это заведение – не бистро органической пищи. Это гастроном, где «органический» или «натуральный» – слова из другого языка.

Если бы я мог спросить у Миллисент о ее новом пристрастии к дешевым сэндвичам в посредственном гастрономе, я бы это сделал. Но я ведь не должен об этом знать. Эту информацию я получил, шпионя за своей женой.

Я никогда не делал такого раньше. Подумывал, но не делал. Даже тогда, когда Миллисент работала с мужчиной, которому нравилась больше, чем просто коллега. Мне это стало очевидно, как только я с ним познакомился. Купер. Великовозрастный ушлепок, неженатый и не собиравшийся жениться. Все, что он хотел, – это переспать с Миллисент. Именно Купер полетел с ней на конференцию в Майами. В тот уик-энд, когда Кристал меня поцеловала.

Я был убежден, что Купер там тоже атаковал Миллисент.

Когда они вернулись, эта убежденность чуть не сподвигла меня шпионить за ними обоими. Но я не стал за ними следить. По крайней мере, за Миллисент. А за Купером я наблюдал довольно долго. И в результате узнал, что он готов был переспать с любой женщиной. Не только с моей женой.

И, насколько я понял, Миллисент с Купером не спала.

Теперь, когда я стал следить уже за женой, я понял, насколько это проблематично. Я не могу воспользоваться полученной информацией. Маячок на моем щитке, я сижу в салоне машины на парковке возле клуба и пялюсь в гаджет, потому что слежка ведет только к еще большей слежке. Если бы я знал, какой это замкнутый круг, я бы никогда на это не пошел. Пока я так маюсь, Миллисент присылает мне эсэмэску:

«Фо с курятиной на ужин?»

«Звучит аппетитно».

Я жду от жены следующего сообщения, с предложением «ночного свидания» или какой-нибудь ссылкой на сегодняшние новости, но мой телефон молчит.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, машина Миллисент уже в гараже. Пару минут я размышляю, не установить ли мне на ней снова маячок. Но отказываюсь от этой затеи.

Миллисент на кухне готовит фо с курятиной. Я начинаю ей помогать – режу овощи. А жена добавляет в бульон свежий лук и имбирь.

Детей рядом нет.

– Они наверху, – сообщает мне Миллисент, не дожидаясь моего вопроса. – Делают домашнее задание.

– Ты смотрела новости?

Она наморщивает губки и кивает:

– Он умер.

– Они заявили об этом уже тысячу раз.

Я пытаюсь улыбнуться. Миллисент тоже. Мы не можем изменить данность: Оуэн мертв. Несколько минут мы храним молчание, готовя ужин. И я стараюсь придумать, как вывести разговор на Денис. Но, прежде чем меня осеняет подходящая идея, на кухне появляются дети.

Я еще раз повторяю, что они не должны придавать значения всему, что сообщают в новостях.

– С вами ничего плохого не случится.

Это противоречит тому, что я говорил Рори накануне ночью. Я ведь сказал ему, что убегать из дома по ночам слишком опасно. Но Рори не бьет других детей камнями. А Дженна бьет.

И все же сын замечает. И, глядя на меня, округляет глаза. Мы с ним не общались после того разговора на заднем дворе. И я не уверен, не злится ли он на меня. За то, что я застукал его. Или за то, что спросил про наркотики. А, возможно, и за то и за другое.

Поскольку тема Оуэна себя исчерпала, наш разговор переключается на субботу. Рори собирается поиграть в гольф. У Дженны футбольный матч. И развозить их на этот раз очередь Миллисент. Я работаю. Встретимся мы все вместе только за ужином.

Тема Оуэна не всплывает и позже – когда ужин закончен, посуда вымыта, а дети расходятся по своим комнатам спать. Миллисент в нашей ванной, готовится ко сну. А я в ожидании жены смотрю новости. Она выходит из ванной в одной из моих клубных футболок и толстовке. Ее лицо блестит от лосьона. Миллисент втирает его в свои руки, вперив взгляд в экран телевизора.

Джош стоит перед отелем «Ланкастер», в котором остановилась Дженнифер Рили. И рассказывает о пресс-конференции. А потом показывает ее фрагменты.

– Я этого не видела, – говорит Миллисент.

– Не видела?

– Нет. Я смотрела репортаж онлайн.

Я прибавляю громкость. На экране сменяются кадры с пресс-конференции, в каждом из которых кто-то произносит слово «мертв». Никто не говорит, что Оуэн скончался, даже его сестра.

Когда на экране появляется Денис, я искоса взглядываю на жену.

Она наклоняет голову набок.

Я жду.

Когда фрагмент с Денис заканчивается, Миллисент произносит:

– Это странно.

– Что странно?

– Я знаю эту женщину. Она – моя клиентка.

– Правда?

– Она – владелица гастронома. Довольно успешная особа. И она подыскивает себе дом.

Миллисент снова уходит в ванную.

Я выдыхаю. Денис – всего лишь клиентка. Мне и в голову не приходило, что у нее есть деньги на покупку дома – по крайней мере, такого, что продает Миллисент. И, тем не менее, деньжата у нее водятся.

До чего же я глупый!

Несмотря на то, что я испытываю облегчение, узнав, что все это было странным совпадением, наши проблемы не исчезают. Ситуация становится только хуже. Оуэн мертв, и полиция ищет теперь настоящего убийцу.

Шеф полиции передал дело новому следователю. Он с другого полицейского участка и сможет посмотреть на него свежим взглядом. Мне тоже следовало взглянуть на Денис под другим углом.

Когда Миллисент выходит из ванной, телевизор в нашей спальне уже выключен. И свет тоже. Жена ложится в постель. Я поворачиваюсь к ней лицом, хотя в комнате слишком темно, чтобы что-то увидеть.

– Я не хочу переезжать, – говорит Миллисент.

– Знаю.

Ее рука скользит в мою руку.

– Я беспокоюсь.

– Из-за Дженны? Или из-за полиции?

– Из-за того и из-за другого.

– А что, если нам уехать из города?

– Я же только что сказала, что…

– Я имею в виду – не на совсем. На время. В отпуск.

Жена молчит. Я перебираю в уме все причины, по которым мы не можем уехать. Дети пропустят школу. У нас нет лишних денег. У Миллисент несколько незавершенных сделок. Мне не следует опять отменять уроки с учениками. Такие же доводы, должно быть, вертятся и в голове жены.

– Я подумаю над твоим предложением, – наконец говорит она. – Посмотрим, как будут развиваться события.

– Ладно.

– Договорились.

– Фо с курятиной получился очень вкусным, – замечаю я.

– Дурачок!

– Даже если мы не уедем в отпуск сейчас, нам следует отдохнуть, когда все это закончится.

– Мы так и сделаем.

– Обещаешь?

– Обещаю, – говорит Миллисент. – А теперь давай спать.

54

Новый следователь – женщина. Ее полное имя – Клэр Веллингтон – звучит так, словно ее предки сошли на берег Америки с «Мейфлауэра». Хотя я готов побиться об заклад, что этого не было. Впрочем, не важно.

На вид Клэр – особа очень суровая. У нее светлая кожа, короткие каштановые волосы и такая же помада на губах. Она ходит в строгих брючных костюмах темных тонов и никогда не улыбается. Я это знаю, потому что она все время мелькает на телеэкране. А ее метод работы – обращение за помощью к общественности.

«Я уверена, что кто-нибудь в этой общине непременно что-то видел, даже если он сам того не сознает. Возможно, это было в ту ночь, когда пропала Наоми. Все тогда были начеку, и все знали, что что-то случится. Возможно, это было, когда убийца выбрасывал тело Наоми Джордж за отелем «Ланкастер». Пожалуйста, вспомните эту ночь, подумайте о том, что вы делали, с кем вы были и что вы видели. Возможно, вы заметили что-нибудь важное, просто не поняли этого».

Для людей, способных сообщить хоть какие-то сведения, создан особый вебсайт. При желании сохранить анонимность свидетели могут позвонить на горячую линию, посвященную Линдси и Наоми. Мне такая активность нового следователя не нравится. Так может всплыть любая информация. Джош уже рапортует, что у полиции появились десятки новых зацепок:

– Полиция также воспользовалась инновационной компьютерной программой, разработанной в Университете Сарасоты, где студенты написали алгоритм, способный сортировать подсказки и часто повторяющиеся слова на наиболее полезные и наименее полезные.

Это происходит в течение всего нескольких дней с момента приезда Клэр. И плохо то, что мне приходится смотреть ее по телевизору. Все время. постоянно. И еще я должен выслушивать, какая она энергичная, эффективная, да еще новатор в своем деле. Даже дома этого не избежать. Правда, намедни Миллисент настояла, чтобы мы не смотрели телевизор по вечерам, потому что Клэр всегда появляется во время рекламных пауз.

Вместо телевизора мы все вместе играем в игры. Миллисент достает колоду карт и пластмассовые жетоны, и мы учим детей, как играть в покер. Это предпочтительнее, чем смотреть на Клэр.

Рори уже умеет играть в покер. У него в мобильнике установлено такое приложение. Дженна схватывает правила игры быстро – она все схватывает быстро. И выражение лица у нее, как у записной покеристки. Лучше, чем у Миллисент.

У меня выражение лица ужасное. И я все время проигрываю.

Пока мы играем, Рори роняет, что завтра в школе должно быть собрание. Миллисент нахмуривается, но тут же разглаживает лицо. Она старается меньше хмуриться, чтобы не появлялись морщины.

– Я не получала уведомления о собрании, – произносит она.

– Эта новая женщина-следователь придет к нам в школу, – говорит Дженна.

– Курица, – бросает Рори.

Брови Миллисент снова хмурятся.

– А зачем к вам в школу придет женщина-следователь? – спрашиваю я.

Рори пожимает плечами:

– Наверное, для того чтобы спросить нас, не видели ли мы чего-нибудь. Дэниэл сказал, что она ходит по всем школам.

Дженна кивает, словно тоже слышала об этом.

– Она противная, жутко раздражает, – говорит Рори. – Но нас хотя бы отпустят с урока.

Миллисент бросает на сына выразительный взгляд. Он делает вид, что его не заметил. Изучает свои карты.

– А мне она нравится, – подает голос Дженна.

– Тебе нравится этот следователь? – спрашиваю я.

Дочь кивает.

– Она производит впечатление целеустремленной и упорной женщины. Думаю, она найдет убийцу.

– О, с этим я согласен, – вставляет Рори. – Она словно одержима.

Получается, что женщина, способная поймать нас с Миллисент, оказывает благотворное действие на самочувствие Дженны.

– Все в нее верят, – говорю я.

– Надеюсь, мне удастся с ней пообщаться, – восклицает Дженна.

– Боюсь, она слишком занята.

– Естественно. Я так просто это сказала.

* * *

Собрания в школе Дженны и Рори проходят не в спортивном зале, как в некоторых других школах. Там есть свой актовый зал, названный в честь спонсора, оплатившего его обустройство. Когда я приезжаю в школу, зал уже битком набит детьми, родителями и учителями. Учитывая то, сколько раз Клэр появлялась в новостях, она – почти звезда!

Она выше, чем я думал. И даже в переполненном зале она пугает. Клэр не хочет рассказывать о себе, о своем прошлом и опыте работы в полиции. Свое обращение к детям она начинает с другого; она заверяет, что они все в безопасности.

– Тот, кто убил этих женщин, не охотится за вами. Он выискивает женщин, которые старше вас. И шансов на то, что ваши пути пересекутся с убийцей Наоми и Линдси, практически равны нулю.

Дженна сидит со своими приятельницами прямо перед сценой. Я вижу, как она наклонилась вперед, как старается не упустить ничего из вида и ловит каждое слово Клэр.

Рори сидит со своей подружкой в среднем ряду. Обращает ли он внимание на сцену или нет, сказать трудно.

– Однако, – продолжает Клэр, – существует, пусть и маленькая, но вероятность, что вы все же пересекались с убийцей. Только не знали этого. Вы могли увидеть что-нибудь, чему даже не придали значения. Но все, что вам показалось необычным, странным, может оказаться для нас очень важным.

Клэр повторяет то же, что твердила по телевизору. Только более простыми предложениями. В завершение она обещает пообщаться со всеми, кто захочет с ней поговорить. Вот для этого я и приехал в школу. Во-первых – убедиться в том, что Дженне представился шанс познакомиться с Клэр. Во-вторых, для того чтобы самому с ней познакомиться.

Вокруг дочери вьются подружки. Поэтому она не машет мне в приветствие рукой. Мы вместе ждем удобного момента, чтобы поговорить с Клэр. Желающих это сделать масса. И, когда подходит наша очередь, я выхожу вперед и представляюсь. Клэр достаточно высока – наши глаза на одном уровне. На телеэкране ее глаза казались светло-карими. Вблизи я вижу в них блики золота.

– Это моя дочь, Дженна, – говорю я.

Вместо того, чтобы узнать, сколько ей лет или в каком она классе, Клэр спрашивает у Дженны, хочет ли она быть следователем.

– Очень! – восклицает моя дочь.

– Тогда главное, что ты должна себе уяснить, – это то, что все имеет значение. Даже самые маленькие детали.

Дженна кивает. Ее глаза сияют.

– Я это понимаю. И всегда обращаю внимание на детали, даже самые маленькие.

– Молодец! – Клэр поворачивается ко мне: – Из вашей дочки получится отличный следователь.

– Думаю, что уже получился.

Мы улыбаемся друг другу.

И, развернувшись к нам спиной, Клэр заводит разговор со следующим человеком.

Дженна подпрыгивает на мысках.

– Ты действительно думаешь, что я смогу быть следователем?

– Ты сможешь быть тем, кем захочешь. Тебе все по силам.

Дженна перестает подпрыгивать:

– Па, ты говоришь как коммерсант.

– Извини. Но это правда. И я действительно думаю, что из тебя выйдет прекрасный следователь.

Дженна со вздохом возвращается к своим подружкам. И отмахивается от меня, когда я машу ей на прощание рукой:

– Мне нужно ехать.

Я наблюдаю за тем, с каким восторгом реагируют подружки Дженны на ее рассказ об общении с Клэр. Они гораздо импульсивнее меня.

Я благодарен Клэр за то, что она так старается вселить в детей ощущение безопасности. Она сделала Дженну такой счастливой, какой я никогда ее прежде не видел.

И все-таки Клэр продолжает мне не нравиться. На самом деле теперь, после знакомства с ней, я даже ее ненавижу.

55

До того, как мне предоставляется возможность изучить нашего нового следователя, это делает Дженна. За ужином мы дружно слушаем историю жизни Клэр Веллингтон – ту, что предлагает Интернет. Родилась Клэр в Чикаго, училась в Нью-Йорке, работала сначала в департаменте полиции Нью-Йорка; потом переехала в сельскую местность, на Средний Запад. Там она стала уже следователем и входила в состав оперативной группы по борьбе с наркотрафиком. Сменив несколько маленьких городков на более крупный, Клэр занялась расследованием убийств. Она входила в группу по делу так называемых «Убийств в Ривер-Парке». Они арестовали убийцу через два месяца после начала следствия.

Клэр стала одним из самых успешных следователей по раскрытию убийств в своем департаменте. Процент раскрываемости у нее на 5 пунктов выше, чем у других детективов. Она и впрямь такая же грозная, какой выглядит.

Не только я с детьми познакомился с ней. Миллисент тоже. Клэр решила снять жилье, потому что жить в отеле – слишком дорого для бюджета полицейского. И она обратилась в агентство недвижимости с просьбой подыскать ей что-нибудь небольшое, простенькое, меблированное на условиях помесячной оплаты. Миллисент не занимается сдачей жилья в аренду, но она находилась в офисе, когда его порог переступила Клэр.

Раннее воскресное утро. Дети еще спят, и мы с Миллисент на кухне одни.

– Что ты думаешь об этой Клэр Веллингтон? – спрашиваю я жену.

– Она очень высокая.

– Она ловкая, – говорю я.

– А мы нет?

Мы обмениваемся улыбками.

Миллисент только что вернулась с пробежки. Она стоит у раковины в своих эластичных лосинах, и я любуюсь видом. Миллисент перехватывает мой взгляд и поднимает бровь.

– Не хочешь снова в постельку? – спрашиваю я.

– Хочешь показать мне, насколько ты ловкий?

– Хочу.

– Но сначала мне нужно в душ.

– Тебе составить компанию?

– Пожалуй.

* * *

Мы начинаем в душе и заканчиваем в кровати. Наш секс, скорее, будничный и удобный, чем страстный и бурный. Но это даже не плохо.

Когда Рори встает, мы еще в постели. Я знаю, что это Рори, потому что он не может закрыть дверь, не хлопнув ею. И шаги у него тяжелые, когда он спускается на кухню. Вскоре поднимается и Дженна. Она следует тем же обычным маршрутом – ванная, потом кухня. Но ее поступь мягче и тише.

Миллисент лежит рядом со мной. Голая и теплая.

– Я еще не приготовила кофе, – мурлычет она. – Они, наверное, гадают, куда мы запропастились.

– Ну и пускай, – я не собираюсь вылезать из постели, пока мне это не нужно. Я вытягиваюсь и закрываю глаза.

Слышно, как заработал телевизор. На полную громкость. Похоже, дети рады, что нас внизу нет. Обычно мы не смотрим телевизор по утрам в воскресенье. Так что для Рори и Дженны это нежданное развлечение. Они яростно спорят, что посмотреть – мультики или художественный фильм.

– Держу пари, они едят кашу, – говорит Миллисент.

– А у нас сегодня каша на завтрак?

– Да, без сахара.

– А молоко у нас есть?

– Соевое.

– Тогда не плохо.

– Я в этом уверена.

Миллисент прижимается ко мне поближе.

Вот такой была наша жизнь до Холли. Все шло своим чередом, чуть медленнее, не так бурно и без такого сильного возбуждения, какое мы порой испытываем сейчас.

Дни сливались, похожие друг на друга. И вехами на пути вперед были только крупные события. Наш первый дом был крошечным, но казался нам огромным – до тех пор, пока мы не выросли из него. Потом Миллисент заключила свою первую большую сделку. Затем Дженна пошла в школу. Мы переехали в больший по площади дом. А потом на руке Рори появился шрамик от пореза бумагой.

Когда Дженне было четыре года, она простудилась. Простуда вылилась в бронхит. Дочка могла заснуть только на час, а потом кашель снова будил ее и изводил. Мы с Миллисент провели три ночи в ее комнате. Я – на полу. Жена – прикорнув на маленькой кроватке Дженны.

А потом я учил Рори кататься на велосипеде. Сын никогда в этом не признается, но он долгое время катался с дополнительными, тренировочными колесиками. Ему не удавалось удерживать равновесие. И до сих пор ему это плохо удается.

Тогда все эти события казались рутинными обязанностями. Мгновения счастья сменяли монотонные, тусклые дни.

Но сейчас мне хочется все это вернуть. Возможно, я устал постоянно пребывать в возбуждении. Передоз.

– Эй, – окликает меня Миллисент. Она уже сидит на постели, обмотавшись простыней. Ее рыжие волосы спутаны. – Ты слышишь это?

Снизу доносится музыкальный сигнал новостей. Он прерывается, когда кто-то из детей переключает канал на мультики.

– Новости каждые пять минут, – бурчу я и снова притягиваю к себе Миллисент; я не собираюсь вылезать из кровати до тех пор, пока в нашу дверь не начнет ломиться полиция. – Наверное, какая-нибудь знаменитость арестована.

– Или умерла.

– Или какого-нибудь политика уличили в жульничестве.

– Это даже не достойно освещения в новостях.

Я смеюсь и зарываюсь глубже под одеяло.

Я надеюсь, что полиция арестовала кого-нибудь за убийства. Не убийцу Наоми и Линдси, а кого-то, кто повинен в смерти других людей – женщин или мужчин, без разницы. Того, кто заслуживает оказаться за решеткой прежде, чем он сможет навредить кому-нибудь еще. Я представляю себе этого человека неряшливым, взлохмаченным существом с безумными глазами.

– Ладно, хорошего понемножку, – говорит Миллисент. – Я встаю.

Махом отбросив одеяло, она быстро одевается и направляется вниз. Я первым юркаю в душ.

Дети сидят на диване и смотрят детский сериал об инопланетянах. На кофейном столике стоят их пустые тарелки из-под каши. Удивительно, как это Миллисент не сделала им замечания! Я нахожу жену на кухне, стоящей у кофеварки. Ее чашка переполнилась, и кофе стекает по стенке стола на пол. А Миллисент даже не смотрит на него. Ее глаза не отрываются от портативного телевизора, который она держит на кухне.

На его экране – Джош. Он стоит перед зарослями кустарников – такими густыми, что я не могу разглядеть за ними дома. Только шпиль церкви над зелеными верхушками. Я не узнаю это место. Деревянный указатель перед церковью потрескался и поблек от погоды. Губы Джоша шевелятся, но что он говорит, я не слышу – звук слишком тихий.

Но мне это и не нужно. Новость красной бегущей строкой повторяется внизу экрана.

БОЖЬЯ ОБИТЕЛЬ – ОБИТЕЛЬ УЖАСОВ?

В ЗАБРОШЕННОЙ ЦЕРКВИ НАЙДЕНА ПОДЗЕМНАЯ ТЕМНИЦА.

56

На секунду я поверил, что Миллисент расстроилась из-за этих ужасных, шокирующих новостей, не имеющих к нам никакого отношения. Или мне просто хотелось в это поверить?

Но уже в следующую секунду я осознаю, что это – дело рук моей жены. И в этой заброшенной церкви она держала Линдси и Наоми.

В церкви?

Мы снова поднимаемся наверх, в нашу спальню. Но настроение у нас уже совершенно другое. В церковной темнице нет ничего сексуального.

Наша семья не ходит в церковь. И никогда не ходила. Миллисент воспитана агностиком. Я вырос в католической семье, но рано разочаровался в религии. Однако даже я нахожу, что церковь – не подобающее место для истязания людей. Более жуткого выбора Миллисент сделать не могла. Хуже был бы только детский сад.

Миллисент уже оправилась от потрясения, которое она пережила, услышав, что ее темница обнаружена. И страха она тоже не испытывает. Моя жена ушла в оборону:

– Мне же нужно было какое-то место. Такое, где бы их даже не подумали искать.

– Говори тише! – Дети внизу смотрят телевизор, но я все равно боюсь, что они нас услышат.

– И ведь его никто не нашел, когда они еще были живы. Разве не так?

– Так. Никто не разыскал это место, пока в нашем городе не объявилась Клэр.

По словам Джоша, полиция нашла эту церковь по чьей-то наводке. Кто-то видел автомобиль там, где раньше была парковка, а теперь находится пустырь, поросший сорняками.

Миллисент останавливается передо мной, уперев в бока руки и загородив мне экран телевизора в нашей спальне. Полиция не допустила в церковь представителей прессы и запретила им там что-либо снимать. Поэтому Джош повторяет то, что ему рассказал его анонимный источник.

– Мерзкая картина… цепи, прикрепленные к стенам… железные наручники, забрызганные кровью… даже ветеран полиции, офицер, повидавший за свою жизнь многое, прослезился… это как сцена из фильма ужасов…

Миллисент вскидывает руку, словно отмахиваясь от этих слов:

– Они не забрызганы кровью. И все это не в самой церкви, а в подвальном помещении. Этой церкви лет сто. Кто знает, что там происходило раньше?

– Но ты там все вымыла?

Глаза жены сужаются:

– Ты всерьез меня спрашиваешь об этом?

Вместо ответа я поднимаю руки вверх.

Миллисент подходит ко мне; ее лицо теперь ближе к моему, чем когда мы были в постели. Но в нем нет ни капельки тепла.

– Не смей во мне сомневаться. И осуждать меня тоже не вздумай. Не сейчас.

– Я и не соби…

– Собирался. Прекрати.

Миллисент резко разворачивается и исчезает в ванной.

Мне понятен ее гнев. Она злится на то, что церковь нашли и на то, что я начал ее допрашивать. Но я бы не оставил в этом подвале даже пятнышка крови. Я бы обработал все помещение нашатырным спиртом, отбеливателем или еще каким составом, чтобы избавиться от следов крови и ДНК. Возможно, я бы даже бросил там сигаретный окурок – пусть бы там все выгорело, как в результате случайного возгорания.

Но мне не представился шанс сделать ни того, ни другого, ни третьего. Потому что я ничего не знал об этой церкви. Я так и не осмелился спросить у Миллисент, где она держала пленниц.

* * *

Миллисент решает, что мы все должны пойти после обеда в кино. Учитывая обстоятельства, предложение кажется абсурдным. Но я говорю себе: это лучше, чем весь день смотреть теленовости. Да, это хорошая идея – выбраться куда-нибудь из дома. Подальше от Джоша. Я твержу себе это, пока одеваюсь. И стараюсь не думать о церкви с ее подвалом. Почти получается.

– Что-то я неважно себя чувствую, – для пущей убедительности я хватаюсь за живот.

Миллисент бросает на меня странный взгляд:

– Возможно, попкорн тебе поможет.

– Нет-нет, вы идите, а я, пожалуй, останусь. Желаю вам приятно провести вечер.

Они уходят без меня.

Я не включаю телевизор и не слушаю новости. Вместо этого я сажусь в машину и еду в сторону церкви.

Одно дело – посмотреть по телевизору. И совсем другое – увидеть все собственными глазами. Я хочу воочию осмотреть то место, где Миллисент прятала еще живых Линдси и Наоми.

К церкви ведет пустынная дорога, бегущая ниоткуда и в никуда. По пути мне попадаются лишь покосившийся бар с заколоченными окнами и дверьми, убогая бензоколонка и заброшенная ферма в конце частной грунтовки. Вот почему я никогда не замечал церковь на GPS. Ферма продается, и ее адрес трекер указывал несколько раз. Миллисент могла заходить в фермерский дом через заднюю дверь – через несколько минут она уже в церкви. И никто с дороги не мог ее увидеть.

Весь район наводнен машинами, фургонами телевизионщиков и зеваками. Я надеваю куртку и бейсбольную кепку и смешиваюсь с толпой.

Телевизионщики облепили всю церковь; со стороны виден только ее шпиль над их головами. Репортеры стоят у самой желтой ленты, которую обороняют от их натиска полицейские в униформе. У некоторых из них очень юные, почти детские лица. У других отекшие мордовороты, мечтающие о скорой пенсии.

Я никогда не видел Джоша так близко. Я вообще его раньше не видел нигде – только в телевизоре. Он ниже ростом и худее, чем кажется на экране.

Рядом со мной оказывается пожилая женщина; ее глаза мечутся между тремя репортерами.

– Простите, вы не знаете – они сообщили что-нибудь новое? – интересуюсь я.

– За какое время? – уточняет дама прокуренным голосом. У нее густые, но уже поседевшие волосы и желтоватые глазки.

– За последние полчаса.

– Нет, вы ничего не пропустили.

Сквозь плотную шеренгу деревьев просматривается макушка белой палатки. На вид такая же, как и те шатры, что используются на свадебных торжествах и детских вечеринках.

– Что это?

– Полицейские установили ее сразу по прибытии. Это их «опорный пункт», как они говорят.

– А вот и их шеф пожаловал, – говорит мужчина за моей спиной. Ему видно лучше – он на добрых четыре дюйма выше меня и чуть ли не на фунт крупнее. – Хочет лично во всем убедиться, – хмыкает здоровяк.

– Убедиться в чем? – переспрашиваю я.

– В том, что там были только две эти женщины, – поясняет мужчина. – И никаких других.

– Прости господи, – бормочет пожилая дама.

Были еще две – Холли и Робин. Но ни одна из них не томилась в заточении в церковном подвале.

Насколько мне известно, во всяком случае.

Вспыхивает яркий свет – Джош выходит в эфир. И снова он ссылается на некие безымянные источники.

Они предоставили ему новые сведения о подземелье под церковью. По словам Джоша, полицейские там кое-что обнаружили. На стене в самом углу, похоже, кто-то из пленниц пытался оставить послание.

57

На секунду мне в голову приходит идея – спросить у Джоша, не располагает ли он еще какой-нибудь информацией. Мы никогда с ним не разговаривали; я не общался с Джошем, если не считать писем от лже-Оуэна. Но его слова о тайном послании вызывают у меня почти панику.

Но вместо того, чтобы совершить какую-нибудь глупость, как я частенько делал в прошлом, я отступаю назад.

Размышляю. Оцениваю ситуацию. И прихожу к заключению:

Чепуха. Вся эта история о послании – чепуха.

Источники Джоша привирают. Если бы полиции потребовалось менее дня, чтобы найти такое послание, то от глаз Миллисент оно бы не укрылось. Ни за что. Без вариантов. Моя жена может не догадываться, что ее сын по ночам убегает из дома, но она способна заметить пыль в гостиной из спальни. Она бы не пропустила послание на стене.

Да и что за послание могла оставить Наоми или Линдси? Помогите? Я в западне? Маловероятно, чтобы Миллисент назвала им свое настоящее имя. Значит, они не могли написать на стене, кто их похитил.

Возможно, это тайное послание – уловка, задуманная Клэр. Утка, пущенная ею с одной целью – выманить убийцу. Все, кто смотрит телевизор, знают: полиция часто врет.

Такое объяснение кажется мне правдоподобным. Надо ехать назад. Домой. Поговорить с Миллисент.

Когда я приезжаю, дома еще никого нет. Я включаю телевизор и просматриваю новости на разных каналах. Джош все еще талдычит о послании жертвы, но без каких-либо новых подробностей. Репортер на другом канале повторяет сказанное Джошем. Третий журналист рассказывает о церкви.

Христианскую церковь Хлеб Жизни основало одно семейство, но со временем число ее прихожан увеличилось до пяти десятков. Они запечатлены на старых фото – все с худыми, изможденными лицами и в ветхой одеже. Судя по снимкам, сделанным гораздо позже, у приверженцев этой церкви все-таки появился хлеб, и жизнь улучшилась – они выглядят более упитанными; а некоторые даже улыбаются. Их благоденствие пришлось на пятидесятые годы прошлого века. А к восьмидесятым их община пришла в полный упадок. Церковь простояла пустой не менее двадцати лет. Поскольку сегодня воскресенье, чертежи из управления городского планирования недоступны. Но местные историки подозревают, что подвал был частью первоначальной постройки. Это могла быть кладовая для хранения охлажденных продуктов.

Я снова переключаю каналы в ожидании свежих новостей.

Миллисент с детьми возвращаются домой около пяти вечера. Они побывали и в кино, и в торговом центре, где Дженна заполучила новую пару туфель, а Рори – новую толстовку с капюшоном. Дети сразу же убегают наверх, в свои комнаты, и мы с Миллисент остаемся одни.

– Ну что, тебе уже лучше? – спрашивает жена; в ее голосе слышится сарказм.

– Не вполне.

Миллисент приподнимает бровь.

Телевизор выключен. Я не знаю, какие новости она слышала, а какие пропустила.

– Репортеры сообщают о послании, – говорю я.

– О чем? – Миллисент направляется на кухню готовить ужин.

Я следую за ней.

– О послании на стене. Его оставила одна из пленниц.

– Невозможно.

Я пристально смотрю на жену. Она очищает латук, чтобы сделать салат.

– Ну да, я так и подумал.

– На, доделай салат, – придвигает ко мне миску и латук жена. – А я пока приготовлю сэндвичи с тунцом и плавленым сыром.

– Я съел тунца на обед.

– Всего?

– Почти.

За мной рывком открывается дверца холодильника. Миллисент ничего не говорит. Но я спиной чувствую ее гнев.

Дверца холодильника с шумом захлопывается.

– Тогда я сделаю запеканку из баклажанов, – цедит сквозь зубы Миллисент.

– Звучит восхитительно.

Мы с ней бок о бок колдуем над едой; она режет баклажаны, я тру сыр, чтобы посыпать им запеканку. Когда она, наконец, отправляется в духовку, Миллисент поворачивается ко мне. Круги у нее под глазами сегодня темнее обычного.

– Извини за то, что сорвалась, – говорит она.

– Все нормально. Мы оба на грани срыва с этой Клэр, церковью и всем прочим.

– Ты боишься?

– Нет.

– Правда? – в голосе Миллисент сквозит удивление.

– А ты боишься?

– Нет.

– Значит, у нас все хорошо, да?

Миллисент обвивает руками мою шею:

– У нас все замечательно.

Хотелось бы, чтобы так было.

* * *

Я поднимаюсь наверх пожелать детям «Спокойной ночи». Свет в комнате Рори не горит, но сын не спит – стучит пальцами по мобильнику.

Не успеваю я и рта раскрыть, как он говорит:

– Да, я переписываюсь с Фейт. И Дэниэлом. И еще играю в игру.

– И как ты со всем этим справляешься? Хорошо?

Рори опускает телефон и смотрит на меня таким же взглядом, каким сегодня уже дважды окидывала меня Миллисент.

– И я не курю травку.

Как я думал, он все еще злится.

– Как твоя подружка? – спрашиваю я.

– Фейт.

– Как Фейт?

Рори вздыхает:

– Она все еще моя подружка.

– Сегодня ночью ты не удерешь из дома?

– Только если ты тоже никуда не намылишься.

– Рори!

– Что, папа? – сын опять пытается умничать: – Какую лекцию ты хочешь мне сегодня прочитать на сон грядущий?

– Спокойной ночи.

Я закрываю дверь, прежде чем он успевает ответить. Я не хочу слышать, как он ерничает. Не сегодня.

Дженна уже легла в постель, и я присаживаюсь поговорить с ней. Дети уже узнали о церкви и подвале-темнице – тем же способом, каким узнают обо всем быстрее света. Как же мне хочется найти способ, чтобы положить всему этому конец! Потому что Дженна еще очень юная. Не настолько, чтобы спать с плюшевыми игрушками. Но достаточно юная, чтобы еще не выбрасывать их. Хотя… ей все равно известно о таких вещах. Девушек похищают и держат в заточении и в книгах, и в кинофильмах, и в телесериалах, и в реальной жизни. От этого никуда не деться. И с этим ничего не поделаешь.

– Они там были прикованы цепями, да? – спрашивает дочь.

Я мотаю головой:

– Мы этого пока еще не знаем.

– Не лги.

– Возможно, и были.

Дженна кивает и поворачивается на бок, лицом к прикроватной тумбочке. Абажур стоящего на ней светильника сделан в виде цветка. И, конечно, оранжевого цвета.

– Как твой живот? – интересуюсь я.

– Прекрасно.

– Хорошо.

– Зачем одни люди мучают других?

Я вздрагиваю.

– У некоторых людей просто мозги набекрень. Они считаю плохое хорошим.

– Я уверена, что Клэр поймает этого злодея.

– А я уверен, что ты права.

По губам Дженны пробегает легкая улыбка.

Я надеюсь, что она ошибается.

58

Первые снимки церковного подвала меня удивляют. Это помещение не похоже на средневековую темницу, которую я себе навоображал.

Нет, оно выглядит как типичный подвал старого здания. Грязный пол, старые деревянные полки на стенах, старая лестница. Только самая дальняя от лестницы стена не такая. Потому что она единственная указывает на то, что творилось в этом подвале. Она сложена из кирпича и оштукатурена. На полу рядом с ней лежит груда цепей и наручников.

Клэр показывает эти фотографии на вечерней пресс-конференции, которую я смотрю в баре. В том же самом, в котором я сидел, когда нашли тело Линдси.

Я беру пиво и сажусь за столиком у окна. Напротив, через дорогу, находится «Первый уличный гриль-бар», в котором посетителям к гигантским кружкам пива предлагают гигантские гамбургеры, и все дешевле, чем может показаться на первый взгляд. Миллисент – не любительница гамбургеров или пива. Поэтому мы ходим в тот бар только для встреч с клиентами или как гости вечеринок.

Клэр показывает каждую фотографию и описывает детали. На стенах и грязном полу видны пятна, похожие на ржавчину. но Клэр утверждает, что это кровь.

Бармен качает головой. Никто в баре не произносит ни звука. Все слишком поглощены пивом и пресс-конференцией.

Я не могу себе представить, чтобы Миллисент оставила после себя так много крови, если эти пятна – все же кровь. Возможно, Клэр блефует. Она глядит прямо в камеру, и из-за этого кажется, будто она смотрит прямо на меня. или на парня за соседним столиком. Или на бармена. Это нервирует.

Мне ненавистны брючные костюмы Клэр. Сегодня вечером на ней темно-синий костюм в комплекте с темно-серой блузкой. Клэр всегда выглядит так, словно собирается на похороны.

Она стоит на подиуме возле церкви, хотя и не так близко, чтобы мы могли разглядеть что-либо, кроме деревьев. Даже церковного шпиля не видно. По одну руку от Клэр стоят шеф полиции и мэр, по другую – установлен мольберт. К нему прикреплены большие копии фотографий, и пара полицейских в штатском переворачивают их, пока Клэр держит речь.

– Мы уже проводим анализы пятен крови, сопоставляя их с образцами крови Наоми и Линдси. Мы также обнаружили следы слюны и также взяли ее на анализ.

Клэр не принимает вопросы. Вся пресс-конференция продолжается около двадцати минут, что позволяет телерепортерам и пандитам разделить ее на фрагменты. Клэр не упоминает про послание, оставленное на стене. Его не было и не на одном из снимков.

Бармен переключает канал на спортивные новости. Я заказываю себе еще пива, но даже не пригубливаю его.

Через сорок минут я вижу его. Джош заходит в «Первый уличный гриль-бар», его любимый ресторан.

Я узнал об этом случайно, когда проезжал по этой улице пару вечеров назад. Остановившись на красный свет, я увидел, как Джош вылез из своей машины и направился в ресторан. На следующий вечер я опять проезжал там. И заметил его автомобиль, припаркованный у входа. В третий вечер я снова увидел там его машину. А сейчас я прохожу мимо и вижу в баре Джоша; он сидит один, попивает пиво и смотрит теленовости.

Я пересекаю улицу, захожу в гриль-бар и сажусь в двух столиках от Джоша. Поскольку я уже поужинал, я заказываю себе только пиво и легкую закуску. Ту же, что заказал себе репортер.

Я смотрю на Джоша, потом отворачиваюсь и тут же снова устремляю на него свои глаза – как будто я его узнал.

Даже не взглянув в мою сторону, Джош произносит:

– Да, я тот самый парень из новостей.

– Я так и решил, что это вы. Я вас вижу в телевизоре почти каждый вечер, – говорю я.

В жизни Джош выглядит совсем иначе. Его лицо не такое гладкое, как на экране. Кожа неровная. Нос красный, глаза тоже. А у меня с собой нет глазных капель. Вот незадача!

Джош вздыхает и, наконец, поворачивается ко мне:

– Спасибо, что смотрите меня.

– Нет, это вам спасибо за ваши репортажи. Вы действительно принимали такое активное участие в этом крупном деле? Об убитых женщинах?

– Принимал.

– И продолжаете принимать. Мне кажется, вы все узнаете первым.

Джош залпом опустошает третью кружку пива:

– А вы – один из тех фриков, что подвинуты на настоящих преступлениях?

– Вовсе нет. Я просто хочу, чтобы этого ублюдка поймали.

– Понятно.

Я машу рукой бармену.

– Слушай, парень, – говорю я Джошу, – давай я тебя угощу.

– Не я это предложил. Только я не гей.

– Принимается. Я тоже не голубой.

Бармен приносит еще пару кружек.

Мы вместе смотрим спортивный канал, обсуждая ту или иную команду. Я заказываю нам еще по кружке пива, но опорожняю свою в цветочный горшок, когда Джош не смотрит. Он выпивает свою до дна и заказывает еще две кружки.

Когда начинается футбольный матч, он кивает:

– Ставлю на «Блейзеров». А вы?

– Я тоже.

Лгу.

– Вы играете. Вид у вас спортивный.

– Да не больно-то, – пожимаю я плечами.

Джош допивает свое пиво и, подняв два пальца, кивает бармену.

– Я раньше играл за команду «Мародеров». Мы отсасывали у всех, но люди почему-то нас боялись. Чудно́.

– Действительно чудно́.

Во время рекламной паузы в местных новостях опять транслируют кадры с пресс-конференции. Клэр Веллингтон снова на экране.

Джош мотает головой, глядя поверх меня. Его глаза уже не такие чистые, как были, когда я вошел в бар.

– Вам нужна инсайдерская информация? – спрашивает он.

– Конечно.

Джош тычет пальцем в экран:

– Она – сука!

– Правда?

– Не потому, что она – женщина. Дело в другом. Просто когда женщине что-то поручают, она почему-то считает необходимым все изменить. Так она самоутверждается, понимаете? Я понимаю, женщины не виноваты, что они такие. Просто мне не нравится, что они все переворачивают с ног на голову.

– Неужели?

– Точно, на все сто процентов.

Молодой, искренний репортер, которого я видел на телеэкране, в реальной жизни – совсем другой человек. Не знаю, почему я его таким воспринимал.

Я заказываю еще пива. Джош выпивает свое и швыряется кружкой о барную стойку.

– Пару дней назад я передал зрителям, что рассказал мне мой источник. А на следующий день он позвонил мне и потребовал, чтобы я больше не трепался на эту тему. Технически полицейских могут уволить за общение с прессой. А эта сука решила применить это правило на практике, – Джош взмахивает руками в несогласии. – И это несмотря на то, что они сами со мной общаются. И я сотрудничал с полицией, когда получал эти письма от Оуэна. Точнее, от того, кто их посылал. А я ведь не обязан был это делать. Я мог просто зачитать эти письма в эфире, не информируя о них полицию.

– Так что в итоге? – спрашиваю я. – Ваши источники расхотели откровенничать с вами?

– А вот и нет! Они продолжают снабжать меня информацией. Просто я не могу использовать ее в своих репортажах. Нет, конечно, я мог бы. Но я – хороший парень. Я не хочу, чтобы из-за меня кого-то уволили. Тем более, полезного мне человека. Эта сука не будет здесь вечно.

Я не успеваю ничего сказать – мобильник Джоша заливается позывным. Он взглядывает на его экран и округляет глаза.

– Вот, об этом я и говорил. Сообщение от моего источника. Я уже второй раз слышу эту информацию. Но не могу ей воспользоваться. Я ничего не могу с ней поделать, – Джош испускает тяжелый, шумный вздох.

Я жду. Смотрю на телеэкран, не говоря ни слова и делая вид, что меня не волнует, что сообщил репортеру его источник. Чем безразличней я буду, тем больше шансов, что Джош выболтает мне эту информацию. Ему для этого требуется еще одна кружка пива.

– Ладно, мне нужно с кем-то этим поделиться, – бормочет он. – Но если вы кому-нибудь проболтаетесь, я буду отрицать, что рассказал вам это. По крайней мере, до тех пор пока полиция сама не предаст это гласности.

– А вы думаете, так будет?

– У них нет выбора.

Джош подвигает ко мне телефон. На экране – сообщение от некоего «Дж.». Мне все это немножко напоминает мою историю с Тобиасом.

Пока я не прочитываю текст сообщения:

«Под церковью захоронены тела».

59

Я думал, что сообщение касается послания на стене. А тут такое – захороненные тела!

– И что с того? – бормочу я.

– Что с того? – переспрашивает Джош.

– Этой церкви свыше ста лет. Возможно, под ней много захоронений – целое кладбище.

– Уверен, что так. Но мой источник не об этом пишет, – Джош наклоняется и немного понижает голос. Мне в нос ударяет алкогольное амбре. – Вы там были?

Я чуть не отвечаю «Да», но во время вспоминаю, что я – не фрик, подвинутый на преступлениях. И вместо «да» говорю:

– Нет.

– Копы установили там для себя большую палатку, она за шеренгой деревьев. Именно там они держат пока тела.

– Вы пока не сказали – что за тела?

– Тела, найденные в подвале, не столетней давности. Это женщины, убитые недавно.

– Не может быть.

– Может. А я не могу озвучить это в эфире!

Джош соскакивает с темы и опять начинает сетовать на Клэр и свои источники. Я больше его не слушаю.

Тела Наоми и Линдси уже найдены. Остаются Холли и Робин. Холли была убита в Богом забытом местечке, в лесу, и похоронили мы ее там же.

Робин была убита на кухне. И принадлежавший ей автомобиль с ее телом покоится на дне озера.

Я перебиваю Джоша:

– Вы знаете, когда эта информация попадет в эфир?

– Скоро, я в этом уверен. Они не могут скрывать тела вечно.

Он продолжает что-то говорить, а я думаю только о Клэр Веллингтон. Ей потребуется минута, чтобы появиться на нашем пороге с расспросами о Холли. Она, наверняка, захочет узнать, куда подевалась сестра Миллисент и почему мы не заявили об ее исчезновении.

«Потому что мы думали, что она уехала.

Потому что мы не волновались за нее.

Потому что она глумилась над моей женой.

Потому что она досаждала нам.

Потому что она была сумасшедшей».

Я отправляю эсэмэску Миллисент:

«Ночное свидание».

Жена пишет мне в ответ:

«Никакого свидания. Я в больнице».

Я перечитываю это послание трижды, а потом кидаю на барную стойку деньги и вылетаю из бара, не сказав Джошу больше ни слова. Хотя, может, я и обронил, что должен уйти. Не уверен.

Пока я пытаюсь дозвониться до Миллисент, она сама звонит мне. Жена говорит очень быстро, а я выпил. Поэтому улавливаю только основное:

Рори. В отделении неотложной помощи. Выпал из окна.

Я не вспоминаю про машину – я уже бегу. Больница в трех кварталах от бара. Влетев в приемное отделение, я замечаю жену, измеряющую шагами коридор.

Едва я вижу Миллисент, как понимаю: с Рори все в порядке. Или будет в порядке.

Кулачки жены сжаты, губы надуты. Такое впечатление, что из нее выстреливает электрический ток. Будь у Рори серьезные повреждения, она бы волновалась, плакала или пребывала в шоке. А она не в шоке. И не переживает. Моя жена пышет гневом.

Она кидается ко мне и обнимает меня. Быстро и крепко, а затем резко отстраняется, принюхиваясь к моему дыханию.

– Пиво, – предупреждаю я ее вопрос и задаю свой: – Что случилось?

– Наш сын сбежал из дома, чтобы повидаться со своей подружкой. И упал, когда лез в ее окно.

– Но он в порядке?

– Да. Мы думали, что он сломал запястье, но у него простое растяжение. Будет теперь носить перевязь…

– Почему ты не позвонила мне, когда это произошло? – спрашиваю я.

– Я послала тебе смс.

Я достаю свой мобильник. Да, вот оно – на разбитом экране. Если смотреть под углом, то прочитать его трудно.

– О Господи, извини…

– Забыли. Ты уже здесь. Главное – с Рори все нормально, – гнев снова одолевает Миллисент, как будто он ее вообще покидал: – Он будет так наказан, что запомнит это на всю оставшуюся жизнь!

Кто-то хихикает.

За углом коридора сидит на банкетке Дженна. Она машет мне рукой. Я машу ей в ответ. Миллисент ведет меня к автомату – выпить кофе. Он горький и обжигает мне язык. Но мне именно это и нужно. Кофе не бодрит, а, напротив, немного успокаивает меня. А то сердце слишком быстро билось – из-за бега, алкоголя и неожиданного известия о том, что мой сын угодил в больницу.

Миллисент исчезает в смотровом кабинете – побыть с Рори. Когда они выходят из него, Рори держит руку на перевязи, а на его запястье наложена повязка. Гнев Миллисент слегка поутих, по крайней мере, пока.

Рори избегает смотреть мне в глаза. Возможно, он все еще на меня злится. А может быть, понимает, что влип. Меня одолевают два желания – залепить сыну затрещину и обнять его. Я не делаю ни того ни другого. Просто треплю его за волосы.

– Если тебе расхотелось играть в гольф, тебе следовало просто сказать об этом, – говорю я.

Сын не улыбается. Он любит гольф.

Мы возвращаемся домой после полуночи. Я заглядываю в комнату Рори через несколько минут после того, как он улегся в постель. Сын уже засыпает.

Изнуренный, я сажусь на свою кровать.

Моя машина все еще у «Первого уличного гриль-бара».

А под церковью были захоронены чьи-то тела.

– Миллисент, – окликаю я жену.

Она выходит из ванной:

– Что?

– Я сегодня вечером пил пиво вместе с Джошем. Репортером.

– Зачем тебе…

– Он рассказал мне про тела, похороненные в цоколе той церкви.

– Тела?

Я киваю, не сводя глаз с жены. Ее удивление кажется искренним.

– А он сказал, чьи это тела? – спрашивает Миллисент.

– Полагаю, что Холли и Робин.

– Они не могут там быть. Ты это прекрасно знаешь. – Миллисент уходит обратно в ванную.

Я следую за ней:

– Ты действительно ничего не знаешь о телах, захороненных под церковью?

– Ничего.

– Значит, эти тела случайно оказались в цоколе церкви?

– Господи, откуда же мне знать! Это тебе сообщил тот же репортер, который утверждает, что на стене оставлено послание? И где же оно?

Жена права.

Возможно, Джош ошибается. Или его кто-то намеренно потчует ложными сведениями, чтобы не говорить ему правды.

Полицейские в кино и романах постоянно так поступают. И Клэр, возможно, такая же хитрая, как они.

60

Узнав о том, что у Рори есть подружка и он не раз сбегал к ней из дома на свидания, Миллисент собирается встретиться с родителям Фейт и обсудить с ними сложившуюся ситуацию. Хаммонды – ее клиенты. И, конечно же, они соглашаются, что нам необходимо пообщаться за ужином. Ни Рори, ни Фейт на ужин не приглашаются.

Мы с женой едем в ресторан – традиционное заведение с белыми скатертями на столах и качественной, вкусной едой. Его выбрали Хаммонды, не Миллисент.

– Они разумные люди, – говорит жена.

– Не сомневаюсь в этом, – поддакиваю я.

Когда мы приезжаем в ресторан, Хаммонды уже ждут нас за столиком. Хэнк Хаммонд – невысокий блондин, как и его дочь. Корин Хаммонд – ненатуральная блондинка и выше его ростом. Супруги в классических костюмах встречают нас вежливыми улыбками. Мы сразу принимаемся за еду. Вина никто не заказывает.

Голос Хэнка вдвое мощнее его тела.

– Фейт – хорошая девочка. Она никогда не отлучалась без спроса из дома до встречи с вашим сыном, – заявляет он.

Мяч на нашей стороне. Я почти его вижу. Миллисент улыбается – вежливо-елейно:

– Я могу сказать то же самое о вашей дочери, но мы здесь не для того, чтобы кого-то обвинять.

– А я и не обвиняю. Я говорю о том, что им надо держаться друг от друга подальше.

– Вы хотите запретить Рори и Фейт видеться?

– Фейт уже запрещено встречаться с вашим сыном вне стен школы, – говорит Хэнк. – А вот их встреч в школе, конечно, не избежать.

– Вы можете организовать для своей дочери обучение на дому, – предлагает Миллисент. – Тогда наши дети точно никогда не встретятся.

Я кладу руку на руку жены. Она ее стряхивает.

– Пожалуй, это вашему сыну нужно домашнее обучение, – говорит Хэнк.

Корин согласно кивает.

– Вы на самом деле полагаете, что своими запретами добьетесь того, что ребята не будут встречаться? – спрашивает Миллисент.

– Наша дочь будет делать то, что я ей скажу, – утверждает Хэнк.

Я чувствую, как Миллисент прикусывает язык. Потому что я делаю то же самое.

Напряженное молчание прерывает Корин. Ее голос грубее, чем я думал.

– Это для их же блага, – говорит она.

Миллисент переводит взгляд на Корин и, выдержав паузу, произносит:

– Я не привыкла запрещать своим детям что-то делать.

Ложь.

– В этом наше различие, – пожимает плечами Хэнк.

– Может, вернемся к теме нашего разговора? – предлагаю я. – Не думаю, что нам стоит углубляться в дискуссию о воспитании детей.

– Безусловно, – говорит Хэнк. – Значит, вы постараетесь, чтобы ваш сын держался подальше от нашей дочери. И на том порешим.

Официант приносит счет. Миллисент хватает его раньше Хэнка и передает мне со словами:

– Вот и поговорили.

Ужин заканчивается лаконичным «До свиданья».

По дороге домой Миллисент не произносит ни слова.

Рори встречает нас на пороге. У него растянуто сухожилие, он не может играть в гольф. И он подавлен. Фейт – единственное, что у него сейчас есть. Или он думал, что есть. Я не знаю, что с ним будет, когда он узнает, что потерял и ее.

Но мы ведь не обязаны сообщать это Рори. Миллисент подходит к сыну и касается рукой его щеки.

– Все хорошо, – говорит она.

– Хорошо? Правда?

– Только не убегай больше из дома.

– Обещаю.

Рори убегает к себе с телефоном – позвонить Фейт, которая, наверняка, уже получила совсем другой наказ от своих родителей.

Миллисент мне подмигивает.

Интересно – так некоторые девушки учатся коварству и хитрым уловкам? От других матерей?

* * *

На следующий день нам звонят из школы. Не из-за Рори. А по поводу Дженны. На этот раз речь не о холодном оружии или проблемах с животом. А об ее успеваемости.

Дженна всегда была хорошей ученицей. Но в последний месяц ее оценки понизились. Сегодня она не сделала домашнее задание. И даже не извинилась перед учительницей.

Мы с Миллисент в недоумении. Дженна так прилежно училась, что я даже не проверял еженедельные отзывы преподавателей в сети. После бурного обмена эсэмэсками и звонками мы решаем поговорить с дочерью после ужина.

Миллисент заводит разговор с рассказа о звонке из школы. А затем говорит:

– Объясни нам, что происходит.

В ответ Дженна только мычит, покашливает и мотает головой.

– Я не понимаю, – продолжает Миллисент. – Ты всегда прекрасно училась.

– А смысл? – обретает голос дочь. Она встает с кровати и начинает ходить по комнате. – Зачем это мне, если кто-то может взять и запереть меня в подвале и там истязать и мучить меня?

– Никто с тобой такого не сделает, – говорю я.

– Те мертвые женщины тоже так думали.

Еще один удар под дых. Как будто тебе заехали ледорубом.

Миллисент делает глубокий вдох.

После встречи с Клэр Дженна вроде бы оправилась. Она все время повторяла, что хочет стать следователем. Но все изменилось, когда мы узнали про церковь. Мы стараемся логическими доводами побороть ее страх. Но тщетно. Все, что нам удается, – это взять с дочери обещание, что она будет исправно делать все домашние задания и вежливо разговаривать с учителями.

Когда мы выходим из комнаты Дженны, я замечаю открытый ноутбук на ее кровати. Она проверяла, сколько женщин похищают и убивают каждый год.

Миллисент хватается за телефон, пытается найти другого доктора.

И это происходит на третий день после обнаружения церкви. Никаких свежих новостей о ней нет. Клэр каждый вечер проводит пресс-конференции, повторяя на них то, что нам уже известно.

* * *

Четвертый день начинается с лая собаки. У нас в округе их несколько. И определить, которая из них меня будит, невозможно. Но собака не перестает лаять.

Я сажусь на постели: почему мне не пришло это в голову раньше!

Собака! Конечно!

Большой и сильной собаки достаточно, чтобы Дженна ощутила себя в безопасности и защищенной. Собака даже лаем предупредит о приближении чужого человека.

Я готов побить себя за то, что не додумался до этого раньше. Собака могла бы решить многие наши проблемы.

В кои веки я встаю до Миллисент. Когда она спускается в своем спортивном костюме для утренней пробежки, я уже пью кофе и изучаю собак в Интернете. При виде меня жена застывает на месте как вкопанная.

– Мне следует поинтересоваться, почему ты…

– Смотри, – говорю я, указывая на экран. – Это помесь ротвейлера и боксера. Он в приюте.

Миллисент берет из моих рук кофе и делает глоточек.

– Ты хочешь завести собаку.

– Для детей. Чтобы защитить Дженну и удержать Рори от лазания в чужие окна.

Жена смотрит на меня и кивает:

– Великолепная идея.

– Иногда меня осеняет.

– А кто будет ухаживать за этой собакой?

– Как кто? Дети.

Миллисент смеется.

– Ну, раз ты говоришь.

Я расцениваю эти слова как согласие.

В перерыве между уроками я останавливаюсь возле собачьего приюта. Приятная женщина проводит мне «экскурсию», а я объясняю ей, какую собаку мы ищем. Она рекомендует несколько разных собак, в том числе – и того пса, что я уже присмотрел на сайте приюта – помесь ротвейлера и боксера. Его кличка – Диггер. Женщина говорит, что он будет хорошим другом семьи, но детям лучше сначала приехать в приют и познакомиться с ним. Я обещаю ей, что вернусь. Пес немного заряжает меня оптимизмом.

По дороге домой я заезжаю в кафе – выпить холодный кофе с булочкой. В ожидании заказа я сижу за столиком у окна и смотрю по телевизору очередную пресс-конференцию Клэр Веллингтон. Слова бегущей строки заставляют мое сердце екнуть:

В СТАРОЙ ЦЕРКВИ ОБНАРУЖЕНЫ НОВЫЕ ТЕЛА.

А, когда официантка ставит передо мной чашку кофе, я слышу голос Клэр:

– …тела трех молодых женщин были найдены в цоколе церкви.

Остальную часть пресс-конференции я дослушиваю на парковке по радио.

Три женщины. И все убиты недавно.

Наверное, криминалисты неверно установили время смерти. Не может быть, чтобы кто-то захоронил там тела, когда Линдси была еще…

– Состояние двух тел из трех позволило экспертам определить, как эти женщины были убиты. Как и все остальные, они были задушены. И на телах также имеются следы истязаний.

Я почти задыхаюсь, а Клэр не останавливается:

– Мы также обнаружили слова, написанные на стене подвала, за полкой. ДНК-тесты еще не готовы, но группа крови совпадает с группой крови Наоми.

Когда Клэр упоминает о словах на стене, мое сердце замирает.

«Тобиас. Глухой».

61

Наоми не могла написать имя Тобиаса. Она с ним не встречалась.

Я прокручиваю новости в голове, пытаясь понять, как эти слова могли там появиться. Тобиаса знала Линдси. И она знала, что он глухой.

Но ее тело нашли до исчезновения Наоми. Они не могли пересечься и обменяться такой информацией.

Остается Миллисент.

Но это полная бессмыслица. Все – какая-то бессмыслица.

Я отъезжаю от кафе, дослушивая по радио пресс-конференцию. Когда она заканчивается, тему подхватывают дикторы. Они снова и снова повторяют эти слова на стене.

Тобиас.

Глухой.

Наоми не знала о существовании Тобиаса.

О нем знала Линдси.

И Миллисент.

Я останавливаюсь на обочине дороги. В голове такой туман и хаос, что я не могу думать и управлять машиной одновременно.

Тобиас.

Глухой.

Я выключаю радиоприемник и закрываю глаза. Перед ними – одна сцена: Наоми в подвале церкви, прикованная цепями к стене. Я пытаюсь вытряхнуть ее из головы и рассуждать здраво. Но я снова вижу ее – скрючившуюся в углу, грязную и окровавленную.

Меня начинает подташнивать. К горлу подступает желчь. А потом я ощущаю ее во рту. Я выхожу из машины, и в этот момент звонит мой мобильник.

Это Миллисент.

Она уже говорит, когда я отвечаю на звонок.

– Колесо спустило? – спрашивает она.

– Что?

– Ты сидишь на обочине.

Я поднимаю глаза вверх – может, надо мной дрон или камера слежения? Но небо чистое. В нем нет даже птицы.

– Откуда ты узнала, где я?

Миллисент вздыхает. Глубоко, с придыханием. Ненавижу, когда она так делает.

– Загляни под машину, – говорит мне жена.

– Что?

– Под машину. Загляни.

Я встаю на колени и всматриваюсь. Маячок. Такой же, как тот, что я устанавливал на машину Миллисент.

Вот почему я ничего не знал о той церкви.

Моя жена знала, что я за ней слежу.

* * *

Осознание того, что происходит, бомбой взрывает мой мозг.

Только один человек мог написать это послание кровью Наоми. Я понял это сразу, как только услышал новость. Просто я искал другое объяснение.

Но объяснение одно.

– Ты подставила меня, – говорю я. – Хочешь навесить на меня их всех. Линдси, Наоми…

– И еще трех. Не забывай о них.

В голове мелькают жуткие картины – как Миллисент одна убивает женщин, пытаясь перевести на меня стрелки.

Теперь я знаю, что она делала, пока я сидел днями и ночами с больной Дженной.

Будущее разворачивается перед моими глазами кровавым красным ковром.

Я снова закрываю глаза, запрокидываю назад голову и пытаюсь сообразить, как Миллисент могла меня подставить. Мои образцы ДНК! Она могла оставить любые следы с ними. И вдобавок к этому полиция разыщет людей, знавших глухого Тобиаса.

Аннабель, Петру. Того же бармена.

Они меня вспомнят.

Все будет указывать на меня.

Мой ум сопротивляется этому. Я ищу отмазки, но их нет. Миллисент все продумала. Как всегда – до самых мелочей. Я чувствую себя так, словно оказался в гигантском лабиринте, из которого нет выхода. Увы, я – не такой блестящий планировщик, как моя жена.

Я хожу вдоль машины. Голова трещит от потрясения.

– Миллисент, зачем ты это сделала?

Она смеется. Ее смех звучит издевательски.

– Открой багажник.

– Что?

– Свой багажник, – повторяет жена. – Открой его.

Я медлю, воображая, что там может оказаться. Что может быть еще хуже?

– Открывай, – требует Миллисент.

Я открываю багажник.

Внутри ничего нет, кроме моего теннисного снаряжения.

– Что ты…

– Запаска, – подсказывает Миллисент.

Мой телефон! Одноразовый! С эсэмэсками от Линдси и Аннабель. Я протягиваю руку, но не обнаруживаю его. Вместо телефона я нахожу кое-что другое.

Карамельку.

Линдси.

Первая, с кем я переспал.

Это случилось после нашей второй велосипедной прогулки.

«Ты милый», – сказала мне тогда Линдси.

«Нет, это ты милая», – сказал ей я.

Голос Миллисент возвращает меня в настоящее:

– Знаешь – просто поразительно, что тебе могут рассказать люди после года заточения.

– Что ты…

– Она видела тебя в ту ночь, когда мы ее схватили. Линдси пришла в себя до того, как ты уехал. И очень удивилась тому, что ты не глухой. Правда!

Меня тошнит. Из-за того, что я делал. Из-за того, что сделала моя жена.

– Самое смешное то, – продолжает Миллисент, – что Линдси думала, что я ее мучаю за то, что она переспала с тобой. Я пыталась ей втолковать, что это не так. Не главная причина, во всяком случае. Но, похоже, она мне не верила.

– Миллисент, что ты натворила?

– Я? Ничего. Это ты натворил. Ты за все это в ответе.

– Я не знаю, что ты себе удумала…

– Не перечь мне.

Я прикусываю язык, пока не ощущаю во рту привкус крови.

– И как давно ты все это спланировала?

– А это важно?

Нет. Уже нет.

– Я могу объяснить?

– Нет.

– Миллисент…

– Что? Тебе жаль. Просто так вышло. И это ничего не значило?

Я прикусываю язык. Буквально.

– И что ты теперь собираешься делать? – спрашивает Миллисент. – Пустишься в бега и будешь прятаться или останешься и примешь бой?

Ни то ни другое. И то и другое.

– Пожалуйста, не делай этого.

– Вот в этом твоя проблема.

– В чем?

– Ты всегда фокусируешься не на тех вещах.

Мне хочется ее расспросить о «не тех вещах», но я сдерживаюсь. Я разделяю ее точку зрения.

Она смеется.

Связь обрывается.

62

Меня должно было стошнить. Я должен был изрыгнуть все содержимое своего желудка. Потому что когда женщина, бывшая твоей женой пятнадцать лет, подставляет тебя за убийство нескольких женщин, это не должно вызывать никакой другой реакции, кроме рвоты. Но вместо тошноты у меня такое ощущение, словно все мое тело обкололи новокаином.

И это, в общем-то, неплохо. Потому что я могу думать, а не захлебываюсь эмоциями.

Бежать и прятаться. Остаться и бороться.

Ни то ни другое не привлекает. Как, впрочем, и тюрьма, и смертный приговор, и смертельная инъекция.

Значит, бежать?

Только сначала приготовиться к побегу. Что мне нужно? Автомобиль, полбака бензина, булочки и сэндвичи, кофе со льдом и около двух сотен баксов наличными. Кредитными картами я воспользоваться не смогу, потому что Миллисент будет их отслеживать. Интересно, возможно ли в такой час снять в банке наличные?

Но в целом мои возможности очень ограничены. Я не смогу долго пользоваться автомобилем, потому что избавлюсь от водительских прав. И главный вопрос – куда ехать? До Канады слишком далеко. К тому времени, как я доберусь до ее границы, мое фото будет засвечено во всех теленовостях и газетах.

Остается Мексика. Но и это неблизкий путь. Все зависит от того, как быстро развернутся события. Установить мое имя и составить фотопортрет полиция способна за несколько часов. Я, конечно, могу вылететь из страны, но для этого мне потребуется паспорт. И полиция легко выяснит, где я приземлился. Я никогда не готовился к такому побегу. И Миллисент это знает.

Кинувшись в бега, я лишь обреку себя на поимку полицией.

К тому же я вынужден буду оставить детей. С Миллисент.

Ну вот, меня тошнит. На обочине дороги, за своим автомобилем я опорожняю желудок. И не останавливаюсь, пока в нем ничего не остается.

Бежать и прятаться. Остаться и бороться.

Я задумываюсь над третьим вариантом. Что, если мне просто пойти в полицейский участок и все рассказать?

Нет, не годится. Миллисент, конечно, арестуют, но и меня тоже. И убедить полицейских, что я не виновен, у меня не получится. Потому что это неправда.

Но должен же быть какой-то выход! Мне надо его найти. Чтобы переложить вину на Миллисент. Ведь я никого не убивал. Можно было бы заключить сделку с хорошим адвокатом или надежным прокурором. Но у меня таких знакомых нет. В отличие от Миллисент, я не собирался засаживать свою вторую половинку в тюрьму за убийство.

«Ты всегда фокусируешься не на тех вещах».

Наверное, она права. И «почему?», возможно, не важно. Но для меня будет важно. Это «почему?» будет преследовать меня постоянно. Я буду терзаться этим «почему?» даже ночью, в постели. Если я, конечно, буду лежать в постели. Возможно, я буду размышлять над этим «почему?» на тюремных нарах. Миллисент права насчет «почему»? Это не то, над чем следует раздумывать.

Бежать и прятаться. Остаться и бороться.

Альтернативы выбора прокручиваются у меня в голове снова и снова, как те слова, написанные кровью на стене церковной темницы. Миллисент указала эти варианты, как единственно возможные. Как будто других не существует.

И тут она не права. И варианты эти неверные.

Во-первых, я останусь. Я никогда не покину своих детей.

А, если я останусь, значит, мне придется скрываться. По крайней мере, до тех пор, пока я не найду способ заставить полицию поверить моему рассказу о Миллисент.

А это значит, что мне надо бороться.

Остаться, скрываться, бороться. Первое сделать легко. Не пускаться в бега, и все.

Полиция. Я мог бы пойти в полицию и признаться во всем, рассказать им…

Нет, я не могу это сделать. На моих руках тоже кровь, и даже новобранец в сыске это поймет. А раз я не могу обратиться к полицейским, значит, мне надо их избегать.

Деньги. У меня в кошельке две сотни баксов, и надолго их не хватит. Я направляюсь прямиком в банк и снимаю столько наличных, сколько могу, не привлекая внимания налоговой. Миллисент узнает об этом – ведь на моей машине все еще стоит маячок. Как давно она следит за мной? Когда она начала планировать все это? Вопросов масса, и все они без ответа.

После всего, что мы пережили вместе, после всего, чего мы вместе добились, мне трудно поверить в то, что она не захотела со мной поговорить, не расспросила меня, не усомнилась. Она не дала мне шанса. Лишила меня возможности объясниться.

Это попахивает безумием.

И разрывает мне сердце.

Но у меня нет времени раздумывать об этом. Менее чем за час моя жизнь свелась к самому примитивному – выживанию.

А я не привык выживать. Миллисент знает, где я. А я понятия не имею, что делать дальше.

* * *

Домой! Это все еще то место, куда я возвращаюсь всегда.

Я хватаю все, что подворачивается под руку, – одежду, туалетные принадлежности, свой ноутбук. Тот, которым мы с женой пользовались для поиска подходящих женщин, куда-то делся. Возможно, уничтожен. Но я нахожу планшет Миллисент и забираю его. И фотографии. Я снимаю несколько фотографий наших детей прямо со стен. А еще я отправляю им сообщение:

«Не верьте всему, что услышите. Я люблю вас».

Перед отъездом я снимаю маячок, но держу его при себе. Насколько я знаю свою жену, она некоторое время будет задаваться вопросом – неужели я просто сижу дома? Вот только знаю ли ее на самом деле?

Я выезжаю с подъездной аллеи и направляюсь вниз по улице без малейшего представления, куда ехать дальше.

Найти какое-нибудь заброшенное здание, придорожный мотель, парковку? Спрятаться на болоте? В лесу? Я теряюсь в сомнениях. Но, пожалуй, неразумно оказаться в совершенно незнакомом тебе месте. Мне нужен какой-нибудь тихий уголок, где я мог бы все обдумать. Где никто не потревожит меня хотя бы несколько часов.

Отсутствие готовых вариантов и оригинальность направляют меня в загородный клуб.

У меня, как его работника, имеются ключи от офиса, которым я никогда не пользуюсь, инвентарной и кортов. Я останавливаюсь возле магазина, закупаю еды и жду. В девять вечера огни на теннисных кортах гаснут, и охранники запирают их на ночь.

Вот куда я пойду. В клубном доме есть камеры слежения. На кортах их нет.

63

На теннисных кортах мне все знакомо. Я тут вырос, на этих кортах. Тут я научился играть в теннис. Но я не только махал ракеткой. Мой тренер заставлял меня бегать вокруг этих кортов бесчисленное множество раз – ради поддержания формы. Здесь я выигрывал трофеи и терпел поражения – иногда в один и тот же день.

А один из кортов был моим прибежищем. Я скрывался на нем от приятелей, школы и особенно родителей. В первый раз я пришел на этот корт посмотреть – будут ли они меня искать. Но они меня никогда не искали, а корт стал моим тайным, укромным местом. Я даже поцеловался впервые на нем.

Ее звали Лили. Она была на год старше меня и гораздо более опытной. Или так только казалось. В ночь на Хэллоуин (как же давно это было!) мы с ребятами оделись пиратами, а девчонки вырядились куклами. Мы носились по Оуксу, выпрашивали сладости, и Лили сказала, что я милый. Я решил, что она в меня влюбилась. И думаю, так оно и было.

Слово за слово, и я отважился спросить у Лили, не хочет ли она пойти в одно классное местечко. Она сказала «Да».

«Классное» – это я, конечно, загнул. Но, когда мне было тринадцать, мне казалось классным не сидеть ночью дома, а гулять с опытной девчонкой. Лили, кстати, корт понравился, потому что она меня поцеловала. От нее пахло шоколадом и лакрицей. И мне понравился ее поцелуй.

На секунду я так согрелся этим воспоминанием, что мне показалось: все хорошо. А это не так. И сейчас я нахожусь на этом теннисном корте, потому что меня разыскивает полиция, а возвратиться домой я не могу. Но мысли о Лили помогают мне осознать: мне есть куда пойти.

* * *

Будильник в моем телефоне пробуждает меня в пять утра. Я вскакиваю, подбираю свои вещи и ныряю в машину. Попытки заснуть на скамейке у корта дали мне массу времени для размышлений. А Интернет в телефоне помог мне составить хороший план. Оказывается, существуют десятки сайтов, объясняющих, как можно исчезнуть, как не попасть в поле зрения камеры, как спрятаться от полиции, начальника или от разъяренной жены. Все хотят от чего-то спрятаться!

Я выезжаю из города и еду по автомагистрали между штатами без остановок не менее часа. Наконец, я заезжаю на заправочную станцию, включаю маячок и прикрепляю его к днищу тягача с полуприцепом. А затем, вынув из своего мобильника батарейку, покупаю в придорожном магазинчике дешевый одноразовый телефон

И после этого возвращаюсь в Хидден-Оукс.

Интернет не рекомендует возвращаться туда, откуда бежишь. Но у Интернета нет детей. Если бы и у меня их не было, я бы поехал дальше, поменял номера на машине или вообще избавился от нее. Ехал бы автостопом по штатам и в конечном итоге оказался бы в Мексике.

Но для меня это не вариант. Пока Дженна и Рори все еще с моей женой.

На полпути в Хидден-Оукс я останавливаюсь и скупаю в киоске всю свежую прессу. Просматриваю газеты, выискивая свое лицо, но нигде его не вижу. Заголовки передовиц до сих пор состоят из двух слов:

ТОБИАС. ГЛУХОЙ.

И весь обратный путь к дому я задаюсь вопросом: а не совершаю ли я снова глупость?

* * *

В Хидден-Оукс два въезда. На главном стоят охранники.

Но Хидден-Оукс достаточно большой – в нем сотни домов и целый комплекс для игры в гольф. И заехать в него можно еще через двое ворот. Одни открываются набором кода, другие с пульта, как при въезде в гараж. Но охраны там нет. И именно через них я заезжаю в Хидден-Оукс.

Оказавшись в его пределах, я проезжаю несколько недорогих домов, затем кварталы среднего достатка и, наконец, подъезжаю к дому, вдвое больше моего. В нем шесть спален, столько же ванных комнат и бассейн в задней части. Дом Кеконы пустует – она все еще на Гавайях.

Это самая блистательная идея моего плана. Или самая глупая. Но я этого не узнаю, пока не попробую ее осуществить.

Здесь когда-то жила Лили. В ту ночь Хэлллоуина она стала моей первой девушкой. И потом я много ночей подряд выскальзывал тайком из своего дома и пробирался в ее дом. Точь в точь как мой сын со своей подружкой сейчас.

Много лет прошло с той поры, как я это делал, и дом Лили был перестроен, обновлен и перекрашен. Замки, наверное, менялись не раз. Но так уж заведено у людей, что они обычно меняют замки только на передних и задних дверях. А вот замок на застекленной двери боковой площадки с перилами на втором этаже, я уверен, никогда не менялся. И он всегда плохо работал. Чтобы открыть эту дверь, ключ не требовался.

В моем возрасте залезть на эту площадку не так уж легко. Не то что в юности! Дом Кеконы стоит в самой сердцевине Оукса, в дорогом фешенебельном районе, где у каждого участок земли больше, чем необходимо. И ближайших соседей не разглядишь даже спереди, а уж сзади дома и подавно.

Каким-то чудом я залезаю на площадку, не упав. И с удовлетворением убеждаюсь в своей правоте. Заветная дверь была перекрашена, но замок в ней остался прежний. И я впервые за последние сутки улыбаюсь.

Через пару минут я уже внутри дома, а затем прохожу в гараж. У Кеконы один автомобиль – внедорожник. И мне в ее гараже места хватит.

Я заношу продукты, принимаю душ и успокаиваюсь. Впервые я чувствую, что у меня есть шанс. На что – не знаю. Но, по крайней мере, мне не нужно больше спать на теннисном корте.

Открыв свой ноутбук, я сталкиваюсь с первой проблемой.

Пароль беспроводной сети.

Кекона отлепила с модема наклейку с кодом. Пароль подобрать трудно. Проходит много времени, прежде чем я обнаруживаю эту наклейку на дверце холодильника.

В Интернете я пытаюсь узнать, как можно проникнуть в планшет Миллисент. Для доступа требуется четырехзначный пин-код. Я уверен, что это не ее день рождения или какая-то годовщина. Нужен какой-то иной способ.

В новостях опять говорят о пресс-конференции, о Тобиасе и о трех женщинах, захороненных в цоколе церкви.

Интересно – кто же они? Кого выбрала Миллисент? Женщин из нашего списка? Тех, кого я из него вычеркнул, как Аннабель или Петру? Надеюсь, что это не Аннабель.

Она не сделала ничего, чтобы стать жертвой Миллисент.

Да и какой смысл Миллисент был ее убивать? Кто-то же должен остаться в живых, чтобы опознать глухого по имени Тобиас. Жена не могла убить всех, кто его видел.

Возможно, Миллисент убила совершенно незнакомых женщин – тех, с которыми я никогда не встречался и не разговаривал. Хотя случайный выбор – не в ее духе.

Хватит! Пора остановиться! – говорю себе я. Мои мысли вращаются по кругу и никуда не приводят.

Я упорно пытаюсь зайти в планшет жены – ведь там я могу найти ответы на все свои вопросы. Но к тому времени, как солнце начинает заходить, я не продвигаюсь вперед ни на йоту.

Шесть часов. Я должен был бы находиться дома и ужинать. Сегодня киновечер, а я не с детьми. Если моя эсэмэска не убедит Рори и Дженну, что что-то не в порядке, то мое отсутствие наведет их на эту мысль.

* * *

Я просыпаюсь, думая, что нахожусь дома. Я слышу, как Миллисент, вернувшаяся с утренней пробежки, готовит внизу завтрак. Я прокручиваю в голове свое сегодняшнее расписание; мой первый урок в девять. Я перевертываюсь и со стуком падаю на пол. Реальность отрезвляет меня деревянным полом.

Телевизор работает, кофе варится, компьютер загружается. Прошедшею ночь я провел, составляя списки. Что я знаю, чего я не знаю, и что мне надо узнать. Как получить информацию, которая мне нужна. Последний список довольно короткий, потому что я – не хакер и не следователь. Что я знаю – так это то, что есть два способа выпутаться из сложившейся ситуации: доказать, что всех этих женщин убила Миллисент, или доказать, что я их не убивал. В идеале – и то и другое.

В ночь, когда пропала Наоми, я пришел домой и весь вечер провел с детьми, оставив Миллисент одну. Также было и в случае с Линдси; я сидел с заболевшей Дженной. Мои дети – мое алиби, но не слишком надежное. Ведь они потом заснули и, значит, не могут подтвердить все мои слова.

Но как же мне доказать, что убивала Миллисент? Шансов на то, что я это сумею, немного. Не больше, чем на то, что мне удастся доказать, что я не убивал?

Планшет Миллисент оказался большей проблемой, чем я думал. В нем установлена программа, позволяющая изменить пин-код, но для этого мне нужно зарегистрироваться в электронной почте. Пароля у меня нет, и угадать его я не могу. Посреди ночи я перечитал кучу хакерских форумов, популярных у подростков, озабоченных той же проблемой, что и я.

Должен же быть какой-то выход! Сумею ли я его найти? Наверно. Но только, если смогу убедить кого-нибудь мне помочь.

Половину утра я провожу, раздумывая, когда мне лучше обратиться за помощью – сейчас, пока мое лицо еще не мелькает во всех новостях, или уже после того, как я пополню список разыскиваемых преступников. Я пытаюсь представить, как ко мне за помощью обращается какой-то человек. Который может оказаться, а может и не оказаться психом. Помог бы я ему или захлопнул бы перед его носом дверь и вызвал полицию?

Ответ тот же. В зависимости от ситуации.

И мои возможности ограничены. Мои друзья дружны и с Миллисент. У нас общие друзья. У меня много клиентов, но большинство из них являются и клиентами жены. И лишь один вариант приходит мне на ум. Один-единственный человек, который сможет мне помочь.

Если Энди согласится.

64

До китайской закусочной «Золотой вок» тридцать минут езды от Хидден-Оукса. Я был в ней всего раз, когда ездил куда-то по делам. И она похожа на все китайские закусочные, что мне доводилось видеть. Я приезжаю туда рано и наваливаю себе на тарелку монгольский бифштекс, свинину в кисло-сладком соусе, курицу в соусе чоу-мейн и жареные овощные роллы. Я успеваю съесть только половину, когда в закусочную входит Энди Престон.

Я встаю и протягиваю ему руку. Он отталкивает ее и обнимает меня.

Энди – уже не тот человек, которого я знал до самоубийства Тристы. И даже не тот человек, которого я видел на ее похоронах. Он сбросил лишний вес. Теперь он даже слишком худой. Нездорово худой. Я говорю ему взять тарелку.

Китайскую закусочную выбрал он. Энди уехал из Хидден-Оукса после кончины Тристы, и Кекона говорила мне, что он забросил работу и все дни проводит в Интернете, убеждая незнакомых людей не убивать себя. Я этому верю.

Энди садится за столик и одаривает меня улыбкой. Пустой.

– Как жизнь? – спрашиваю его я. – Как твои дела?

– Не так чтобы очень. Но могло быть и хуже. Всегда может быть хуже.

Я киваю, впечатленный тем, что Энди говорит такие слова после всего, что с ним случилось.

– Ты прав, наверное.

– А как ты? Как Миллисент?

Я закашливаюсь.

– Охо-хо, – хмыкает Энди.

– Мне нужна помощь.

Он кивает. И не задает ни одного вопроса. Потому что он – мой друг, даже несмотря на то, что я был ему не самым лучшим другом.

Все утро я раздумывал над тем, что рассказывать Энди, а что нет. Главное – планшет. Я достаю его из моей спортивной сумки и подвигаю к нему по ламинированному столику.

– Ты можешь мне помочь зайти в него? Там пин-код, а я понятия не имею какой.

Энди смотрит на планшет, а потом переводит взгляд на меня. В его глазах мелькает настороженность.

– Любой восьмилетний мальчишка смог бы это сделать.

– Я не могу попросить об этом детей.

– Значит, это планшет Миллисент.

Я киваю.

– Но это не то, что ты подумал.

– Не то?

– Нет, – я жестом указываю ему на тарелку: – Доедай. А потом я тебе все расскажу.

Я говорю «все», хотя не подразумеваю это.

Покончив с едой, мы садимся в его машину. Это старый пикап, не имеющий ничего общего со спорткарами, на которых привык ездить Энди.

– Что ты натворил?

– А с чего ты взял, что я что-то натворил?

Энди скашивает на меня глаза:

– Ты выглядишь жутко, у тебя новый номер телефона, и ты хочешь взломать компьютер жены.

Как бы я ни хотел рассказать другу все, я не могу этого сделать. И не важно, как давно мы друг друга знаем. Даже у дружбы есть границы. Одна из них – убийство. Другая – утаивание секретов жены друга.

– Я обманул Миллисент, – говорю я.

Энди не выглядит удивленным:

– Не слишком умный поступок.

– Это еще мягко сказано.

– Значит, она выставила тебя за дверь и требует все? Дом и деньги на обучение детей?

Желал бы я, чтобы она только этого хотела!

– Не совсем так, – говорю я. – Миллисент хочет не только этого.

– Сказать по правде, я не удивлен, – Энди на секунду замолкает, качая головой. – Теперь, когда ты от нее ушел, я могу выложить тебе правду.

– Какую правду?

– Мне никогда не нравилась Миллисент. Она всегда казалась мне немного холодной и расчетливой.

Я ощущаю приступ смеха, но он сейчас явно не уместен.

– Она подставляет меня за вещи, которых я не делал. Очень плохие вещи.

– Противозаконные? – уточняет Энди.

– Увы, да.

Энди поднимает руку, словно бы за тем, чтобы я не наговорил большего:

– Значит, я был прав. Она расчетливая.

– Да, ты оказался прав.

Несколько минут Энди хранит молчание. Он водит рукой по рулевому колесу – как обычно бездумно делает человек, слишком занятый своими мыслями. И все, что мне остается, – это тоже помалкивать, позволяя Энди самому решить, насколько я безумен.

– Если тебе требовалось только войти в этот планшет, почему ты рассказываешь мне остальное? – спрашивает, наконец, Энди.

– Потому что мы – старые друзья. Я обязан быть с тобой искренним.

– И?

– И потому что, наверное, скоро я буду во всех новостях.

– В новостях? Черт подери, да за что она тебя так?

– Ты – первый человек, увидевший меня со вчерашнего дня, – признаюсь я. – Пожалуйста, не рассказывай никому о нашей встрече.

Энди кидает взгляд в окошко, на неоновую вывеску «Золотого вока».

– Я не хочу больше ничего знать, договорились?

Я мотаю головой.

– Тогда это настоящее одолжение, – говорит Энди. – Чтобы я держал язык за зубами.

– Пожалуй, да. Но мне очень нужно попасть туда, – говорю я, показывая на планшет Миллисент. Он лежит на приборном щитке Энди. – ты поможешь мне?

И опять он молчит.

Энди собирается мне помочь. Может, он еще не осознал этого, но он уже принял решение мне помочь. Иначе он бы уже уехал. И, судя по его виду, Энди нуждается в этом так же, как я.

– Ты всегда был занозой в заднице, – говорит он. – И, к твоему сведению, твои уроки тенниса слишком дорогие.

Я улыбаюсь.

– Учту. А ты обвинял меня в том, что я спал с Тристой. Ты мне должен.

Энди кивает:

– Давай его сюда.

Я отдаю ему планшет.

* * *

Ожидание хуже всего. Это все равно что знать, что взорвется бомба, но не иметь понятия, где и когда это будет. Или кто ей окажется. Весь следующий день я провожу в кинозале Кеконы. Там широкий, во всю стену, экран и кожаные кресла. Джош все время говорит о Тобиасе. Он даже справляется у специалистов, каково это – быть глухим.

Вынужден признать, что некоторые сведения весьма интересные. Было бы полезно вернуться к ним, когда мне это потребуется.

Из глубокой задумчивости меня выводит музыкальный ролик срочных новостей. При виде портрета на экране мое сердце чуть не выскакивает из груди.

Аннабель.

Приятная инспекторша Аннабель, бойфренда которой убил пьяный водитель.

Она жива!

И она, как всегда, мила, со своей короткой стрижкой и тонкими чертами лица. Только не улыбается. И не выглядит счастливой, когда Джош представляет ее как «женщину, встречавшуюся с глухим мужчиной по имени Тобиас».

Не удивительно, что она первой откликается на призыв. Она не смогла уберечь своего бойфренда, поэтому хочет спасти других.

Аннабель рассказывает нашу историю так, как она ее видит. С того момента, как она, чуть было, не выписала штраф за неправильную парковку машины, которую я выдал за свою. Она объясняет, как мы столкнулись на улице, и я пригласил ее что-нибудь выпить. Она даже называет бар, в котором мы сидели. И если бармен Эрик еще не отозвался на просьбу полиции о содействии, то теперь он это сделает обязательно.

Аннабель не утаивает ничего. Даже текст эсэмэски, которую она мне послала. У полицейских теперь будет этот телефонный номер.

Интересно, Миллисент ответит, если они позвонят?

Под конец – хотя это важно – Аннабель говорит, что провела утро за составлением фоторобота. Его показывают сразу по окончании интервью.

Портрет и похож, и не похож на меня.

Я представляю себе, как его рассматривает и критикует Миллисент, ворча, что нос слишком большой, а глаза слишком маленькие. Она, наверняка, изучит его досконально, потому что она все всегда делает тщательно. И непременно заметит, что они пропустили родинку у моего уха и оттенок кожи у меня другой.

Пройдет совсем немного времени, как меня опознают. Хотя некоторые люди уже, должно быть, хватились меня. Например, мой работодатель. Миллисент, наверное, использует все свои актерские способности, притворяясь, что я исчез без всякой на то причины.

Дженна и Рори… Кто знает, что они думают?

Остаток дня я провожу в доме Кеконы, опасаясь выходить засветло на улицу.

И вспоминаю день нашей свадьбы с Миллисент, в доме ее родителей, в Богом забытом месте. Я отчетливо вижу перед глазами ее образ – в простом платье, с украшенными крошечными цветочками волосами, как добрая фея или нимфа, явившаяся из другого мира. Она и была такой. Все в ней было не от мира сего. И сейчас, похоже, тоже.

А еще я вспоминаю, что она мне сказала в тот день, потому что это так отвечает дню нынешнему.

«Игра начинается»

* * *

Новости начинают распространяться быстрее, что совсем не удивительно. Людям предоставили достаточно информации, чтобы получить еще больше.

Второй человек, заявляющий, что знаком с Тобиасом, – бармен, но не Эрик. Этот молодой человек работает в баре, в котором я встречался с Петрой. Джоша, перевозбужденного от всех новостей, этот молодой человек, похоже, разочаровывает. Потому что он не помнит ни точной даты, ни времени, когда он видел Тобиаса. Он помнит так мало, что сам от этого в замешательстве. И вдобавок ко всему еще и перепутывает напиток. Тобиас никогда не заказывал водку с тоником.

Я даже обижен. Я всегда полагал, что Тобиас – более запоминающаяся личность.

Либо этот бармен – просто слабоумный.

Когда ничего нового не происходит, все повторяется. Я снова и снова просматриваю интервью с Аннабель; телевизионщики крутят его самые интересные фрагменты до тех пор, пока я их не заучиваю на память. Во время рекламных пауз меня терзает вопрос: смотрят ли мои дети этот же канал? Миллисент смотрит. Я в этом уверен. Я так и вижу, как она сидит на диване, разглядывая Аннабель на большом экране нашего телевизора. И улыбается. Или хмурится. А может, и улыбается, и хмурится.

В вечерних новостях, только на другом канале, появляется Эрик. Его интервьюирует не Джош, а репортерша средних лет, одна из наших местных знаменитостей. До сих пор я не видел, чтобы она освещала эту историю. Ни когда Оуэн вернулся, ни когда выяснилось, что он мертв. Тот факт, что она подключилась к этому делу, меня не на шутку обеспокоивает. Похоже, начинается серьезная охота на человека. Или уже началась. И они все ищут меня.

Эрик помнит больше того молодого бармена. Он точно называет напиток: джин с тоником. Он детально описывает мой костюм, даже модель галстука. Он помнит цвет моих глаз и моей кожи. И даже длину моих волос.

Каждое новое откровение вызывает у меня в желудке бурю. Каким-то образом я умудрился напороться на единственного в городе бармена с фотографической памятью.

Через несколько минут интервью с Эриком повторяют все остальные каналы. И мне становится совсем не по себе, когда все эти личные подробности обо мне повторяет Джош. Если бы я знал, какой он ужасный человек! Я бы никогда не посылал ему тех писем.

Хотя… наверное, не мне судить, кто ужасный, а кто нет.

Проходит час за часом, и только глубокой ночью начинают показывать старые фильмы и научно-популярные программы. Я открываю свой ноутбук и ищу сайты о преступлениях. Мой фоторобот высвечивается везде, вместе с интервью, которое я недавно смотрел. Но моего имени нигде нет, да и быть не должно. Пока, во всяком случае.

65

Сплю я недолго. Через час после моего пробуждения новостные станции анонсируют пресс-конференцию с Клэр Веллингтон. Кофе у меня в желудке урчит, пока я ее жду. Клэр никогда еще не говорила ничего хорошего. Не скажет и этим утром. Я это знаю.

Возле полицейского участка установлен подиум. Вокруг – флаги США, штатов, микрофоны, камеры и прожекторы. Через десять минут после заявленного времени к подиуму проходит Клэр. Сегодня она не в брючном костюме. На ней синяя юбка и гармонично сочетающийся с ней жакет – костюм, похожий на те, что носит Миллисент, только не такой облегающий. Но почему-то мне кажется, что это плохой знак.

Клэр начинает с фоторобота и просит людей разместить его повсюду – на фирмах, в школах и гражданских зданиях, а также на сайтах общины. Хотя не видели его разве что те, кто не имеет дома телевизора или Интернета. Или лежит в коме.

Но пресс-конференцию Клэр дает не из-за фоторобота. Это только прелюдия. Главное впереди.

– Теперь у меня появилась информация о трех женщинах, найденных в цоколе церкви. Их идентификация оказалась очень трудоемким процессом в силу различной степени разложения тел. И отпечатки пальцев у них тоже были удалены, – Клэр прерывает свою речь, делает глубокий вдох. – Однако, несмотря на все сложности, медэксперт и криминалисты Вудвью сделали невозможное. Им удалось установить личность первой из этих женщин, и мы уже связались с ее семьей. Благодаря напряженной работе многих людей эта молодая женщин, наконец, будет похоронена по-человечески, и ее душа упокоится.

Прежде чем Клэр называет имя этой женщины, на экране появляется ее портрет.

Я ее знаю.

Джессика.

Кассирша из моего любимого кафе. Она уволилась оттуда не так давно. Парень, занявший ее место, сказал, что она устроилась в школу в другом штате. Я потрясен – Миллисент ее знала! Хотя никогда не пила кофе в том заведении.

Скорее всего, она следила за мной гораздо дольше, чем я предполагал.

От этой мысли мое сердце заходится бешеным стуком. Я ставлю на пол свой кофе.

Экран телевизора разделяется надвое – слева портрет Джессики, справа Клэр продолжает говорить, поясняя, почему еще не были идентифицированы другие женщины.

Теперь я понимаю, что делала Миллисент. Она убивала знакомых мне женщин, так или иначе связанных со мной. Возможно, это была часть ее плана.

Или она думала, что я с ними спал.

По-видимому, она придерживалась тактики «выжженной земли», уничтожая все, что представлялось ей угрозой. Я лихорадочно пытаюсь сообразить, кем могут оказаться две другие женщины. Это точно не мои клиентки. В последнее время никто из них не пропадал. А если бы и пропал, то я бы об этом знал. Состоятельные люди не исчезают без того, чтобы их не искали.

Я перебираю в уме всех женщин, которых знаю. Особенно молодых, соответствующих типажу Оуэна. Некоторые из них работают барменшами, официантками, продавщицами. Я знаком с ними «шапочно», и наше общение обычно ограничивалось приветствиями. Большинство из них все еще и работают там, где работали.

Кроме одной.

Бет.

Перки Бет из Алабамы, официантка в клубе. У меня с ней никогда не было романа. Просто она была красивой молодой женщиной. И иногда мы перекидывались парой слов, пока я ел. Только и всего.

Но не так давно она уволилась; семейные проблемы потребовали ее возвращения в Мобиль. Так сказал мне управляющий ресторана. И никто в этом не усомнился. Никто не заподозрил, что с ней могло что-то случиться. И никто не стал ее искать.

Если бы прошло больше времени, возможно, ее стали бы разыскивать родные.

Я встаю. И начинаю ходить. Сначала по кинозалу, потом – по всему дому: вверх по лестнице, вниз по лестнице, обходя все комнаты по кругу.

И еще.

Миллисент убила трех женщин. Никто больше не пропал. Так не могла ли оказаться ее третьей жертвой Петра? Для опознания Тобиаса достаточно Аннабель и барменов. Так почему бы не избавиться и от нее?

* * *

Мою панику прерывает звонящий телефон. Единственный человек, у которого есть мой новый номер, – это Энди.

– Это ты, – говорит он. Энди не упоминает о фотороботе, да и не должен это делать.

Я киваю в телефон, как будто он может меня видеть.

– Вот о чем я тебе говорил. Она меня подставляет.

– Ну да, я это понял. Но ты не описал мне магнитуду ее гнева.

– Я хотел, но ты отказался слушать дальше.

– Как она вообще это делает? – поражается Энди.

И опять мне хочется все ему рассказать, но я не могу. И ответа на его вопрос у меня тоже нет.

– Если бы я знал, я бы рассказал полиции.

Энди вздыхает. А перед тем, как нажать отбой, бормочет:

– Проклятье!

И у него все еще остается планшет Миллисент.

Весь день я смотрю новости, копаюсь в своем ноутбуке и пытаюсь узнать о своих детей в Интернете.

Мои поиски не приводят ни к чему новому – только несколько старых статей в местной газетке о футбольной команде Дженны и участии Рори в турнире по гольфу.

Я разглядываю фотографии детей, которые забрал с собой из дома. Такое ощущение, будто они столетней давности – из той жизни, которая теперь мне видится сном.

* * *

Ночь. Я около бассейна, хожу вокруг него кругами. Если бы у Кеконы были соседи, они бы приняли меня за сумасшедшего, которым я, может, и являюсь. Но вокруг никого нет. И я прыгаю в бассейн прямо в одежде. И остаюсь под водой, сколько выдерживаю. Когда я выныриваю на поверхность, воздух действует на меня как шок. И бодрит, и одновременно успокаивает.

Я вылезаю из бассейна, ложусь на шезлонг во внутреннем дворике и гляжу на звезды, стараясь не думать о том, насколько еще может ухудшиться моя жизнь.

В один миг она разрушилась. И я бы должен был испытывать гнев. Думаю, что гнев внутри меня, смешанный с печалью, тоской, чувством вины, стыдом и ужасом. Вся эта гремучая смесь рано или поздно выплеснется. Но не сейчас.

Пока я не узнаю, как выпутаться из всего этого дерьма.

И вернуть себе своих детей. Я засыпаю с мыслями о них. О себе и детях, без Миллисент.

* * *

Пробуждают меня солнце и птицы. Во внутреннем дворике Кеконы так покойно, так легко себе представить, будто остального мира не существует! Я понимаю, почему она редко покидает Оукс. Кто бы охотно покинул рай ради грешной и суетной реальности? Я бы – не покинул, если мне не пришлось бы.

В конце концов я все же возвращаюсь в дом и включаю телевизор.

И вижу себя. Смотрящего на себя.

Мой портрет во весь экран, а внизу – мое имя вместе с комментарием:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ.

Хоть я этого и ожидал, но все равно падаю на колени.

Как быстро! Вся моя жизнь разрушилась меньше, чем за неделю. Случись такое с кем-то другим, я бы не поверил, что такое возможно.

Голос Джоша заставляет меня поднять глаза. Он говорит, всегда говорит. Но сегодня он – не репортер. Поскольку мы общались с ним в «первом уличном баре», Джош сегодня – интервьюируемый. Он сегодня – звезда.

Большая часть того, что он говорит, – ложь. Я подсел к нему. Стал расспрашивать о деле лже-Оуэна. Я умолял его назвать мне имена его источников. О том, что он напился, обозвал Клэр Веллингтон сукой и сетовал на то, что не может разгласить полученную им от них информацию, Джош умалчивает.

– Я понимаю, почему полиция называет этого человека подозреваемым. Возможно, он действительно – только подозреваемый. А я могу вам описать только то, что я чувствовал. Вам наверняка знакомо ощущение, которое появляется внутри тебя, когда что-то не так. Как будто легкая тревога пронзает ваше сознание, побуждая уйти, убежать, избавиться от другого человека. Именно такое чувство вызвал у меня этот парень.

От его слов у зрителей вполне могут побежать по коже мурашки. Я тоже их чувствую на своем теле. Хотя при нашей встрече сам репортер был не в том состоянии, чтобы что-то чувствовать.

Мне хочется вставить батарейку обратно в свой старый телефон. Посмотреть, не посылали ли мне дети сообщений, беспокоятся ли они, верят ли в то, что обо мне говорят. И заодно проверить, сколько раз мне пытались дозвониться полицейские.

Но я один, в прекрасном доме Кеконы, и поговорить мне не с кем. Пока не звонит мой новый мобильник. Энди.

Я принимаю вызов, но не произношу ни слова. Энди уже говорит:

– Эти убийства страшно расстроили Тристу. Я даже рад, что она не видит, сколько женщин было убито на самом деле.

Будь Триста жива, она бы узнала, что не Оуэн убил этих женщин. И у нее не было бы причины себя убивать. Но я об этом не заикаюсь.

– Я помню, – говорю я. – Она говорила мне об этом в клубе.

– Но ты же не делал этого.

– Я не убивал этих женщин.

Это правда. Я убил только Холли, но ее не нашли.

– Если я узнаю обратное…

– Ты позвонишь в полицию. И сдашь меня.

– Я собирался сказать, что покончу с собой.

Я делаю глубокий вдох:

– Договорились.

– Я вошел в этот планшет. Можешь мне сказать, где ты находишься?

– Для твоего же блага тебе…

– Лучше не знать, – говорит Энди. – Понимаю.

* * *

Мы встречаемся не на стоянке у «Золотого вока», а на другой парковке. Вся моя маскировка – бейсбольная кепка, да солнцезащитные очки. И я не брился два дня. Это немного, но меня никто не ищет во внедорожнике Кеконы. И выезжаю я из Хидден-Оукса через задние ворота, где нет охраны.

Уже стемнело. Я ни за что бы не покинул свое убежище днем. А, кроме того, я не хочу, чтобы Энди видел машину или ее номерной знак. Поэтому я паркуюсь в двух кварталах от места нашей встречи и иду туда пешком. Энди стоит у своего пикапа с планшетом Миллисент в руке. Других машин на парковке нет. Она принадлежит магазину автомобильных запчастей.

Энди стоит более прямо, чем в предыдущую нашу встречу. С поднятым подбородком.

– Весь чертов округ тебя разыскивает, – говорит он мне вместо приветствия.

– Да, надо думать.

Энди поворачивается и кладет планшет на капот, придерживая рукой.

– Если ты мне скажешь, что у тебя ничего не получилось, я перестану верить, что ты – гений, – говорю я.

– У меня всегда получается. Но я не знаю, насколько это тебе пригодится, – Энди прокручивает экран. – Новый код. Шесть-три-семь-четыре. Теперь новости. Сначала плохие. Похоже, Миллисент поняла, что ты забрал ее планшет. Потому что она стерла все в облаке.

– Не сомневаюсь.

– Но есть и хорошие новости. Часть информации она хранила на жестком диске. И удалить ее она не смогла.

Энди показывает мне несколько фотографий – дети, дома, список покупок.

Я качаю головой. Это все слишком мирское, чтобы быть полезным.

– Она любит игры, – говорит Энди и открывает несколько игр «Матч 3» и пару кроссвордов.

Моя надежда улетает, как сорванный ветром листок. Да и что я ожидал найти в этом планшете? Миллисент никогда не была настолько глупой.

– Я также нашел несколько рецептов, – продолжает Энди, высвечивая несколько pdf-файлов.

– Фаршированных грибов?

– Соус-дип из шпината кажется весьма аппетитным.

Я вздыхаю:

– Хорош прикалываться.

– Эй, это твоя жена, – возражает Энди. – Главное, конечно, ее поиски в Интернете и сайты, которые она посещала. Она зачистила историю. но я восстановил их большую часть.

Не так уж и много – опять рецепты, медицинские сайты, посвященные растянутым сухожилиям и расстройству живота, школьный сайт и несколько риелторских сайтов.

– Никаких улик.

– Похоже на то.

Я снова вздыхаю:

– Это не твоя вина. Спасибо за старания.

– Ты будешь мне обязан по гроб жизни, – говорит Энди.

– Если только не сяду пожизненно в тюрьму.

Энди обнимает меня на прощание и уезжает на своем старом пикапе.

Я снова остаюсь один и неспешно возвращаюсь в дом Кеконы. Даже этот большой дом теперь действует на меня удушающе.

И все-таки я снова захожу в планшет и просматриваю все сайты, посвященные недвижимости, которые посещала жена. Никто не совершенен, – твержу я себе, – даже Миллисент. Где-то она должны была допустить ошибку.

Мои глаза режет от боли, когда я ее нахожу.

66

Веб-сайт, на который Миллисент заходила чаще всего, – это база данных по недвижимости. Она посещала этот сайт каждый день, проверяя торговую статистику и передачу недвижимости, – все сведения в открытом доступе. Ее браузер записал адреса, которые она изучала. По одному из них – на Браунфилд-авеню, 1121, – находится коммерческое здание. Шесть месяцев назад человек по имени Дональд Дж. Кендрик продал его за 162 тысячи долларов. Это здание находилось в аренде свыше двадцати лет, и все это время его арендатор не менялся.

Гастроном «У Джоя».

Дональд продал это здание одному ООО, то перепродало его другому ООО, которое, в свою очередь, уступило здание третьему ООО. В итоге сейчас это здание является собственностью ООО «Р. Дж. Энтерпрайзис».

Рори. Дженна.

Это было умышленное решение Миллисент – она никогда бы не посчитала его ошибкой. Наши дети – не ошибка. Но она оформила это здание на их имя нарочно.

Я вспоминаю, что происходило шесть месяцев назад. Это было как раз после того, как Миллисент продала три дома подряд. И в ее распоряжении оказалось много наличных.

Денис никогда не была клиенткой Миллисент.

Она – арендатор. Арендатор, которая волею случая оказалась знакомой с сестрой Оуэна.

Зная Миллисент, я не сомневаюсь: она провела много часов, изучая историю Оуэна. И выяснила все, что могла, о нем самом, о его семье, о его сестре и о том, где они жили и учились. Миллисент копалась в поисковике до тех пор, пока не узнала, что Оуэн на самом деле умер. А потом она разыскала того, кто мог это доказать. Сестру Оуэна. И осталось малое – уговорить ее вернуться в страну.

А кто мог лучше всех справиться с этой задачей? Конечно же, старая приятельница с гастрономом, требующим бесконечных вложений.

Миллисент. Все Миллисент! И все за последние шесть месяцев.

Теперь я понимаю ее реакцию на «откровения» в новостях двух Джейн Доу, этих двух «жертв» Оуэна. Миллисент была убеждена, что они обе лгут. Она же знала, что настоящий Оуэн не вернулся. Она уже узнала, что он мертв.

Ее одержимое стремление уничтожить меня могло бы восхитить, не будь средства достижения этой цели столь отвратительны.

И все-таки у меня до сих пор нет доказательств. Только LLC и коммерческое здание. Любой, даже самый плохой адвокат легко докажет, что его приобретение было просто вложением средств, а не частью плана по обвинению кого-то в убийстве.

Я заезжаю обратно в Хидден-Оукс через задние ворота, открыв их с помощью пульта Кеконы. Меня одолевает жгучее желание проехать мимо моего дома. Солнце восходит. Интересно – спят ли дети? Если они, конечно, могут спать. Если бы жили в каком-нибудь другом месте, им бы не давали проходу репортеры. Но здесь иначе. Посторонняя публика сюда не допускается.

Нет, я не проезжаю мимо своего дома. Это было бы верхом глупости.

Вместо этого я возвращаюсь в дом Кеконы и включаю ее гигантский телевизор.

Опять я на экране. И речь только обо мне.

Теперь, когда моя личность установлена, всем есть, что обо мне рассказать. И все делают это на камеру. Бывшие клиенты, коллеги, просто знакомые – все ошарашены и подавлены тем, что я – фигурант такого страшного дела. Фигурант, разыскиваемый полицией.

– Отличный парень. Может быть, слишком вкрадчивый. Но разве можно ожидать иного от тренера по теннису?

– Моя дочь брала у него уроки. И сейчас я просто счастлива, что она жива.

– Я не раз встречал его в клубе. Он всегда суетился насчет клиентов.

– Мы с женой знаем его уже несколько лет. Никогда бы не подумали. Никогда.

– Прямо здесь, в Хидден-Оуксе? В это невозможно поверить!

– Ужасно…

Джоша теперь интервьюируют другие репортеры. Потому что разговор со мной в баре сделал его фигурантом истории.

Мой босс говорит, что я был лучшим профессиональным теннисистом из всех, кто у него когда-либо работал. И сожалеет, что я оказался «таким психом».

И Миллисент. Она не выступает на камеру, и ее фото не показывают по телевизору. Но моя жена составила заявление:

«Я и мои дети просим вас уважать нашу личную жизнь и наше личное пространство в такое невероятно трудное для нас время. Я активно сотрудничаю с полицией, и пока мне к этому больше нечего добавить».

Коротко, по существу. И подписано Миллисент. Наверное, она написала его под диктовку адвоката – скорее всего, одного из ее клиентов. Который прежде был и моим другом.

А теперь у меня остался один Энди. Хотя… Знай он правду, он бы меня убил.

Я думаю о Кеконе. Интересно, а она мне – друг? Поверила бы мне Кекона, находись она здесь? Мы знакомы с ней не менее пяти лет и давно привыкли добродушно поддразнивать друг друга на занятиях по теннису. Даже пропустив урок, Кекона всегда мне за него платила. А когда она устраивала вечеринки, то всегда меня на них приглашала. Делает ли это ее моим другом? Я уже и не знаю.

Я не привык быть один. На протяжении семнадцати лет со мной рядом находилась Миллисент. И большую часть этого времени – дети. У меня была семья, за которую я переживал и которая переживала за меня. Через несколько лет после нашего переезда в Хидден-Оукс мои старые друзья начали жениться, заводить свои собственные семьи, разъезжаться по стране. Но мне казалось не важным, что их больше не было рядом со мной. Я был слишком занят и без них.

Теперь я сознаю свою ошибку. Сосредоточенность исключительно на собственной семье обернулась для меня изоляцией и одиночеством. У меня остался всего один друг, который никогда не должен узнать обо мне правду.

* * *

Мою «вечеринку сожалений» прерывает Клэр Веллингтон, которая – я готов побиться об заклад – ненавидит любые вечеринки. Она из тех, кто, явившись на них, постоянно поглядывает на часы, потягивает из бокала минеральную воду и поджидает удобного момента, чтобы улизнуть. Я не знаю, прав ли я, но думаю, что да.

Клэр проводит еще одну пресс-конференцию в пять часов – как раз во время вечерних новостей. Сегодня на ней костюм мышиного цвета, под стать фланели, хотя он сшит не из фланели. Потому-то это Флорида, и костюм из фланели выглядел бы здесь нелепо. Ее прическа немного растрепана, кожа лица посеревшая. Она явно много работает и недосыпает.

– Как всем известно, у нас есть команда людей, которые занимаются установлением личностей трех женщин, найденных в цоколе церкви. Двадцатитрехлетняя Джессика Шарп была первой, кого им удалось идентифицировать. Теперь мы знаем имена двух остальных женщин.

Клэр делает глубокий вдох. Я тоже.

По обе стороны от Клэр установлены мольберты. Но оба портрета завешены. Полицейский в униформе открывает первый из них.

Я прав. Это Бет.

На фотографии она не накрашена, а ее волосы стянуты сзади в конский хвост. Благодаря этому она выглядит не старше двадцати.

– Бет Рэндалл было двадцать четыре. Она родом из Алабамы. А в последнее время работала официанткой в загородном клубе Хидден-Оукса. Не так давно ее родители получили письмо, которое они приняли за письмо от дочери. Кто бы ни был его автор, он утверждал, что Бет переехала в Монтану для работы на ферме.

Миллисент. Ее специфическое чувство юмора! Больше рыбацких лодок она ненавидела только фермы.

– В то же самое время работодатель Бет получил письмо, в котором лже-Бет написала, что у ее семьи возникли проблемы, и она возвращается домой в Алабаму, чтобы помочь родным. И никому даже в голову не взбрело, что это письмо – фальшивка.

Клэр выдерживает паузу, пока камера берет крупным планом фото Бет. А потом поворачивается ко второму мольберту. Я все еще думаю, что там фото Петры. Я не могу припомнить больше никого, кто бы исчез или куда-то уехал. И я долгое время не проверял, как Петра.

Полицейский раскрывает фото.

На этот раз я ошибся. Это не Петра.

Кристал.

Женщина, которая у нас работала.

Та, что меня поцеловала.

* * *

Я никогда бы даже не подумал на нее. Не то чтобы я не допускал такой возможности, нет. Но я не видел Кристал уже больше года. Мы не поддерживали общения после того, как она перестала у нас работать.

Неужели Миллисент узнала о поцелуе? И из-за этого убила Кристал? Или это был всего лишь «сопутствующий ущерб», часть более объемного плана Миллисент?

Возможно, я никогда этого не узнаю. Из всех вопросов, которые я бы задал Миллисент, эти не входят в их первую десятку.

Но я склонен полагать, что Кристал призналась Миллисент. И сделала это под пытками.

Я не хочу об этом думать.

Пресс-конференция все еще продолжается, и Клэр представляет человека, имя которого мне знакомо по документальному фильму об Оуэне. Это достаточно известный профайлер, написавший несколько книг о реальных преступлениях. Сейчас он уже на пенсии, но продолжает сотрудничать с органами в качестве независимого консультанта. И этот человек – этот высокий, худощавый и на вид очень дряхлый мужчина – поднимается на подиум и заявляет, что он никогда не сталкивался с таким убийцей как я.

– Он убивает женщин, с которыми знаком шапочно. Таких, как эта кассирша. И он также придумал для себя другую ипостась – глухого человека по имени Тобиас – которой он пользуется, чтобы найти других жертв. Возможно, именно из-за такого разнообразия его методов его так долго не удавалось выявить.

А возможно, и нет. И все это ложь. Только этого никто не говорит.

Моя жизнь разрушается на глазах, словно никогда и не была реальностью. А была всего лишь дорожкой из костей домино, которую выстроила Миллисент. И чем быстрее они падают, тем все меньше мне кажется, что я смогу выпутаться из всего этого.

И все же я смотрю.

Смотрю, пока глаза не разъедает резь, а голова не оседает на затекшую шею.

Четкое, неоспоримое доказательство. Вот что мне нужно. Что-то вроде следов с ДНК на оружии убийцы или видео, на котором Миллисент убивает одну из этих женщин.

Только у меня нет такого доказательства.

* * *

Будит меня телефон. За просмотром собственного апокалипсиса я заснул. Уж больно удобные кресла в кинозале Кеконы.

Я поднимаю мобильник и слышу в нем голос Энди.

– Еще дышишь?

– С трудом.

– Я не могу поверить, что они все еще тебя не схватили.

– Ты недооцениваешь мои умственные способности, – говорю я.

– Скорее, чертово везение, – хмыкает Энди.

А меня гложет вина. Энди верит в меня, потому что не знает и половины истории.

По телевизору выступает еще один профайлер. У него невероятно гнусавый голос, отчего мне даже хочется переключить канал. Но я этого не делаю.

– Степень истязаний может напрямую соотноситься со степенью гнева, который убийца испытывает по отношению к жертве. Например, ожоги на теле Наоми указывают на то, что убийца разъярился на нее по какой-то причине. Возможно, она что-то не то сделала. Возможно, напомнила ему кого-то. Вряд ли мы сможем это узнать, пока убийца не будет пойман.

После этих слов я переключаю канал. И вижу призрак. Свой призрак.

Петру.

67

Она не только жива, она выглядит иначе. Более стильно. Не так много макияжа и меньше показного блеска. Как будто она провела последнюю пару дней, совершенствуя свой имидж. Ее голубые глаза теперь более выразительные и сосредоточенные, а ее прежде непримечательные волосы переливаются и эффектно уложены.

Я вспоминаю ее квартиру, ее кровать. Кота по кличке Лайонел. Ей нравится цвет зеленого лайма, она любит ванильное мороженое и не может поверить, что мой любимый топпинг на пицце – ветчина.

А еще я помню тон ее голоса, когда она спросила, действительно ли я глухой. Тот же голос звучит сейчас по телевизору. Подозрительный. Обвиняющий. И слегка уязвленный.

– Я познакомилась с Тобиасом в баре.

Когда репортер спрашивает, почему она медлила столько дней с интервью, Петра колеблется. Но потом признается:

– Потому что я с ним спала.

– Вы с ним спали?

Она кивает, понурив голову от стыда. За то, что переспала с первым встречным мужчиной, или за то, что выбрала меня. Я не знаю. Возможно, из-за того и другого.

Поначалу репортеры выставляли меня просто больным, помешанным психопатом/серийным убийцей. Теперь я – больной, помешанный психопат/ серийный убийца, который изменяет своей жене. Как будто у людей мало поводов меня ненавидеть.

Если бы они знали, где я нахожусь, они бы выстроились в очередь с вилами. Но они не знают, где я прячусь. И потому я до сих пор сижу здесь, у Кеконы, смотрю телевизор, ем дерьмовую пищу и жду, когда меня разыщет полиция или Кекона вернется домой.

Появившись из ниоткуда, Петра занимает весь эфир. Она врет об одних вещах, рассказывает правду о других. С каждым интервью история обрастает все новыми подробностями, а моя депрессия становится все глубже и глубже.

У меня все еще случаются моменты, когда я думаю, будто могу что-то сделать. И тогда я часами копаюсь в этом чертовой планшете, надеясь откопать там что-то новое. Возможно, видео с Миллисент в подвале церкви или список женщин, намеченных ею в жертвы.

Когда я не делаю ничего полезного, я бесполезен. Комок ненависти и жалости к себе. Недоумевающий, зачем надо было вообще жениться. Эх, если бы я не увидел тогда Миллисент! И не подсел бы к ней в самолете! Возможно, я бы не превратился в того, кем я стал сейчас без нее.

А когда я не вязну в зыбучем песке депрессии, я пялюсь в телевизор. И внушаю себе, что все, о чем там говорят, меня не касается, что это проблемы другого человека.

Интересно – насколько сильно меня ненавидят дети? И что обо мне думает доктор Беж? Бьюсь об заклад, что он считает меня источником всех ее проблем. Ни Оуэна, ни Миллисент, а именно меня. И пытается убедить в этом мою дочь.

Снова звонит Энди.

– Я виделся с твоей женой, – сообщает мне он.

– Что???

– Я был у вас дома и виделся с твоей женой, – повторяет Энди.

– Зачем?

– Послушай, я пытаюсь тебе помочь. Не то чтобы я желал находиться в одной комнате с этой женщиной. Так я ее называю, – говорит Энди. – У нас с Миллисент много общего. Мы оба потеряли свои вторые половинки.

Только я пока что не умер.

– Дети дома были?

– Да, я видел их обоих. С ними все в порядке. Может, немножко психованные от того, что целыми днями сидят дома. Пресса и все такое…

– Они что-нибудь обо мне говорили?

Пауза.

– Нет.

Наверное, это хорошие новости. Но все равно обидно и больно.

– Послушай, – говорит Энди. – что бы ни собирался предпринять, лучше с этим не тянуть. Миллисент сказала, что хочет забрать детей и уехать отсюда навсегда.

Это было бы понятным поступком для женщины, узнавшей, что ее муж – серийный убийца.

– Она не сказала куда?

– Нет.

– Я бы удивился, будь иначе.

– И еще кое-что, – говорит Энди.

– Что?

– Если бы я не пообщался с тобой до того, как о тебе заговорили в новостях, я бы, наверное, тебе не поверил. Особенно после того, как встретился с Миллисент и увидел, как она выглядит.

– А как она выглядит?

– Она совершенно опустошена и надломлена.

Последние слова Энди меня расстраивают. Никто не хочет мне верить на слово. Без доказательств.

* * *

Чем больше времени проходит, тем глубже я погружаюсь в кресло Кеконы. Перед глазами проплывают образы с телеэкрана: Линдси, я, Петра, Джош. Он говорит, говорит без умолку и постоянно все повторяет. Вскрытие. Удушены. Со следами истязаний. Мне кажется, что он произнес эти слова тысячу раз.

На тысячу первый я выпрямляюсь в кресле.

Потом вскакиваю и начинаю носиться по дому Кеконы, отбрасывая в сторону свои вещи, в поисках планшета Миллисент.

Она заходила на медицинские сайты в поисках информации о детских заболеваниях. Но, возможно, и для чего-то еще. Может, я что-нибудь упустил.

Если бы я собирался длительное время истязать человека, но не убивать его, я бы сначала изучил, как это делать. И начал бы я с просмотра телесных повреждений на медицинских веб-сайтах.

Как бы глупо я себя ни чувствовал, надеясь, что свидетельства подобных поисков могут сохраниться в планшете, я решаю проверить все еще раз. Потому что представляю, каким глупцом я бы себя почувствовал, если бы не стал этого делать… а доказательства все-таки оказались в планшете.

Я нахожу его в столовой Кеконы – на столе, достаточно большом, чтобы за ним разместились шестнадцать человек. И этот стол кажется мне вполне подходящим, чтобы за него сесть и изучить планшет жены в очередной раз. Я проверяю каждый сайт, ищу хоть что-нибудь о пытках и удушениях, об ожогах горячей водой и маслом, о внутреннем кровотечении и порезах на веках. И даже об ожогах окурками, что абсолютно нелепо, поскольку Миллисент отказывается даже приближаться к курящему.

И, конечно, я ничего не нахожу.

Жена читала, как долго лечится растянутое сухожилие. И искала информацию о желудочно-кишечных расстройствах – об их причинах и принимаемых в таких случаях мерах.

И больше ничего.

Ничего об истязаниях и физических увечьях, ничего полезного. Мне не стоило надеяться, что я что-то накопаю.

В сердцах я отталкиваю планшет, и он скользит по столу. Моя мгновенная реакция – проверить, не поцарапал ли он обеденный стол Кеконы. Как будто это важно! Но я все же проверяю. Встаю и осматриваю стол, проводя пальцем по дереву. И в этот миг мое внимание привлекает что-то на экране планшета.

На нем все еще высвечивается страница о расстройстве желудка. Справа – список возможных причин. И одна из строчек выделена не синим, а красным цветом. Потому что ссылка по ней была кликнута.

Глазные капли.

68

Тетрагидрозолин – активный ингредиент в каплях для глаз, избавляющий их от покраснения. Но если такие капли проглотить в большом количестве, это может вызвать серьезные проблемы. Они понижают кровяное давление и могут привести некоторых людей даже в кому. Или убить их.

А вот прием внутрь малого количества препарата вызывает расстройство желудка и рвоту. Без повышения температуры.

Глазные капли принадлежат Миллисент.

И она давала их Дженне.

Нет!

Невозможно!

От этой мысли мне становится физически плохо. Дженна – наш ребенок, наша дочь. Это не Линдси или Наоми. Она – не та, кого можно истязать.

Или та? Может быть, Дженна ничем не отличается от Линдси или Наоми? Для Миллисент?

У моей дочери нет проблем с желудком.

У нее есть мать, которая ее травит.

* * *

У меня возникает острое желание убить Миллисент. Пойти домой, убить свою жену и покончить со всем этим. Настолько я разъярен.

Это совсем другое чувство. Раньше я никогда не думал прямо: «Я хочу убить женщину» или даже «Я хочу убить именно эту женщину». Мое желание было не столь четко сформулированным. Оно было связано с Миллисент, касалось нас обоих. И то, чего я ждал от его исполнения, было намного сложнее.

Теперь все просто. Предельно просто. Я хочу, чтобы моя жена умерла.

Я направляюсь к входной двери без шляпы, без всякой маскировки и без какого бы то ни было оружия. Я разъярен, я переполнен отвращением, и меня не волнует, есть ли у меня план. Моя рука уже сжимает дверную ручку, когда я сознаю, насколько я глуп. Насколько глупым я был всегда.

Я, наверное, мог бы пробраться по Хидден-Оуксу, не будучи замеченным. Большинство людей полагают, что я в бегах, а не скрываюсь с ними по соседству. И я мог бы зайти в свой дом – ведь у меня имеется от него ключ.

А там, в моем доме – моя жена. Которая, как я убедился – монстр. Как самый настоящий Оуэн.

А еще там мои дети. И они считают убийцей меня, а не Миллисент. Для них монстр я. И все, что я увижу, – это их реакцию, когда я убью их мать.

Я не открываю дверь.

И план мне не нужен. Мне нужны доказательства, улики. Потому что в телерепортажах уличают пока только меня.

Моя ДНК. Хотя это и не должно было стать для меня «сюрпризом», но Миллисент не перестает меня поражать. Я говорил это с момента нашего знакомства.

Ей удалось оставить образцы с моей ДНК по все церкви Хлебов Жизни. Мой пот обнаружен на входной дверной ручке, на замке в подвале и даже на лестничных перилах. Как будто у жены была целая бутылка с моим потом, и она разбрызгала его повсюду.

Пятнышко моей крови найдено на полках у стены.

На наручниках тоже пот.

Кровь на цепях и грязи.

Миллисент постаралась, чтобы все выглядело так, будто я вымыл большую часть помещения, но пропустил несколько мест.

Все это объявляет на своей пресс-конференции в середине дня Клэр. Я официально переведен из фигуранта дела в подозреваемого. Единственного подозреваемого.

Клэр даже говорит, что я «возможно, вооружен и очень опасен».

Насмотревшись и наслушавшись за несколько часов всевозможных экспертов, репортеров и бывших друзей, словоохотливо распинающих меня, я, наконец, покидаю дом Кеконы. Я выезжаю из Хидден-Оукса в мир, где любой меня может узнать или не узнать.

Проехав через город, я миную свою любимую кофейню. Но не останавливаюсь, а проезжаю еще десять милей по автомагистрали между штатами до другой кофейни этой же сети, в которой имеется такой же автомат для самообслуживания. С бейсбольной кепкой на голове и почти недельной щетиной на лице, я захожу внутрь и беру себе кофе.

Молодой парень за прилавком не отрывает глаз от своего мобильника. Это даже немного разочаровывает меня.

Но и слегка приободряет. Не все люди в мире ищут меня. Может, я смог бы даже поесть в ресторане, закупиться в торговом центре и посмотреть кино прежде, чем кто-нибудь меня узнает. Я просто не хочу ничего этого делать.

Я снова в Хидден-Оуксе. Какая-то незримая сила заставляет меня проехать мимо своего дома. На лужайке нет никаких игрушек, и приветственная табличка на двери снята. Жалюзи спущены, занавески зашторены.

Не купила ли Миллисент еще один пузырек с глазными каплями? – задаюсь я вопросом.

А еще мне интересно – травила ли она еще кого-нибудь, кроме Дженны?

Я тоже несколько раз ощущал недомогание. Если Миллисент способна сделать больной свою дочь, то она может поступить так с любым человеком.

Но я не вхожу внутрь дома. Пока еще рано. Я возвращаюсь в дом Кеконы. Полиция меня там не встречает. Все выглядит так, как и было.

Рука тянется выключить телевизор. Мне нужен отдых. И все-таки я снова слушаю новости.

Практически по всем каналам говорят о ДНК. И только Джош – исключение. Он снова в статусе репортера, интервьюирует криминалиста-паталогоанатома. Голос этого человека не раздражающий, но несколько занудный, как у профессора, читающего лекцию. По крайней мере, пока он не доходит до порезов бумагой на теле Наоми.

– Местоположение порезов имеет большое значение для определения, чем они были нанесены. Мы говорим «бумага» исходя из типа порезов. Но бумага бывает разных видов и сортов. Например, на более грубой коже у Наоми, в частности, стопах, порезы неглубокие. А в местах с более нежной кожей они глубже. Это указывает на то, что все порезы наносились одним предметом, но это не обязательно был обычный лист бумаги. Это мог быть любой предмет, способный разрезать стопу.

Я вскакиваю с дивана так, словно меня поразили шокером. Я знаю, чем Миллисент наносила эти порезы!

69

Миллисент редко делает что-нибудь случайно. У нее на все есть причина. Даже чтобы удивить саму себя.

Это один из тех случаев.

Это началось так много лет назад, когда она спросила меня, как бы я защитил ее от тех придурков в самолете, которые к ней пристают.

«Я бы усадил их посередине салона, выгнул бы подлокотники и порезал бы их наглые морды инструкцией о действиях в аварийных ситуациях», – ответил я.

Инструкция о действиях в аварийных ситуациях! Та, что я подарил жене на наше первое общее Рождество. Она всегда хранила ее.

В ее старой квартире она была прилеплена скотчем к зеркалу в ванной.

Нашим первым общим жилищем был маленький арендованный дом, и там карточка-инструкция была прикреплена к холодильнику с помощью магнитика.

Когда мы купили наш первый дом, Миллисент засунула ее в рамку нашего первого зеркала в полный рост.

А в нашем большем по площади и более дорогом доме живут двое наших детей, которые не понимают шутки с инструкцией. Они находят ее банальной. И Миллисент возит ее с собой – она приклеена к защитному щитку в ее машине. Когда солнце бьет ей в глаза и она опускает щиток, эта карточка с инструкцией вызывает у нее смех.

И эту карточку она использовала, чтобы наносить своим жертвам порезы! Я уверен в этом так, как ни в чем другом.

* * *

В Хидден-Оуксе непросто спрятаться. Здесь все обращают внимание на новые машины. Особенно те, которые просто заезжают сюда и паркуются. Но никто не обращает внимание на людей, занимающихся бегом или спортивной ходьбой. А их бывает то пусто, то густо. Многие начинают заниматься физкультурой по утрам, а потом бросают. Но есть и такие, что поддерживают свою спортивную форму регулярно. Миллисент в их числе.

В той же бейсбольной кепке, с еще большей щетиной на лице, в мешковатых штанах и чрезмерно свободной футболке (спасибо Кеконе, у которой огромное количество одежды большого размера) я выхожу из задней двери ее дома, перемахиваю через ограду и выпрыгиваю на дорогу.

Прошла всего неделя с моего исчезновения, и журналисты снуют повсюду, не давая возможности ни Миллисент, ни детям жить нормальной жизнью. Миллисент не может ходить на работу, а дети в школу. Но я хочу выяснить, покидает ли вообще моя жена дом. Было бы гораздо проще заполучить карточку-инструкцию, если бы она выехала на машине из гаража и припарковалась где-нибудь, куда я могу попасть.

Только бы все получилось, только бы не сорвалось! Ведь Миллисент могла вытереть карточку, чтобы на ней не осталось ничьих отпечатков – ни ее, ни каких других женщин. А могла и избавиться от нее – выбросить или сжечь. Я очень надеюсь, что она этого не сделала.

Я не знаю всего, что делает моя жена, а возможно, и всего, что она делала. Но я знаю ее нутро. Она хранит эту инструкцию в напоминание себе о нас. И в напоминание себе о том, что она сделала с теми женщинами. Миллисент наслаждается этим, даже упивается. Теперь я это понимаю.

Поверят ли мне в полиции, если я принесу им эту карточку-инструкцию и на ней окажутся следы ДНК? Только не мои, а одной или нескольких мертвых женщин и Миллисент? Скорее всего, нет.

Поверят ли мне в полиции, если я расскажу им также о здании, которое приобрела Миллисент через три ООО, о Денис и сестре Оуэна? И если я покажу им мое рабочее расписание за тот период, когда исчезли все эти женщины. Я все время был дома. И понятия не имею, что могли рассказать дети про те ночи.

Нет, вряд ли они мне поверят. При наличии следов с моей ДНК в подвале церкви и многочисленных свидетельств людей, опознавших меня как Тобиаса, не говоря уже о мастерском спектакле Миллисент, они ни на секунду не поверят в мою невиновность. Но они могут поверить в то, что я убил этих женщин вместе с Миллисент. И тогда мои дети будут в безопасности.

Это единственный мой шанс. Шанс не только спастись самому, но и отправить Миллисент туда, где ей место. В тюрьму или в ад – все равно. Меня устроят оба эти места, поскольку они далеки от моих детей.

Я медленно пробегаю по кварталу параллельно моему дому, высматривая в прогалы между домами автомобиль Миллисент. Потом я также не спеша прохожу по улице, на которую она обычно сворачивала на пути к школе.

Как я и ожидал, машины жены я не заметил.

Весь день я рыскаю по округе, как ищейка, но так и не замечаю, чтобы Миллисент выезжала из дома. Хотя полной уверенности у меня нет. Эх, если бы я оставил маячок на ее автомобиле! Мне было бы тогда гораздо легче. И все-таки я не оставляю попыток. Я должен продолжать борьбу! Ходьба и бег трусцой становятся моим новым хобби. Как плохо, что я не взял того пса в собачьем приюте. Сейчас он бы мне пригодился.

Я набираю Энди. Похоже, он удивлен моему звонку. Возможно, он удивлен, что я еще жив.

– У меня только один вопрос, – говорю я.

– Валяй.

– Выезжает ли Миллисент из дома? Мне кажется, она не ездит даже на работу.

Энди колеблется, прежде чем ответить:

– Пожалуй, нет. Соседи носят им еду каждый день. Думаю, что они затаились, избегая прессы.

– Я так и полагал.

– Зачем тебе это?

– Не важно. Еще раз спасибо. Ты не представляешь, как я это ценю.

Энди закашливается.

– Что? – спрашиваю я.

– Я вынужден попросить тебя: не звони мне больше, – я молчу, и Энди продолжает: – Это из-за ДНК. Вся эта история стала слишком…

– Я все понимаю. Не беспокойся насчет этого.

– Я верю тебе, – говорит Энди. – Просто я не могу…

– Знаю. Я больше не позвоню.

Энди обрывает связь.

Меня удивляет только то, что он так долго оставался со мной. Я не заслуживаю его дружбы. Тем более после истории с Тристой.

Солнце начинает заходить, и я решаю в последний раз пройти мимо своего дома, прежде чем попытаться войти. Все, что мне нужно, – это проникнуть в гараж, к ее машине. Но я смогу это сделать только после того, как Миллисент заснет.

И у меня есть ключи.

* * *

Спустя пятнадцать минут я прохожу по параллельному кварталу, высматривая что-нибудь необычное. Типа полицейской машины без номеров, поджидающей меня для того, чтобы сделать именно то, что собираюсь сделать я. Ничего. Никаких странных легковушек, никаких подозрительных грузовиков. Ничего, чего бы я не узнал в своем районе. Кроме меня самого – бородатого парня, слишком долго бегающего трусцой. Удивительно, что меня еще никто не остановил.

Кружа по разным улицам и переулкам, я возвращаюсь к дому Кеконы. Это долгий путь, но коротким я уже пользовался раньше. А, добравшись до подъездной аллеи, ведущей к ее дому, я застываю на месте как вкопанный.

Впереди – такси.

Водитель вытаскивает из багажника чемодан.

Я слышу ее голос. Кекона вернулась домой.

70

Она узнает. Они все узнают.

Кеконе потребуется несколько секунд, чтобы понять, что в ее доме кто-то жил. Еще через несколько секунд полиция выяснит, что в нем жил я. Моя машина стоит в гараже. Повсюду в доме отпечатки моих пальцев. И ДНК. Да еще планшет Миллисент, лежащий на кухонном столе.

Ох, черт, еще же мой кошелек! Я не брал его с собой, он тоже лежит на кухонном столе.

Я возвращаюсь назад тем же путем и пробегаю до наименее дорогих домов в Оуксе. В этом районе есть небольшой сквер в стороне от детского парка. Там я останавливаюсь у группы деревьев и делаю вид, будто потягиваюсь.

Мне некуда больше идти. Я больше не могу позвонить Энди. У меня не осталось ни денег, ни друзей и почти никакой надежды. Но у меня есть ключи. Это все, что лежит в моем кармане.

Сегодняшняя ночь наступит по-любому. И этой ночью я проникну в гараж, чтобы забрать инструкцию по действиям в экстренных ситуациях. В этом плане ничего не изменилось. Что изменилось, так это то, что мне негде прятаться, пока Миллисент не уснет.

Моя первая мысль – клуб. Там много небольших комнат и кладовых, в которых можно затаиться до темноты. Попасть туда – вот проблема! Слишком много камер слежения.

Поле для гольфа по вечерам пустует. Но там полно открытых, хорошо просматривающихся с дороги участков.

Искать незапертый автомобиль в Хидден-Оуксе бессмысленно. Здесь у всех современные, дорогие машины, оборудованные компьютерами, которые делают за их владельцев все – даже запирают двери.

На миг меня осеняет идея – а не спрятаться ли мне под машиной? Но я боюсь, что в нее кто-нибудь сядет и заведет мотор.

Я слышу звуки сирен. Они движутся в мою сторону, но не ко мне. К дому Кеконы. Я перебрал в голове все варианты. Ни один из них не годится. Но мне надо куда-то податься. Я не могу остаться навечно в этом маленьком сквере. Разве что вырыть могилу и похоронить себя заживо…

Может, мне спрятаться на заднем дворе собственного дома? А почему бы нет?

* * *

Все сверху выглядит иначе. Окрестности, машины, небо. Мой дом. Моя кухня, в которой горит свет.

Миллисент.

Когда-то она уговорила меня залезть на дерево. Не думал, что мне придется повторить это снова. Но вот я – прячусь в густой листве большого дуба на краю нашего двора. Достаточно далеко от дома, чтобы никто не услышал шелест листьев, когда я на него забирался.

Миллисент убирается на кухне. С такого расстояния деталей мне не различить. Я вижу только ее рыжие волосы и черную одежду. Похоже, она ходит в черном все эти дни, особенно когда приезжает полиция. «Оплакивает» всех убиенных женщин, своего мужа и распад семьи.

Я и впечатлен, и испытываю отвращение.

На кухню заходит Рори. И направляется прямиком к холодильнику. Он не шевелит своей правой рукой. Наверное, она все еще на повязке. Сын что-то берет и на несколько минут задерживается на кухне, беседуя с Миллисент.

Дженна еще ни разу не заходила на кухню. Но мне хочется верить, что с ней все в порядке. Что она не больна. У Миллисент не было причины травить ее сегодня.

Мои ноги начинает сводить, но походить мне негде. Свет на кухне гаснет, зато освещаются окна спален. Но для сна еще слишком рано. У соседей тоже все затихает. На дороге почти не остается машин. Ничего странного – ночь с понедельника на вторник не для тусовок. Я прислоняюсь головой к стволу дуба и жду.

В десять вечера все должны быть в кроватях. В одиннадцать я уже начинаю спускаться с дерева, но потом решаю обождать еще минут тридцать. Через полчаса я, наконец, спускаюсь на землю и прохожу по кромке двора, прижимаясь к ограде, к дому.

Направляясь к боковой двери, ведущей в гараж, я вскидываю глаза.

В комнате Рори света нет, окно закрыто.

Мы очень редко пользуемся боковой дверью, чтобы попасть в гараж. Я немного подставляюсь, потому что нахожусь перед воротами заднего двора. Я вставляю в замок ключ, и он щелкает – гораздо громче, чем должен щелкать. И я на миг застываю на месте. А потом ныряю в гараж.

Я стою рядом с дверью и жду, когда мои глаза привыкнут к темноте, чтобы не пришлось зажигать свет.

Вот я уже различаю контуры автомобиля Миллисент. Ее роскошный внедорожник припаркован в центре гаража – оставлять место для моей машины больше нет необходимости. Я обхожу его с водительской стороны и возношу хвалу Господу – окошко открыто. Мне даже не нужно открывать дверцу. Я просто протягиваю руку и откидываю крышку бардачка. Из него что-то выпадает на сиденье. Я провожу по нему рукой. Но не нащупываю ничего похожего на карточку-инструкцию. Тогда я открываю дверцу машины. И в тот же миг в ее салоне включается свет, и мои глаза выхватывают предмет, лежащий на бежевом кожаном сиденье.

Голубая стеклянная сережка.

Петра.

Она знала. Миллисент знала об обеих женщинах, с которыми я спал.

Рори ничего не рассказал Дженне. Он рассказал своей матери.

* * *

Я падаю на колени. Словом «поражение» не описать моего состояния. Я уничтожен. Я просто уничтожен.

В конце концов я оказываюсь на бетонном полу. Я лежу на нем, свернувшись в позе эмбриона. И не испытываю ни малейшего желания подняться, а тем более бежать. Мне легче оставаться здесь, в гараже, и ждать, когда меня найдут.

Я закрываю глаза. Пол такой холодный. А в воздухе витает смесь пыли, машинного масла и моего истощения. Мне неуютно, неприятно. Но, несмотря на это, я не двигаюсь. Проходит час. Или два. Я не знаю. А может, прошло всего минут пять?

Мои дети – вот кто заставляет меня встать.

Как и то, что Миллисент может с ними сделать.

71

Дом не совсем погружен в черноту. Свет уличных фонарей и луны просачивается в него сквозь окна, позволяя мне разглядеть достаточно, чтобы не угодить в ловушку. Чтобы не поднять шум. Впрочем, я сознаю, что буду схвачен, и очень скоро. Хотя этого еще не произошло.

У лестницы я замираю, прислушиваясь. Никто не ходит наверху, и я поднимаюсь. Пятая ступенька издает слабый скрип. Может, я и знал об этом. А может, никогда не обращал на это внимания. Я продолжаю подъем.

Комнаты Дженны слева, следом за ней – спальня Рори и в самом конце коридора – хозяйская спальня.

Я начинаю с комнаты дочери.

Она лежит в постели на боку, лицом к окну. И ее дыхание ровное. Спокойное. Большое стеганое ватное одеяло окутывает ее, как облако. Мне хочется прикоснуться к Дженне, но я понимаю, что это – плохая идея. И только смотрю на нее, стараясь запомнить все-все, до мелочей. Если меня засадят в тюрьму пожизненно, я хочу вспоминать свою маленькую дочку именно такой. Здоровой. Безмятежной. В уютной безопасности.

Через несколько минут и выхожу из ее комнаты и притворяю за собой дверь.

Рори раскинулся на кровати – руки-ноги в разные стороны. Хотя не все. Одна рука – та, что растянута, прижата к боку. Он спит с приоткрытым ртом, но не сопит, что самое странное. Я смотрю на него так же, как смотрел на Дженну, запоминая все детали и надеясь, что мой сын вырастет в более хорошего человека, нежели его отец, и никогда не встретит женщину, похожую на Миллисент.

Я не могу винить его за то, что он все рассказал своей матери. Я виню только себя. За Петру, за то, что взял сережки. За все.

Я покидаю комнату сына, бесшумно закрываю дверь и продолжаю путь по коридору. Я представляю себе Миллисент в постели, свернувшуюся под одеялом, со своими рыжими волосами, рассыпавшимися по белой подушке. Я даже слышу ее долгие вдохи, которые она делает в глубоком сне. И вижу шок в ее глазах, когда она просыпается и чувствует на своем горле мои руки.

Потому что я собираюсь убить свою жену.

Когда Миллисент узнала, что я ей изменил, она поняла свое слабое место.

Сегодня вечером я понял свое слабое место.

Я дохожу до закрытой двери спальни и, пригнувшись поближе, прислушиваюсь. Ни звука. Открываю дверь, и первое, что я вижу – постель.

Пустая.

Мой первый инстинктивный порыв – проверить за дверью. Возможно, потому что я знаю: Миллисент способна ударить в спину.

За дверью никого.

– Наконец-то.

Ее голос доносится из другого конца комнаты. Я вижу тень, ее силуэт. Миллисент сидит у окна, в темноте. И смотрит на меня.

– Я знала, что ты придешь, – произносит она.

Я делаю несколько шагов вперед, но не подхожу к ней слишком близко.

– Конечно. Это то, что ты делаешь всегда.

– Возвращаюсь домой?

– Тебе больше некуда идти.

Правда ударяет, как пощечина. Но еще хуже то, что я могу слышать ее улыбку. В спальне слишком темно, чтобы я ее увидел – пока Миллисент не поворачивается к свету и не встает. На ней длинная хлопчатобумажная ночная сорочка. Она белого цвета и обвивает ее ноги. Я не ожидал, что жена не будет спать. И не взял с собой никакого оружия.

А она вооружилась.

В руке Миллисент револьвер, смотрящий дулом в пол. Она не наводит его на меня. Но и не прячет.

– Значит, таков твой план? – спрашиваю я, указывая на револьвер. – Убить меня якобы из самообороны?

– А разве ты заявился сюда не для того же? Ты собрался убить меня?

Я поднимаю обе руки. Пустые.

– Разве похоже?

– Ты лжешь.

– Я? Может, я просто хочу поговорить.

Миллисент ухмыляется.

– Ты не можешь быть настолько глуп. Был бы ты идиотом, я бы за тебя не вышла.

Между нами кровать. Королевского размера. Смогу ли я перепрыгнуть через нее, прежде чем она поднимет револьвер и выстрелит? Похоже на то.

– Ты ведь так и не нашел инструкцию по действиям в экстренных ситуациях, да? – спрашивает Миллисент.

Я ничего не отвечаю.

– Эту дешевую маленькую сережку передал мне Рори, – говорит жена. – Он думал, что ты мне изменяешь. Но потом решил, что ты тайком отлучался из дома, чтобы убивать женщин. Я, конечно, не сказала ему, что его первое предположение было верным.

Я мотаю головой, пытаясь понять.

– Зачем…

– Я оставила ту женщину в живых, чтобы все узнали, какой ты лживый ублюдок! – восклицает Миллисент.

Петра.

Петра до сих пор жива, потому что у нее со мною был секс. Но она никогда не узнает об этом.

– Ты хоть понимаешь, – говорит Миллисент, – как долго придется теперь лечиться нашему сыну?

Я не в состоянии постичь безумие всего, что она наделала.

– Почему ты просто не оставила меня? Зачем ты все это творишь?

– Что я творю? Веду хозяйство, забочусь о детях, стараюсь, чтобы жизнь текла гладко? Слежу за семейным бюджетом и готовлю всем есть? Или ты намекаешь на Оуэна. Потому что изначальный план состоял в том, чтобы его сюда вернуть. Ради нас, – Миллисент делает шаг к кровати, но вроде бы не собирается ее обходить.

– Не…

– И ты с такой готовностью пошел на это. Мне почти ничего не пришлось делать. Это ты убил Холли, а не я.

– Она же тебе угрожала. Она угрожала нашей семье.

Миллисент откидывает голову назад и заходится смехом. Она смеется надо мной.

Я смотрю на жену и вспоминаю все истории, которые она рассказывала мне о Холли. Раны, несчастные случаи, угрозы, порез на руке, между большим и указательным пальцами. Фрагменты перестраиваются у меня в голове, как части пазла, собранного неверно. Миллисент все это делала сама! Сама себе! А на Холли сваливала вину.

– О Господи, – бормочу я. – Холли ведь никогда не была тебе угрозой, так?

– Моя сестра была слабой, плаксивой девчонкой. Она заслуживала все, что я с ней делала.

– Она подстроила аварию, потому что это ты глумилась над ней, а не она над тобой, – говорю я.

Миллисент улыбается.

И мой пазл мгновенно складывается. На сердце тяжело так, что кружится голова. Миллисент подставила свою сестру так же, как подставила меня.

Она всегда третировала и истязала людей. Свою сестру. Линдси, Наоми.

Дженну. Возможно, она травила дочь не только за тем, чтобы убрать меня с дороги.

И меня. Возможно, когда мне бывало плохо, виной тому тоже была Миллисент.

Потому что ей нравится причинять людям боль.

– Ты – чудовище, – шепчу я.

– Забавно это слышать, потому что полиция считает чудовищем тебя, – парирует она.

На ее лице появляется торжествующее выражение. Впервые за все время я замечаю, до чего она уродлива. И не могу поверить, что считал ее прежде красавицей.

– Я нашел глазные капли, – говорю я. – В кладовке.

Глаза Миллисент вспыхивают.

– Ты травила нашу дочь!

Этого она не ожидала. Она не думала, что я догадаюсь.

– Ты и в самом деле сумасшедший, – говорит мне жена. Уже чуть менее уверенным тоном.

– Я прав! Ты хотела, чтобы ей было плохо!

Миллисент мотает головой. Уголком глаза я замечаю какое-то движение. И кидаю взгляд на дверь.

Дженна.

72

Она стоит на пороге в своей оранжево-белой пижаме. Волосы торчат в разные стороны, глаза широко распахнуты. Не сонные. И смотрят на мать.

– Ты хотела, чтобы мне было плохо? – спрашивает Дженна. Таким тоненьким и тихим голоском, как у ребенка, только начинающего ходить. Ребенка с разбитым сердцем.

– Конечно же, нет, – говорит Миллисент. – Если тебя кто и травил, так это – твой отец.

Дженна поворачивается ко мне. Ее глаза полны слез.

– Папа?

– Нет, малыш. Я этого не делал.

– Он лжет, – заявляет Миллисент. – Он травил тебя, и он же убил всех тех женщин.

Я гляжу на Миллисент, не понимая, на ком я женился. В ответ она злобно прищуривается на меня. Я оборачиваюсь к дочери:

– Она подмешивала в твою еду глазные капли, чтобы тебя тошнило.

– Ты сумасшедший, – шипит Миллисент.

– Подумай сама, – обращаюсь я к Дженне. – Кто готовил тебе еду, когда тебе становилось плохо? И как часто вообще я готовлю?

Дженна смотрит на меня, а потом переводит взгляд на мать.

– Дорогая, не слушай его, – говорит Миллисент.

– Что тут происходит?

При звуке нового голоса мы все вздрагиваем.

Рори.

* * *

Сын подходит к сестре и останавливается рядом. Его глаза затуманены, и он трет их, с явным замешательством глядя то на меня, то на свою мать, то на Дженну. На прошлой неделе мои дети увидели, как их жизнь взорвалась. Их отца объявили серийным убийцей, а их мать, скорее всего, сказала им, что это правда. Только я не знаю, поверили ли они в это.

– Папа? Почему ты здесь? – спрашивает сын.

– Я не делал того, что мне приписывают, Рори. Ты должен мне поверить.

– Перестань врать, – вмешивается Миллисент.

Дженна смотрит на брата:

– Папа сказал, что мама травила меня, чтобы меня тошнило.

– Именно так, – подтверждаю я.

– Он врет, – опять встревает Миллисент. – Все, что он говорит, – ложь.

– Ты уже вызвала полицию? – задает новый вопрос Рори, уже своей матери.

Та мотает головой:

– У меня не было возможности. Он только что вошел в спальню.

– А у тебя в руке совершенно случайно оказался револьвер, да? – ухмыляюсь я. И поясняю детям: – Она поджидала меня. Чтобы убить и заявить, будто я на нее напал.

– Заткнись, – рычит Миллисент.

– Мама, это правда? – пищит ребенок с разбитым сердцем.

– Нет, это твой отец заявился сюда, чтобы меня убить.

Я мотаю головой:

– Это не так. Я пришел сюда забрать вас, подальше от вашей матери, – говорю я. И не ограничиваюсь этими словами, потому что дети должны все знать. – Ваша мать меня подставила. Я не убивал тех женщин.

– Подожди минутку, – просит Рори. – Я не…

– Что происходит? – взвывает Дженна.

– Довольно, – цыкает Миллисент низким и твердым голосом.

И мы все разом замолкаем – как и всегда, когда она так говорит.

– Дети, а ну-ка, марш наверх! – командует Миллисент.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает у матери Дженна.

– Уйдите отсюда!

– У папы нет оружия, – замечает Рори.

Я снова поднимаю вверх пустые руки:

– У меня нет даже телефона.

Рори и Дженна поворачиваются к своей матери.

Не сводя с меня глаз, Миллисент обходит их и поднимает руку. Она наставляет на меня револьвер.

– Мама! – вскрикивает Дженна.

– Подожди! – бросившись вперед, Рори встает между револьвером и мной и протягивает вперед обе руки.

Но Миллисент не опускает свою руку. Напротив, она поднимает другую руку и сжимает револьвер обеими. Теперь его дуло направлено на сына.

– Прочь с дороги, – цедит Миллисент.

Рори мотает головой.

– Рори, пожалуйста, отойди, – прошу я.

– Нет. Мама, брось револьвер!

Миллисент делает шаг вперед:

– Рори!

– Нет!

Я вижу ярость в глазах жены; она искажает ей даже лицо. Оно становится неестественного красного цвета.

– Рори, – скрежещет зубами Миллисент, – отойди!

Ее голос больше похож на рык. Я вижу, как слегка подскакивает Дженна.

Рори не двигается. Я вытягиваю вперед одну руку, намереваясь схватить его за локоть и оттолкнуть в сторону. И в этот момент револьвер Миллисент выстреливает. Пуля попадает прямо в нашу кровать.

С губ Дженны слетает пронзительный вопль.

Рори застывает на месте.

Миллисент делает к нему шаг.

Она утратила над собой всякий контроль. Я это вижу по ее почерневшим глазам. Если ей придется, она застрелит Рори.

Она застрелит всех нас.

Я прыгаю вперед и, сбив Рори с ног, прикрываю его своим телом. И в тот самый миг, когда мы падаем на пол, я вижу белое пятно в оранжевый горошек. И блеск металла. Дженна! У нее нож, который она прятала под кроватью. А я даже не заметил его, когда она возникла на пороге.

Подняв нож, Дженна кидается на Миллисент и врезается в нее. И дочь, и мать опрокидываются на кровать.

Револьвер выстреливает во второй раз.

Еще один вопль.

Я вскакиваю на ноги. Рори тоже. Он хватает револьвер, выпавший из руки Миллисент. Я хватаю Дженну и оттаскиваю ее от матери. Нож вместе с ней. он выскальзывает из тела Миллисент.

Кровь.

Как много крови!

Миллисент теперь лежит на полу, прижав руки к животу. Из нее течет кровь.

Позади меня заходится криком Дженна, и я поворачиваюсь посмотреть, не ранена ли она. Рори мотает головой и глазами указывает мне на стену. Вторая пуля вошла в нее, а не в мою дочь.

– Уведи ее отсюда, – говорю я.

Рори выводит Дженну из комнаты. Она в истерике и, пока они идут по коридору, не прекращает кричать. Но из ее разжавшейся руки выпадает окровавленный нож.

Я поворачиваюсь к Миллисент.

Она лежит на полу, наблюдая за мной. Ее белая ночная сорочка на моих глазах превращается в красную. Она выглядит в точности как моя жена. И в то же время совершенно на нее не походит.

Пытается что-то сказать. Но вместо слов из ее рта брызжет кровь. Миллисент смотрит на меня дикими глазами. Долго она не протянет. Несколько минут, может, даже несколько секунд. Она это понимает. Но все пытается мне что-то сказать.

Я хватаю нож и со всего маха всаживаю его жене прямо в грудь.

Миллисент лишается последнего слова.

Эпилог

Три года спустя

Карта на стене явила нам весь мир – от Австралии до двух Америк, от Северного полюса до Южного. Мы не стали метать дротики, потому что у нас у всех отвращение к металлическим предметам с острыми краями. Вместо этого мы достали старую детскую игру «Прицепи хвост ослу» и смазали свежим клеем ленточные хвостики. А потом, с повязками на глазах, начали по очереди прицеплять их к карте. Дженна – первая, за ней Рори. А последним вышел я.

С моих губ сорвался вздох облегчения, когда первые три хвоста оказались в Европе. Ни Арктика, ни Антарктика меня совсем не прельщали.

Мы повесили на стене карту Европы и сыграли снова, по кругу. И в итоге нашли новое место проживания: Абердин, Шотландия.

Наш выбор был сделан.

Это было два с половиной года назад, после того, как полиция, наконец, сняла с меня все обвинения. Я не думал, что так будет. На самом деле я боялся, что Миллисент посчитают еще одной моей жертвой. Никто не догадался, что ее зарезала Дженна, – ведь я тщательно вытер нож и оставил на нем лишь свои отпечатки. И я сознался. Я сказал полиции, что убил жену, но это была самооборона. Я защищался, потому что настоящей убийцей являлась она. Я не рассчитывал, что мне кто-то поверит.

И полицейские бы мне не поверили, если бы не Энди, который заявил, что я не мог быть убийцей. «Он не умел пользоваться даже планшетом, – сказал он. – Так как он умудрился убить столько женщин и не попасться?»

Потом дала показания Кекона. Она сказала, что я – ужасный врун, но никак не серийный убийца. Правда, еще добавила, что я – отличный тренер по теннису.

А еще полиция опросила моих детей. Дженна сказала, что слышала нашу ссору и что мать призналась, что подставила меня. Рори сказал, что это была самооборона, поскольку мать собиралась его пристрелить. Никто из них не рассказал полиции, что произошло в действительности. Эти подробности не имели значения.

Мне отрадно думать, что полиция поверила всем, кто встал на мою сторону, что они поняли, что я не мог быть убийцей. Но оставались еще ДНК-тесты. Все улики в церковном подвале подверглись скрупулезному анализу в лаборатории ФБР в Куантико. Результаты подтвердили то, что мы уже знали: ДНК была моя.

Образцы брались из двух источников: пота и крови. Они-то и спасли меня! Точнее, спас меня недостаток знаний Миллисент. Анализы ФБР выявили, что все образцы крови и пота имели одинаковый химический состав. Похоже, Миллисент собрала их только раз и тогда же разбрызгала повсюду. А из этого следовало, что я не мог убить тех женщин в разное время.

Плохо только, что Миллисент уже никогда не узнает, как она лоханулась.

Сразу после того, как меня отпустили, мы продали дом и уехали из Хидден-Оукса. Мне пришлось привыкать к холоду. И к снегу.

Я никогда прежде не жил там, где идет снег. А теперь он окружает нас со всех сторон. Он легкий и пушистый, как сахарная вата. Когда он покрывает город, вокруг воцаряется тишина. Как будто Абердин возносится прямо в облака.

Проходит день-другой, и снег превращается в грязную жижу. И весь город выглядит так, словно вымазан сажей.

Приближается наша третья зима здесь. И я уже попривык. А Рори нет. Не далее как вчера вечером он показал мне веб-сайт с описанием колледжей в Джорджии.

– Слишком далеко, – сказал я.

– Мы же в Шотландии. Отсюда все далеко, – резонно возразил сын.

Именно такую цель мы и преследовали, перебираясь сюда, – оказаться как можно дальше от старой жизни. Мы справляемся. Я могу это сказать, не скрестив пальцы.

У Дженны новый доктор и новые предписания. Я удивляюсь, как она вообще держится, памятуя о том, что с ней творила Миллисент. У Рори свой психолог, как и у меня. Время от времени мы проводим коллективные консультации. Но мы больше ни разу не обидели друг друга.

Я не говорю детям, что скучаю по ней. Иногда. По той организованной семье, которую она создала. По тому образу жизни, который она нам задала. Да, скучаю. Но не все время. Теперь мы не скованы множеством ограничений, хотя некоторые правила мы продолжаем соблюдать. Но сейчас это сугубо мое личное дело – устанавливать какое-то правило или нет. Нарушать его или нет. И никто рядом со мной не говорит, правильно я делаю или ошибаюсь.

Сегодня я в Эдинбурге. Этот город крупнее Абердина. Я приехал сюда повидаться со своим адвокатом по вопросам налогообложения. Переезд в другую страну всегда сопряжен со сложностями. Налоги приходится платить в разных местах – в зависимости от того, где хранятся деньги. Мы выручили за дом в Хидден-Оуксе приличную сумму, и на данный момент живем даже очень хорошо. Я все так же работаю тренером. Теннис очень популярен в Шотландии, хотя большую часть времени мы играем на закрытых кортах.

После встречи с адвокатом у меня остается немного времени до следующего поезда на Абердин. Я заглядываю в привокзальный паб, подхожу к барной стойке и заказываю бочковый эль. Бармен наливает мне кружку жидкости цвета темной патоки, не похожей ни на одно пиво, что я пил дома.

У стоящей рядом со мной женщины темные волосы и бледная кожа. Судя по одежде, она только что закончила работать и решила по дороге домой хлебнуть эля. Я чувствую ее облегчение от того, что день заканчивается.

Выпив полкружки, она поднимает глаза на меня и улыбается.

Я улыбаюсь ей в ответ.

Она отводит глаза и тут же снова переводит взгляд на меня.

Я достаю свой мобильник и набиваю послание. Телефон скользит к ней по стойке.

«Привет. Меня зовут Квентин».

Благодарности

Сев за написание благодарностей, я поняла, что даже не знаю, с чего начать. Мне никогда не доводилось писать их прежде, однако одно я сознаю точно: для того, чтобы эта книга попала к вам в руки, свои усилия приложили многие люди. Едва ли я смогу выразить словами всю полноту своей признательности. Но я попробую.

Я благодарю своего агента – Барбару Поэлль. Без нее роман «Моя дорогая жена» никогда бы не вышел в свет. Барбара переживала не меньше меня (а может быть, и больше), она оказалась достаточно сумасшедшей, чтобы рискнуть издать мою книгу.

Я благодарю своего редактора – Джен Монро. Она сделала эту книгу лучше, выявила все мои ошибки и не позволила им остаться в тексте. Всякий раз, когда я видела в папке входящих сообщений ее имя, мое сердце сжималось. Но это было только к лучшему.

Я выражаю благодарность всем сотрудникам «Berkley» – и за то, что вы приняли решение издать эту книгу, и за время и силы, которые вы ей отдали.

Я очень признательна всем своим друзьям, коллегам по перу и критикам, без которых мне едва ли удалось бы добиться конечного результата. Ребекка Вонье не позволила мне бросить работу над этим романом. Без нее я бы никогда его не закончила, и книга не была бы издана. Марти Дюма всегда подмечает проблемные места в сюжете и описании героев. И всегда оказывается прав! От Лауры Черри не ускользает ни одна мелочь. А Хой Хьюз основал писательскую группу, где я и познакомилась со всеми этими замечательными людьми.

Вообще людей, которые потратили свое время на прочтение моего романа и ценные советы, так много, что я не рискну перечислять их здесь всех поименно – вдруг я кого-то пропущу. Но вы – мои помощники – знаете, какую пользу вы мне принесли. Спасибо вам всем!

Я также признательна блогерам, писателям, рецензентам и всем, кому пришлось держать в руках этот роман. Я ведь сама, в первую очередь, – читательница. Я благодарна всем авторам, чьи книги доставляют мне удовольствие при прочтении. И заранее благодарю всех людей, кто решит прочитать мою книгу.

Не могу не упомянуть моего босса по основной работе и давнюю подругу Андреа, которая всегда оказывала мне деятельную поддержку.

И, конечно же, я крайне признательна своей семье. Маме, которая всегда рядом со мной, в какую бы авантюру я ни пускалась. Брату, который воспитал во мне упорство.

Наконец, моему мужу Брюсу, который поддерживает меня практически во всех делах и начинаниях. И который никогда – никогда! – не запрещал мне много говорить!

Примечания

1

Пиджин – язык, на котором говорят представители разных народов, живущих на одной территории. Обычно – смесь двух или более языков.

2

Игра слов: пенни – 1/100 цента, мили – приставка, обозначающая 1/100 единицы измерения.

Content

Саманта Даунинг
Моя дорогая жена

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

Эпилог

Благодарности

Примечания