История всемирной литературы в девяти томах: том шестой

Академия наук СССР Институт мировой литературы им. А. М. Горького

Главная редколлегия

Г. П. Бердников (главный редактор), А. С. Бушмин, Ю. Б. Виппер (заместитель главного редактора), Д. С. Лихачев, Г. И. Ломидзе, Д. Ф. Марков, А. Д. Михайлов, С. В. Никольский, Б. Б. Пиотровский, Г. М. Фридлендер, М. Б. Храпченко, Е. П. Челышев

Редакционная коллегия тома

И. А. Тертерян (ответственный редактор), Д. В. Затонский, А. В. Карельский, В. К. Ламушков, Ю. В. Манн, Н. С. Надъярных, С. В. Никольский, З. Г. Османова, Б. Л. Рифтин, Е. Ю. Сапрыкина

Ответственные редакторы томов:

1 — И. С. Брагинский; 2 — Х. Г. Короглы и А. Д. Михайлов; 3 — Н. И. Балашов; 4 — Ю. Б. Виппер; 5 — С. В. Тураев; 6 — И. А. Тертерян; 7 — И. А. Бернштейн; 8 — И. М. Фрадкин; 9 — Л. М. Юрьева

Ученый секретарь издания — Л. М. Юрьева

От редколлегии тома

Шестой том «Истории всемирной литературы» посвящен литературному процессу первой половины XIX века.

В этот период во многих регионах — в Западной, Центральной и Восточной Европе, на американском континенте — зарождается или продолжает развиваться романтизм; в ряде европейских литератур складывается новое направление — реализм. В других регионах — в Азии, Африке, на Ближнем и Среднем Востоке накопление качественно новых моментов происходит в русле традиционных жанровых и стилистических систем. При этом резко интенсифицируется взаимовлияние и взаимообогащение литератур, обусловленное тем, что «на смену старой местной и национальной замкнутости …приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга» (Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. 2‑е изд. Т. 4. С. 428). Новый характер литературных связей приводит к появлению самого понятия «всемирная литература». Вместе с тем литературной карте первой половины XIX века свойственны исключительное многообразие и пестрота.

В связи с неодновременностью перехода от традиционных художественных форм к новым, а также неодновременностью развития литературных направлений в настоящем томе сначала освещаются те литературы, в которых эти процессы наступили раньше и происходили более или менее последовательно и плавно. Поэтому VI том «Истории всемирной литературы» открывается разделами, посвященными литературам Западной и Восточной Европы.

Как и в предыдущих томах, основной единицей изложения материала является глава, которая, как правило, посвящена определенной национальной литературе или нескольким близким литературам. Более обширные группы родственных литератур объединяются в регионы, которым соответствуют разделы тома.

Работа над настоящим томом началась под руководством И. Г. Неупокоевой. Затем ее возглавила И. А. Тертерян. Будучи ответственным редактором тома, она руководила разработкой концепции и структуры, а также выполнила подавляющую часть работы по его редактированию. С начала 1986 г., после безвременной кончины И. А. Тертерян, руководство подготовкой к сдаче тома в издательство и к выпуску его в свет осуществлял Ю. В. Манн.

Авторская работа в томе распределялась следующим образом (по алфавиту авторов): Г. Э. Абашидзе (совместно с Г. Л. Асатиани) написана глава I раздела III; Л. А. Аганиной — глава 3 раздела VIII; Л. Г. Андреевым — глава 10 раздела I; Г. Л. Асатиани (совместно с Г. Э. Абашидзе) — глава 1 раздела III; А. М. Ахмедовым (совместно с К. Д. Мамедовым) — глава 2 раздела III; М. Л. Бершадской — глава 7 раздела V; И. А. Богдановой — глава 3 раздела V; С. Г. Бочаровым — § 7 главы 1 раздела II; В. Ванагасом — § 1 главы 6 раздела II; Н. И. Ванниковой § 1 главы 2 раздела VI; В. Э. Вацуро — § 2 и 11 главы 1 раздела II; А. М. Винкелем — § 3 главы 6 раздела II; Ю. Б. Виппером — § 9 главы 5 раздела I; В. М. Гацаком — глава 5 раздела II; Е. Ю. Гениевой — §§ 3, 4, 5 главы 3 раздела I и (совместно с Д. М. Урновым) — § 2 главы 3 раздела I; Г. Ф. Гирсом — глава 7 раздела IX; Л. Г. Голубевой — глава 7 раздела II; Л. Г. Григорьевой §§ 1, 3, 4 главы 12 раздела I; А. Л. Гришуниным (совместно с В. Е. Хализевым) — § 5 главы 1 раздела II; У. А. Гуральником — глава 4 раздела II; Ю. И. Данилиным написан параграф пятый главы 5 первого раздела тома; А. В. Десницкой — глава 12 раздела V; А. А. Долининой — главы 2 и 3 раздела IX; Р. Ф. Дорониной — главы 5 и 6 раздела V; И. Т. Дюсенбаевым — глава 1 раздела IV; А. А. Жуковым — глава 3 раздела X; Д. В. Затонским — § 3 Введения в раздел I и §§ 6, 7, 8 главы 5 раздела I; В. И. Злыдневым — глава 4 раздела V; Г. В. Зубко — глава 2 раздела X. С. Б. Ильинской написана глава 11 раздела V; А. В. Карельский — автор параграфов 1, 2, 3, 4 главы 5 раздела I; У. Каримовым написана глава 3 раздела IV; С. А. Каррыевым — глава 4 раздела IV; Э. Г. Карху — § 5 главы 12 раздела I; И. М. Катарским — § 2 главы 2 раздела VI; Ю. В. Ковалевым — глава 1 раздела VI; Ю. А. Кожевниковым — глава 10 раздела V; В. В. Кожиновым — § 8 главы 1 раздела II; Д. С. Комиссаровым — глава 6 раздела IX; Н. Г. Краснодембской — глава 2 раздела VIII; В. Н. Кутейщиковой — §§ 1, 2 главы 3 раздела VI; В. А. Лабренце — § 2 главы 6 раздела II; В. К. Ламшуковым — глава 1 раздела VIII и Введение в раздел IX; В. В. Лаптухиным — глава 1 раздела X; Е. И. Лебедевым — § 3 главы 1 раздела II; В. Н. Ли — глава 2 раздела VII; Ю. М. Лотманом — § 6 главы 1 раздела II; В. А. Макаренко — глава 5 раздела VIII; А. И. Мальдисом — глава 3 раздела II; К. Д. Мамедовым (совместно с А. М. Ахмедовым) — глава 2 раздела III; Ю. В. Манном — Введение в раздел II и §§ 1, 4, 9, 12, 13, 14 главы 1 раздела II; Е. И. Маштаковой — глава 1 раздела IX; В. И. Моторным (совместно с К. К. Трофимовичем) — глава 8 раздела V; Ф. С. Наркирьером — фрагмент о творчестве П. — Л. Курье в главе 5 раздела I; И. Д. Никифоровой — Введение в раздел X; С. В. Никольским — Введение и глава 2 в разделе V; Н. И. Никулиным — глава 6 раздела VII; Ю. М. Осиповым — главы 6 и 7 раздела VIII; З. Г. Османовой Введения в разделы III и IV; В. В. Ошисом — глава 11 раздела I и глава 5 раздела X; Б. Б. Парникелем — Введение в раздел VIII и глава 4 раздела VIII, В. В. Петровым — глава 1 раздела VII, Т. И. Редько — глава 3 раздела VII; Б. Л. Рифтиным — Введение к разделу VII и (совместно с И. А. Тертерян) — Введение к тому; О. К. Россияновым — глава 9 раздела V; М. Б. Руденко — глава 5 раздела IX; Л. С. Савицким — глава 4 раздела VII; Е. Ю. Сапрыкиной — глава 6 раздела I; С. Н. Сариняном — глава 3 раздела III; А. П. Саруханян — глава 4 раздела I; Н. Н. Скатовым — § 10 главы 1 раздела II; Б. Ф. Стахеевым — глава 1 раздела V; И. А. Тертерян — Введение к тому (совместно с Б. Л. Рифтиным), §§ 1, 2 Введения к разделу I, главы 7 и 8 раздела I, § 3 главы 3 раздела VI, Заключение к тому; К. К. Трофимовичем (совместно с В. И. Моторным) — глава 8 раздела V; С. В. Тураевым — главы 1, 2 и 9 раздела I; Д. М. Урновым — § 1 главы 3 раздела I; А. Х. Хайитметовым — глава 2 раздела IV; В. Е. Хализевым (совместно с А. Л. Гришуниным) — § 5 главы 1 раздела II; Д. К. Хачатуряном — § 2 главы 12 раздела I; С. Б. Чернецовым — глава 4 раздела X; Б. В. Чуковым — глава 4 раздела IX; М. Т. Яценко — глава 2 раздела II; К. Н. Яцковской — глава 5 раздела VII.

В тех случаях, когда стихотворный перевод сделан автором статьи, переводчик не указывается.

В научном редактировании тома, помимо членов его редколлегии, участвовали: Н. И. Ванникова (параграф о канадской литературе на английском языке), И. Д. Никифорова (раздел «Литературы африканского континента»), С. В. Тураев (Введения к тому и к первому разделу, глава «Английская литература»), В. М. Фридман (главы «Литература дунайских княжеств», «Молдавская литература в России»). Редколлегия тома выражает благодарность члену — корреспонденту АН СССР Г. Г. Гамзатову за научную консультацию по главе «Литературы народов Северного Кавказа и Дагестана».

Ученый секретарь тома — Е. Ю. Сапрыкина. Литературное редактирование осуществлено Г. А. Гудимовой. Унификацию собственных имен, названий, терминов и дат выполнили Э. Л. Афанасьев, Н. А. Вишневская, Л. В. Евдокимова, В. Б. Черкасский. Рукопись книги подготовлена к печати научно — техническими секретарями издания А. С. Балаховской и О. А. Казниной.

Библиография к тому подготовлена сотрудниками Научно — библиографического отдела и Комплексного отдела Азии и Африки Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы под наблюдением В. Т. Данченко и В. П. Алексеева (по литературам зарубежных стран и к тому в целом при участии членов авторского коллектива), а также В. Б. Черкасским — по русской литературе, институтами литературы и языка Академий наук Азербайджанской ССР, Армянской ССР, Белорусской ССР, Грузинской ССР, Казахской ССР, Латвийской ССР, Литовской ССР, Молдавской ССР, Таджикской ССР, Туркменской ССР, Узбекской ССР, Украинской ССР, Эстонской ССР (под редакцией В. Б. Черкасского).

Синхронистические таблицы тома составлены Э. Л. Афанасьевым, Н. А. Вишневской, В. Б. Черкасским.

Иллюстрации подобраны С. Г. Поповой (при участии авторов глав и разделов).

Существенная помощь в работе над томом была оказана его редакционной коллегии и авторскому коллективу рецензентами и всеми, кто в разное время принимал участие в обсуждении как тома в целом, так и его отдельных глав и разделов. На последней стадии работы том был отрецензирован Ю. Б. Боревым, отдельные его разделы и главы рецензировали Р. Г. Бикмухаметов, Н. Я. Дьяконова, В. И. Коровин, А. Б. Куделин, Е. З. Цыбенко. Всем им редколлегия шестого тома «Истории всемирной литературы» выражает самую искреннюю и глубокую признательность.

Введение

И. А. Тертерян (при участии Б. Л. Рифтина)

Том VI «Истории всемирной литературы» охватывает эпоху от Великой французской буржуазной революции до социально— и национально — освободительных движений середины XIX в. (европейские революции 1848–1849 гг., революционная ситуация в России на рубеже 1850–1860‑х годов, Гражданская война в США, национальное восстание в Индии в 1857–1859 гг., тайпинское восстание в Китае и другие антифеодальные, антикрепостнические движения).

В передовых государствах Европы и в США продолжался промышленный переворот. Множеству технических изобретений (железные дороги, пароходы, электричество, телеграф и пр.), в начале XIX в. находившихся лишь на стадии экспериментов, в недалеком будущем предстояло лечь в основу прогресса производительных сил.

В. И. Ленин указывал, что и в середине XIX в. «были налицо — и не только были налицо, а стояли на первом плане исторического процесса в важнейших государствах Европы — безусловно прогрессивные буржуазные движения», а главной исторической задачей оставался «подрыв общеевропейской феодальной твердыни» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 137, 146).

В ряде стран Западной Европы задачи буржуазной революции далеко еще не были решены, с феодализмом и его следствием — политической раздробленностью (Германия, Италия) — еще не было покончено. В России становится неотложной задача ликвидации крепостного права, к концу 50‑х годов заканчивается первый период революционного движения: дворянских революционеров сменяют революционеры — разночинцы. В Центральной и Юго — Восточной Европе буржуазные преобразования едва намечаются, а главной целью остается освобождение от иноземного ига (Австрийской и Оттоманской империй). В странах Азии лишь кое — где (например, в Турции после военных поражений начала века) делаются робкие попытки реформ, а по существу, процесс освобождения от средневекового уклада еще не начинался.

Расширяющееся господство буржуазии имело в целом еще прогрессивное значение, но уже выявились и негативные последствия буржуазного строя как в социальном, так и в духовном плане. Они не укрылись от глаз проницательных и глубоких наблюдателей. Ф. Энгельс писал в 1842 г., что английское государство «со всей своей промышленностью» «может с удовлетворением видеть достигнутый результат — людей, лишенных хлеба, оно превратило в людей, лишенных еще и нравственности» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 1. С. 508–509). А. С. Пушкин заметил, что в Северо — Американских Штатах «все благородное, бескорыстное, возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству…» («Джон Теннер»). Симон Родригес — первый учитель, а затем сподвижник возглавлявшего борьбу Испанской Америки за независимость Боливара — размышлял над тем, какой путь выбрать освобождающимся народам: «Не ссылайтесь на мудрость Европы — это легкий аргумент. Сорвите с Европы блистательную вуаль, и вы увидите страшную картину ее нищеты и пороков».

В результате индустриализации в наиболее развитых странах появился пролетариат. К 30–40‑м годам относятся его первые самостоятельные выступления. Страдания и борьба рабочего класса породили теории утопического социализма, оказавшие влияние на многих крупных писателей (Г. Гейне, Жорж Санд, В. Гюго и др.).

Если положение трудящихся в передовых странах уже становилось нестерпимым, то на жителей колоний буржуазное господство обрушивалось в самой жестокой, грабительской, унизительной для их человеческого достоинства форме. В этот период отпадают от метрополий колониальные владения Испании и Португалии в Америке (кроме Кубы), но происходят новые колониальные захваты в Азии (Индия, Бирма) и Африке (Алжир). Теснимые англичанами, голландские колонисты в Южной Африке, освобождая для себя новые земли, истребляют целые племена. Кроме того, начинается проникновение сильнейших буржуазных государств Европы в Азию и Латинскую Америку; в колониальную экспансию включаются и Соединенные Штаты («доктрина Монро» и интервенция в Мексике, американо — китайский договор 1844 г.).

Политическая карта мира в эту эпоху не раз перекраивалась. Наполеоновские войны, последовавшие за ними решения Венского конгресса, освободительное движение народов, соперничество и агрессивные устремления более сильных государств, колониальная экспансия были тому причиной. В одном лишь 1830 г. получили независимость Бельгия, Греция, стало автономным Сербское княжество. Все подобные политические события — а их было чрезвычайно много — сказывались, разумеется, на судьбах языков и культур. Так, присоединение к России областей Закавказья и Бессарабии включило местные народы в общероссийский культурный процесс, приобщило их к передовой русской мысли.

Большое прогрессивное значение и революционизирующее воздействие на европейские умы имела успешно завершившаяся к концу 20‑х годов война народов Латинской Америки за независимость. Очевидно, например, влияние этих событий на декабристов. Хотя все политические и социальные проблемы, которые стояли перед складывавшимися на освобожденной земле обществами и которые осознавал выдающийся революционер Симон Боливар, решить не удалось, все же результат был впечатляющим: вместо угнетенных властью абсолютистской монархии владений возникли независимые республики (лишь бывшая португальская колония Бразилия сохранила еще на несколько десятков лет монархическую форму правления).

Научная мысль в целом развивается по пути, определившемуся к концу XVIII в. В разных отраслях математики и естествознания делаются основополагающие открытия (Лобачевский, Лаплас, Гаусс, Фарадей, Ампер, Джоуль, Гельмгольц и др.). Множество географических экспедиций не только позволяют лучше познать земной шар, но и способствуют изменениям в миросозерцании людей. Отчеты географов, натуралистов, записки путешественников в первые десятилетия XIX в. становятся заметной частью духовной жизни, влияют на выработку эстетических представлений. Например, исследования Александра Гумбольдта в Южной Америке обогатили естественные науки и — благодаря научно — художественному стилю его работ и обаянию его разносторонней личности — помогли утверждению литературного романтизма. В 30–40‑е годы возрастает интерес писателей к развитию науки, особенно к открытиям и гипотезам эволюционной теории (Ламарк, Жоффруа, Сент — Илер, Бэр и др.).

Наука воздействует на литературу и прямо, и через обобщающие научные достижения философские системы. Если в начале изучаемой эпохи в философии господствовали идеалистические системы (Фихте, Шеллинг), возникавшие в русле немецкой классической философии, вершиной которой стало учение Гегеля и разработанный им диалектический метод, то в последующие десятилетия усиливается влияние материализма (Фейербах). Но было и другое направление философской мысли — сложившийся в 30‑е годы позитивизм, ценивший как достоверное, позитивное только знание, полученное специальными науками, и отрицавший необходимость общего философского метода. Впоследствии позитивизм выявил свою субъективно — идеалистическую сущность, но на первых порах пафосом научности, дискредитацией спекулятивной философии он привлекал многих писателей, стремившихся к освобождению от еще сильной и в общественной жизни и гуманитарных науках религиозной метафизики.

Кульминацией социального и идейного развития эпохи становится возникновение марксизма — подлинная революция в истории общественной мысли. Учение Маркса «возникло как прямое и непосредственное продолжение учения величайших представителей философии, политической экономии и социализма» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 40). Марксизм вооружил уже выступивший на историческую арену пролетариат знанием законов смены общественных формаций и доказательством неизбежности гибели капитализма и перехода к коммунизму. «Философия Маркса есть законченный философский материализм, который дал человечеству великие орудия познания, а рабочему классу — в особенности» (Там же. С. 44).

Накануне революции 1848 г. был создан Союз коммунистов и опубликован «Манифест Коммунистической партии».

Литературная карта мира в первой половине XIX в. оставляет впечатление удивительной пестроты и многообразия. На всех континентах идут самые разнохарактерные литературные процессы. Возникает множество новых литератур (например, бельгийская, словацкая, литература Финляндии на финском языке, ирландская на английском языке, молдавская, еврейская на идиш и др. — в Европе; бенгальская, непальская на языке непали — в Азии), возрождаются литературы, чье развитие было надолго прервано иноземным владычеством (Болгария). В решающую стадию вступает начавшееся раньше формирование литератур Латинской Америки, США и Канады; в испаноязычной Америке, кроме того, после образования независимых государств начали вычленяться из регионального комплекса отдельные литературы: мексиканская, аргентинская, чилийская и пр. На Ближнем Востоке развиваются местные литературы: в Египте, Сирии, Ираке и т. п.

Наиболее развитые «старые» литературы Западной Европы — французская, немецкая, английская, итальянская — и в этот период достигли замечательных успехов: складывались новые литературные направления (романтизм, реализм), творили великие художники, как сформировавшиеся в предыдущую эпоху (Гёте, Шиллер), так и появившиеся на рубеже столетий или в начале XIX в. Поскольку и в Западной Европе «объективным содержанием исторического процесса… были национально — буржуазные освободительные движения» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 140), то это приводило не только к образованию новых литератур, но и к более энергичному развитию некоторых старых, переживавших в предшествующую эпоху спад (испанской, португальской, датской и др.).

Русская литература начала XIX в. продолжала развиваться в общеевропейском культурном контексте. Уже на исходе предыдущей эпохи были созданы «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева и «Письма русского путешественника» Карамзина — произведения, свидетельствовавшие, что русская мысль находит своеобычные художественные формы для общеевропейских тенденций. Теперь, в первой половине XIX в., русская литература могла бы сказать о себе словами Пушкина: «Я чувствую, что мои духовные силы достигли совершенной зрелости, я могу творить». В эту эпоху Россия обогатила мировую культуру великими свершениями Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Лермонтова, Тютчева.

В странах Центральной и Юго — Восточной Европы антифеодальная борьба и формирование современных наций происходили в условиях иноземного гнета. В первой половине XIX в. здесь нарастает освободительное движение (сербское восстание 1804–1813 гг., польское восстание 1830 г., события революции 1848 г. на землях Австрийской империи), тем не менее для многих народов региона (болгары, хорваты, словенцы, венгры, чехи, словаки, поляки) вопрос о государственной самостоятельности в эту эпоху еще не был решен. С освободительной борьбой неразрывно было связано становление национального и соответственно художественного сознания народов региона. При этом для польской, венгерской (в меньшей степени хорватской) литератур характерно более равномерное развитие с достаточно четко выявленными стадиями Просвещения и романтизма. Для других народов, переживших в предшествующие столетия большую задержку в развитии культуры и ослабление культурных традиций из — за чужеземного гнета, типичен процесс так называемого национального возрождения, когда в литературе совмещаются черты и ранних и более поздних этапов, когда переплетаются древнеписьменные, фольклорные традиции и явления просветительского и романтического порядка. Национальное возрождение повсюду сопровождается интенсивной разработкой литературного языка, восстановлением традиций отечественной истории, изучением народного творчества.

На американском континенте литературный процесс также принес существенные результаты. В США это был один из самых плодотворных периодов литературной истории, выдвинувший художников, чье творчество имело международный резонанс. В Канаде и в большинстве молодых государств Латинской Америки исторические обстоятельства — гражданская нестабильность, войны — препятствовали расцвету искусств. Но все же развитие мексиканской, аргентинской, кубинской литератур в этот период отмечено значительными явлениями.

Первая половина века стала эпохой возрождения или формирования новых литератур народов, входивших в состав России. На Украине, в Белоруссии, в Прибалтике и Закавказье — повсюду идет освоение народных традиций, собирание фольклора, напряженная работа по совершенствованию литературного языка. Публикуются первые сборники народных песен (например, латышский — в 1806 г., литовский — в 1825 г. и т. д.), переводы из русской и западноевропейской литератур на молдавский, грузинский, армянский и другие языки, возникает пресса и театр на национальных языках. Для этих литератур, как правило, характерно переплетение просветительских и романтических тенденций, притом что в наиболее развитых литературах романтизм достигает замечательной художественной зрелости (ранний Шевченко, Н. Бараташвили, Х. Абовян). На исходе изучаемого периода появляются первые ростки критического реализма (поздний Шевченко, драматургия М. Ахундова, Г. Эристави).

Сложной была культурная ситуация на Северном Кавказе. Осуществлялись лишь первые опыты письменной литературы у осетинов и адыгских народов, а уже сказывались просветительские и романтические настроения (Казы — Гирей и Хан — Гирей). В дагестанской литературе сосуществовали народное творчество ашугов и ученая арабоязычная словесность.

В Средней Азии литературы в основном сохраняли традиционный средневековый характер. Новые веяния проявились в обличительных и сатирических мотивах (осуждение междоусобиц в туркменской литературе, социальной несправедливости — в узбекской и таджикской поэзии, гражданский пафос казахского акына Махамбета Утемисова).

В литературах Азии и Африки в первой половине XIX в. почти повсеместно продолжают культивироваться традиционные литературные виды и жанры. Практически ни в одной из стран средневековая литературная система еще не была разрушена, и даже в наиболее развитых литературах Азии, как китайская и японская, где в XVII–XVIII вв. отмечались симптомы ломки средневековых литературных норм, теперь наблюдается отход от новых приемов творчества. Во многом это связано с реакционной охранительной политикой правительств. На Востоке традиционные религиозные и этические учения (конфуцианство, буддизм, ислам и т. п.) продолжали владеть сознанием людей и служили основой официальной идеологии. Так, вся китайская литература, по существу, была скована неоконфуцианством, насаждавшимся императорской властью. В Японии утверждается литературный стиль, напоминающий о средневековом искусстве: обилие фантастического, пристрастие к сверхъестественному, аллегоричность, авантюрно — рыцарские сюжеты.

Тем не менее тяга к обновлению вовсе не сходит на нет. В Китае литераторы тунчэнской школы, ратовавшей за подражание древним образцам, теперь подчеркивают значение авторской индивидуальности, а поэты школы цы, культивировавшей сложные аллегорические формы, призывают к отражению в стихах современной жизни. В связи с английской агрессией в Китае возникла патриотическая поэзия, порою не чуждая социальной критики. В Японии устремленность к реальной жизни — в противовес псевдоисторическим и фантастическим сюжетам авантюрно — героического романа — сказалась в лирической поэзии и в так называемых «книгах о чувствах». Укоренилось в японской литературе и бытописание, в определенной степени аналогичное физиологическому очерку в европейских литературах.

Новые явления сосуществовали с традиционным творчеством. Обычно новаторство состояло в конкретизации социальной критики (Корея, Вьетнам, Непал и др.), в усовершенствовании языка прозы (бытовая и деловая письменность в Бирме). Иногда развертывалась литературная борьба между демократическими тенденциями, ориентированными на фольклор (творчество Сунтон Пу в Сиаме), и архаизирующейся придворной поэзией.

Духовная экспансия стран Запада в Азии (в первую очередь на Ближнем Востоке и в Индии) повлекла за собой появление новых форм интеллектуальной деятельности. Начинается газетное дело, рождается связанная с ним публицистика, возникает драматургия в арабских странах и Турции, пишется необычный для ближневосточной традиции роман путешествий (Иззет Молла в Турции).

Передовые мыслители Востока в этот период, ратуя за выход из средневековой изоляции, за реформы, обращаются к опыту европейских стран. Так, японский поэт Сакума Седзаи призывает следовать примеру петровской России («Историческая песнь: Петр Великий»). Однако такие выступления единичны, на Востоке в этот период характер литературного процесса в целом еще не меняется.

Одна из важнейших особенностей эпохи отмечена в «Манифесте Коммунистической партии»: «На смену старой местной и национальной замкнутости… приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга. Это в равной мере относится как к материальному, так и духовному производству» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 4. С. 428). Именно в эту эпоху появляется само понятие «всемирная литература», которое отражает объективно, с самого начала словесного творчества существующее взаимное тяготение, потребность культур в познании и взаимном обмене, наличие многочисленных контактных и генетических связей. Казалось бы, огромно историческое расстояние между средневековыми литературами Азии и Африки и развитыми в современном смысле литературами на европейских языках. Но всемирная литература есть диалектическое единство, основывающееся на единой перспективе истории человеческого общества. Образование всемирной литературы было длительным процессом, отнюдь не завершенным в исследуемый период. Но в это время имел место определенный качественный скачок, что было отмечено Гёте в разговоре с Эккерманом в 1827 г. Сближение литератур во многом стало определяться осознанной, целенаправленной волей писателей; усилились и участились контакты литератур, выросла роль переводов и переделок в мировом художественном процессе. Начавшееся в предыдущем столетии открытие Востока, восточных культур продолжалось в первой половине XIX в. и привело к созданию высочайших художественных ценностей, синтезирующих дух западной и восточной культуры (Гёте «Западно — восточный диван», Пушкин «Подражания Корану»). Возникла и возможность освоения художественных ценностей, накопленных в разных уголках земли за предыдущие эпохи. В Европе и Америке увлекались поэзией Саади и Хафиза, «Бхагавадгитой», переведенными еще в XVIII в., сказками «Тысяча и одной ночи» и др.

С наступлением нового этапа всемирной литературы тесно связан вопрос о мировом значении той или иной литературы или регионального комплекса литератур. Почти повсеместное (в этот и следующий периоды) обращение к опыту развитых западноевропейских литератур объяснимо в свете марксистского положения о единстве мирового исторического процесса. Вместе со своими народами эти литературы первыми прошли путь, на который в XIX в. уже вступали «все, даже самые варварские, нации» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 4. С. 428). Воздействие западноевропейских литератур было в силу этого особенно быстрым в других регионах Европы и в Северной и Южной Америке, но пока что замедленным в Азии и Африке. Мера этого воздействия не всегда соответствовала объективной градации художественных ценностей (так, в Латинской Америке в первой половине XIX в. огромное влияние имели, в силу актуальности их художественной проблематики для латиноамериканцев, произведения Шатобриана и раннего Гюго и значительно меньшее — Гёте).

Иной характер имеет мировое значение русской литературы. Уже в ту эпоху русская литература мощно влияла на культуру других народов, населявших Россию, что позволяет говорить о начале принципиально новой фазы литературного взаимодействия — общероссийского литературного развития. Но за пределами России мировое значение русской литературы было осознано позднее, когда во всемирном масштабе выявились скрытые, глубинные тенденции происходивших в стране процессов. Ключ к пониманию этих процессов был впоследствии дан К. Марксом в письме к З. Мейеру: «Идейное движение, происходящее сейчас в России, свидетельствует о том, что глубоко в низах идет брожение. Умы всегда связаны невидимыми нитями с телом народа» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 33. С. 147). В этом брожении вызревали предпосылки революции, которая в XX столетии радикально изменит лицо и судьбы мира. Связанная с брожением низов русская литература уже в ту эпоху поднимала и по — своему решала коренные вопросы бытия человека в мире, подвергала всякую идею перекрестному допросу сторон: правды личной и правды общей, народной. При этом русская литература усваивала творческие достижения европейского искусства и даже доводила их до художественного предела, добиваясь особой завершенности, синтетичности и выразительности.

Необходимо также видеть диалектическое единство двух сторон литературного развития той эпохи: тяготения к универсализации и взаимообогащению и — становления или выявления национального начала. Поистине это была эпоха национальной самобытности: национальная оригинальность провозглашалась целью и венцом творческих усилий, жадно впитывалась читателями. Многие литературы осознают и заявляют о себе как национальные, ищут опоры в языке, нередко почитаемом грубым и простонародным, в местных обычаях и особенно в фольклоре, чтобы утвердить свою самостоятельность. Почти каждый народ получает свод народных сказаний или песен; среди них такие монументальные произведения, как финская «Калевала», «Романсеро» в Испании (изд. А. Дураном), «Романсейро» в Португалии (издатель Алмейда Гарретт), словацкие «Национальные песни» (издатель Я. Коллар) и т. д. Появляются творческие обработки фольклорных мотивов («Песнь о Гайавате» Лонгфелло, «Сага о Фритьофе» Тегнера, «Фрагменты из Яношика» Я. Краля). Велик интерес и к национальной самобытности других народов, близких и дальних («Гузла» Мериме, «Песни западных славян» Пушкина, «Альгамбра» Ирвинга, «Лалла Рук» Т. Мура).

Усвоение инонационального опыта не препятствует, а зачастую помогает обретению национальной самобытности. Воспринимающая сторона, повинуясь прежде всего требованиям своей действительности, отбирает, переосмысливает и преобразует заимствованное. Сторонние влияния стимулируют познание собственного, еще не открытого или забытого духовного достояния. Так, под воздействием В. Скотта множество романистов в разных странах Европы и Америки разработали сюжеты из истории своих народов, познакомив читателей с их прошлым, с бытом их предков.

Целеустремленное, программно оформленное созидание национальной самобытности характерно и для литератур Центральной и Юго — Восточной Европы, и для литературы США, и для литератур стран Латинской Америки после достижения государственной независимости.

Бурное становление и развитие национальных литератур выдвигает проблему общности и повторяемости в этом процессе. Очевидно, что обязательного повторения некоего «эталонного» пути (будь то французский или сконструированный теоретиками условный западноевропейский) не было и не могло быть; в разных исторических обстоятельствах (Россия, страны Латинской Америки, Азии и т. д.) развитие отличается большим своеобразием в отношении темпа, смены и сосуществования направлений и жанров. Даже в пределах региона наблюдаются значительные расхождения — например, в способах изживания средневекового типа литературы. Так, в Китае новые веяния заметнее в высокой бессюжетной прозе эссеистского толка, а повествовательная проза дольше и упорнее соблюдает канон. А в Японии, хотя воскрешение Средневековья также связано в первую очередь с авантюрно — рыцарским романом, были популярны прозаические повествования иного, переходного типа, авторы которых пытались вникнуть в психологию и реальный быт своих современников.

Вместе с тем разнообразие траекторий литературного движения не нужно искусственно преувеличивать или абсолютизировать, не замечая явственной тенденции к синхронизации литературного процесса. Наглядное свидетельство тому — распространение мировых идейно — художественных феноменов. Для данной эпохи характерны Просвещение (как чрезвычайно широкое идеологическое движение), романтизм и реализм (как художественные методы). Общим для нескольких регионов было становление революционно — демократической литературы, сопровождавшее национально— и социально — освободительные движения той эпохи. Революционно — демократическая литература была представлена писателями, занимавшими радикальные общественные позиции и зачастую испытавшими влияние социалистических идей. Единого художественного метода в ту эпоху революционно — демократическая литература не имела, ее объединял общий антифеодальный пафос, а у писателей из буржуазно развитых стран — готовность отстаивать справедливые требования рабочего класса.

Просвещение в странах Западной Еропы, Америки и в России сформировалось еще в XVIII в. и было охарактеризовано в предыдущем томе «Истории всемирной литературы». Но в странах Центральной и Юго — Восточной Европы оно отнюдь еще не потеряло своей актуальности, а в ряде азиатских стран только сейчас дает себя знать. Требования экономических, социальных и культурных реформ, просвещения народа, выхода из изоляции, раздававшиеся в некоторых странах Востока, не могли еще сложиться в такую целостную идеологическую систему, покоившуюся на прочном философском основании, какой было европейское Просвещение. Это были требования просветительского порядка, и они способствовали сближению народов Запада и Востока. Но если в европейских литературах просветительская идеология нередко рождала принципиально новые художественные явления (например, просветительский реализм), то в литературах восточных просветительские мотивы обычно проникали в традиционные формы, внедрялись в старую каноническую художественную структуру.

Романтизм в эту эпоху широко распространился как в старых, так и относительно молодых литературах Европы, Северной и Южной Америки, Закавказья.

Типология романтизма основывается на сопоставлении уровня развития буржуазных отношений в стране и исторической ситуации национальной культуры. Один тип романтизма характерен для стран с явственно обозначившимися противоречиями буржуазного общества, другой — для стран с замедленным буржуазным развитием. Вариантом второго типа был романтизм в странах, добивавшихся или добившихся независимости после длительного периода иноземного господства. Здесь романтизму, кроме всего прочего, предстояло решать сложные вопросы, касающиеся литературного языка и традиций (в Скандинавских странах, на Балканах). Правда, в странах Латинской Америки вопрос о национальном языке давно уже был решен в пользу испанского и португальского языков, да и собственная литературная традиция начала складываться еще со времен конкисты (XVI в.), но все же на долю романтизма выпала большая работа по самоопределению национальной культуры и размежеванию, теоретическому и художественному, с литературами бывших метрополий.

Типы романтизма различаются хронологическими границами (второй тип, как правило, возникает позже, но длится дольше, чуть ли не до последней четверти XIX в.), соотношением с другими направлениями (романтизм второго типа обычно сращен с просветительской идеологией и не противостоит так решительно классицизму). Если в романтизме первого типа центром художественной системы являлись новое понимание личности, новая структура внутреннего мира человека, а главная задача состояла в исследовании, правда с весьма разных социально — политических позиций, взаимоотношений (чаще всего толкуемых как враждебное противостояние) личности с обществом, историческим процессом и даже космосом, то в романтизме второго типа центр смещался в сторону взаимоотношений личности с национальной общностью и на передний план выдвигалась нация с ее особым характером, трактуемая как единая национальная личность. В греческой литературе, например, свобода личности мыслилась в неразрывной связи со свободой национальной, всякие индивидуалистические проявления осуждались как нарушающие эту общность (Соломос).

Разумеется, речь идет о доминанте, о преобладании того или иного компонента общего романтического комплекса. В некоторых национальных вариантах романтизма — русском, итальянском, испанском — такая доминанта почти не ощутима либо меняется от десятилетия к десятилетию; этот тип романтизма можно назвать смешанным. Проблема исследования национального характера ставилась абсолютно во всех национальных вариантах романтизма, но, с другой стороны, романтический индивидуализм, столь ярко воплощенный в творчестве Байрона, в той или иной мере и нередко с большим опозданием проник и в литературы, которым, казалось бы, свойственен лишь романтизм второго типа.

В чешской литературе такие ноты звучали в творчестве Махи, в польской — в некоторых произведениях Мицкевича и Словацкого, в грузинской — в отдельных стихотворениях Н. Бараташвили. Но иногда сказывалась не байроническая тоска индивидуума, как бы созерцающего с одинокой скалы копошение людского муравейника, а скорее аналитическая жилка, таящаяся в романтическом психологизме (проза Киркегора в Дании).

В странах, где характер формирующегося общества еще недостаточно ясен писателю, и особенно у народов, освобождающихся от иноземного ига либо страдающих под тяжким феодальным гнетом, романтиков в гораздо большей степени занимает общая судьба, нежели индивидуальная. Здесь художники позже задумались над положением личности в складывающемся на их глазах, а нередко лишь чаемом, будущем мире. Драматизм этой судьбы мог быть осознан только тогда, когда угроза подавления и нивелировки личности достаточно проявилась и оформилась в сумятице исторического процесса. Несущественно, в прошлом или в настоящем, в реальном или фантастическом мирах живет и действует герой произведения. Хотя в «Сен — Маре» Виньи, «Каине» Байрона, «Золотом горшке» Гофмана, «Демоне» Лермонтова действие отнесено в прошедшие либо мифические и сказочные времена, а, например, в «Факундо» аргентинского писателя Сармиенто рассказано о совсем недавних событиях, во всех этих произведениях ставятся современные этические вопросы, раскрываются внутренний мир личности, ее духовные потребности, сила и слабость.

Развитие реализма в первой половине XIX в. было эстетическим событием всемирно — исторического значения. Ведь началась эпоха классического реализма, вобравшего и переработавшего реалистические достижения предшествующих эпох, а также еще продолжавшего развиваться романтизма. Реализм знаменовал новую ступень критического отношения к действительности, реалистическая критика существенно отличалась и от просветительской и от романтической, ибо опиралась на более конкретное знание и более глубокое понимание жизни. Отсюда термин «критический реализм», возникший именно в применении к реализму XIX в. Появление реализма означало смену принципа эстетического отношения к миру — снятие романтического двоемирия, сосредоточение художнического интереса на реальности во всех ее аспектах. Реалисты отличались от романтиков способностью искать опору идеальным устремлениям в обыденной жизни, распознавать в любом факте действительности добро и зло с точки зрения интересов всего человечества. Понимание этих интересов было у реалистов очень разным, более или менее приближаясь к чаяниям народных масс. В наибольшей степени на народный идеал жизни опирались русские писатели — реалисты. Но все реалистическое искусство объективно, благодаря страстному желанию художников освободить жизнь от всего несправедливого, уродливого, пошлого и утвердить красоту, душевное здоровье и счастье отражает необходимость революционного преобразования буржуазного и буржуазно — помещичьего общества и участвует в историческом процессе как революционизирующая сила. Поэтому реалистическое искусство данной эпохи было высоко оценено в трудах и высказываниях К. Маркса и Ф. Энгельса.

Реализм в исследуемый период сформировался лишь в России и некоторых странах Западной Европы. В ряде других случаев (венгерская, ирландская, скандинавская и другие литературы) можно говорить лишь о ранних его ростках.

Реализм складывался сразу в нескольких национальных вариантах, из которых в первой половине XIX в. зрелости достигли только русский, французский и английский. Различия коренятся в оценке исторической перспективы, в отношении к обществу и отдельному человеку, в особенностях морального пафоса, не говоря уже об отличиях, обусловленных национальной художественной традицией или существующими на протяжении веков чертами национального характера (например, специфический английский юмор, столь ощутимый у английских романистов).

В полной мере различия национальных типов реализма могут быть раскрыты на материале всего XIX в. В первой половине столетия наметились лишь некоторые черты. Так, общая для реалистического исследования жизни этическая оценка осуществляется в английском, французском и русском реализме по — разному. У англичан осуждение зла почти обязательно сопровождается жизненным крахом воплощающего это зло персонажа: разорением, провалом интриги, разоблачением и т. д. Французские реалисты фиксируют насовпадение социальной и нравственной судьбы персонажей: социальное поражение поднимает человека на нравственную высоту, и, напротив, описание успеха в обществе есть форма морального осуждения. Русские художники предпочитают, чтобы приговор себе выносил сам герой в муках совести, в напряжении самопознания и самооценки. Русская литература уже в эту эпоху мерит человека необыкновенно высокой нравственной мерой, что станет весьма существенным для русского реализма второй половины века и определит его особое место и влияние на другие национальные варианты реализма.

Реалистический метод открыл искусству новые, грандиозные перспективы. Реализм не отказался от решения столь глубоко волновавшего романтиков вопроса о судьбе отдельного человека в бурях исторических событий и о судьбах каждой нации, о возможностях самораскрытия нации и личности, но при этом углубился в исследование сложного, диалектического характера исторических явлений. Отодвинув на второй план заботу романтиков о живописности и контрастности, реализм перенес центр тяжести на внутренние связи событий. Казавшаяся писателям — романтикам трагически неизбывной противоречивость массовых движений (Клейст, Эспронседа, польские романтики и др.) получает теперь иную оценку — более уравновешенную, учитывающую и историческую ограниченность, и скрытые силы массового порыва (Пушкин, отчасти Мериме). Тем самым была создана основа для более объективного, чем у романтиков, рассмотрения вопроса о месте человека в историческом процессе, о взаимоотношениях личности и массы, человеческой воли и стихии. Рождался новый, реалистический историзм, позволивший художникам приблизиться к глубокому постижению реальных движущих сил исторического процесса.

Раздел I Литературы Западной Европы

Введение

Общий характер литературного процесса

И. А. Тертерян

На сломе эпох, когда с европейской исторической арены уходил феодализм, а победивший буржуазный общественный строй уже выявил и свою неспособность обеспечить всеобщее счастье, и свою внутреннюю противоречивость, когда умы и души людей только что потрясла грандиозная и страшная революция, а уже неотвратимо приближались новые революционные схватки, — в эти насыщенные политическими событиями и работой общественной мысли десятилетия литература также напрягает свои силы, побуждаемая необходимостью угадать и понять движение истории, рассмотреть и оценить его ближайшие и отдаленные последствия. Центральным для художественных направлений эпохи стал вопрос о том, как человеку не только выстоять в этом необычайно обострившемся борении социальных сил, но и активно участвовать в историческом процессе, влиять на него, быть ли человеку, по выражению Гёте, «молотом» или «наковальней». Разные направления и художники выдвигали несходные ответы, нередко противоположные, но глубоко прочувствованные, сопряженные с эстетическими открытиями всемирного значения.

Картина литературного процесса в западноевропейских литературах первой половины XIX в. весьма своеобычна в сравнении с предшествовавшими эпохами. Убыстрился темп литературного (как и общественного) развития. Новые художественные направления складываются и достигают зрелости в относительно короткие сроки, исчисляемые теперь не столетиями, а десятилетиями. При этом появление и укрепление нового метода не означало полного изживания старого. Характерная черта эпохи — сосуществование художественных направлений. На протяжении нескольких десятилетий просветительская и классицистическая традиции, романтизм, а затем и реализм поддерживали отношения, в которых борьба и преодоление сочетались со взаимовлиянием. Каждое из направлений отстаивало свои принципы в полемике, утверждало их в манифестах и других программных заявлениях, но при этом на практике художники и особенно большие художники не были скованы программами. Творческое сознание обладало значительной свободой выбора, постоянно и целенаправленно обращалось к самым разным источникам, включая и разнообразные традиции прошлого, и поиски современников. Однако и в очень сложных литературных явлениях просматривается идейно — художественная доминанта, позволяющая понять, какому методу служили «присвоенные» элементы.

Стадиальная последовательность литературного развития хорошо известна: классицизм и просветительская традиция — романтизм — реализм. В европейских литературах параллельно шел также чрезвычайно важный процесс — становление революционно — демократической литературы. Истоки его — в агитационной литературе, и прежде всего в массовой песне Великой французской революции. «Марсельеза» Руже де Лиля, «Песнь отправления» М. — Ж. Шенье, народные «Карманьола» и «Ça ira» продолжали жить в классовых битвах века. Новые песни и агитационные стихи, сатира и публицистика рождались в политических схватках 20–40‑х годов. Революционно — демократическая литература приобретает общеевропейский характер, оказывает влияние на видных писателей эпохи.

Революционно — демократическая литература первой половины века не дает еще оснований говорить о формировании нового метода. В этом движении участвовали писатели — романтики, стоявшие на левых общественных позициях (Барбье, Гервег, Фрейлиграт, в значительной мере Веерт), писатели, чье творчество временами сближалось с реализмом (Беранже, Гейне, Бюхнер), поэты, стремившиеся продолжить и обновить революционно — классицистическую традицию (Моро). Новаторство революционно — демократической литературы в ту эпоху носит прежде всего идейно — тематический характер.

Такое яркое течение, как чартистская литература 40‑х годов в Англии, является характерным примером перерастания революционно — демократической направленности в революционно — пролетарскую. То же самое можно сказать о творчестве поэтов — песенников Французской революции 1848 г. Э. Потье и Ш. Жилля.

В острой критике противоречий буржуазного общества сказывалось влияние социалистических идей. В начале века то были идеи утопического социализма. На исходе периода становление революционной эстетики протекает уже в тесной связи с формированием взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса и их выступлениями по вопросам литературы в 40‑е годы.

Романтизм

И. А. Тертерян

Романтизм — первое по времени возникновения новое художественное направление века — основывался на общекультурном сдвиге, захватившем все сферы общественного сознания и изменившем мировосприятие людей эпохи. Романтизм был ответом человеческого духа на движение истории, ставшее вдруг до осязаемости наглядным. В одну человеческую жизнь вместились изменения, раньше доступные лишь историческому изучению. «Преобразился мир» — такова лаконичная формула эпохи, данная Пушкиным. Эмоциональное переживание, а затем осмысление трагического опыта Великой французской революции играли решающую роль в генезисе романтического миросозерцания. Но и вне последующего исторического опыта: наполеоновских войн, национально — освободительных движений, развития буржуазных отношений и пауперизации народных масс, сопровождающей это развитие, победившей в Латинской Америке революционной Войны за независимость, наконец, нового социального обострения в Европе, приведшего к революциям 1830 и 1848 гг. — понять романтизм невозможно. В XIX в. в литературы разных стран и континентов приходили новые и новые поколения романтических писателей, поглощенные новыми, поставленными уже их временем, их действительностью социальными и духовными проблемами. Слова В. И. Ленина о XIX веке, который «во всех концах мира только то и делал, что проводил, осуществлял по частям, доделывал то, что создали великие французские революционеры буржуазии» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 367), относятся прежде всего к социальной истории. Литература же воспринимала это объективное содержание социального развития сквозь призму современных ей политических, идеологических, теоретико — эстетических опосредований. Ощущение вовлеченности каждого отдельного человека и всего человечества в быстрое, вихревое историческое движение, ощущение, рожденное великой революцией, остается и пронизывает романтизм, вызывая к жизни искусство, чрезвычайно многообразное, но обладающее и некоторыми общими доминантами.

Периодизация романтического движения в каждой национальной литературе диктуется ходом исторических событий. С известной долей условности можно наметить общие закономерности: романтизм складывается во второй половине 90‑х годов XVIII в. почти одновременно в Германии (Гельдерлин, иенская школа) и Англии (Блейк, Вордсворт и Кольридж); зачатки романтического миросозерцания во Франции сказываются уже в книгах Шатобриана («Опыт о революциях», «Гений христианства», «Атала», «Рене»), Жермены де Сталь («О литературе»), Сенанкура («Оберман»), появившихся в первое десятилетие XIX в. В странах, подвергшихся наполеоновской оккупации, заметной хронологической вехой стали 1806–1808 гг. — годы начавшегося сопротивления завоевателям. Общеевропейский характер носит граница между этапами романтического движения в начале или середине 10‑х годов, вызванная подъемом национально — освободительной борьбы. В это время романтизм складывается в Италии и Скандинавских странах, зарождается в России, Испании, Португалии, Бельгии. Наконец, 30–40‑е годы повсюду явственно выделяются как особый период в истории романтизма.

Романтизм невозможно понять без правильной оценки его отношения к предшествующему этапу литературной истории. Хотя романтизм в существенных своих чертах был реакцией на Просвещение и в особенности на просветительский рационализм, хотя теоретические выступления романтиков пронизаны пафосом размежевания с предшественниками, отказа от ведущих идей Просвещения и ниспровержения всех норм и предписаний классицизма, все же на деле романтики больше взяли, чем отбросили из наследия XVIII в. Невозможно представить себе романтизм без руссоистской антропологии с ее культом чувства и природы, с идеей «естественного человека», сохраненной романтиками, без психологических открытий «Исповеди» Руссо и «Племянника Рамо» Дидро, без культурологических идей Вико и в особенности Гердера. На всем протяжении XVIII в. возникали явления, предвещавшие и подготавливавшие романтическое искусство.

Чрезвычайно широкий круг самых разнородных явлений, сближающихся лишь по тому признаку, что в них можно обнаружить предвестия либо зачатки романтических идей, подпадает под историко — литературное понятие преромантизма (предромантизма). То, что традиционно считается приметами романтического вкуса (жажда волшебного, загадочного, пугающего), входило в литературную и театральную моду еще в последние десятилетия XVIII в.

Но это вовсе не значит, что романтики не сделали никаких художественных открытий. Романтизм был настоящей революцией в искусстве, хотя при этом он использовал и уже введенные в духовный обиход элементы, по — новому их осмыслив и включив в свою неоспоримо оригинальную систему.

Прежде чем обратиться к основным идеям, составляющим ядро этой художественной системы, коснемся проблемы типологии романтизма. В советском литературоведении вопрос о противостоянии течений (их иногда именовали даже разными направлениями) внутри романтизма — революционного и реакционного, или прогрессивного и консервативного, или активного и пассивного, или социологического и психологического и т. п. — остается до сих пор дискуссионным. Вполне обоснованным представляется суждение Храпченко: «Думается, что деление это схематизирует реальный процесс развития романтической литературы; в ней наблюдается значительно более сложная внутренняя дифференциация». Ограниченность деления романтизма на два направления не только в том, что оно заслоняет общие свойства романтизма, но и в том, что затушевывается множество реальных разновидностей, возникающих на протяжении долгой истории романтического движения. Конечно, внутри романтизма сталкивались идейные тенденции (как это было и в других литературных направлениях). Политический рисунок этих столкновений бывал, однако, довольно сложным. Революционер по своим общественным устремлениям, Байрон высоко ценил консерватора по убеждениям В. Скотта. Тот в свою очередь, восхищаясь гением Байрона, не принимал его пессимизма и крайнего индивидуализма. Нередки и случаи политического поправения романтиков, в молодости отчаянных либералов (А. Сааведра), реакционно — националистических зигзагов творческого пути («Битва Германа» Клейста), «религиозного отречения» (по выражению В. М. Жирмунского) романтиков. Такие идейные отступления вносили заметные акценты в творчество. Всякий раз это было связано с конкретной исторической ситуацией, с расстановкой идеологических сил в стране и должно быть объяснено в национальном общественном контексте. В то же время многие основополагающие художественные идеи романтизма оттачивались и формировались, так сказать, объединяя людей противоположных политических взглядов. Главные эстетические установки «Гения христианства» Шатобриана и предисловия к «Кромвелю» Гюго близки. Те, кого часто именовали реакционными или консервативными романтиками, нередко глубоко понимали противоречия эпохи (Новалис, Гофман).

Во введении к настоящему тому обосновывается типология национальных романтизмов как самостоятельных художественных систем. Актуальность такой типологии в полной мере может быть выявлена лишь в рамках всемирной литературы, где возможны сопоставления межрегионального и межконтинентального порядка. Но в более тесных пределах Западной Европы должны быть отмечены различия между немецким, английским, французским романтизмом и португальским, бельгийским, голландским, датским, шведским. Испанский и итальянский романтизм представляет собой смешанный или переходный тип.

По сути своей романтизм — искусство, на свой лад стремящееся к объективности, пытающееся понять и уловить характер всемирного развития. Громадное влияние на первое поколение романтиков, и не только немецких, но и английских (во многом благодаря критической и теоретической деятельности С. Т. Кольриджа) и — опосредованно — французских (известны дружеские отношения Ж. де Сталь с А. В. Шлегелем), оказал Шеллинг: его философия тождества духа и природы, субъекта и объекта давала теоретическое обоснование стремлению к объективности. «Абсолютная объективность дается в удел единственно искусству. Искусство же позволяет целостному человеку добраться до этих высот, до познания высшего…» — писал молодой Шеллинг. «Познание высшего» (т. е. универсума в его движении) требовало не анализа, раздроблявшего целое на механически соединяемые части, но синтеза: отсюда у Шеллинга и близких к нему немецких романтиков иенской школы апология универсальности искусства, в идеале обнимающего художественное и философское познание.

Идея синтеза, взаимосвязи и взаимозависимости всего сущего, перенесенная на социально — историческую почву, стала одним из основополагающих открытий реализма XIX в. Эта идея сложилась в реализме под воздействием эпохи, но не без посредующего влияния романтической концепции искусства. Отсюда же и чрезвычайно важная для романтической эстетики идея органической формы, развитая А. В. Шлегелем, подхваченная Кольриджем: произведение искусства должно, подобно творению природы, рождаться и развиваться, повинуясь заложенному в его замысле импульсу, единое и неделимое на форму и содержание. Таким, по мнению романтиков, было символическое искусство мифологического типа. Одна из определяющих черт романтизма — осознанное стремление к созданию обобщенных символических образов. Романтиков привлекали мифы: библейские, античные, средневековые, фольклорные — и они их многократно переосмысляли и обрабатывали. Но главное — они хотели дать свои образы — мифы. «Мы можем утверждать, что всякий великий поэт призван превратить в нечто целое открывшуюся ему часть мира и из его материала создать собственную мифологию… Достаточно вспомнить „Дон Кихота“, чтобы уяснить себе понятие мифологии, созданной гением одного человека», — наставлял романтиков Шеллинг, детально разработавший теорию литературного мифотворчества. И не только гениальным художникам романтизма удавалось создать новую мифологию (Старый Мореход Кольриджа, Каин, Манфред и Корсар Байрона, Моби Дик Мелвилла, Квазимодо Гюго), но и менее крупные литераторы нередко добивались успеха, оставив символические образы, отпечатавшиеся в сознании нескольких поколений (Мельмот Мэтьюрина).

Образная «гигантомания» романтиков обязана своим происхождением совокупному воздействию исторического процесса и философских идей, писатели поверяли теоретические постулаты живой, текущей на их глазах историей. Новалис писал, конкретизируя идею литературного мифотворчества: «Роман — это есть история в свободной форме, как бы мифология истории… Ничего нет романтичнее того, что обычно именуется миром и судьбой. Мы живем в огромном (и в смысле целого, и в смысле частностей) романе. Созерцание происшествий вокруг нас. Романтическая ориентация, оценка и обработка материалов человеческой жизни». Романтическая оценка и обработка — это и есть символизация. Реальная история — «мир и судьба» — настолько бурна, катастрофична и неожиданна, что требует монументальных образов и может быть адекватно воплощена только в символических образах мифологического масштаба. «Мы живем во времена гигантских, преувеличенных масштабов, когда все, кто мельче Гога и Магога, кажутся нам пигмеями», — пишет в 1822 г. Байрон В. Скотту. А Э. Делакруа заносит в 1824 г. в дневник свое намерение: «Начать зарисовывать как можно больше моих современников… Людей нынешнего времени — в духе Микеланджело и Гойи».

Имя Гойи названо здесь рядом с Микеланджело по праву: картины Гойи, в особенности «Атака мамелюков 2 мая 1808 г.» (ок. 1814 г.) и «3 мая 1808 г. Расстрел повстанцев» (закончена к 1814 г.), являются в полном смысле слова образцами романтической «обработки» текущей истории; они хроникальны, в них точно запечатлены и реальные события, и типы участвовавших в событиях людей, но при этом эмоциональное напряжение линии и цвета таково, что изображенное вырастает до размеров «Гога и Магога» — до вселенского символа Восстания.

Подчеркивая мифологизирующий момент в романтической эстетике, не следует забывать, что это была мифологизация или символизация текущей действительности. Не только произведения романтиков на современные темы («Паломничество Чайльд Гарольда» Байрона, «Гиперион» Гельдерлина, «Германия. Зимняя сказка» Гейне), но и исторические романы, поэмы и драмы («Ян Жижка» и «Альбигойцы» Ленау, все романы и драмы Алмейды Гарретта), и философско — фантастические сочинения («Эликсиры сатаны» Гофмана, «Атта Тролль» Гейне) пронизаны особой стихией, которую А. А. Елистратова вслед за Байроном удачно назвала «поэзией политики». Видный исследователь романтизма Ж. Барзэн также утверждает: «Освоение реальности было фундаментальной задачей романтического искусства… В целом не было еще никогда группы писателей, столь упорно интересующейся фактом, как романтики». Формы вторжения современности в литературу многочисленны — авторские отступления, полемические выпады, аллюзии. Здесь проходила «линия фронта», разделявшая романтиков в той или иной национальной литературе на враждующие лагери, обычно консервативный и либеральный. Критерии отбора современного материала зависели от мировоззрения автора, его общественной позиции, но сама способность романтического произведения вбирать в себя «злобу дня», сплавлять ее с самыми грандиозными символическими обобщениями, с вечными вопросами бытия, видеть прошлое в свете дня нынешнего, а нынешнее — в свете прошлого — эта способность принадлежит к коренным свойствам романтического сознания.

В 30–40‑е годы складывается романтический социальный роман (Ж. Санд, Э. Сю, В. Гюго и их подражатели в других европейских странах). Ф. Энгельс назвал «это новое направление среди писателей» «полной революцией» в романе, так как героем подобных произведений стал «бедняк, презираемый класс, чья жизнь и судьба, радости и страдания составляют содержание романов» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 1. С. 542). Романтический социальный роман разоблачал буржуазную эксплуатацию, лицемерие правящих классов, коррупцию правосудия и в конечном счете несправедливость всего общественного устройства. Творцы социального романа, в особенности Жорж Санд, испытали сильнейшее воздействие утопического социализма. В то же время они стремились не к анализу, а к символизации социальных противоречий в обобщенных образах кроткого страдания, плебейской гордости, олицетворенной справедливости.

Символизм, почти мифологическая обобщенность образа и историзм — обе эти важнейшие черты романтического художественного сознания, рожденные стремлением к объективности, к отражению исторического движения, казалось бы, находятся в трудноразрешимом противоречии. Но историзм романтиков таков, что это противоречие преодолевается. Как уже было сказано, отправным пунктом романтического историзма было осмысление Великой французской революции и начавшейся с нее эпохи. Ни события революции, ни ее результаты не отвечали чаяниям тех, кто приветствовал ее приход. А те, кто изначально отрицал благодетельность революционных потрясений (например, В. Скотт), укреплялись в своих худших опасениях. Оттого движение истории воспринималось как внеразумное, не только обманувшее просветительские ожидания, но и вообще неуловимое для рационального анализа и предвидения. Это не означало для романтиков, что историческое движение хаотично и бессмысленно; подобная идея, столь укоренившаяся в западном искусстве XX в., лишь изредка брезжит в романтизме («Семейство Шроффенштейн» Клейста). Романтикам скорее свойственна вера в некую провиденциальную закономерность, не поддающуюся рассудочному познанию, но доступную человеку благодаря более высокой способности — воображению. В теоретическом плане романтики нередко расходились в оценке соотношения обоих начал — разума и воображения: Байрон, например, отстаивал в полемике с Шелли классицистический примат разума (отмечено Н. Я. Дьяконовой). Но на практике символизация, основанная на воображении, играла важную роль в историческом мышлении не только романтических писателей, но и романтических историографов.

Вслед за Гердером романтическая историография и рука об руку с ней исторический роман разрабатывали идею истории цивилизации как сменяющихся эпох, ставящих и разрешающих свои задачи. В преддверии романтизма Гердер высказал мысль, что каждая нация имеет свой внутренний мир — «живую картину образа жизни, привычек, потребностей, своеобразия земли и небес» — и что сопоставление друг с другом этих картин, возможное благодаря поэзии, позволяет глубже узнать народы и эпохи, чем сухая и обманчивая история. Продолжая эту мысль, романтики первыми начали разрабатывать национальную типологию («О Германии» и «Коринна» де Сталь, «Письма из Испании» Х. М. Бланко Уайта). Романтики стремились воспроизвести не только внешние приметы, так называемый «местный колорит», но и дух различных эпох и национальных культур: особенности понятий, чувств, верований и поведения людей. При этом они опирались на все доступные науке того времени данные, смело дополняя их воображением. «Дайте мне факты, а воображения мне хватит своего…» — писал В. Скотт.

Романтическая историография и эстетика разработали специальные категории, определяющие роль воображения в историческом мышлении: «дивинация» (угадывание) у Тьерри, понимание у Шлейермахера. На первых порах романтизм осознавал себя в чужом: для де Сталь романтизм — это германский дух и германское искусство; для Шлегелей — это испанское искусство и Шекспир; для первых испанских теоретиков романтизм — это миросозерцание народов Северной Европы. Вживаясь в чужой художественный мир, романтики создали и лелеяли «своего «Шекспира, «своего» Сервантеса, «своих» Данте и Тассо. Способность воссоздания целостного образа иной культуры характерна для романтизма: в сознании многих поколений читателей отпечатались романтический эллинизм, романтический ориентализм, романтическое средневековье и т. п. Целостность таких национально — исторических «картин мира» вовсе не означает идиллической бесконфликтности: напротив, в каждой эпохе романтики видели внутренние противоречия; известно, что романтическая историография открыла в истории борьбу классов. Некоторые эпохи в особенности привлекали внимание романтиков размахом и напряженностью конфликтов. Так, европейское средневековье влекло отнюдь не только консервативно настроенных писателей, тоскливо вздыхающих по моральному единству феодального общества; не менее часто обращались к средневековью романтики, искавшие в истории драматических столкновений, восстаний и бунтов, свободных проявлений народной удали и молодости наций (поэмы Ленау, исторический роман «Арка святой Анны» Алмейды Гарретта, эпическая поэма «Сага о Фритьофе» Тегнера).

М. М. Бахтин обратил внимание на особый характер времени у романтиков — они всегда вносят в изображение нечто «призрачное, жуткое и безотчетное». Прекрасно воплощено это чувство отделенности прошлого, одиночества в одном из излюбленных мотивов живописца немецкого романтизма К. Д. Фридриха — «Могила гунна». В многочисленных сходных образах руин, заброшенных замков, памятников старины, подавляющих своим величием окружающее, передано это ощущение разрывов во времени, непредсказуемости хода времени. Романтики еще были не в состоянии уяснить причины и механизм смены эпох. Отчего прошлое уже прошло? Как и когда наступает момент прощания с эпохой? Этими прямо поставленными или подразумевающимися вопросами нередко начинаются и заканчиваются исторические повествования романтиков. Как историографы пытались вывести абстрактный закон истории (сен — симоновская идея «избранных народов», теория чередования «органических» и «критических» эпох), так и художники пытались воплотить в образах — символах некий абстрактный закон исторического движения. Энгельс подверг глубокой критике распространенную романтическую версию исторического процесса, делившую «человечество на два скопища — овец и козлищ, правящих и управляемых, аристократов и чернь, господ и простаков…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 1. С. 595). Были, разумеется, и куда более проницательные истолкования исторического процесса (повесть «Михаэль Кольхаас» Клейста, глубоко исследовавшая диалектику революционного насилия). В целом поиски закономерности этического порядка приводили к тому, что некоторые произведения романтиков на историческую тему скорее могут быть названы философскими, нежели собственно историческими (новеллы Клейста). Но сверхзадачей всех толкований было обнаружение некоей этической закономерности, неизбежно торжествующей в истории. Поэтому Гёте подчеркнул у Карлейля «духовное и нравственное ядро как самое важное».

Историческое повествование помогало укреплению национального самосознания, что было особенно важно для народов, ведущих или только завершавших освободительную антинаполеоновскую войну (Испания, Португалия), добивавшихся национального объединения (Италия) или государственной независимости (Норвегия).

Исключительно велико в этой сфере значение творчества В. Скотта, создавшего своего рода образцовую структуру исторического романа. В этом романе вырабатывалось новое видение истории, при котором разрушалось стереотипно — контрастное распределение ролей, реалистически трактовалась психология персонажей, а главное — смысл исторического события определялся на основе социальной реальности.

Хотя в позднем романтизме немало было примеров того, как структура клишировалась беллетристами в разных странах: заимствовались сюжетные положения, «ролевые маски» персонажей, приемы описаний быта и т. п., все же влияние В. Скотта было чрезвычайно благотворным, так как помогло писателям художественно освоить собственный исторический материал, снабдило их литературным инструментарием для воплощения коллизий национальной истории. (Это, однако, не означает, что В. Скотт вполне изжил этическую метафизичность, свойственную романтикам.)

Художественно — исторический метод В. Скотта был наиболее прогрессивным, но не единственным. В первое десятилетие века, еще до выхода знаменитых его романов, сложился исторический роман в Германии (замысел «Хранителей короны» А. фон Арнима относится к 1806 г., а первый том этого романа вышел в 1817 г.). Здесь сведения, добытые из исторических хроник, сплавлялись с фольклорными преданиями, сюжет и персонажи носили легендарный характер, создавалась даже полусказочная атмосфера. Позже, в полемике с В. Скоттом, А. де Виньи обосновал и представил в «Сен — Маре» другой вариант исторического романа, отличающийся остротой этической проблематики и открытым подчинением исторического материала доказательству нравственной идеи («Идея — это все. Имя собственное — лишь иллюстрация и подтверждение этой идеи», — писал Виньи). На свой лад претворил уроки В. Скотта итальянский писатель А. Мандзони в «Обрученных»; его герои — не крупные деятели прошлого, а народные массы, испытывающие тяжкий гнет исторического процесса.

С первых шагов романтического искусства в центре его находилась личность, разбуженная историческим процессом, предоставившим ей неограниченное, как казалось вначале, поле деятельности. Это личность, жаждущая понять законы целого — природы, общества, исторического процесса — и включиться в него. Старый Мореход в поэме Кольриджа не только оплачивает нечеловеческими страданиями свое приобщение к мировой гармонии, но и старается поделиться обретенной мудростью с другими людьми, гостями на «брачном пире» жизни. Не менее ярко выражено это стремление слиться с природой и человеческой общностью в ранней лирике Вордсворта, в творчестве Гельдерлина, в прозе и лирике Новалиса.

Первоначальная устремленность романтизма к новой объективности, к гармонии личности и целого иллюстрируется, в частности, трактовкой, которую Шеллинг дает иронии, — это «единственная форма, в которой то, что исходит или должно исходить от субъекта, самым определенным образом от него отделяется и объективируется». Романтическая ирония выковывается именно в том качестве, в каком трактовал ее впоследствии К. Маркс, — «в качестве диалектической ловушки» (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 198) для обыденного здравого смысла, в качестве средства преодолеть субъективную ограниченность миропонимания.

Общественное развитие, однако, усугубляло противоречия между личностью и обществом. Романтизм, не обладая инструментарием для анализа этих противоречий, был не в состоянии правильно оценить их в социально — исторической перспективе; в лучшем случае он возлагал надежды на отдаленное и смутное будущее. Резкая и многосторонняя критика буржуазного общества со всей его суммой социальных и духовных зол в настоящее время детально выявлена в творчестве практически всех крупных романтиков. Вместе с тем неприятие общественного развития приводит к специфическому состоянию романтического бунта. Связный и движущийся «органический» для первых романтиков мир распадается на застывшие, холодные антитезы. Романтическая ирония, вместо того чтобы быть ловушкой для пошлой рассудочности, становится ловушкой для истины, демонстрируя якобы ущербность и несостоятельность любой реальной данности. Возникает такая сугубо романтическая особенность, как двоемирие, точно охарактеризованное Гегелем: «С одной стороны, духовное царство, завершенное в себе… С другой стороны, перед нами царство внешнего как такового, освобожденного от прочного единства с духом».

Шеллингианский «целостный человек», которого можно назвать «искателем» или «энтузиастом» (таков герой Гельдерлина, раннего Тика и Вакенродера, Новалиса, ранней поэзии Вордсворта и Кольриджа, таким и позже остается герой Клейста, Шелли и многих других), сменяется героем «отчужденным», расщепляется на одинокого мечтателя, непризнанного художника, разочарованного скитальца, отчаявшегося бунтаря, холодного нигилиста, испытывающего «любопытство к злу» (по выражению А. де Мюссе). Иногда превращение искателя — энтузиаста в преступника и изгоя показано в ретроспекции: например, в «Жане Сбогаре» Ш. Нодье при помощи записной книжки героя. Это отчуждение, характерное уже для шатобриановского Рене и сенакуровского Обермана, запечатлено в байронизме как интернациональном литературном явлении. Отпавший и противопоставленный миру герой идеализируется, его недовольство жизнью обретает характер «мировой скорби», его субъективность разрастается и подчас грозит заслонить собой все человечество. Вот это отпадение, бунт, разлад между субъектом и не соответствующим высоким требованиям субъекта, но навязывающим ему свои правила миром настолько ярко воплощены романтиками, что обычно представляются фундаментальной и чуть ли не единственной темой романтизма. Однако сами романтики подчеркивали, что они отвернулись от реального мира лишь после крушения надежд на активную деятельность в согласии с мировым общественным прогрессом. «…Восторженные умы, люди с пылкой, страждущей душой, ощущавшие потребность в бесконечном ‹…› замкнулись в болезненных видениях…» — писал А. Мюссе.

Но как ни обособлялся романтический бунтарь, в его бунте всегда сохраняется жажда гармонии, воссоединения с миром, тоска по утраченной простоте и целостности. Это в особенности поразительно в персонажах типа Мельмота, Медарда («Эликсиры сатаны»), байроновских Манфреда и Каина, «саламанкского студента» Эспронседы. Значительность и привлекательность таких натур коренится в той самозабвенной готовности, с какой они исследуют зло как путь к достижению полноты жизни и расплачиваются за неверный выбор пути. Вообще, романтизм разграничивает два вида зла и соответственно два типа персонажей, воплощающих зло: зло бытовое, пошлое, всецело принадлежащее эмпирическому миру, иными словами — зло буржуазное, и зло, принадлежащее «духовному царству» и коренящееся в гордыне ума, воли, таланта и даже гордыне справедливости (в такое зло обращается деятельность Михаэля Кольхааса у Клейста).

Для того чтобы точнее оценить характер романтического бунта, надо присмотреться к личности романтического героя. Большое влияние на представление романтиков о личности оказала философия Фихте с ключевой идеей абсолютного «я» и его внутренней свободы: правда, романтики превратили абсолютное «я» Фихте в индивидуальное «я» (см. П. П. Гайденко).

Романтизм использовал, серьезно преобразовав его, сентименталистский образ личности. Но не сентиментальная чувствительность, а страсть — основа романтической личности: душа романтика не вибрирует в ответ на все призывы реальности, а лишь отзывается немногими сильными звуками. Страсть может соединяться с ледяным равнодушием, ум романтика нередко «охлажденный». Гёте подчеркнул страстность как определяющую черту нового человека: «Воление, превосходящее силы индивидуума, — порождение нового времени». Всепоглощающие, доводящие до одержимости страсти нуждаются для своего проявления в свободе.

Романтический герой выбирает свободу в широком спектре смыслов: от свободы общественно — политической до свободы художнической. Гражданскую свободу воспевали писатели — революционеры, либералы, участники освободительных движений в Европе и Америке. А у писателей, придерживавшихся консервативных общественных взглядов, была своя апология свободы, вернее апология своей свободы: идею этой свободы они развивали в метафизическом плане (впоследствии эти размышления были подхвачены экзистенциальной философией) и в социальном (в будущем эти построения привели к выработке доктрины так называемой христианской демократии).

Среди разных ликов романтической свободы есть и свобода от механической заданности и неизменности социальной роли (излюбленная тема Гофмана), и, наконец, освобождение от смертной предопределенности человека, борьба с которой переходит в космический, богоборческий бунт (эта тема воплощена Байроном, Эспронседой). Беспредельная свобода — тайна отчужденного, байронического героя: никогда точно не известно, что именно исторгло его из среды людей, каких ограничений свободы не смог он снести.

Но самая главная, поистине конституирующая черта романтической личности, самая болезненная ее страсть — воображение. Жить воображением для нее привычнее, чем жить реальностью; и тот, кто этого не может, в ком спит воображение, тот никогда не вырвется из эмпирического царства пошлости. Это убеждение не сводится к популярному литературному мотиву, оно — одно из кардинальных черт духовной культуры эпохи. Александр Гумбольдт, чья деятельность и сочинения, безусловно, повлияли на миросозерцание современников и кто сам был в полном смысле слова «человеком — эпохой», так комментировал письмо Колумба: «Оно представляет необыкновенный психологический интерес и с новой силой показывает, что творческое воображение поэта было свойственно отважному мореплавателю, открывшему Новый Свет, как, впрочем, и всем крупным человеческим личностям».

Воображение в духовной структуре романтической личности не равнозначно мечте. Эпитет «творческое», в котором слышится отголосок фихтевского учения о «продуктивном воображении», не обязательно относится лишь к искусству (это очевидно из высказывания Гумбольдта). Слово «творческое» придает воображению активный, целеполагающий, волеизъявительный характер. Романтической личности свойственно воображение, замешенное на волении, а значит, и кризис воображения, «ярость при виде несоответствия между его возможностями и замыслами», по определению Байрона, мучительно переживаемая чередой романтических персонажей, начиная с сенанкуровского Обермана. Это кризис жизнестроительной программы романтизма.

Осталось множество свидетельств такой жизнестроительной программы — исповедальных, мемуарных, памфлетных, даже юридических (см. Л. Мегрон). Попытки ее осуществления были многообразны — от решительных и подчас героических жизненных поступков до эксцентричного бытового и литературного поведения, создания стилизованного духовного автопортрета и в письмах и других документах. Несколько поколений молодых людей, выросших в атмосфере романтизма, «занимались моделированием своего исторического характера в самой крайней форме, в форме романтического жизнетворчества — преднамеренного построения в жизни художественных образов и эстетически организованных сюжетов» (Л. Гинзбург). Сама идея жизнестроения была подсказана историческим процессом: ведь казалось, что история творится энергией и человеческим величием таких людей, как Наполеон или Боливар — два архетипа романтического характера. Многие другие реальные личности эпохи (Риего, Ипсиланти, Байрон) также служили моделями романтического жизнестроения.

Если ранние романтики нередко надеялись на осуществление своей жизнестроительной программы, то потом радостный тон надежды угасает, сохраняясь лишь в облегченных жизненных программах патриархального толка («Из жизни одного бездельника» Эйхендорфа), либо вновь вспыхивая у писателей, в той или иной степени связанных с утопическим социализмом (Жорж Санд).

Жизнетворчество было проявлением утопизма, имманентно присущего всему романтизму. Крах жизнестроения лишь усиливал утопическое начало, переводя все упования из реального в сугубо идеальный план. Романтизм создал грандиозную и многообразную утопию — утопию красоты, утопию личной активности и самодостаточности суверенной личности, утопию национального единства, утопию человека и природы, утопию идеальной революции («Восстание Ислама» Шелли). Буржуазная действительность была романтиками утопически «упразднена» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 16. С. 24) в том смысле, в каком Маркс говорил о Прудоне, только художественными, а не теоретическими средствами. Спектр художественных решений был весьма широк: от утопий, романтической иронией превращенных в художественную игру («Повелитель блох» Гофмана), до утопий, окрашенных отчаянием несбыточности. Экзотичность, которую нередко трактуют как «бегство от реальности», в большинстве случаев служила способом переключения изображаемого в утопический план; всевозможные пираты, разбойники, авантюристы (персонажи Эспронседы, Гюго, «неистовых романтиков») — воплощения неукротимой личной активности.

Многим из романтических утопий была суждена долгая жизнь: их влияние ощутимо до наших дней. И хотя романтические утопии дали импульс творческой разработке фундаментальных и для XIX и для XX в. идей (например, идеи национального единства или идеи самодостаточности личности), многие из них внутренне противоречивы. Обожествление красоты не свободно было от демонического ореола. Все же для романтиков (Гельдерлин, Шелли, Китс) решающим было тождество красоты и добра, в то время как нереалистическими течениями конца XIX в., подхватившими романтическую утопию красоты, этическая оценка затушевывалась, а то и вовсе утрачивалась, что приводило к допущению аморализма красоты.

Искажалась некоторыми продолжателями на рубеже XIX–XX вв. в разных странах Европы и национальная утопия, очень рано зарождавшаяся в романтизме (см. последнее письмо Гельдерлина к Белендорфу от 1802 г.). Идея внутринационального единства впоследствии выявила свою утопичность, так как нации вступили в пору усиления и ожесточения классовой борьбы. Элементы национально — консервативной утопии, в особенности у некоторых немецких и испанских романтиков («Битва Германа» и отдельные стихи Клейста, баллады Шваба, «миф о Барбароссе» у Арнима; некоторые легенды Соррильи), могли быть и были использованы на рубеже веков для реакционно — националистических построений. Но романтическое стремление жить и петь «в согласии с нашим национальным духом» (Гельдерлин) помогало искусству сохранить свою великую ценность — национальную самобытность, идею национального характера, «народного духа». Огромное значение в этом плане в Германии имела деятельность филологов и писателей братьев Гримм, гейдельбергской группы романтиков, Уланда; в Испании — А. Дурана, издававшего народный «Романсеро», А. Сааведры и Х. Соррильи, обрабатывавших фольклорные темы и подражавших народному романсу; в Ирландии — Т. Мура; в Швеции — Э. Тегнера; в Дании — Н. Грундтвига; в Финляндии — Э. Лёнрота.

Романтическая утопия, только складываясь, уже подвергалась анализу и критике. Так, Гельдерлин в «Гиперионе», создав экспериментальные фабульные ситуации, проверил разные варианты романтического понимания общественной активности (революционер — заговорщик, «учитель жизни» и т. п.) и в каждом из них обнаружил губительное противоречие, практическую и нравственную несостоятельность. Утопия самодостаточности личности — а эта идея, безусловно, носила утопический характер — вызывала скептическую трактовку буквально с момента возникновения. Именно из рядов романтиков раздавались предостерегающие голоса. «…Мне приходится почти опасаться, что в этом стремлении обходиться только самим собою, без родины, без времени, человек… превратится в ничто и исчезнет», — пишет Л. Тик в новелле «Жизнь поэта». С ощущением непрочности романтических утопий часто связано обращение к христианской этике (Шатобриан, Ламартин, затем Ламенне, Киркегор). Совсем иной характер носит критика хищнических устремлений отчужденного, байронической складки героя в статье испанского романтика М. Х. де Ларры о пьесе А. Дюма «Антони»: Ларра основывается на ценностях просветительского порядка и призывает к разумному самоограничению личности во имя общих интересов. Горячо боролась с необузданным индивидуализмом и Жорж Санд, создавая в противовес ему утопию личной активности, вдохновленной альтруистическими идеалами общего блага и нравственного совершенствования.

Романтизм зачинался с ниспровержения рационалистической эстетики классицизма. Конечно, не во всех странах полемика между романтиками и классицистами переходила в открытые схватки, как это было в Париже 25 февраля 1830 г. — в памятный для истории литературы день премьеры драмы В. Гюго «Эрнани». Но повсюду романтики порывали с нормативностью классицизма: с резким разграничением высокого стиля и низкого, трагизма и комизма, с идеалом красоты возвышенной, благородной и спокойной, с требованием определенности и внутренней непротиворечивости каждого жанра, обладающего своим набором предписаний (драматургические «три единства» и т. п.), с обязательной проверкой, которой подвергают художественный образ рассудок и здравый смысл. Классицистические нормы мешали романтикам, поскольку казались им условными, неестественными, насилующими прихотливое течение жизни. Требование естественности — не элементарного, доступного здравому смыслу правдоподобия, а следования настоящей, непредвиденно развивающейся жизни — главенствует практически во всех романтических манифестах. О естественности говорят братья Шлегели, Вордсворт, Виктор Гюго (в частности, в предисловии к драме «Кромвель») и др. Э. А. По хвалит Шелли за то, что тот лишен аффектации, естествен. Байрон в письме высмеивает одного из своих критиков, который «возражает против быстрого чередования смешного и серьезного… он образно говорит, что «мы не можем одновременно мокнуть и обжигаться»».

Вместе с тем в основании романтической эстетики лежало и другое требование, казалось бы в корне противоречащее требованию естественности, жизненной правды. Это установка на максимальную экспрессивность, осознанный приоритет выразительности над изображением. «То, что делает людей гениальными, или, вернее, то, что они делают, заключается не в новых идеях, а в одной ими овладевшей мысли, что все, до сих пор сказанное, недостаточно сильно выражено», — пишет Делакруа. Торо именует это качество «экстравагантностью» и считает, что именно в экстравагантности — истина искусства. Гюго в том же предисловии к «Кромвелю» называет искусство «концентрирующим» зеркалом. Ради экспрессии романтики резко распределяют свет и тень, строят всю образную систему на подчеркнутых контрастах, деформируют очертания и нарушают правдоподобие. Естественность и экспрессия создают то диалектическое противоборство, из которого каждый романтический художник выходил — всякий раз на свой лад — победителем или побежденным. В позднем романтизме равновесие этих двух сил заметно нарушалось либо в сторону правдоподобия (Бюхнер), либо в сторону экспрессии, отчего страдала естественность и нередко исчезала жизненная правда. (Особенно это относится к французскому «неистовому романтизму» 30–40‑х годов.)

Романтическая образность определяется взаимодействием этих двух факторов. Гротеск, построенный на безудержной фантастике, максимально эффективен, когда фантастичность оттеняется точно воспроизведенной бытовой средой: как у Гофмана, Шамиссо, Мэтьюрина, в популярной у романтического читателя повести Полидори «Вампир» (по устному рассказу Байрона).

Со стремлением к естественности связана в романтизме и тенденция к бытописанию. Бытописательные и нравоописательные элементы есть почти во всех романтических жанрах, но, кроме того, на всем протяжении истории романтизма существовал особый жанр, воспринятый у предшествующей литературной эпохи и переданный последующей — реалистической. Это бытописательный очерк, именуемый в ряде стран «физиологическим», а в испаноязычных странах — костумбристским (от исп. costumbre — обычай). Бытописательный очерк сложился в Испании в XVII в., был воспринят и развит английскими публицистами Стилом и Аддисоном и занял видное место в просветительской литературе (Мерсье, Ретиф де ла Бретон). В первой половине XIX в. бытописательный очерк был чрезвычайно популярен: его культивировали так называемые «лондонские романтики», в особенности Ч. Лэм, затем молодые Диккенс и Теккерей, повсюду читали и переводили «Отшельника с Шоссе д’Антэн» француза Э. Жуи, издавались многочисленные подражания знаменитому сборнику «Французы глазами французов», замечательная группа костумбристов работала в Испании. Очерк в разных пропорциях сочетал просветительскую традицию (сатирическое осуждение «неразумных» обычаев, установка на исправление и очищение нравов), романтическое бытописание (любование всем живописным, национально самобытным) и зачатки реалистического исследования жизни. Здесь отрабатывалось новое понимание быта как сферы сущностного, социально значимого. Здесь по — новому оценивалась роль наблюдения жизни в творческом процессе. Однако физиологический (или костумбристский) очерк, став явлением пограничным, переходным, отнюдь не был еще реалистическим. Удельный вес романтического бытописания был еще очень велик. И это сказывалось в настойчивом стремлении соединить естественность, «правду жизни», которая обнимала и «местный колорит», и точность всевозможных описаний вещной среды с повышенной экспрессивностью. Внимание романтиков, как правило, приковано к «оригинальному» в людях и в быте: к чудачествам и сумасбродствам, к нелепым или жутким поверьям и обычаям. Переход к реализму в бытописании начинается, когда оно расстается с утрированной внешней характерностью и передает типичное, социально значимое, причем не только во внешних, бросающихся в глаза проявлениях.

Романтизм обновил всю систему литературных жанров, смело видоизменяя или контаминируя их, создавая новые, пограничные жанры: лиро — эпические или лиро — эпико — драматические. Романтическая поэма: символическая, нравоописательная, фольклорная (и зачастую все это одновременно, как в поэмах Гейне, Эспронседы, Шелли, Ленау) — вообще была создана наново. Романтическая драма творилась благодаря обращению к традиции предпредшествовавшей — к Шекспиру и испанскому театру Золотого века, прежде всего к Кальдерону. Но и влияние драматургии Шиллера и Гёте (в особенности «Фауста», но также «Геца фон Берлихингена»), да и других образцов штюрмерской драмы, было чрезвычайно велико. Принципиально важным для романтиков было сращение лирического с драматическим: возникали своего рода «драматические поэмы» (Байрон, Шелли, Эспронседа), а в драмах монологи пропитывались лиризмом, выражая, по словам Т. Готье, «порывы души ввысь, за пределы сюжета, к тем окнам, распахнувшимся из драмы в поэзию, которые мы так часто видим у Шекспира, Кальдерона, Гёте…».

Проза романтизма развивалась по многим жанровым руслам, на основании весьма разнородных традиций. Романтизм использовал и классическую новеллу, и рыцарский роман (его влияние ощутимо в авантюрном романе типа «Графа Монте — Кристо» Дюма — отца), и многие характерные элементы плутовского романа, и восточную сказку рококо, и другие повествовательные жанры недавнего и более отдаленного прошлого. Для немецких романтиков сохранял свою актуальность тип «романа становления», высшим образцом которого была гётевская дилогия о Вильгельме Мейстере. И даже Новалис, резко критиковавший «Вильгельма Мейстера» за то, что Гёте в нем упраздняет романтическое двоемирие и ведет речь только «об обычных человеческих делах», все — таки считал книгу Гёте «чистым видом романа», т. е. в определенном смысле моделью для дальнейших творческих трансформаций. Исторический роман, существовавший в предшествовавший период, был кардинально переработан и с периферии системы жанров продвинулся в ее центр.

Образная мысль в поэзии романтиков движется меж двух противоположностей: бренность и вечность, настоящее и прошлое, текучее и неподвижное, видимое и невидимое, шум города и шум моря, высоты и низины, парение и падение — таких оппозиций романтическая поэзия создала множество.

В романтизме складывается и новая повествовательная структура. В центре ее герой, которого можно назвать «проблематичным». Герой не только и даже не столько действует, сколько наблюдает за собой и анализирует себя и в то же время становится объектом анализа либо со стороны других персонажей, образующих как бы внимательную аудиторию, либо со стороны автора. Это, по словам П. Барбериса, «нечто вроде досье героя, непохожее ни на какие другие формы повествования». Оригинальность этой структуры еще и в том, что она жанрово не ограничена. Проблематичный герой романтизма возможен и в романе, и в повести, и в драме, и в поэме, и даже в небольшом очерке — эссе.

Повествование такого типа возникло не на пустом месте: непосредственное и могучее воздействие оказала «Исповедь» Руссо. «Руссо разработал два метода, основополагающих для позднейшего психологизма. Это — бесконечная дифференцированность душевных движений и в то же время их совмещенность, противоречивое их сосуществование» (Л. Гинзбург). Романтики разрабатывали преимущественно второй метод, оттого психологический рисунок романтического героя может показаться несколько упрощенным по сравнению с душевной жизнью героя «Исповеди». Романтики фиксируют внимание прежде всего на совмещении полярных состояний: страсти и холодности, возвышенных и низменных желаний и т. п. Но зато в романтическом герое всегда ощущается некоторый «остаток», недоступный анализу, непроницаемая глубина.

В таком совмещении полярностей, в самодвойничестве, в возможности мгновенных переходов — загадочность и неисчерпаемость личности. У Руссо человек обычно бессилен перед самим собой. У Клейста он могучий господин самого себя — ибо властен вызвать в себе другой голос, его душа суверенна и в самой себе обретает силы для неожиданного и поражающего взлета. Принц Гомбургский и Пентесилея — прямые предшественники персонажей Достоевского с их немыслимыми духовными падениями и взлетами. Настойчивый интерес романтиков к глубинному и невидимому в человеческой психике приводил их к фактам психической патологии: раздвоения личности, галлюцинаторного безумия. Нередко эти факты трактовались в мистическом и демоническом плане (некоторые новеллы Гофмана из «Серапионовых братьев»), но романтизм наметил и подлинно гуманистическую трактовку душевной болезни («Локарнская нищенка» Клейста, где галлюцинация есть следствие укоров совести, или «Войцек» Бюхнера, где безумие персонажа лишено какого бы то ни было демонического ореола и провоцируется нестерпимым социальным угнетением).

В целом романтический психологизм есть шаг вперед, сделанный литературой на пути постижения диалектики души, — без него был бы невозможен реалистический анализ: «… реализм, не прошедший через романтизм, отличается известной абстрактностью и схематичностью» (В. Жирмунский). Понимание преемственности этих двух методов не умаляет новаторства и самостоятельной ценности каждого из них, а, напротив, позволяет точнее их определить.

Реализм

Д. В. Затонский

Если романтизм начинался с теории, с самоопределения, с создания школ и уже в 10–20‑е годы превратился в широкое общеевропейское движение, охватившее все роды и виды искусства, то пути становления реализма в первой половине XIX столетия были существенно иными.

Хотя история реализма как метода начинается еще в эпоху Возрождения, вплоть до второй половины XIX в. он не осознавал сам себя как направление ввиду отсутствия более или менее четко сформулированной единой эстетической программы. Не случайно даже сам термин «реализм» приобрел права гражданства лишь во второй половине XIX в. (сначала у оппонентов Шанфлери, а затем и в его собственных теоретических работах).

Связь реализма первой половины XIX в. со своим предшественником — реализмом эпохи Просвещения, связь объективная, прочная и естественная, не была, как правило, ни непосредственной, ни вполне осознанной. В субъективном восприятии писателей — реалистов послереволюционной эпохи контакт устанавливается чаще всего не с просветительским реализмом, а с той или иной родственной творческой индивидуальностью. Стендаль немыслим вне традиций Руссо, Гельвеция, Кабаниса; Бальзак — вне влияния очерков Мерсье или Ретифа де ля Бретона; Диккенс — в отрыве от романов Филдинга, Смоллетта, Голдсмита, Стерна. Точно так же реалисты избирали себе учителей, обращаясь к традиции Возрождения: Стендаль — Шекспира, Бальзак — Рабле. Но если некоторые из них и ощущали свою причастность к какому бы то ни было широкому литературному движению, то прежде всего современному им, романтическому. По крайней мере, так было вначале.

Европейский реализм первой половины XIX в. во многом складывался как направление внутри общего романтического потока — в борьбе с неприемлемыми для него или даже ему враждебными сторонами романтической эстетики (в частности, с «двоемирием», с тенденциями идеализации художественного образа) и в согласии с романтическим восприятием мира как непрестанно меняющегося.

Стендаль причислял себя к романтикам, ибо романтизм был в его глазах прежде всего искусством, отвечающим запросам своего времени. Пушкин даже возражал тем французским журналистам, «которые обыкновенно относят к романтизму все, что им кажется ознаменованным печатью мечтательности и германского идеализма…». В «Борисе Годунове» он видел «трагедию истинно романтическую» именно потому, что она отличалась «верным изображением лиц, времени, развитием исторических характеров и событий…».

Хотя писатели — реалисты первой половины XIX в. и не причисляли себя к единому направлению, однако это не означает, будто такого направления не существовало. В 10–20‑е годы оно уже созревало в недрах романтического движения, в 30–40‑е годы заявило о себе в разных странах Европы как о заметном явлении. Первым, подготовительным этапом становления нового реализма был, как уже говорилось, так называемый «физиологический очерк». Само это название знаменательно. Под влиянием начинавшегося бурного развития естественных наук литература, подражая им и как бы вступая с ними в соперничество, стремилась воссоздать окружающий социальный мир со свойственной этим наукам точностью, объективностью.

Вслед за очерком, параллельно с ним или даже от него независимо, развиваются иные — прозаические, поэтические, драматические — жанры, и прежде всего жанр социального романа. К 40‑м годам реализм — это уже самостоятельное и значительное направление в европейских литературах.

Реализм начала XIX в. — не просто очередная стадия в развитии метода в целом, даже не просто стадия более зрелая, но и качественно новый этап. Ренессанс и Просвещение выработали многие важнейшие слагаемые будущего метода; однако лишь в XIX в. всемирно — исторические открытия реализма пришли к некоему синтезу, не только обогатились, но и объединились вокруг открытия стержневого, основополагающего, побудившего все стороны и черты слагающегося метода вступить в живую, диалектическую взаимосвязь. Открытие это — реалистический историзм.

«Думается, — писал Гёте в своей «Поэзии и правде», — что основная задача автобиографии в том и состоит, чтобы изобразить человека в его соотношении со временем, показать, в какой мере время было ему враждебно и в какой благоприятствовало, как под воздействием времени сложились его воззрения на мир и на людей и каким образом, будучи художником, поэтом, писателем, он сумел все это воссоздать для внешнего мира. Но для этого требуется нечто невозможное, а именно: чтобы индивидуум знал себя и свой век, поскольку время увлекает за собою каждого, хочет он того или нет, определяя и образуя его…»

Гёте прожил очень долгую творческую жизнь и на ее протяжении так или иначе примыкал к разным литературным движениям или даже их возглавлял. Его юность прошла под знаком «Бури и натиска»; зрелость связана с так называемым «веймарским классицизмом»; «Фауст» соприкасается с романтическим искусством, завершен же в духе очень своеобразного просветительского реализма; наконец, «Поэзия и правда» (особенно в последних своих частях) предваряет реализм XIX в. Предваряет именно потому, что Гёте уже осознал: человек неразрывно связан с движением времени, личность его формируется изменчивостью социальных факторов и все это — человек и мир — пребывает в непрерывной взаимосвязи.

Становление реалистического метода — особенно в самый начальный период — выглядит прежде всего как становление индивидуальных творческих методов. Поэтому знакомиться со спецификой реализма первой половины XIX в. целесообразнее на примере его корифеев.

«Есть такое место, — читаем у Бальзака в «Прощеном Мельмоте» (1835), — где котируется королевская власть, где прикидывают на весах целые нации, где выносится приговор политическим системам, где правительства расцениваются на пятифранковые монеты, где идеи и верования переведены на цифры, где все дисконтируется, где сам бог берет взаймы…» Слова эти относятся к парижской бирже и направлены против власти денег. Но они имеют и более широкий и общий смысл. Бальзак приметил смещение непоколебимых дотоле основ жизни: прежние ее ориентиры («королевская власть», «нации», «политические системы», «правительства», «идеи и верования», «бог») утратили самодостаточность. Более того, в ходе крушений и перемен обнажился фундамент, выявился знаменатель, к которому все приводится.

Маркс объяснил это так: «Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 4. С. 427). Тем самым К. Маркс обрисовал не только последствия буржуазных побед, но и социальные предпосылки реализма первой половины XIX в., реализма, для которого характерен интерес не просто к действительности, а именно к общественному ее началу.

Однако легче заметить распадение цепи времен (как то случилось со многими романтиками), чем постичь и воссоздать сущность свершающихся перемен. Ведь обнажение фундамента не сделало социальный механизм проницаемым. Напротив, он явился глазу писателя усложненным, многократно в своем функционировании опосредованным, работающим отнюдь не в согласии с чьей — либо разумной волей.

«Я опишу огромное современное чудовище со всех сторон… — твердил Бальзак. — Я отражу все общество в своей голове!» «Человеческая комедия» с ее сценами «частной жизни», «провинциальной жизни», «парижской жизни», «военной жизни», с ее «Этюдами о нравах», «философскими» и «аналитическими» этюдами, с ее более чем двумя тясячами персонажей и явилась попыткой реализовать этот энциклопедический замысел.

То было открытие нового мира, в котором все примечательно, существенно, вне зависимости от того, радует ли оно глаз или отвращает.

Реализм XVIII в. был прежде всего связан с философией, с наперед заданной нравственной оценкой бытия, которое соизмерялось с идеалом «естественного человека» и ограничивалось рациональными принципами «гражданского общества». Реализм XIX в. соревнуется с науками естественными. Не напрасно в предисловии к «Человеческой комедии» общество рассматривается как некое подобие животного царства.

Собственно говоря, склонностью к накоплению фактов, даже манией создания универсальных систем, была охвачена между 1789 и 1848 гг. вся европейская литература, не только реалистическая. И если координаты систем не желали пересекаться в пределах существующего, романтики их ничтоже сумняшеся продлевали за его пределы. Реалисты же оставались внутри наличного бытия.

Такая приверженность материальному, осязаемому, видимому уже сама по себе сообщала творчеству строгую объективность. Энгельс, как известно, писал М. Гаркнесс, что он из романов Бальзака «даже в смысле экономических деталей узнал больше (например, о перераспределении движимого и недвижимого имущества после революции), чем из книг всех специалистов — историков, экономистов, статистиков этого периода, вместе взятых» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 37. С. 36). Фактографическая точность — сильная сторона творца «Человеческой комедии». Однако Энгельс прежде всего ценил, разумеется, не ее. В том же письме к Гаркнесс он говорит о «центральной картине», об «истории французского „общества“», созданной Бальзаком, и о способности последнего подняться над личными политическими симпатиями и антипатиями. И энгельсовский упрек «специалистам» отнюдь не сводится к бедности собранного ими материала (ведь все они были накопителями фактов); главная беда в том, что в разрозненности своей эти факты неубедительны, недейственны.

Художников — реалистов поднимало над «специалистами» упрямое стремление проникнуть в суть социальных процессов, через анализ добраться до синтеза. Они не ограничивались открытием (или, иначе говоря, освоением) нового мира, но пытались обнаружить его более универсальные законы, исследовать связи, вскрыть сцепления причин и следствий.

Подобные цели свойственны уже Гёте, создателю «Фауста». Но для него человеческий мир — в первую очередь мир, всегда существовавший. Гёте в гораздо меньшей степени, чем реалисты первой половины XIX в., склонен видеть свой мир как новый (хотя «Фауст», ч. II, завершенный к 1832 г., чуть ли не современник опубликованной в 1833 г. «Евгении Гранде» Бальзака). Гёте почти не принимает во внимание ранее неразличимые, а то попросту и несуществовавшие факторы: изменчивость человеческой действительности, непрестанность ее становления, ее немонолитность, подвижное равновесие, ее единство, образуемое взаимодействием выпавших из прежней общественной целостности индивидов, наконец, случайность, незакрепленность социальной роли каждого из них.

Реализм первой половины XIX в. потому и был нов, что так или иначе исходил из этих новых факторов. «С какого бы конца ни начинать, — писал Бальзак в романе «Поиски абсолюта» (1834), — все связано, все сплетено одно с другим. Причина заставляет угадывать следствие, и всякое следствие позволяет восходить к причине». Поясним эту мысль таким примером. Разбирая поэму Гёте «Герман и Доротея» в качестве «идиллического эпоса», Гегель говорил: «Здесь, правда, открывается на заднем плане взгляд на величайшее всемирное событие нашего времени (Французскую революцию. — Д. З.), с которым непосредственно связываются судьбы трактирщика и его семьи, пастора и аптекаря. Поскольку этот городок, расположенный в сельской местности, не показан в его политических отношениях, мы можем обнаружить здесь неоправданный прыжок при отсутствии посредствующей связи между событиями; но именно потому, что этот средний член опущен, целое и сохраняет все свое своеобразие».

Новые реалисты тоже способны опускать промежуточные звенья, но историческая, общественная обусловленность всех человеческих отношений, объективность управляющих жизнью законов при этом ни на минуту не ставится под сомнение. Порой она даже обнажается. У Теккерея в «Ярмарке тщеславия» (1847–1848) есть такое место: «Но вот наш рассказ неожиданно попадает в круг прославленных лиц и событий и соприкасается с историей. Когда орлы Наполеона Бонапарта, выскочки — корсиканца, вылетели из Прованса <…> и потом, перелетая с колокольни на колокольню, достигли, наконец, собора Парижской богоматери, то вряд ли эти царственные птицы хотя бы краешком глаза приметили крошечный приход Блумсбери в Лондоне…» Однако «в лето от рождества Христова 1815‑е Наполеон высадился в Каннах, Людовик XVIII бежал, вся Европа пришла в смятение, государственные бумаги упали, и старый Джон Седли разорился». Тут бальзаковская мысль о том, что «все связано, все сплетено одно с другим», получила свою предельную конкретизацию.

Впрочем, процитированный отрывок может служить и примером историзма в художественном творчестве — историзма в более узком и более широком смысле. Теккереевский рассказ «соприкасается с историей», с событиями всемирно — исторической значимости. Но важны они для писателя в данном случае не сами по себе (он вообще предпочитал, как сказано в «Генри Эсмонде» (1852), «историю житейских дел истории героических подвигов»), а тем влиянием, какое они оказывают на людей, на их мысли и поступки, на сферу их быта. Б. Сучков удачно назвал историзм «высшей формой выражения причинности в реалистическом искусстве».

Уже отмечалось, что современное чувство истории впервые зародилось у романтиков. Однако то было именно чувство — очень острое и очень личное. Романтики — почти независимо от политической принадлежности — являлись пасынками эпохи: она отняла у них поэтическую мечту, поставив на ее место ненавистную прозу торгашеских отношений. Оттого их историческое чувство — нередко чувство утраты; и в этом его специфическая ограниченность.

У реалистов же и социум отнюдь не однозначен, и формируемые им человеческие характеры выявляют «бесконечное множество оттенков» (Бальзак). Причиной тому — конкретный, дифференцированный подход и к обществу, и к индивиду.

Стендаль близок к романтикам тем, что его герои — Жюльен Сорель, Фабрицио дель Донго, Люсьен Левен — тоже пасынки эпохи. Но не менее внешнего столкновения стендалевского героя с Реставрацией важно его внутреннее столкновение с самим собой. В Жюльене Сореле схлестнулись звенья времени. В этой психологической борьбе великого прошлого, которое его породило, и ничтожного настоящего, посреди которого он не в состоянии жить, но к которому норовит приспособиться, вероятно, и следует искать разгадку «непостижимости» его натуры: разрывающих его страстей, его неистовства, непостоянства, то вспыхивающего, то подавляемого благородства, переплетения детской робости с сатанинской гордостью. Сорель — сложный человеческий характер, детерминированный средой и в то же время в ней не умещающийся, ей противостоящий.

А Бальзак избрал предметом изображения французское общество, ибо главным для писателя было «прийти к синтезу путем анализа, описать и собрать воедино основные элементы жизни, ставить важные проблемы и намечать их решение, словом воспроизводить черты грандиозного облика своего века, изображая характерных его представителей».

Индивид призван играть здесь подчиненную роль: он интересен как представитель социальной группы, важен как носитель конфликта. И в поле зрения всегда остается целое — общество, его совокупный образ. Но целое — это реалист Бальзак понимал лучше, чем кто — либо другой в его время — не имеет образа, формы вне своих индивидуальных, личностных слагаемых. И он создавал сотни, тысячи друг на друга непохожих персонажей, снедаемых страстями, точно амоком, гонимых своекорыстными, эгоистическими интересами, в одиночку сражающихся против всего мира. Но это беспорядочное, диффузное движение — если проследить его по романам, повестям, рассказам «Человеческой комедии» — в конце концов как бы само собою, стихийно укладывалось в некое русло, подчиняясь определенным законам.

Житейская проза — все материальное, вещественное, наличное — не только подавила в бальзаковской Европе былую приверженность возвышенным идеалам и самообманам, но и стала почитать себя за «идеал», за «поэзию», за «красоту». Собственность, владение выставлялись напоказ; дома, мебель, упряжки, жилеты с тяжелыми золотыми брелоками, груди в брильянтах. Мир оказался заполненным, загроможденным вещами, всем тем, что можно было купить на деньги. И, поскольку деньги были основным мерилом, купленные вещи представляли, выражали владельцев. Реалисты — и прежде всего Бальзак — разглядели эту особенность, этот всеобщий закон времени. Одним из их принципов стало подробное, скрупулезное, подчас тяжеловесное описание поверхности жизни: ведь поверхность отражала сущность. Впрочем, простой приверженностью действительному дело не ограничивалось. Вещи характеризовали лицо и, уподобляя его среде, помогали внести в диффузную общественную реальность известный порядок, разгадать необходимое в случайном.

Описав, например, в «Утраченных иллюзиях» (1837–1838), как был одет старик Сешар, Бальзак резюмировал: «Подобный наряд, выдававший в буржуа простолюдина, столь соответствовал его порокам и привычкам, так беспощадно изобличал всю его жизнь, что, казалось, старик родился одетым». Первостепенное значение придает писатель и архитектуре общественных зданий или убранству частных жилищ. Его герои немыслимы вне этой «вещной» атмосферы, она и есть их среда, от них неотъемлемая, их определяющая и ими определяемая. В медленном, напряженном развертывании повествования прослушивается некий единственно возможный и единственно верный ритм. Сами обстоятельность и тяжеловесность становятся как бы средством характеристики — жизни, событий, людей.

Не в меньшей мере, чем у Бальзака, персонажи зависят от вещей, связаны с ними у Диккенса. Последний даже радикальнее: у него натуру человека выдает не только крой сюртука, но и форма носа. Такое сращение внешнего и внутреннего сближает Диккенса с Гоголем, у которого Собакевич был как две капли воды похож на собственное ореховое бюро — такой же массивный, топорный и угловатый.

Однако такое художественное исследование персонажей не было для реализма первой половины XIX в. единственно возможным решением вопроса. Пушкин, например, экономен, даже скуп в описаниях быта. Обстановка у него по преимуществу набрасывается несколькими четкими штрихами. Такое же отношение к внешним аксессуарам и у Стендаля. «Описывать ли одежду героев, пейзаж, среди которого они находятся, черты их лица? Или лучше описывать страсти и различные чувства, волнующие их душу?» — спрашивал он и отвечал: «Бесконечно легче живописно изобразить платье какого — нибудь персонажа, нежели рассказать о том, что он чувствует, и заставить его говорить…»

Пушкин и Стендаль — это реалисты несколько иного типа, чем Бальзак, Гоголь, Диккенс. Хотя бы уже потому, что оба тяготеют к воплощению «образов, насыщенных энергией общественного протеста» (М. Б. Храпченко). Такая направленность творчества побуждала сосредоточиться на герое, на его личности, ставить ее в центр, преломлять окружающий мир через ее сознание. Оттого мир выглядел менее полным, менее вещественным, не столь подробно, как у Бальзака, описанным.

Эта — в основе своей «центростремительная» — форма социального анализа привлекала и Лермонтова, когда он писал в предисловии к «Журналу Печорина»: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа». Слова Лермонтова не следует толковать как предпочтение, оказываемое индивиду перед обществом. Речь здесь идет о принципе типизации: в «истории души» Лермонтов надеялся отразить по — своему «историю целого народа».

Вряд ли типическое следует рассматривать как принадлежность только реалистического метода. Еще Ахиллес, Одиссей, Гектор были типами античных эпических героев, поскольку несли в себе определенное, пусть и сводимое к идеализации, обобщение. А мольеровские Гарпагон, Тартюф, Альцест — уже вполне осознанно образы обобщенные. Однако собирались и обобщались здесь черты или пороки (скупость, лицемерие, мизантропия), как правило, просто человеческие (и потому, в сущности, извечные), хотя и усиленные временем, общественной ситуацией.

Не служит ли восклицание Гоголя: «О Мольер, великий Мольер! Ты, который так обширно и в такой полноте развивал свои характеры…» — признанием родства этих «характеров» с Собакевичем, Ноздревым, Коробочкой? Разве эти последние не являются носителями в общем и целом одной, резко укрупненной и преувеличенной черты? Нечто подобное можно сказать и о бальзаковских Гобсеке, Гранде, Горио — мономанах, чуть ли не маньяках. И все же одна, по крайней мере, особенность существенно отличает такие характеры от мольеровских. Скупость Гарпагона, не будучи обусловленной обстоятельствами жизни героя, как бы предписана ему извне. Скупость Плюшкина — социальное явление. И благодаря (а не вопреки!) этому она органически связана с индивидуальностью. Реалистическая типизация неизбежно включает в сферу своего действия сторону частную: «Открытие реализма XIX в. — типическое как диалектически сложное, опосредованное через различие и противоречие единство общего и индивидуального» (С. Бочаров).

«Различие», однако, может быть бо́льшим или меньшим, «противоречие» — лежащим на поверхности или ушедшим вглубь. И возникают либо вросшие в среду персонажи, либо «составленные из ее пороков», либо, наконец, герои, среде противостоящие, на нее ополчающиеся.

Энгельс определил реализм как «правдивость воспроизведения типичных характеров в типичных обстоятельствах» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 37. С. 35). И в формуле этой примечательно не только то, что и обстоятельствам надлежит быть типичными. Не менее важна непременность связи, тем самым устанавливаемая обязательность взаимодействия между характером и обстоятельствами.

Без взаимопроникновения частного и общего не существует человеческой истории, ее смысла, ее движения, сцепления ее причин и следствий, придающего всем этим столкновениям, антагонизмам, всей этой игре случайного и необходимого диалектическую цельность. В какую бы кризисную эпоху ни жил художник, он имеет дело с единым бытием, единым миром. Осознание этого факта — одна из побед реализма, и прежде всего реализма первой половины XIX в. Оттого социальный анализ здесь сочетался с синтезом, т. е. с художественным восстановлением единства, целостности человеческой жизни.

Такое стремление проявлялось во всем. Чувствуется оно и в желании реалистов преодолеть односторонность других творческих методов и художественных направлений, встать над крайностями их идейно — стилистических решений и одновременно так или иначе переварить их в себе, воспользоваться ими для собственных интересов. В начале «Этюда о Бейле» (1840) Бальзак рассуждал о трех основных литературных направлениях — о «литературе образов» (созерцательной, лиричной, возвышенной), о «литературе идей» (драматичной, действенной, сжатой) и, наконец, о «литературном эклектизме», объединяющем лирику и действие, драму и оду, требующем «изображения мира таким, каков он есть: образы и идеи, идея в образе и образ в идее, движение и мечтательность». Под «литературой идей» Бальзак разумел классицизм (или даже те формы просветительского реализма, которые были с классицизмом связаны), а под «литературой образов» — романтизм. Что же до «литературного эклектизма», так это и есть новый реализм. И его непривычное для уха название призвано подчеркнуть не только всепоглощающую широту художественного обобщения, но и факт переплавки этим «эклектизмом» как просветительского реализма, так и романтизма.

И интересно, что на другом конце Европы шестью годами позже сходную тенденцию пушкинского творчества приметил Гоголь. Если Жуковский уносился «в область бестелесных видений», то Батюшков, «как бы нарочно ему в отпор, стал прикреплять ее к земле и телу, выказывая всю очаровательную прелесть осязаемой существенности». А потом «из двух начал вмиг образовалось третье: явился Пушкин. В нем середина. Ни отвлеченной идеальности первого, ни преизобилия сладостной роскоши второго». Действительный мир — это тот, что пребывает в «самодвижении». И писатель — реалист вводит феномен «самодвижения» в свои произведения. Он выбирает время, среду, персонажей с их судьбами и дает всему толчок — иными словами, отмеряет ту долю случайного, которая именуется сюжетом. И действие развивается в согласии с собственной, а не предустановленной логикой — логикой конфликтов, страстей, характеров. Последние и сами пребывают в состоянии «саморазвития», т. е. совершают поступки, мыслят и меняются под влиянием всей совокупности внешних и внутренних факторов, на них воздействующих.

«Самодвижение», «саморазвитие» — существенная черта реализма первой половины XIX в. С особой очевидностью проступает она в крупных эпических формах. Однако «саморазвитие» характеров имеет известные пределы: «Сама логика характеров не является неизменной категорией и далеко не всегда составляет основной критерий и принцип при их обрисовке» (М. Б. Храпченко).

«Самодвижение», «саморазвитие» — в некотором смысле иллюзия, пораждаемая подчеркнутым невмешательством автора в повествование. Существует точка зрения, что лишь такая авторская роль приличествует реализму. Но пушкинский рассказчик нередко вмешивался в действие — в «Евгении Онегине», в «Медном всаднике», в «Станционном смотрителе».

Еще активнее насмешливый гоголевский рассказчик, склонный в нелепом виде выставлять примелькавшиеся художественные условности. И похожие склонности обнаруживает Теккерей, когда выступает в «Ярмарке тщеславия» то в образе Кукольника, то в обличье простого смертного, втискивающегося на сиденье кареты между Джозом Седли и Бекки Шарп.

Одним словом, авторское невмешательство (если оно вообще существовало когда — нибудь в совершенно последовательной форме) скорее относится ко второй половине XIX в., к творчеству Флобера, который приходил к выводу, что «автор должен незримо присутствовать в своем произведении всюду, как бог во вселенной… в каждом атоме, в каждом образе надо чувствовать бесконечное и скрытое бесстрастие».

Авторское невмешательство так или иначе связано с жизнеподобием всей изображаемой картины. Но второе, как и первое, вряд ли можно считать приметой реализма первой половины XIX в. в целом. Все обобщающие характеристики этого реализма, как правило, так или иначе опираются на Бальзака. Он и правда в то время — самый типичный, самый бесспорный представитель всего направления. Поэтому подтверждений реалистического жизнеподобия прежде всего ищут у него. И их находят. Жизнеподобной представляется не только бальзаковская вещность, неукоснительная материальность изображаемого бытия, но и та естественность, с которой герои «Человеческой комедии» переходят из романа в роман. Во второй, в третий, в пятый раз с ними встречаешься как с живыми людьми, со старыми знакомыми, в реальном существовании которых перестаешь сомневаться. Искусство Бальзака внушает читателю, что он должен поверить в мир, созданный писателем, безоговорочно его принять. Это — художественный прием, вне зависимости от того, пользовался ли им писатель сознательно или бессознательно. И в тени приема нередко умаляется иная сторона творчества Бальзака — фантастичность ряда сюжетов, гиперболизация образов, уже упоминавшаяся мономания многих характеров, наконец, то сверхъестественное и все же ничуть не смущающее автора всеведение, которое позволяет взломать оболочку жизни и проникнуть в ее скрытые глубины.

Реализм неотделим от поисков идеала, от той, связанной с этими поисками, гуманистической субъективности, которая отливается в тенденциозность, в пристрастность. И Энгельс ценил Бальзака за объективность, но отнюдь не за беспристрастие и видел победу реализма великого писателя там, где тот шел против «своих собственных классовых симпатий и политических предрассудков…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-изд. Т. 37. С. 37). Да и сам Бальзак ни в коей мере не ограничивал себя ролью «историка». «Я в лучшем положении, чем историк, — я свободнее», — заявлял он и использовал творческую свободу как для «высказывания определенного мнения о человеческих делах», так и для «исправления» истории, которая «не обязана, в отличие от романа, стремиться к идеалу… в то время как роман должен быть лучшим миром…».

Этим высказыванием Бальзак затрагивает нерв всякого искусства, ибо «сознание человека, — как писал В. И. Ленин, — не только отражает объективный мир, но и творит его» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 194). И все же творческо — преобразовательная функция реалистического искусства первой половины XIX в. специфична в свете направленности этого искусства на действительность, на жизнь, на критику общества.

Бальзак рисовал мир, в котором попирались честь, совесть, человеческое достоинство, в котором дружба, любовь, верность, даже родственные связи ни во что не ставились, а всем заправляли деньги, страсть к наживе, к обладанию и к власти над себе подобными, где культивировались «продажность тела» и «продажность ума», где утрачивались иллюзии и жизнь до тех пор обламывала наивных мечтателей, пока они не гибли или не превращались в бессовестных эгоистов, подобных Растиньяку. В этом слысле Бальзак был критическим реалистом. Но его творчество критическим началом не исчерпывалось. И потому, что, скажем, падшему Шардону противопоставлялся честный труженик Давид Сешар, а беспощадному банкиру Нусингену — благородный банкрот Бирото; и потому, что о «республиканцах — героях монастыря Сен — Мерри» писатель всегда говорил «с нескрываемым восхищением» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 37. С. 37); и потому, что он создал образы таких славных людей из народа, как, например, водонос Буржа в рассказе «Обедня безбожника» (1836). Дело, однако, всем этим не ограничивается. Мир, который рисует Бальзак, даже если это мир зла, по — своему грандиозен, более того, конструктивен, созидателен. «Величие, многообразие, красота, богатство избранной им темы, — говорил Бальзак о себе как об авторе «Человеческой комедии», — наполняют его чувством глубокого удовлетворения, хотя, с точки зрения социальной, смешение наиболее противоположных явлений, избыток страстей, безудержность стремлений делают Францию достойной сожаления. Однако этот беспорядок и есть источник красоты. Итак, не из мелкого национального тщеславия и не из патриотизма обратился автор к нравам своей родины, но потому, что его страна первая среди других создала тип общественного человека в наиболее многочисленных его проявлениях. Быть может, одна лишь Франция не подозревает о величии своей роли, о великолепии переживаемой ею эпохи, о разнообразии присущих ей контрастов».

Как социолог, как мыслитель — гуманист Бальзак осуждает современное ему буржуазное бытие. Но он смотрит на это бытие и как художник. Для Бальзака — художника оно (со всеми своими контрастами, избыточными страстями и безудержными стремлениями) — «источник красоты». С одной стороны, это — решение неожиданно романтическое, ибо опирается оно на поиск красоты, заключенной в объекте созерцания. Но есть и другая сторона. Художник в чем — то поднялся над социологом, над «специалистом», ибо постиг значение эпохи, которая — вся движение, породившее «тип общественного человека». И с этой точки зрения (а не только потому, что Бальзак изобразил Бирото или даже Мишеля Кретьена) его романы стали «лучшим миром», чем мир непосредственно видимый. Причем реалистичны они именно в слиянии обеих ипостасей: мира воссозданного и мира сотворенного.

Каждый из великих реалистов первой половины XIX в. творил собственный художественный мир, творил по — особому, индивидуально и на других не похоже. Стендаль сохранял за характерами героев их предельную резкость, заставлял их вступать в личную войну со средой, вмещал в судьбе индивида громаду эпохальных конфликтов. Диккенс сталкивал жуткую реальность работных домов с уютной, чудаковатой патриархальностью «старой, доброй Англии», а в «Холодном доме» (1853) и «Крошке Доррит» (1856–1857) — книгах, знаменующих начало нового периода в развитии реализма, — создавал образы Канцлерского суда или Министерства Волокиты, образы — призраки, образы — фантомы. Теккерей представлял свою Англию биржевых маклеров, провинциальных эсквайров и предприимчивых авантюристок иначе — в виде кукол, марионеток, пляшущих на фоне ярмарочных балаганов.

Воистину каждый из великих реалистов Запада — сам по себе эпоха в литературе, как бы школа, направление в единственном числе.

Первая половина XIX в. — особая страница в истории становления и развития реалистического метода. Ведущие его признаки (историзм, социальный анализ, взаимодействие типичных характеров с типичными обстоятельствами, «саморазвитие» характеров и «самодвижение» действия, стремление воссоздавать мир как непростое единство, как противоречивую цельность) сложились в этот период или, во всяком случае, проступили во всей рельефности. Первая половина века, таким образом, не просто время зрелости метода: это «классическая пора». В. Жирмунский, например, лишь с оговорками соглашался признать Шекспира, Сервантеса, Рабле реалистами, ибо полагал, что «они реалисты в смысле „правдивости“, а не в смысле Бальзака или Льва Толстого, что реализм их — это реализм в широком смысле, качественно отличный от классического реализма XIX в., то есть реализма в собственном смысле».

Но не следует считать, как это иногда делалось, что в XIX в. завершилось развитие реализма. Реализм XX в. создал новую систему художественных характеристик. Исходя из сказанного, важно подчеркнуть, что реализм первой половины XIX в. при всей значительности открытий и свершений — не более как один из этапов эволюции метода. И, подобно любому другому этапу, он обусловлен временем и оттого неизбежно исторически ограничен.

Существует одно общее условие возникновения реализма как творческого метода — выпадение индивида из анонимности, нерасчлененности первоначального общественного целого — племени, клана, сословия, цеха. Лишь эмансипировавшись, т. е. приобретя известную свободу смотреть на собственные отношения и связи как бы со стороны, человек получил возможность демистифицировать действительность и постичь свое истинное место внутри фундаментальной структуры природы и социума.

Выпадение индивида из нерасчлененного целого впервые произошло в эпоху Возрождения. Вот почему начало реализма (не только в смысле «правдивости», но и как творческого метода) следует датировать этой эпохой, сколь бы ни был непохож на критический реализм XIX в. реализм ренессансный. Потому что уже тогда, сразу же проявилась одна из характернейших черт метода: приобретенная человеческая свобода использовалась художником для напряженнейшего поиска зависимостей, для восстановления целостности мироощущения. Но то была уже новая целостность — подвижная, расчлененная, питающаяся противоречиями и их преодолевающая.

Такова же судьба одного из литературных жанров — романа: он тоже вырос на конфликте и взаимодействии частного и общего, личности и среды. Оттого роман и сопровождает реализм в качестве его ведущего жанра; можно бы даже сказать — в качестве жанра, ему наиболее адекватного.

Для реализма Возрождения специфична беспредельность самоутверждения личности, самодостаточности индивида. И вся последующая история реализма — во многом история нащупывания связей, поиск, клонящийся то в сторону индивида, то в сторону социума.

Считают, что Просвещение, в отличие от Возрождения, резко, не без известной односторонности, склонилось к социуму, и приводят слова Дидро, которые он в «Беседах о «Побочном сыне»» (1757) вложил в уста Дарваля: «… не характеры в собственном смысле нужно выводить на сцену, а общественные положения…» Однако Руссо, опровергая некоего воображаемого оппонента во втором предисловии к «Юлии, или Новой Элоизе» (1761), утверждал нечто противоположное: «Стало быть, вам нужны заурядные люди и необыкновенные события? А по — моему, лучше наоборот». И в 1765–1770 гг. он сочинил свою «Исповедь», где, между прочим, сказано: «Я пишу не столько… историю событий, сколько историю моих душевных состояний…» В этом смысле Руссо напоминает как художников Возрождения, у которых герой стоял один за целый мир, так и Лермонтова, высвечивавшего через душу отдельного человека историю народа.

Конечно, реализм первой половины XIX в. и в этом отношении достиг большей зрелости. Бальзак, к примеру, пытался объять все — характеры и обстоятельства, диалектическое между ними взаимодействие. И все — таки он, хоть и не так резко, как Дидро, тяготел к приоритету обстоятельств. В какой — то мере из этой бальзаковской тенденции позднее вырос Золя с его школой, теоретически почти не оставлявшей индивиду никакой самодеятельности. А лермонтовское художественное решение (по — своему близкое и Стендалю) во второй половине столетия нашло развитие в творчестве Толстого и Достоевского.

Таким образом, развитие реализма — причем развитие самой сущности метода — продолжается и во второй половине XIX и в XX в.

Глава 1. Немецкая литература

С. В. Тураев

Литература начала XIX в. Новалис. Тик. Жан — Поль Рихтер. Гельдерлин. Поздний Шиллер. Клейст. Гейдельбергские романтики

В Германии, как и в других европейских странах, Великая французская революция вызвала брожение в умах, поставила множество вопросов перед каждым мыслящим немцем. Но политический опыт французских революционеров осмыслялся немецкими идеологами прежде всего в категориях философских и эстетических. Формулы и понятия, которыми оперировали деятели Конвента и предшествовавшие им просветители («свобода», «равенство», «царство разума»), как бы изымались из политического контекста и переводились в план общетеоретический. По логике многих немецких мыслителей, подобная трактовка проблем эпохи представлялась более значимой, чем собственно политическая. Им казалось, что они добиваются осмысления кардинальных общечеловеческих принципов, в то время как собственно политические конфликты обнаружили свою неустойчивость, преходящесть в стремительной смене событий во Франции. Эта тенденция проявилась и в немецкой идеалистической философии конца XVIII — начала XIX в., и в эстетике и творчестве великих веймарцев — Гёте и Шиллера, и в деятельности романтиков. Замена идеи политического переворота программой эстетического воспитания у Шиллера, просветительский пафос первой части «Фауста» (завершенной уже после революции во Франции), известное высказывание Ф. Шлегеля, в котором «Наукоучение» Фихте, «Вильгельм Мейстер» Гёте и Французская революция на равных правах обозначены как «величайшие тенденции нашего времени», — все это звенья одной цепи. При этом Ф. Шлегель обосновывал данное сопоставление аргументами, которые были равно действительны не только для романтиков, но и для их веймарских современников: «Кто противится этому сопоставлению, кто не считает важной революцию, не протекающую громогласно и в материальных формах, тот не поднялся еще до широкого кругозора всеобщей истории человечества».

Одним из важнейших духовных движений этой эпохи стал романтизм. В Германии он начал складываться в последние годы XVIII в. Основные принципы романтической теории были сформулированы Фридрихом Шлегелем (1772–1829) и в его «Фрагментах», опубликованных в альманахе «Лицей изящных искусств» (1797) и в журнале «Атеней» (1798); в 1797 г. вышла в свет книга Вильгельма Генриха Вакенродера «Сердечные излияния монаха, любителя искусств». В журнале «Атеней» были напечатаны в 1798 г. и «Фрагменты» Новалиса. В те же годы началась деятельность А. В. Шлегеля (1767–1845) и Л. Тика. Эта группа писателей получила в истории литературы название иенской школы. Важную роль в формировании романтической эстетики сыграла философия Фихте и Шеллинга.

Теоретики и писатели иенской школы не только заложили основы нового художественного направления в немецкой литературе. Они сформулировали принципы, получившие широкий резонанс и во многих европейских литературах.

Романтизм с первых же шагов заявил о себе как враг всего застывшего и догматического. Романтики стремились преодолеть конечное во имя бесконечного. Таким проявлением конечного, замкнутого в себе представлялся им просветительский рационализм. Братья Шлегели отвергали нормативную эстетику — для них характерна широта восприятия эстетических ценностей прошлого, художественных открытий других народов; Ф. Шлегель обозначил романтическую поэзию как универсальную. Принципиальный интерес имела переводческая практика А. В. Шлегеля. Его переводы (частью совместно с Тиком) Шекспира, Сервантеса, Кальдерона составили эпоху в истории немецкой культуры. Ф. Шлегель изучал санскрит, и его книга «О языке и мудрости индусов» (1808) приобщала немецких читателей к сокровищам одной из восточных культур. Именно в первые десятилетия XIX в. складывается востоковедение как наука, множится число переводов с арабского, персидского и других языков, восточные мотивы органически входят в поэтическое творчество и позднего Гёте, и молодого Гейне. Наконец, концепция «мировой литературы» у Гёте, несомненно, складывалась в атмосфере этого романтического универсализма, широкого обращения романтиков к культурному богатству различных народов Запада и Востока.

Само понятие «универсальность» Ф. Шлегель, однако, употреблял и в другом, более глубоком смысле: как способность романтического поэта постигать мир в его целостности и многогранности, видеть одно и то же явление под разными углами зрения. Здесь воплотилось еще и коренное положение всей романтической эстетики, согласно которому поэт, творец наделялся самыми неограниченными полномочиями и возможностями («Истинный поэт всеведущ: он действительно вселенная в малом преломлении», — говорил Новалис). В этом смысле романтический универсализм был специфичен: он выражал прежде всего субъективное, личностное отношение к окружающему миру. С этим комплексом идей связано учение Ф. Шлегеля о романтической иронии.

Романтикам принадлежит заслуга в утверждении исторического подхода к литературе. Идеи романтического историзма были намечены уже — во многом как продолжение идей Гердера — в ранней работе А. В. Шлегеля «Письма о поэзии, просодии и языке» (1795) и более полно развернуты в его венском курсе «Лекций о драматическом искусстве и литературе» (1808).

Значителен был вклад братьев Шлегелей в разработку теории жанров: А. В. Шлегель большое внимание уделял драматургии. Его «Лекции о драматическом искусстве и литературе» раскрывают на обширном материале характерную для романтизма антитезу между античным и современным искусством в разных жанрах.

Ф. Шлегель ведущим жанром современной эпохи объявил роман. Роман, по его мысли, в наибольшей степени отвечал требованию универсальности, ибо способен был охватить самые разные грани действительности. В соответствии с общей установкой романтизма, выдвигавшего на передний план личность художника — творца и возводившего волю и фантазию его в единственный закон искусства, Ф. Шлегель определил роман как «энциклопедию всей духовной жизни гениального индивидуума». Образец романа как жанра Ф. Шлегель видел в романе Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера», которому он посвятил обстоятельный критический обзор, а также ряд фрагментов.

Перу Ф. Шлегеля принадлежал также роман «Люцинда» (1799), появление которого было воспринято многими современниками как литературный скандал. Их шокировало и вызывающее по тем временам утверждение женской эмансипации, и пренебрежение нормами так называемого «добропорядочного» общества, и, наконец, само изображение плотской любви как всепоглощающей страсти.

Важным вкладом в развитие романтической эстетики была книга Вильгельма Генриха Вакенродера (1773–1798) «Сердечные излияния монаха, любителя искусств», посвященная, главным образом, живописи и музыке. Он отвергает современное немецкое искусство за то, что оно утратило величие Рафаэля и задушевность Дюрера, и сокрушается, что «человек перестал заслуживать внимание» художника: «…о нем больше не думают в искусстве, и ему предпочитают пустую игру красок и разного рода утонченность в их освещении».

Выступая, как и другие романтики, против рассудочной нормативной эстетики Просвещения и веймарского классицизма, Вакенродер одним из первых провозгласил принцип «универсальности», целостного восприятия произведения искусства. Мир для него раскрывается через природу и искусство, именно в искусстве видится ему преодоление противоречия между частным и всеобщим, конечным и бесконечным.

Очерки и наброски рано умершего Вакенродера, опубликованные Тиком в книге «Фантазии об искусстве для друзей искусства» (1799), наметили многие линии развития немецкой литературы: романтический универсализм, антирационалистические аспекты эстетики и критики, национальную тему (образ Дюрера). Идея «терпимости», уравнивание по значению Венеры Медицейской и многоруких идолов Индии подготавливали концепцию мировой литературы.

Наконец, новелла Вакенродера «Достопримечательная музыкальная жизнь композитора Иосифа Берглингера» открыла галерею образов, программных не только для немецкого, но и для европейского романтизма, — образов художников, противостоящих окружающей социальной среде, которая ощущалась как враждебная подлинному искусству.

С Вакенродера начинается и переоценка места и значения музыки в ряду других искусств. Для Гёте (а в известной мере и для всего Просвещения) был характерен интерес к изобразительному искусству. Теоретики классицизма эталон искусства видели в античной скульптуре. Романтики же в рамках изобразительного искусства больше подчеркивают принцип живописности, а самым романтическим из искусств провозглашают музыку. Следует заметить, что в немецком искусстве первой половины XIX в. именно музыке суждено было завоевать мировую славу.

Самым выдающимся писателем иенской школы был Фридрих фон Гарденберг, принявший литературное имя Новалиса (1772–1801). Его короткий творческий путь отмечен напряженными поисками. В сфере философии для Новалиса характерно движение от субъективного идеализма Фихте к пантеизму, мистически окрашенному, отдельными гранями соприкасающемуся с философией и Якоба Беме и Шеллинга, но также и Спинозы и Хемстерхейса. Для Новалиса природа — не просто предмет философского созерцания, а объект практической деятельности: он серьезно изучал геологию и горное дело, выполнял ответственную работу по горно — промышленному ведомству. Поэтому философская категория природы Шеллинга осмыслялась им в свете естественнонаучного опыта. Философ — идеалист, горный инженер и поэт иногда спорили в нем друг с другом, но чаще сливались в единое целое, создавая неповторимый облик мыслителя и художника. Известен фрагмент Новалиса, в котором в духе Шеллинга утверждается превосходство иррационального познания над рациональным, точнее: воображения над научным эмпирическим знанием: «Поэт постигает природу лучше, нежели разум ученого». Этот парадокс, однако, не исчерпывает сути дела — практически Новалис — поэт постоянно обращался к Новалису — ученому, хотя не исключено и обратное: поэтическое восприятие природы стимулировало и его ученые штудии.

Социально — политические взгляды поэта определялись разочарованием во Французской революции, в ее методах, в ее итогах. Они отразились в статье «Христианство или Европа», созданной в 1799 г. Статья вызвала резкий протест со стороны соратников Новалиса по иенской школе, и они не стали ее печатать; она была опубликована только спустя четверть века после его смерти, в 1826 г. Новалис не отрицает поступательного хода истории, но его пугает победа рационализма.

Новалиса, по существу, интересуют не столько социальные, сколько этические проблемы. Он озабочен не тем, как восстановить средневековую империю, а тем, как заполнить вакуум, образовавшийся, по его мнению, в душах людей после того, как был разрушен авторитет религии, а новое общество не смогло предложить никаких устойчивых этических ценностей.

С комплексом религиозных идей связаны «Гимны к ночи» (1799) и «Духовные песни» (1799) — крайнее выражение кризисных настроений в творчестве Новалиса. Эти произведения резко контрастировали с главным направлением его эстетических исканий — стремлением осмыслить мир в его универсальности.

В историю немецкой и мировой литературы Новалис вошел прежде всего как автор незаконченного романа «Генрих фон Офтердинген» (опубл. 1802). Хотя действие датируется XIII в., Новалис пишет не исторический роман, и потому безосновательны попытки оценивать книгу с точки зрения достоверности изображаемых в ней людей, событий и эпохи и говорить об идеализации или каком — то искажении в картине средневековой жизни. Время действия условно, и это позволяет говорить о романе — мифе, насыщенном к тому же многозначной символикой. Символика возникает уже на первой странице: Генриху снится удивительный цветок, из голубых лепестков которого, словно из кружевного воротника, выступает нежное девичье лицо. Голубой цветок — символ поэтической мечты, романтического томления, тоски по идеалу, романтической любви, при которой любящие изначально предназначены друг для друга.

В сохранившемся варианте роман состоит из двух частей: «Ожидание» и «Свершение». Ярче, конкретнее, многозначнее разработана первая часть — странствие героя, его опыт общения с людьми из разных сфер жизни. Купцы, рудокоп, восточная пленница и, наконец, поэт Клингсор и его дочь Матильда приобщают Генриха к настоящему и прошлому, к природе и поэзии. За каждым образом стоит целый мир. В частности, в эпизоде с восточной пленницей впервые представлена идея синтеза культур Востока и Запада, которая станет важнейшей для всего немецкого романтизма и найдет также ярчайший отклик у Гёте в его «Западно — восточном диване».

Для героя Новалиса истинным является интуитивный, свойственный именно поэту характер познания. «Я вижу два пути, ведущие к пониманию истории человека. Один путь, трудный и необозримо — далекий, с бесчисленными изгибами — путь опыта; другой, совершаемый как бы одним прыжком, — путь внутреннего созерцания». Опыт для него — лишь первичный толчок для интуитивного проникновения в тайну явления.

Роман Новалиса воплощает в себе всю оптимистическую философию раннего немецкого романтизма, его веру в торжество идеала. Из опубликованного Л. Тиком пересказа предполагаемого содержания следующих частей романа явствует, что писатель размышлял над философскими категориями времени и пространства, искал пути образного воплощения идеи слияния прошлого, настоящего и будущего.

Поиски некоей сокровенной тайны, которая должна быть постигнута человеком, раскрывает поэтическая притча «Ученики в Саисе» (опубл. 1802).

Мифологизм Новалиса остался незавершенной заявкой поэта — романтика на решение многих трудных философских и этических проблем. В истории европейской культуры наследие писателя чаще всего воспринималось односторонне: и теми, кто опирался на него, как Метерлинк, и теми, кто в споре его отвергал, как Гейне. Недооценивались прежде всего активность художественного сознания Новалиса, настойчивость его поисков, страстная приверженность идеалу совершенного, гармоничного человека, воплощаемого в образе художника, поэта, которому он передавал свои тревоги и надежды.

В своем стремлении охватить в искусстве всю широту мира, его прошлое и настоящее, зримое и духовное, немецкий романтизм искал разнообразия жанровых форм. В этом отношении весьма примечательна творческая индивидуальность Людвига Тика (1773–1853). Он писал стихи, романы, драмы рока и дерзкие иронические комедии, явился одним из создателей жанра новеллы — сказки. Тику принадлежат переводы драм предшественников Шекспира, «Дон Кихота» Сервантеса; вместе с А. В. Шлегелем он создал классические переводы Шекспира.

Тик много сделал и как собиратель и издатель наследия многих близких ему по времени и духу немецких писателей: Ленца, Новалиса, Клейста. Он первым привлек внимание к немецким народным книгам, о которых Ф. Энгельс писал, что они обладают «необычайной поэтической прелестью»; Энгельс отмечал при этом, что «главный аргумент Тика заключался именно в этой поэтической прелести» (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 352). (Тику принадлежат драматические переложения народных книг «Геновева» и «Император Октавиан».)

Первый роман Тика «История господина Вильяма Ловелля» (1795–1796) во многом находился еще в русле просветительских традиций. В нем представлен тип индивидуалиста, которого не останавливают никакие этические нормы. Тик опирался на традицию «Бури и натиска», но его бурный герой искал только наслаждения; при всей своей антибуржуазной направленности книга была лишена социальной остроты штюрмеровских произведений.

Как романтический писатель Тик заявил о себе в 1797–1798 гг., продемонстрировав свое новаторство сразу в нескольких жанрах. Роман «Странствования Франца Штернбальда» (1798), действие которого отнесено к XVI в., сюжетно примыкает к очеркам Вакенродера «В память нашего достославного пращура Альбрехта Дюрера», а по жанру это воспитательный роман, как и «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте. Герой романа Тика — живописец Штернбальд, ищущий своего самоопределения.

Автор не стремился передать сложные исторические коллизии той бурной эпохи. В центре — проблема взаимоотношений искусства с обществом, но и она дается не в историческом плане, а в проекции на формирующийся буржуазный век с его острыми противоречиями.

Роман Тика, изобилующий множеством побочных эпизодов, стихотворных вставок, лирических монологов, открывал новую страницу в истории немецкой прозы. После строгого, точного языка гётевского «Вильгельма Мейстера» Тик, как и Новалис в «Генрихе фон Офтердингене», создал необычный сплав эпического повествования и лирики. Отдельные куски романа воспринимаются как стихотворения в прозе, автор искусно вплетает в повествовательную ткань музыкальные мотивы, создает пейзажи, которые должны намекать на таинственный смысл явлений природы («…Все дышит, все прислушивается, все полно жуткого ожидания», — комментировал впоследствии Гейне пейзаж Тика).

Не будучи сам теоретиком романтизма, Тик живо подхватывал эстетические идеи, складывавшиеся в иенском кругу, и если даже иногда их упрощал, то придавал им зато наглядный и «популярный» характер. Так было с концепцией романтической иронии, которая художественно воплощена в таких комедиях — сказках Тика, как «Кот в сапогах» (1797), «Мир наизнанку» (1799), «Принц Цербино, или Путешествие в поисках хорошего вкуса» (1799). Здесь наиболее наглядно подвергается иронии сама драматургическая структура комедии: дерзко демонстрируется своеволие драматурга и режиссера, обнажается условность сценического действия (раньше времени поднимается занавес, публика слышит разговор между драматургом и машинистом сцены и т. д.). Но дерзкая игра драматургической формой не является самоцелью. Она позволяет Тику создать веселую и злую сатиру на феодальных правителей и самодержавный закон и на самих зрителей — мещански ограниченных, оценивающих пьесу с позиций плоской филистерской морали. Вместе с тем ирония распространяется и на само романтическое искусство, демонстрируя (в комедии «Мир наизнанку») «крушение оптимистических упований на торжество поэзии над прозой реальной жизни» (А. Карельский).

Созданием жанра новеллы — сказки немецкий романтизм обязан прежде всего Тику. И хотя в известной мере Тик опирается на фольклорную традицию, структура новелл, образы героев и мотивировки их поступков кардинально отличают литературную новеллу — сказку от народной сказки.

Чаще всего автор рисует трагические судьбы. Легко угадываются социальные причины этого трагизма: погоня за материальным интересом, соблазны богатства и городской суеты, вторжение в отношения между людьми золота — «желтоглазого металла». Но даже там, где эта жажда золота предельно обнажена, как в новелле «Руненберг» (1802), социальные мотивы осложняются иррациональными моментами, человек предстает игрушкой непонятных, таинственных сил. Сложные отношения связывают героя новеллы с окружающей природой, которая живет особой загадочной жизнью.

В новелле — сказке «Белокурый Экберт» (1797) впервые появилось понятие «лесное уединение», выступающее как романтический идеал отрешенности от невзгод меркантильного мира. Подробно исследуя душевное состояние своих необычных героев, автор стремится раскрыть загадку их не всегда логичных поступков, находя в них чаще всего смутное, неясное, труднообъяснимое. Тик, а вслед за ним и другие романтики насыщают свою прозу такими значащими словами, как «томление», «невыразимый», «несказанный».

Наиболее интенсивный период художественного творчества Тика падает на годы, связанные с деятельностью иенской школы. В последующее время писатель посвящает себя главным образом переводческой и редакционно — издательской деятельности.

Когда Тик возвращается в 20‑е годы к повествовательной прозе, в ней проступает уже другая манера. Создатель эмоционально — поэтического стиля в жанре новеллы — сказки, он теперь испытывает влияние ясной и точной по языку прозы Гёте, и в его творчестве обнаруживаются черты реалистического подхода к действительности. Новым для Тика является исторический жанр. Посвятивший многие годы переводам Шекспира и изучению его эпохи, он создает историческую повесть «Жизнь поэта» (1826–1830), в которой набрасывает живые образы Марло, Грина, Шекспира и их современников. Большой исторический роман «Виттория Аккоромбона» (1840) воспроизводит картины жизни из эпохи итальянского Возрождения.

В целом поздняя проза Тика уже выходит за рамки романтизма. Однако вклад писателя в немецкую литературу, несомненно, связан с ранним периодом его творчества, когда он проявил себя как подлинный новатор в создании и освоении романтических жанров. Повествовательное (или, точнее, стилистическое) мастерство раннего Тика оказало большое влияние на развитие романтической прозы, в частности на Арнима, Гофмана, в известной мере и на Гейне, который в «Романтической школе» высоко оценил и многие другие грани таланта Тика: его ироническую фантазию, его приверженность традициям старинных народных сказаний.

Особыми путями, вне рамок иенской школы, развивался романтизм в творчестве Жан — Поля Рихтера и Гельдерлина.

Жан — Поль Рихтер (1763–1825) в новом столетии продолжал свою литературную деятельность, начало которой положили его книги 80‑х годов XVIII в. На рубеже веков он был уже популярным писателем. Живя в Веймаре, он занимал совершенно обособленную позицию, не примыкая ни к великим веймарцам Гёте и Шиллеру, ни к новой школе романтиков, которая бурно заявляла о себе в соседней Иене. Гёте и Шиллер относились к Жан — Полю сдержанно — настороженно. Но именно в Веймаре к Жан — Полю пришла громкая слава, и в тогдашней столице муз он нашел преданных почитателей и восхищенных читательниц.

Жанр своих романов Жан — Поль обозначал как идиллии, хотя одновременно они являются и пародиями на идиллию. Рисуя судьбу маленького человека, сочувствуя его невзгодам и восхищаясь его умением довольствоваться малым, Жан — Поль, «адвокат бедных», как его называли, тут же иронически снимает эту идиллию жалкого существования, обнажая перед читателем эфемерность счастья улитки, заползшей «в самую уютную извилину своей раковины».

Опираясь на традицию европейского сентиментального романа, Жан — Поль в своих ранних произведениях творчески переосмысливал художественный опыт Стерна. Но стернианский юмор относительности обретал у него такую сложную структуру, что читатель нередко терялся, пробираясь через лабиринты сюжета.

Вместе с тем Жан — Поль не принимал и романтического субъективизма, а в 1800 г. опубликовал «Ключ к Фихте», юмористический памфлет, в котором иронически обыгрывал понятие «я», конструируя абсурдные ситуации, при которых под сомнением оказалось существование самого философа, — прием, которым позднее воспользовался Гейне в своем очерке «К истории религии и философии в Германии».

Наиболее значительные романы, написанные Жан — Полем в XIX в., — «Титан» (1800 — т. 1, 1801 — т. 2, 1802 — т. 3, 1803 — т. 4), «Озорные годы» (1805), «Комета, или Николаус Маргграф» (1820–1822). Роман «Титан» близок к жанру «воспитательного романа», и почти все исследователи сопоставляют его с «Вильгельмом Мейстером» Гёте. Но отличие здесь существеннее общности. Гёте рассказывает историю последовательного утверждения героя в жизни, причем ведет свой рассказ в повествовательной манере, отдаленно ориентированной на эпическую традицию, изменяя ей лишь в финале романа. Жан — Поль рисует своих героев в резком контрасте, заостряет их характеристики, делает их исключительными в своем призвании, влечении или страсти.

Жан — Поль, как правило, давал к своим романам приложения. К первым томам «Титана» приложен кроме «Ключа к Фихте» также «Путевой журнал воздухоплавателя Джаноццо». Автор не только углубляет сатирические оценки, содержавшиеся уже в самом романе (произвола феодальных правителей, распущенности, царящей при дворах, угодничества придворных и т. п.), но и дает обобщающую оценку немецкой действительности — некоторые записи в «Журнале» по своей тональности ближе к Свифту, чем к Стерну. «Приложение» опровергает иллюзии, которые могли возникнуть при чтении самого романа. Здесь становится особенно ощутимой трансформация жанра воспитательного романа, отражающая процесс пересмотра просветительских иллюзий без замены их иллюзиями романтическими — в этом своеобразие позиции Жан — Поля. Стремление уйти от грязи реального мира как бы материализовано: человек не в мечте, не в мистическом порыве, а реально — на воздушном шаре — поднимается над землей, восхищается природой, пространством и с презрением думает о тех, кто. превращает жизнь в горькое и безрадостное существование.

В романах Жан — Поля нередко проступают признаки просветительской притчи. Роман «Озорные годы» также можно рассматривать как вариант «воспитательного романа» — с той особенностью, что воспитание героя сводится на нет полной невозможностью для него приспособиться к обстоятельствам и принять правила игры, которые диктует реальная действительность. От притчи идут и самый замысел испытания героя по тщательно разработанной программе, сформулированной в завещании, и симметричная расстановка двух героев — братьев, каждый из которых представляет разные грани мировосприятия.

Над последним своим романом «Комета» Жан — Поль работал долго (1811–1822), внося по ходу дела коррективы в замысел и структуру произведения. Так, автор намечал первоначально включить в роман свою автобиографию под названием «Правда моей жизни, поэзия жизни аптекаря», но потом, в 1818 г., выделил ее в отдельную книгу «Правда из жизни Жан — Поля» (Гёте, автор «Поэзии и правды», был шокирован этой иронической аллюзией). Сюжет романа построен на бурлескной ситуации: аптекарь Николаус Маргграф претендует — опираясь на туманные догадки о своем происхождении — на княжеский титул. Аптекарь предстает как «комический Титан» или «Антититан», и это снижение образа, парадоксальное сочетание ничтожества с неуемными претензиями, дает автору возможность смело и недвусмысленно выразить свое отношение к современному правопорядку.

В романах Жан — Поля мало действия; события, происходящие с героями, тонут в потоке рассуждений автора и действующих лиц. Длинноты часто затрудняют восприятие, и этим объясняется очень избирательная популярность Жан — Поля у читателя. Ф. Шлегель, который в целом отдавал должное таланту писателя, в то же время упрекнул его, что он «не может хорошо рассказать ни одной истории». В стиле Жан — Поля причудливо сочетаются черты барокко, сентиментализма и романтизма. «Смешение разных типов повествования и разных тональностей стиля, сплав лирики, сатиры, патетики, буффонады, издевки и дифирамба — таково искусство Жан — Поля» (М. Л. Тронская).

«Приготовительная школа эстетики» (1804) Жан — Поля — произведение не менее оригинальное по своей структуре и жанру, чем его романы. Оно мало напоминает популярные в те годы эстетические труды. Содержание его и у́же названия, ибо автор не занимается традиционными категориями эстетики, уделяя главное внимание поэтике повествовательной прозы, и вместе с тем шире, ибо в поле зрения автора входит вся современная литература. Эстетика Жан — Поля — очень личная; он разрабатывает полнее всего именно те категории, которые близки ему как художнику, прежде всего юмор. Автор рассматривает юмор во всевозможных аспектах; более того, юмор пронизывает изложение всех других эстетических проблем. Хотя «Школа» Жан — Поля тщательно разбита на отделы и параграфы («программы», как он их обозначает), системность ее условна, и не случайно по структуре и стилю ее сравнивают не с теми или иными систематическими курсами эстетики, а с романами самого Жан — Поля, с их барочно — сентиментально — романтической поэтикой. Поэтому невозможно ответить на вопрос, какое из современных автору литературных направлений теоретически осмысляет эта «Школа». Страстный почитатель Гердера, сторонник Ф. Г. Якоби, противник Канта и Фихте, Жан — Поль обосновывает свое особое место в литературных спорах начала XIX в., хотя многие грани его творчества, и прежде всего пафос отказа от всякой нормативности, и ставят его если не в один ряд, то где — то поблизости от романтиков. Эстетику Жан — Поля нельзя оценивать однозначно как романтическую, но несомненно, что «Приготовительная школа эстетики» — произведение романтической эпохи.

Громкая популярность у современников сменилась почти полным забвением писателя на протяжении целого столетия после его смерти. Но в XX в. начинает возрастать интерес и к его причудливой прозе, и к его своеобычной эстетике.

Творческий путь Фридриха Гельдерлина (1770–1843) охватывает относительно недолгий отрезок времени — с 1792 до 1804 г., когда духовное развитие поэта было преждевременно прервано психическим расстройством. По времени творчество Гельдерлина совпало с годами активной деятельности Гёте и Шиллера и начальным этапом романтизма, и самого поэта часто рассматривают в русле явлений «между классицизмом и романтизмом». Великие веймарцы, однако, не приняли его в свой круг. Шиллер, правда, содействовал публикации стихотворений Гельдерлина и романа «Гиперион», но Гёте ограничился советами, свидетельствовавшими о полном непонимании творческих устремлений молодого поэта. Оба они были склонны видеть в Гельдерлине последователя штюрмерства и со своих новых позиций осуждали его субъективизм. Между тем субъективизм Гельдерлина нес в себе иное качество. Это было не возвращение к «Буре и натиску», а утверждение нового, романтического мироощущения. Культ античности, характерный для Гельдерлина, давал повод для соотнесения его творчества с системой веймарского классицизма. Однако у Гельдерлина — иное восприятие античной мифологии, чем в «Богах Греции» Шиллера или в «Ифигении в Тавриде» Гёте.

Винкельмановскому идеалу «благородной простоты и спокойного величия», которому во многом следовал Гёте, шиллеровскому убеждению в невозвратимости античной красоты, его теории эстетического воспитания Гельдерлин противопоставил активное утверждение гуманистической программы, в которой античные образы осмыслялись в свете идей и принципов Французской революции. Древнегреческие мифы у Гельдерлина органически переплетаются с мифами, которые создавали французские революционеры. Исследователями творчества поэта (в частности, Н. Я. Берковским) отмечалась эта особенность образной системы его лирики: «Гимн человечеству» (1791), «Гимн дружбе» (1791), гимны свободе (1790–1792) напоминали не только патетику речей в Конвенте, но и организовывавшиеся якобинцами республиканские праздники в честь Верховного существа, в честь Свободы и Разума.

Многими нитями творчество Гельдерлина связано с традициями Руссо. В контексте «Гимна человечеству» он осмысляет Руссо как предшественника революции; идеи «Общественного договора» естественно вписываются в концепцию героической античности. Наконец, в русле той же традиции Гельдерлин разрабатывает свою концепцию природы. Природа выступает у него и как критерий для оценки человеческого поведения, и как изначальная стихия, космос, внутри которого человек существует, то отрываясь от него, то возвращаясь к нему.

Идеал Гельдерлина — универсальная гармоническая личность. Но осознание недостижимости этого идеала в послереволюционном обществе обусловливает глубокий трагизм миросозерцания поэта. Вместе со всеми романтиками он сурово судит это общество, называя его в письме к брату в сентябре 1793 г. «развращенным, рабски покорным, косным»: «…я люблю человечество грядущих столетий».

Образная система Гельдерлина сложна и, как правило, не допускает однозначного истолкования. Лейтмотив ее — романтическое противостояние идеала и действительности, причем трагическое звучание этого лейтмотива с годами усиливается. В этом резкое отличие Гельдерлина от современных ему романтиков иенской школы с их пафосом универсальности и верой в могущество искусства.

С наибольшей полнотой трагическое мироощущение Гельдерлина выражено в романе «Гиперион» (т. 1 — 1797, т. 2 — 1799). Это в значительной мере итоговое произведение вобрало в себя весь исторический опыт поэта, все главные проблемы, волновавшие его на протяжении целого десятилетия. Герой романа Гиперион видит свое призвание в том, чтобы утвердить высокие принципы гуманности и свободы, равенства и братства всех людей, мечтает о возрождении самых высоких этических норм, завещанных героями античных городов — республик. «Не знать меры в великом, хоть твой земной предел и безмерно мал, — божественно» — эти слова поставлены эпиграфом к роману.

Героя и героиню (Диотиму) отличает максимализм чувств и стремлений, который, однако, таит в себе и опасность неразрешимого конфликта. Реальная жизнь вскоре жестоко разбивает иллюзии. Разочарование героя романа сродни разочарованию шиллеровского Карла Моора. Гиперион порицает себя за попытку «насаждать рай с помощью шайки разбойников».

Гельдерлин очень скуп в изображении внешних событий. Иногда «Гипериона» сравнивают со «Страданиями юного Вертера». Но сходство здесь лишь внешнее — роман в письмах; различие — в мировоззрении, художественном методе, типе героя. Самый характер конфликта у Гельдерлина иной, чем у Гёте, и главная идея иная, чем у Шиллера. Гиперион противостоит не только миру социального зла, но и всей реальной действительности. Если личное счастье Вертера разрушено замужеством Шарлотты, то любовь Гипериона и Диотимы — трагическим несоответствием между идеалом и действительностью; препятствие счастью — не соперник и не конкретная общественная система, а неустроенность самого мира, в котором человеческая личность не может раскрыть заложенных в ней возможностей.

Фрагменты трагедии «Смерть Эмпедокла» сохранились в трех вариантах 1798–1800 гг. (опубл. 1846). В образе древнегреческого мыслителя, притязавшего на роль пророка, на божественность, романтик Гельдерлин подчеркивает героическое одиночество мыслителя, конфликт с не понимающим его миром и, наконец, идею слияния человека с природой, реализуемую в необычной смерти героя. Однако концепция трагедии об Эмпедокле не сложилась у поэта до конца, и произведение осталось незавершенным.

Творчество Гельдерлина не получило достойного отклика у современников. Хотя некоторые его идеи были близки исканиям иенцев (прежде всего, идея универсальности), ни эллинизм его, ни пафос борьбы за счастливое будущее не были ими поняты и приняты. Еще более чужд оказался Гельдерлин гейдельбержцам, в особенности их националистическим устремлениям.

В целом ранний романтизм таил в себе неразрешимое противоречие: романтическая ирония подразумевала не только преодоление всего конечного, связанного с реальным миром, она подрывала и основы романтического идеала. На глазах рушился оптимизм ранних романтиков.

Трагизм общественно — исторической ситуации в Европе начала XIX в. отчетливо отразился не только у романтиков, но и в позднем творчестве Фридриха Шиллера. Немногие годы, которые ему оставалось прожить в XIX в., были насыщены напряженной творческой работой, поисками новых тем и новых художественных средств для их разработки. При этом Шиллер, оставаясь в целом на просветительских позициях и признавая историческое значение происшедших социальных перемен («сокрушились старых форм основы», — писал он в стихотворении 1801 г. «Начало нового века»), одновременно испытывал смятение перед действительностью, которая уже не оставляла места для просветительских иллюзий («И на всей земле неизмеримой десяти счастливцам места нет»).

Шиллер активно отвергал принципы романтической школы, не раз выступал против иенцев, высмеивая в «Ксениях» братьев Шлегелей. Можно понять, что ученик Канта не принимал субъективного идеализма Фихте, что поклонник античной гармонии настороженно относился к разрушению этой гармонии. В произведениях и теоретических высказываниях ранних немецких романтиков Шиллер видел только художнический произвол, а не эстетическую систему, продиктованную потребностями времени. Но суждения Шиллера о романтиках далеко не определяли сути самих внутренних связей его мировоззрения и творчества, в частности поэтического, с романтизмом.

Происходит сложный процесс, в ходе которого выявляется, что веймарский классицизм (именно в его шиллеровском варианте) предвосхищал эстетику романтизма отдельными гранями и учением о высокой роли искусства, и в особенности идеей эстетического воспитания, провозглашенной Шиллером. Не случайно поэтому немецкие демократы 30‑х годов XIX в., объявившие о конце «художественного периода» в немецкой литературе, объединяли в этом понятии и веймарский классицизм, и романтизм. А в России В. Г. Белинский вообще относил Шиллера к романтикам (чему в немалой степени способствовали переводы В. А. Жуковского).

Существенно и то, что эстетическую теорию братьев Шлегелей подготовила концепция наивной и сентиментальной поэзии, сформулированная Шиллером в 1795 г. Современный художник, по словам Шиллера, или критикует действительность, не отвечающую идеалу (в сатире), или выражает тоску по идеалу (в элегии). Если исходить из этой терминологии, то «элегический» подход характеризует и многие произведения романтической поэзии, поскольку тема разлада между идеалом и жизнью — одна из центральных в романтизме. «Элегическое» (точнее, трагическое) мировосприятие проявляется во многих стихотворениях позднего Шиллера: «Кассандра» (1802), «Торжество победителей» (1803), «Путник» (1803). В частности, в «Торжестве победителей» — одном из шедевров его поздней лирики — есть свой трагический смысл, ибо победа окрашена и горечью потерь, и тревогой за будущее.

Шиллер — драматург продолжает свои поиски, начатые в середине 90‑х годов, учитывая и опыт романтизма. После психологической драмы «Мария Стюарт» (1800) он создает романтическую трагедию «Орлеанская дева» (1801). Система художественных образов в этой трагедии полемически заострена против всего замысла ироикомической поэмы Вольтера. Если французский просветитель дегероизировал легендарный образ, то Шиллер вновь возводит Жанну д’Арк на героический пьедестал, сохраняя и даже усиливая при этом все чудесное и фантастическое в ее истории. Это был единственный эксперимент Шиллера — драматурга в жанре драмы с фантастической мотивировкой. И впервые Шиллером была с такой масштабностью поставлена национальная тема. Вместе с «Гиперионом» Гельдерлина «Орлеанская дева» предвосхищала проблематику многих произведений первой трети XIX в., связанных с национально — освободительными движениями.

«Мессинская невеста» (1802) Шиллера — трагедия с хорами, причем хор выступает в двух разных функциях: то он как бы созерцает и размышляет со стороны, вне пьесы, но в общении со зрителем; то является как лицо действующее, представляющее определенные группы населения Мессины. Одновременно в жанровом отношении эта «драма судьбы» близка к «трагедиям рока» романтиков.

Статья с обоснованием роли хора, предпосланная драме, — важный теоретический документ в наследии Шиллера. Драматург выступает равно как против романтического произвола, так и против стремления «подражательно воспроизводить действительность». При этом Шиллер отнюдь не стремится к реставрации структуры античного спектакля, в чем его нередко упрекали; наделяя хор двумя функциями, он предлагает обновить современный театр и обогатить средства его воздействия на зрителя. Б. Брехт в рассуждениях об «эпическом театре» ссылался, в частности, на эту статью.

Одна из вершин поздней драматургии Шиллера — «Вильгельм Телль» (1804). Особенности сюжета, связанного с изображением народного восстания, потребовали поисков новой структуры драмы. Еще за два года до ее создания Шиллер размышлял над этой структурой, ставя перед собой цель (об этом он писал Г. Кёрнеру 9.IX.1802) — «наглядно и убедительно показать на сцене целый народ в определенных местных условиях, целую отдаленную эпоху и, что главное, совершенно местное, почти индивидуальное явление». Мастерство воспроизведения швейцарского «местного колорита» — еще один пример стремительного движения Шиллера, его неустанных поисков, непрерывного обновления художественных средств. В предисловии к «Мессинской невесте» он отстаивал право художника на условность, «Вильгельм Телль» наименее условная из всех его драм.

Историческая по сюжету, драма вместе с тем являлась живым и страстным откликом на события последнего 15-летия. При всей противоречивости своего отношения к Французской революции, Шиллер сумел почувствовать, что события за Рейном, и прежде всего выход на арену народных масс, опрокидывали старые представления о движущих силах истории. В финале драмы старый дворянин Аттингаузен, узнав, что крестьяне поднимаются на борьбу против австрийцев без поддержки рыцарства, «в величайшем удивлении» произносит знаменательные слова: «…иные силы впредь к величию народы поведут».

В «Орлеанской деве» героиня говорила от имени народа, но одновременно и возвышалась над народом как личность исключительная, действовала, исходя из собственной воли. В драме «Вильгельм Телль» главенствуют представители самого народа. Вильгельм Телль даже не присутствует на Рютли и лишь позже присоединяется к народному движению, убивая австрийского наместника и тем самым выполняя волю своих сограждан.

«Вильгельм Телль» — последняя законченная драма писателя. Смерть прервала его работу над драмой из русской истории «Дмитрий». Самозванец Дмитрий у Шиллера — трагический герой, ибо сначала он был искренне убежден, что он сын Ивана IV, и узнает правду о своем происхождении уже на подступах к Москве. Написанные Шиллером два акта и план последующих свидетельствуют о масштабности замысла, связанного с проблемой власти и взаимоотношений правителя и народа.

Структура шиллеровской драмы непрерывно менялась, происходили существенные сдвиги и в самом методе изображения человеческого характера. Но независимо от этого на протяжении всего своего творческого пути Шиллер стремился представить героя — носителя той или иной положительной программы, выразителя просветительского идеала. Именно в этом смысле Шиллер называл себя идеалистом.

В своем позднем творчестве Шиллер не избежал влияния той общественной и идеологической ситуации, которая порождала романтизм. Но это влияние не сделало его романтиком — он достаточно прочно был связан с комплексом просветительских идей.

Шиллер противостоял всем влияниям, но, оставаясь самобытным художником, впитывал в себя многое из художественных открытий своих современников, прежде всего Гёте с его стихийным тяготением к реализму. В частности, сравнивая «Вильгельма Телля» с трилогией о Валленштейне, нельзя не отметить углубление историзма, преодоление черт рационализма, столь характерного для Шиллера 90‑х годов XVIII в. Художественный метод «Вильгельма Телля» многими аспектами предвосхищает критический реализм XIX века.

Влияние творчества Шиллера, и в первую очередь его драматургии, на общественное сознание было огромным. В театрах многих стран находила свой живой отклик прежде всего патетика, связанная с образами программных героев. В России XIX в. Шиллер стал, по словам Н. Г. Чернышевского, «участником умственного развития». В первые годы Советской власти большой общественный резонанс в советском театре вызывали его ранние драмы.

Сложная общественная и идеологическая ситуация сложилась в Германии в годы освободительной войны против Наполеона (1806–1813). Война против французских оккупантов была справедливой, национально — освободительной. Но велась она под руководством феодальных правителей. Под девизом «С богом, за короля и отечество» осуждалось все французское, в том числе и революция, так напугавшая немецких консерваторов. Именно в эти годы складывается идеология национализма, сыгравшая впоследствии столь роковую роль в германской истории. Вот почему Гёте не поддержал освободительной войны, а Жан — Поль Рихтер, Фридрих фон Цельн и Фридрих Бухгольц хотели, чтобы освободительная война завершилась также и внутренними реформами. Но многие не избежали влияния националистической идеологии, более того, внесли немалый вклад в ее утверждение. Так, Г. фон Клейст в «Катехизисе немцев» призывал ненавидеть Наполеона и всех французов.

Самым популярным поэтом освободительной войны был Теодор Кёрнер (1791–1813), поэт — воин, участвовавший в боях в составе отряда «черных стрелков» полковника Лютцова и павший на поле боя. В его стихотворениях звучат патетические призывы к истреблению французов — во имя утверждения того правопорядка, который существовал в Германии. Посмертно его военная лирика была опубликована в сборнике «Лира и меч» (1814).

Сложный комплекс идей представляет наследие поэта и публициста Эрнста Морица Арндта (1769–1860). Его публицистическая деятельность в начале века навлекла на него неудовольствие прусских властей, потому что он выступал за ликвидацию крепостничества там, где оно еще сохранялось, критиковал филистерство, верноподданничество, аполитичность. Однако в годы войны позиция Арндта была компромиссной — единство немцев мыслилось им не только как единство немецких земель, но и как единство немцев всех сословий. В то же время решения Венского конгресса он встретил критически.

В целом лирика и публицистика освободительного движения оставила определенный след в истории немецкой поэзии XIX в. Поэты стремились говорить от имени народа и для народа, поэтому их песни получали широкое распространение. А в последующие годы некоторые из этих песен начали звучать уже как призыв к демократическому обновлению Германии. Так, «Отечество немцев» Арндта пели на венских баррикадах 1848 г.

С периодом освободительной войны связано определенными аспектами творчество Фридриха де ля Мотт Фуке (1777–1843). Во всяком случае, именно в эти годы — точнее, с 1800 по 1816 г. — его произведения о немецком средневековье пользовались наибольшей популярностью, отвечая настроениям общего национального подъема. Автор многочисленных романов, сказок, новелл, он, однако, очень быстро утратил контакт с читателями, ибо этот певец рыцарства был лишен элементарного чувства времени; большую часть им написанного историки литературы относят к тривиальной литературе романтизма. Вместе с тем его «донкихотство», вызывавшее улыбку у Гейне, не было эстетической позой, — он искренне был предан своему романтическому идеалу, создавая своеобразный миф о средневековье с его рыцарским кодексом чести.

Из огромного наследия Фуке в немецкую литературу вошли лишь немногие новеллы и сказки; среди них мировую известность получила повесть «Ундина» (1811), поэтическая сказка о любви русалки к рыцарю.

Особое место в литературном движении первого десятилетия XIX в. занимает творчество драматурга и новеллиста Генриха фон Клейста (1777–1811). В историю немецкой литературы он вошел как трагичнейший из романтиков.

Категория трагического в мировоззрении романтиков вытекала из самой концепции личности, противостоящей враждебному внешнему миру. Эта концепция, как уже отмечалось, была порождена эпохой революции. Катастрофичность перехода от иллюзий к суровой действительности определила существенные черты и в мировоззрении Клейста. Пребывание в Париже (1803) усилило его отвращение к буржуазной цивилизации, и он мечтал о патриархальной идиллии в духе Руссо. Но в самом его творчестве не было ничего похожего на идиллию — наоборот, оно было перенасыщено неразрешимыми конфликтами и катастрофами.

При жизни Клейста многие его драмы не получали признания и театры их не ставили. Так, Гёте, руководитель Веймарского театра, по существу, отверг Клейста — драматурга, не приняв прежде всего его надломленности и иррациональности. «Во мне писатель этот, при чистейшей с моей стороны готовности принять в нем искреннее участие, возбуждал всегда ужас и отвращение, наподобие прекрасно созданного от природы организма, охваченного неизлечимой болезнью». Приходится признать, что великий Гёте не сумел оценить огромность таланта Клейста только из — за того, что ему были чужды многие идеи и образы писателя. Клейст действительно был своего рода антиподом Гёте, и это особенно наглядно выявляется в его драме «Пентесилея» (1808), написанной на античный сюжет.

Трактовка античности у Клейста резко отличается от ее трактовки в классицистической и просветительской традиции. Конечно, античность Винкельмана и веймарского классицизма не была подлинной греческой древностью — она была во многом условной и идеализированной. Но Клейст «варваризирует» свою героиню и вводит такие характеры, которые поистине могли вызвать у Гёте только ужас. Захваченная порывом неистовой страсти к Ахиллу, Пентесилея, однако, не может его победить в открытом бою и, потерпев поражение, натравливает на него собак. Патология, безумие героини поданы натуралистически — обнаженно. Античность как форма выражения трагического появляется и в другой пьесе — «Амфитрион» (1807), во многом полемичной по отношению к Плавту и Мольеру, писавшим на этот сюжет. Тем самым оспаривается концепция античности не только веймарской, но и раннеромантической: для Ф. и А. В. Шлегелей с античностью были связаны понятия целостности, гармонии, радости.

Две трагедии написаны Клейстом на сюжеты из эпохи средневековья: «Семейство Шроффенштейн» (1803), «Кетхен из Гейльбронна» (1810). Первая близка по жанру «трагедии рока», вторая является драмой — сказкой, в центре которой идеальный образ дочери оружейника из Гейльбронна Кетхен, охваченной роковой, как и у Пентесилеи, любовью к рыцарю графу фон Штралю. Но, в отличие от Пентесилеи, Кетхен идет на любые унижения, сохраняя верность и преданность любимому. В этом прославлении верности не только выразился максимализм чувства, но и слышны отзвуки феодальных этических норм. Таким образом, пьесу нельзя оценивать по законам исторического жанра. Правда, многие участники изображаемых событий несут на себе приметы эпохи, но развитие драматургического конфликта определяется героиней, принадлежащей другому миру — миру легенды или сказки. Эта сказочность образа, конечно, далека от фольклорной: Кетхен — героиня литературной сказки, воплощение романтической концепции мира и человека. Вещие сны, предчувствия составляют органическую часть романтической мотивировки действия.

Комедия «Разбитый кувшин» (1808) Клейста выпадает из всего его драматургического творчества, исполненного трагизма. Содержание комедии — судебное разбирательство по иску Марты Рулль, касающемуся разбитого кувшина. Клейст виртуозно владел искусством комедийной интриги. В ходе судебного разбирательства проигрываются разные варианты событий (например, три версии пропажи судейского парика). Историки литературы нередко безоговорочно относят эту комедию к реализму, ссылаясь на ее сочный бытовой колорит, реалистическую мотивировку конфликта, живой разговорный язык, социальные типы. И все же неправомерно видеть в ней лишь реалистическую сатиру на судопроизводство. Структура комедии сложнее. Многозначная символика кувшина, ирония, пронизывающая весь ход действия, дерзкая игра версиями позволяют говорить о романтической природе комического в этой пьесе.

Вторжение войск Наполеона Клейст пережил болезненно и как публицист («Катехизис немцев»), и как поэт, заняв самую непримиримую националистическую позицию. В драме «Битва Германа» (1808) он воспроизвел эпизод из древней истории так, что было совершенно очевидно, что под римлянами надо подразумевать современных французов. Клейст создавал эту драму, стремясь поднять немцев на борьбу, при этом он обрисовал вождя германцев беспощадным и жестоким, не признающим никаких правил войны, когда речь идет об истреблении врагов.

События в последней трагедии Клейста «Принц Фридрих Гомбургский» (1810) происходят в 1675 г., когда после победы над шведами началось возвышение Пруссии. Курфюрст Фридрих Вильгельм представлен в трагедии мудрым и в конечном счете справедливым, а герой, принц Гомбургский, безгранично предан курфюрсту и готов принять от него смертный приговор. Смысл трагического конфликта сводится к вопросу: в чем состоит подлинная верность — в сознательном служении делу государя или в беспрекословном слепом подчинении его повелениям. Решение его неоднозначно: Клейст не поднимается до осуждения самодержавного произвола, но и не может принять бездушного формализма государственной и военной машины.

Значителен вклад Клейста в историю немецкой и европейской новеллы. Художественные открытия немецких романтиков наряду с лирикой особенно заметны в этом жанре. Клейст стоит у его истоков. Он создал новеллу необычайной эмоциональной силы, превратив историю случая, «новость» (по терминологии Гёте) — в произведение, где социальный и этический конфликт доведен до величайшего трагического напряжения.

Новелла «Обручение в Сан — Доминго» (1811) примечательна обращением к сюжету, связанному с революцией во Франции, и потому дает возможность проследить истоки трагической концепции автора. Немецкий романтик увидел в ходе событий на острове подтверждение своих сомнений и разочарований. По мнению Клейста, Конвент необдуманно принял решение, ибо, развязав страсти, не только не утвердил принципов справедливости, но поколебал весь нравственный миропорядок. Сама абсурдность финала — герой убивает любимую и любящую его девушку — подчеркивает трагическую неустроенность современного мира, когда, по мнению Клейста, утрачены нормальные критерии человеческого поведения, доверие между людьми подорвано и человек оказывается полностью беззащитным.

В новелле «Землетрясение в Чили» (1807) события отодвинуты в прошлое, обстоятельства рисуются исключительные. Всеобщая катастрофа — землетрясение 1647 г. — неожиданно приносит освобождение героям новеллы: юноша Херонимо освобождается из разрушенной тюрьмы, а его любимая Хосефа выходит из развалин монастыря. Но толпа верующих испанцев зверски расправляется с двумя невиновными молодыми людьми. Круг замкнулся: можно спастись среди рушащихся каменных зданий, но нельзя спастись от судьбы, которая на этот раз своим орудием избрала людей, фанатически убежденных, что именно еретики повинны в сотрясении земной коры.

Повесть «Михаэль Кольхаас» (1810) — широкое историческое полотно, и в ход событий вовлечены многие исторические деятели: Мартин Лютер, курфюрст Саксонский и другие. Реалии эпохи, социальные типы, характерные для Германии XVI в., дают повод говорить о чертах реализма. Однако трагический конфликт повести связан с романтическим восприятием послереволюционной действительности. Есть известная связь между «Михаэлем Кольхаасом» и «Принцем Фридрихом Гомбургским» (написаны они примерно в одно время) — в обоих произведениях исследуется вопрос о праве и долге человека.

Клейст уже на первой странице представляет своего героя как «одного из самых справедливых и одновременно одного из самых страшных людей своего времени», которого «чувство справедливости сделало убийцей и разбойником». Когда юнкер Венцель фон Тронка нанес герою ущерб и оскорбил его слугу, Кольхаас подал жалобу на своевольного феодала, требуя справедливости. Не добившись ее, Кольхаас вознегодовал и начал сам вершить суд. Вокруг него формируется отряд мстителей, достаточно сильный, чтобы осадить целый город. Но, в отличие от деятелей недавней крестьянской войны, Кольхаас не помышляет об уничтожении и феодальных правителей, более того, он хочет именно от них добиться справедливости. В финале повести эта справедливость торжествует формально: по решению суда Кольхаасу возвращают лошадей, отобранных у него юнкером Тронка, но тут же его, как бунтовщика, предают казни. (Эта ситуация парадоксального приговора в несколько ином варианте была потом повторена Гюго в романе «Девяносто третий год» в сцене с Лантенаком и человеком, героически спасшим пушку на корабле.)

Историки литературы высказывают по поводу концовки разные мнения: одни говорят, что Клейст критикует феодальный произвол, сочувствуя справедливому гневу Кольхааса; другие усматривают в финале идеализацию феодального правителя. Но содержание повести нельзя оценивать прямолинейно, в центре ее не критика той или иной социальной системы, а этическая проблема, проблема личности, которую Клейст осмыслял в свете исторического опыта конца XVIII — начала XIX в. Его пугает стихия бунта, хотя он и разделяет пафос искания справедливости, которым одержим его герой. Парадоксальность финала подчеркивает неразрешимость конфликта между человеком и государственными институтами. Это лишь один из аспектов трагического мировосприятия Клейста. Свое величие Клейст — новеллист и Клейст — драматург обрел благодаря мастерскому изображению трагических конфликтов, душевных борений героя, вовлеченного в круговорот общественных противоречий, часто оказывающегося, говоря современным языком, в «пограничной ситуации».

Освободительная война против Наполеона вызвала к жизни комплекс идей, существенно отличавшихся от суждений и взглядов романтиков иенской школы. Теперь на первый план выдвигаются понятия нации, народности, исторического сознания. Своеобразным центром романтического движения в первом десятилетии XIX в. стал Гейдельберг, где образовался кружок поэтов и прозаиков, представлявших новое поколение романтиков и проявлявших повышенный интерес ко всему немецкому, истории и культуре. Этот интерес нередко приобретал националистический характер. Антифранцузские настроения сочетались с идеей национальной исключительности, осуждение Наполеона — с неприятием Французской революции. Но национальная идея в то же время и оплодотворяла немецкую культуру. Романтики второго этапа разбудили интерес к национальной старине. В эти годы публикуются и комментируются памятники средневековой немецкой литературы. Выдающейся заслугой гейдельбергских романтиков явилось обращение к народной песне. Сборник песен «Волшебный рог мальчика» (1805–1808), опубликованный А. фон Арнимом и К. Брентано, вызвал большой резонанс в стране, его одобрил Гёте. Гейдельбержцы продолжили инициативу Гердера, однако с весьма существенным коррективом: Гердера интересовали «голоса народов», Арним и Брентано были сосредоточены исключительно на немецкой национальной народно — песенной традиции. (Следует отметить, что значительную часть сборника составляли авторские стихотворения, принадлежавшие малоизвестным, забытым к тому времени поэтам XVI–XVII вв.; однако их включение в сборник имело свои основания — они были широко распространены и часто воспринимались как народные песни.)

Тематический состав сборника был достаточно широким: песни любовные и бытовые, солдатские, разбойничьи, песни о монахинях. Немногие песни социального протеста соседствовали с религиозными, утверждавшими покорность судьбе. Разумеется, фольклор запечатлел и бытующие в народе предрассудки и настроения, порожденные страхом перед силами природы и перед феодальными властителями; вместе с тем проявилась определенная тенденциозность в отборе текста, отразившая консервативные умонастроения составителей. Сословно — цеховой строй средневековья, патриархальные отношения в сочетании с устойчивыми нормами нравственного поведения представлялись им идеалом в сравнении с современным обществом, отмеченным борьбой эгоистических интересов и девальвацией этических норм. Поэтому Арним и Брентано отдавали предпочтение песням, в которых и были запечатлены черты патриархального уклада, исконно немецкого, по их представлению. Но все же в этих песнях выражены чувства и настроения бесчисленных поколений, и Гейне мог с полным правом сказать, что в них «бьется сердце немецкого народа».

Еще более широкий отклик во всем мире получили «Детские и семейные сказки», изданные братьями Якобом (1785–1863) и Вильгельмом (1786–1859) Гримм (т. 1 — 1812, т. 2 — 1815; состав и текст в окончательной редакции — 1822). Тематика сказок в полной мере отражала тот многогранный художественный мир, который сложился на протяжении веков в народном сознании. Здесь были и сказки о животных, и волшебные сказки, и сказки, в разных ситуациях сталкивающие умного, доброго, смелого сказочного героя (часто это простой крестьянин) с его противниками как в человеческом облике, так и в обличье разных чудищ, воплощающих злое начало мира.

В собрании братьев Гримм меньше, по сравнению с собраниями сказок других народов, сатирических сюжетов. Есть основания предполагать, что в отдельных случаях составители отказывались от обличительных вариантов, предпочитая тексты, в которых моральная идея преобладала над социальной.

Братьям Гримм пришлось решать трудную текстологическую задачу, определяя, в какой мере должна быть сохранена исконная древняя форма сказки и в какой мере она отвечает нормам современного литературного языка. Гриммы не считали себя лишь собирателями и публикаторами: будучи знатоками истории языка и национальной культуры, они не только комментировали тексты, но и придавали им такую стилистическую форму, которая сделала их собрание выдающимся литературным памятником эпохи романтизма. Поэтому сказки братьев Гримм не стали этнографическим раритетом, интересующим только специалистов. Они являются неотъемлемой частью немецкой литературы.

Заслуги братьев Гримм в истории немецкой культуры многогранны: они изучали средневековую литературу, мифологию германских народов, заложили основы немецкого языкознания. Якоб Гримм начал в 1852 г. выпуск академического словаря немецкого языка — издания, на которое не хватило одной жизни и которое было закончено лишь в 1961 г., Академиями наук в Берлине (ГДР) и Гёттингене (ФРГ).

Обращаясь к национальному прошлому, гейдельбергские романтики неизбежно проецировали в него волновавшие их проблемы современности. Выразительным примером может служить проза Ахима фон Арнима (1781–1831), который вошел в историю немецкой литературы и как оригинальный новеллист, и автор двух романов: «Бедность, богатство, вина и искупление графини Долорес» (1810) и «Хранители короны» (1817). Выходец из старинного дворянского рода, Арним трагически переживал упадок своего класса. Его творчество отразило тоску по патриархальному прошлому, поиски в нем позитивных нравственных ценностей, которые он хотел бы противопоставить современности. Но вместе с тем, как вдумчивый художник, Арним не мог не видеть неотвратимости происходивших перемен. Опыт послереволюционных лет убеждает его в том, что старый режим нельзя возродить, а в самой Германии он не видит реальных сил, способных сплотить нацию, — отсюда романтическая мечта о духовном ее прозрении и возрождении. Эта проблематика образует идейную основу романа «Хранители короны». Действие его происходит в начале XVI в., в годы царствования императора Максимилиана Габсбурга, но исторический фон весьма условен. Роман Арнима — и выражение романтической мечты о том, что восстановление империи Гогенштауфенов могло бы вернуть Германии утраченное величие, и вместе с тем признание полной несостоятельности этой мечты.

Среди новелл Арнима наибольшей известностью пользуется «Изабелла Египетская» (1812), фантастическая новелла. В полуисторический — полуфантастический фон вписано романтическое повествование о трагической любви цыганки Изабеллы и Карла V. Через всю новеллу проходит мысль о непрочности человеческого жребия. Человек — игрушка случая и своих страстей, свобода его воли относительна, даже если речь идет о таком властителе, как Карл. По мысли Арнима, главный грех Карла в том, что он слишком прислушивался к голосу нечистой силы — альрауна, искавшего для него клады. Антибуржуазная тема у Арнима, как и у многих других немецких романтиков, мистифицирована. «Горе нам, потомкам его эпохи!» — восклицает автор, как будто злосчастный альраун предопределил победу денежных интересов в XIX веке. «Достоверные следствия Арним выводит из недостоверных причин» (Н. Я. Берковский).

Исторический колорит — хотя и в ином освещении — имеет новелла «Рафаэль и его соседка» (1824), новая для романтиков полемическая транскрипция образа «божественного Рафаэля». Рафаэль, как и у Вакенродера, — гениальный мастер, владеющий удивительным даром воплощения «неземного» духа. Но у Арнима на этот образ наслаиваются идейные реминисценции из шлегелевской «Люцинды», которые в данном случае отчасти способствуют воссозданию более верного исторического колорита, ибо передают одну из важных граней ренессансного мироощущения — реабилитацию плоти. Однако целостность гуманистического идеала поставлена под сомнение. Рафаэль оказывается между двумя женщинами: очень земной, чувственной Гитой и возвышенной Бенедеттой. В мотивировку событий автор вносит много иррациональных моментов; иррациональный характер принимает борьба между божественным и плотским началами и в душе Рафаэля, и в художественных образах, которые он создает. Арним отвергает тем самым энтузиазм Вакенродера и всей иенской школы по отношению к этой великой эпохе европейской культуры. Здесь, как и во многих других произведениях, консервативные убеждения мешают писателю исторически объективно оценивать прошлое.

С наибольшей остротой воплотил в своем творчестве основные тенденции гейдельбергской школы, ее взлеты и падения Клеменс Брентано (1778–1842) — поэт, прозаик и драматург. В атмосфере тех лет, когда он во время поездок на Рейн увлеченно прослушивал и записывал народные песни, готовя их к публикации, формировался и собственный поэтический голос Брентано. Его стихи и песни первого десятилетия века отмечены простотой и ясностью формы, музыкальностью. Но традиция народной песни в лирике Брентано — любовной и философской — сочетается с остродраматическим изображением судьбы человека. Так, рейнские впечатления вдохновили поэта на создание оригинальной баллады «Лоре Лей» (1802). Романтический образ рейнской красавицы колдуньи Лорелеи привлек внимание многих поэтов, создавших затем новые вариации на брентановский сюжет (Эйхендорф, Гейне, Жерар де Нерваль и др.). Баллада Брентано своими трагическими интонациями вписывается в общий контекст его любовной лирики. Стихотворения и песни о нарушенной верности, о любви утраченной или неразделенной тематически предваряют мотивы «Зимнего пути» В. Мюллера и «Лирического интермеццо» Гейне. Но, в отличие от Мюллера и Гейне, одиночество лирического героя, его отчуждение раскрывается у Брентано как роковая черта человеческого существования. И пожалуй, не было в Германии другого поэта — романтика, который бы так истово — и даже не трагически, а в интонации некоего умиротворяющего фатализма — трактовал тему смерти, как это делал Брентано.

Наследие Брентано — прозаика невелико, но представлено разными жанрами. В романе «Годви» (1801–1802) запутанный сюжет призван показать сложность самих человеческих судеб. Автор полемизирует с концепцией личности иенских романтиков, ставя под сомнение ее нравственный смысл. Среди новелл наиболее популярна трагическая «Повесть о славном Касперле и пригожей Аннерль» (1817), в которой автор придает черты фатальной неизбежности гибели двух влюбленных. Носителем народной мудрости выступает старая крестьянка, которая прославляет покорность воле божьей как главную добродетель.

Вскоре после завершения этой новеллы усиливаются религиозные настроения Брентано, он не только отказывается от творческой деятельности, но самое искусство объявляет греховным по своей природе. «Уже с давних пор я испытывал какой — то страх перед всякой поэзией, в которой художник выражает себя, а не бога», — писал Брентано Гофману в 1816 г. Эта мысль раскрывается в большом поэтическом цикле «Романсов розового венка» (завершен в 1810–1812 гг.). Она означала полное растворение в религиозной идее, разрыв всяких социальных связей, самоизоляцию, отказ от самостоятельности — по существу, отказ от романтической концепции личности, которая предполагала активное противостояние суверенного человеческого «я» окружающему миру. И само название многозначно: «Rosenkranz» — не только «розовый венок», но и «четки».

Литература в годы посленаполеоновской реакции. Гофман. Эйхендорф. Шамиссо. Гейне. Граббе. Поздний Гете

Годы 1815–1830 в Германии, как и во всей Европе, — глухое время режима Священного союза. В немецком романтизме в этот период происходят сложные процессы, существенно меняющие его характер. В частности, усиливаются черты трагизма, свидетельством чему является прежде всего творчество Эрнста Теодора Амадея Гофмана (1776–1822). Относительно недолгий творческий путь писателя — 1808–1822 гг. — охватывает главным образом время посленаполеоновской реакции в Германии. Как художник и мыслитель Гофман преемственно связан с иенской школой. Он развивает многие идеи Ф. Шлегеля и Новалиса, например учение об универсальной поэзии, концепции романтической иронии и синтеза искусств. Музыкант и композитор, автор первой романтической оперы («Ундина», 1814), художник — декоратор и мастер графического рисунка, Гофман как никто другой был близок к тому, чтобы не только осмыслить, но и практически осуществить идею синтеза. При этом музыка оценивается как «самое романтическое из всех искусств». «Лира Орфея отворила врата ада», — писал Гофман в статье о Бетховене. Эта мысль связывает его с Вакенродером; даже его программный образ художника — энтузиаста восходит к Вакенродерову Иосифу Берглингеру.

Вместе с тем творчество Гофмана в развитии немецкого романтизма представляет этап более обостренного и трагического осмысления действительности, отказа от многих иллюзий, свойственных иенским романтикам, кардинального пересмотра соотношения между идеалом и действительностью.

Ирреальный план у Гофмана утрачивает свое самодовлеющее значение, рушится иллюзия, что можно подменить действительность сказочным миром. Гофмановский герой (в отличие, например, от героя Новалиса) понимает, что нет никакой возможности укрыться от тягостной повседневности в выдуманном царстве мечты. Поэтому сама романтическая ирония как бы меняет направление. Иенцы были исполнены радостной убежденности в том, что романтическое «я» поэта способно возвыситься над действительностью, иронически снимая ее противоречия и создавая у читателя иллюзию абсолютной свободы. Герой Гофмана также иронически воспринимает окружающий мир и пытается вырваться из его оков, но писатель тут же иронизирует и над самим героем, понимая бессилие романтического «я» перед реальными противоречиями жизни.

Судьба человеческой личности остается, как и для других романтиков, центральной для Гофмана. Развивая идеи Вакенродера, Новалиса и других иенцев, Гофман сосредоточивает особенно пристальное внимание на личности художника, в которой, по его мнению, наиболее цельно раскрывается все то лучшее, что заложено в человеке и не испорчено корыстными побуждениями и мелочными заботами.

Новеллы «Кавалер Глюк» и «Дон Жуан» не только дают блестящий пример поэтического воспроизведения музыкальных образов — коллизии, там представленные, раскрывают важнейшую тему Гофмана: столкновение между художником и окружающей его пошлой средой. Эти новеллы вошли в книгу «Фантазии в манере Калло. Листки из дневника странствующего энтузиаста» (1814–1815). Эта тема проходит через многие произведения: художник вынужден служить тем, кто всем своим мироощущением, интересами, вкусами глубоко чужд настоящему искусству.

Художник для Гофмана — не профессия, а призвание. Им может быть человек и не занимающийся тем или иным искусством, но одаренный способностью видеть и чувствовать. Таков Ансельм из повести «Золотой горшок» (1814). Повесть имеет подзаголовок: «Сказка из новых времен». Это одна из тех трансформаций жанра, которыми литература обязана немецким романтикам. События развертываются в современной Германии, даже с точным обозначением города (Дрезден). Гофман не только вводит в сказку реалии немецкого быта, но и со свойственной ему зоркостью подмечает характерные черты социальной психологии персонажей: это и самодовольный чиновник на ниве просвещения — конректор Паульман, и его дочь Вероника, мечтающая стать «госпожой советницей», и почтительно — вежливый регистратор Геербранд. Все течение их жизни подчинено сложившимся понятиям и представлениям чиновничье — мещанского уклада. Поэтому так контрастно выделяется на их фоне студент Ансельм, мечтательный энтузиаст, до смешного неловкий среди реального мира. Именно вокруг Ансельма и создается мир чудес.

Фантастическое в сказке Гофмана принципиально отлично от фантастики новелл Тика или Арнима. Гофман не ищет здесь мистических связей между человеком и потусторонними силами. Чем невероятнее происшествие, тем очевиднее для читателя, что это плод неудержимого вымысла писателя, что это сказка. Не случайно в сказочных эпизодах так много смешного. Торжествует ирония, и функция ее многозначна. Ирония граничит с сатирой в изображении маленького мирка обывателей. Но ирония коснулась и программного гофмановского героя — поэта и фантазера Ансельма. В лукавой экстравагантности счастливого конца есть свой иронический смысл, заданный уже заглавием сказки. Читателю как бы предоставлена возможность или всерьез принять поэтический вымысел как антитезу убожеству окружающего мира, или заранее примириться с его абсолютной иллюзорностью, иронически оценивая романтическую мечту.

Очевидец последних сражений с наполеоновскими войсками в Дрездене и Лейпциге, Гофман приветствовал победу над французским императором. Вместе с тем он был весьма далек от националистических настроений. Победа в освободительной войне не породила у него никаких иллюзий, ибо принесла с собой реакционный режим Реставрации. В первой части «Фантазий в манере Калло» Гофман записывает знаменательные слова: «Какого художника занимали когда — либо политические события дня? Он жил только своим искусством и только с ним шел по жизни. Но тяжелое, роковое время зажало человека в железный кулак, и боль исторгает из него звуки, которые прежде были ему чужды». «Роковое время» посленаполеоновской реакции порождало в сознании художника, как и у многих других европейских романтиков, смятение, обостряло его трагическое мироощущение.

Роман «Эликсиры сатаны» (1816) — одно из наиболее трагических и вместе с тем наиболее противоречивых произведений Гофмана. Внешне он примыкает к традиции так называемого «готического романа» конца XVIII в.: авантюрный сюжет, запутанные отношения между персонажами, образ двойника, мотивировки, связанные с религиозной концепцией греха и искупления. Автор как бы балансирует на грани реальности и мистики, хотя в конечном счете каждое вмешательство темных сил получает пусть и несколько натянутое, но все же реальное объяснение.

И в то же время Гофмана отделяет от произведений Уолпола, Анны Радклиф и других авторов «готических романов» некая существенная грань. Как бы ни были важны в развитии сюжета многочисленные запутанные авантюры Медарда, более значимым и определяющим оказывается то, что происходит в смятенной душе героя, обуреваемой противоречивыми чувствами. Резкое противоречие между личностью и миром — главная коллизия в литературе романтизма — отмечено здесь роковой тайной: человеческая душа не может быть постигнута рационально, и поэтому от человека можно ждать любого поворота в поведении: от злодейства до самопожертвования.

Хотя роман написан в форме покаянной исповеди героя, речь в нем идет не столько о греховности человека, сколько о его зависимости от судьбы. Вместе с тем в романе «Эликсиры сатаны», по — видимому, был пройден до логического конца путь постепенного отхода Гофмана от оптимизма иенских романтиков.

Герцен выделял как одну из главных тем Гофмана (может быть, несколько преувеличивая ее значение) «дивные психические явления», подразумевая при этом не безумие гофмановских героев и тем более не безумие самого Гофмана, о чем любят распространяться некоторые ученые Запада. Речь идет о сложных проявлениях человеческой психики.

Немецкие романтики, в том числе и Гофман, проявляли большой интерес к психическим явлениям, которые тогда обозначались как «ночная сторона» души. В те годы выходило немало книг, в которых этот вопрос рассматривался с естественнонаучной (в том числе физиологической, медицинской) точки зрения. Биологи и психологи изучали явления так называемого «животного магнетизма». Большую популярность приобрели книги Г. Г. Шуберта «Размышления о ночной стороне естественных наук» (1808) и «Символика сна» (1814). Гофман был лично знаком с Шубертом, присутствовал на сеансах гипноза в клинике известного психиатра д-ра Маркуса (в Бамберге). Интерес к такого рода опытам был одной из форм познания человека, проникновения в тайны его душевного мира.

Однако существенно, что «дивные психические явления» получают у Гофмана трезвое реальное объяснение, с таинственного и страшного снимается тайна, как бы ни была относительна научная точность истолкования. «Все ужасное и страшное, о чем ты говоришь, произошло только в твоей душе, а настоящий внешний мир принимал в этом мало участия», — рассуждает Клара, героиня «Песочного человека» (1816). Она противостоит впечатлительному Натаниэлю, одержимому страхом пред неким таинственным Коппелиусом: «Коппелиус — злое враждебное начало, он может влиять так же страшно, как адская сила. Пока ты в него веришь — он существует: его сила заключается в твоей вере».

Нередко таинственные обстоятельства оказываются у Гофмана следствием запутанных реальных ситуаций. Так выглядят они в повести «Майорат». Борьба за старшинство и право наследования порождает вражду между членами семьи, приводит к отцеубийству и братоубийству. Цепь преступлений завершается гибелью рода. Все темные силы отождествляются с феодальным миром, который представлен рядом остро очерченных социальных типов. Восприятие действительности в ее социальном аспекте с годами усиливается у Гофмана.

Сказка «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер» (1819), как и «Золотой горшок», ошеломляет своей причудливой фантастикой. Программный гофмановский герой Бальтазар принадлежит к романтическому племени художников — энтузиастов, он обладает способностью проникать в сущность явлений, ему открываются тайны, недоступные разуму обыкновенных людей. В то же время здесь гротескно представлена карьера Цахеса — Циннобера, ставшего при княжеском дворе министром и кавалером ордена зелено — пятнистого тигра с двадцатью пуговицами. Сатира социально конкретна: Гофман обличает и механизм власти в феодальных княжествах, и социальную психологию, порождаемую самодержавной властью, и убожество обывателей, и, наконец, догматизм университетской науки. При этом он не ограничивается обличением конкретных носителей социального зла. Читателю предлагается поразмышлять над природой власти, над тем, как формируется общественное мнение, создаются политические мифы. Сказка о трех золотых волосках Цахеса приобретает зловещий обобщающий смысл, становясь историей о том, как доводится до абсурда отчуждение результатов человеческого труда. Перед властью трех золотых волосков утрачивают значение таланты, знания, моральные качества, даже любовь терпит крушение. И хотя сказка имеет счастливый конец, он, как и в «Золотом горшке», достаточно ироничен.

Смешное и трагическое сосуществуют, живут рядом и в романе «Житейские воззрения кота Мурра» (т. 1 — 1819, т. 2 — 1821), который считают вершиной творческого пути Гофмана. Причудливая композиция книги, представляющая параллельно биографию кота и историю придворной жизни в карликовом немецком княжестве (в «макулатурных листах из биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера») придает роману объемность, многомерность, тем более что в «макулатурные листы» вписывается несколько сюжетных линий.

Обширен сатирический план романа: критическому осмеянию подвергнуты придворные нравы — интриги, лицемерие, постоянное стремление скрыть за пышными условностями этикета и притворной вежливостью умственное убожество и моральную нечистоплотность, психология немецкого филистера, при этом филистера с претензиями. Одновременно это и своеобразная пародия на романтическое поветрие, когда романтизм становится модой или скорее позой, за которой прячется пошлость и духовная нищета. Можно сказать, что у Гофмана наряду с романтическим героем появляется и своего рода романтический «антигерой».

Тем значительнее на этом фоне вырисовывается образ программного героя — Иоганнеса Крейслера. Именно Крейслер в этом мире олицетворяет совесть и высшую правду. Носитель идеи справедливости, он проницательнее других и видит то, чего другие не замечают.

Рядом с Крейслером автор поставил второго художника — Абрагама Лискова, иллюзиониста и пиротехника, органного мастера и устроителя придворных празднеств. В связи с этим образом можно говорить о существенных изменениях в гофмановской концепции романтической личности: энтузиаст становится активным, непримиримым, он готов действовать во имя своих идеалов — даже прячет в своей трости кинжал.

Однако эпилог романа иронически снижается тем, что мы видим и другого Лискова, умиротворенного, далекого от какой — либо фронды.

Трагический аспект действительности — не единственный в восприятии Гофмана. Ему свойственно видеть «пестроту мира». Об этом свидетельствует самый замысел его обширной книги «Серапионовы братья» (т. 1–2 — 1819, т. 3 — 1820, т. 4 — 1821) — собрание очень разных по жанру новелл, объединенных обрамляющей новеллой, в которой выступает кружок четырех друзей, по очереди читающих свои произведения и представляющих, по сути дела, разные эстетические позиции. Рассказанная здесь история о том, как человек создал себе посреди реального мира свой мнимый мир, удалившись на жительство в лес и вообразив себя пустынником Серапионом, представляет целую эстетическую концепцию: иллюзия должна быть признана за действительность. Однако в спорах друзей — литераторов обозначается и противоположный принцип: основанием для любой фантазии непременно должна служить реальная жизнь.

Рамка «Серапионовых братьев» весьма условна: Гофман включил в нее рассказы разных лет, и между ними нет непосредственной связи. Среди них и новеллы на историческую тему («Дож и догаресса»), и ряд новелл о музыкантах и художниках («Фермата», «Артусова зала»), и лучезарно — праздничная сказка «Щелкунчик и мышиный король», прочно вошедшая в детское чтение и прославленная музыкой П. И. Чайковского.

Особого внимания заслуживает помещенная в «Серапионовых братьях» повесть «Мастер Мартин — бочар и его подмастерья» (1818) — романтическая идиллия, рассказывающая о средневековых ремесленниках. Тема ремесленного труда не была неожиданной ни для Гофмана, ни для немецкой литературы эпохи романтизма в целом. Она станет центральной и в романе позднего Гёте «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Образ странствующего подмастерья широко представлен в немецкой лирике от Эйхендорфа до Веерта. В повести «Мастер Мартин — бочар и его подмастерья» ремесло прославляется как искусство, ибо мастерство означает не только владение профессиональными навыками, но и умение создавать вещи по законам красоты. Создав в прежних своих произведениях целую галерею образов художников — энтузиастов, находящихся в трагическом конфликте с окружающим миром, Гофман нарисовал здесь картину гармонии труда, искусства и жизни. Идеализация ремесленного труда органически вытекает из романтического неприятия буржуазного мира.

На исходе жизни Гофман активно реагировал на политическую несправедливость. Как юрист он отказался признать законным судебное преследование ряда лиц по подозрению в неблагонадежности. В результате этого он сам попал под подозрение. В одной из последних его сказок — «Повелитель блох» (1822) — создан сатирический образ тайного надворного советника Кнаррпанти, разоблачающего мнимые преступления. Но история Кнаррпанти — только одна грань в этом повествовании. Стеклышко повелителя блох позволяет герою Перегринусу Тису особенно остро ощутить контраст между видимостью и сущностью в поведении людей. И тут возникает новая дилемма: что предпочтительнее — жестокая обнаженная правда или же радужные поэтические иллюзии, которые сложились в его собственном «я», — новая вариация на тему, блистательно раскрытую в истории Ансельма в «Золотом горшке».

Восприятие творчества Гофмана современниками не было однозначным. Голос Скотта, порицавшего «безумные фантазии» немецкого романтика, не был одинок. Строго осудил все иррациональное в романтизме Гегель, считавший, что «из искусства следует как раз изгонять темные силы, ибо в искусстве нет ничего темного, а все ясно и прозрачно. Введением сил, стоящих выше нашего понимания, поощряется лишь болезнь духа, а поэзия становится от этого туманной и пустой». Гегель при этом назвал Гофмана и Клейста как автора «Принца Фридриха Гомбургского».

Категорический приговор Гегеля в ходе дальнейшего развития литературы был убедительно опротестован. Среди тех, кто продолжал традицию Гофмана, обычно называют романтика Э. А. По, некоторых символистов и экспрессионистов XX в. Но для понимания художественного вклада Гофмана важнее оценка его такими писателями — реалистами, как Бальзак и Достоевский. Их привлекал в Гофмане глубокий подход к личности, изображение крайностей и противоречий в человеческом характере, раскрытие диалектики добра и зла, т. е. именно те «диссонансы», которые порицал Гегель.

Противоречие между идеалом и действительностью не всегда достигало в немецком романтизме трагического накала. Нетрудно выявить и другую тенденцию — умиротворения. Такое созерцательное восприятие мира характерно для творчества Иозефа фон Эйхендорфа (1788–1857). В начале своего писательского пути он был близок по умонастроению к гейдельбергским романтикам. Однако расцвет его творчества падает на более поздний период. Противопоставляя, как и все романтики, свой жизненный идеал окружающему миру, Эйхендорф в целом не переживал трагически этого разлада. Даже изображая печальные события (например, в цикле стихотворений на смерть своего ребенка), поэт находит ноты умиротворения. Оставаясь романтиком в годы, когда романтизм в Германии уже сошел со сцены, Эйхендорф не обнаружил в своем творчестве и сколько — нибудь заметной эволюции. Его концепция мира и человека, его система образов, поэтические средства были устойчивы на протяжении более четырех десятилетий.

В историю немецкой литературы Эйхендорф вошел прежде всего как выдающийся лирический поэт. Один из программных циклов его поэтического наследия — «Песни странствий»: первые из этих песен датированы 1810 г., последняя — 1850 г. Лирический герой цикла — странник, образ традиционный для немецкой лирики (можно вспомнить «Песни странника» Гёте); у Эйхендорфа он наиболее полно выражает его романтическое мировоззрение. Человек представлен в сокровенном общении с природой, она для него не просто прибежище от превратностей мира, но родной дом, а для художника и вдохновитель. Если у Брентано его «веселые музыканты» под праздничной маской скрывали боль и страдания, то у Эйхендорфа бродячие музыканты воплощают собой истинную свободу творчества и гармонию с природой. Только в пути, в странствованиях поэт и музыкант обретает истинное наслаждение своим творчеством — ему важнее, чтобы его слушали лесные птицы, чем жители городов, в праздном любопытстве сбегающиеся на звуки музыки. Природа у Эйхендорфа одухотворена, она «понимает» поэта, откликается на его заботы и тревоги. Эйхендорф — вдохновенный певец природы, и его песни странствий стали народными.

Образ странника нашел своеобразное преломление и в прозе Эйхендорфа. Повесть «Из жизни одного бездельника» (1826) — один из шедевров немецкой романтической прозы. Слово «бездельник», конечно, весьма условно и, по сути, иронично. Героем повести выступает юноша, отдаленно родственный «энтузиастам» Гофмана. Его «безделье» — романтическая антитеза практичности и рассудочности расчетливого мещанина. Он странствует, охваченный неудержимым стремлением видеть мир, ощущать себя свободным и раскованным под открытым небом — в лесу, в горах, на Дунае. Но, в отличие от Гофмана, Эйхендорф исключает и здесь какие — либо трагические аспекты противостояния личности окружающей действительности. Сюжет развивается как вереница веселых приключений, в ходе которых происходят случайные встречи, недоразумения, узнавания.

Повествование пронизывает песенная стихия; сам герой не расстается со скрипкой. Сословные перегородки снимаются легко и весело: «графиня», в которую влюблен герой (сын мельника), оказывается племянницей швейцара, и ничто не препятствует их счастливому соединению.

Понятно, что идеи протеста, борьбы чужды Эйхендорфу, и потому так противоречиво истолковывается им опыт недавнего прошлого. Панорама старого замка, где часы заржавели и «как будто само время заснуло» («Замок Дюран», 1837), выдает невольные признания автора, вынужденного или осудить прошлое, или, по меньшей мере, признать, что замки стали анахронизмом. Но одновременно в новелле чувствуется страх перед восставшим народом, неприятие революции и всей революционной эпохи. Поэтому естественно, что во время начавшегося вскоре в стране общественного подъема — в преддверии революции 1848 г. — само мировоззрение Эйхендорфа все более обнаруживало черты анахронизма.

Поиски идеального мира, который мог бы быть противопоставлен действительности, приводят к новому глубокому увлечению стариной. Баллада на исторические и легендарные сюжеты занимает значительное место в творчестве Людвига Уланда (1787–1862), одного из популярных романтических поэтов первых двух десятилетий XIX в.

Интерес Уланда к средним векам носит иной характер, чем у гейдельбергских романтиков. Он не только не идеализирует феодальное прошлое, но строго судит его. Характерно, что в балладе «Проклятие певца» (1814) именно певец осуществляет свое правосудие над жестоким королем, который не терпит никакой проповеди гуманности и добра. И певец же своим проклятием обрекает королевский двор на гибель и запустение.

Поэтическое творчество Уланда (расцвет его падает на 1801–1818 гг.) многообразно по тематике, это не только баллады, но и любовные песни, и пейзажная лирика. В стихотворении «Странствие» (1834) звучит полемический мотив, направленный против классического образа Италии как страны обетованной для поэта. Поэт говорит, что он отнюдь не стремится туда, где «пылают апельсины» (скрытая цитата из «Миньоны» Гете), он любит страну, где цветет картофель.

Существовала традиция связывать Уланда с деятельностью так называемой «швабской школы», представленной группой второстепенных поэтов (Г. Шваб, Ю. Кернер и др.). Но уже Гейне, зло издевавшийся над швабскими поэтами — эпигонами романтизма, решительно отделил от них Уланда. Ценя его поэтическое мастерство, Гейне при этом объяснял его отход от поэзии в 20‑е годы исчерпанностью тематики, обращенной в прошлое. Участник общественного движения эпохи, Уланд был отныне устремлен в будущее. Но его общественная позиция не нашла такого яркого художественного воплощения, как романтика его ранних лет, хотя позднее он создал стихотворения, посвященные, например, Фрейлиграту и Мицкевичу.

Несмотря на засилье меттерниховской реакции, в 20‑е годы происходит важный процесс обогащения романтизма под влиянием демократических веяний как в самой Германии, так и за ее пределами. Большой отклик получает освободительная борьба греков. По словам немецких историков литературы, сочувствие грекам являлось едва ли не единственной легальной возможностью для выражения идеи борьбы за свободу. Однако немецкий филэллинизм был явлением весьма неоднородным, включая в себя и наивное увлечение немцев, получивших классическое образование, страной, в которой они видели наследницу древней Эллады, и религиозное воодушевление борьбой христиан — греков против мусульман.

Демократические идеи находят отражение в творчестве Шамиссо, Уланда, Мюллера, Гейне. Именно у Гейне и в известной мере у Шамиссо (1781–1838) получают развитие идеи Великой французской революции. Пропаганда этих идей, в отличие от периода раннего романтизма (Гельдерлин), все больше сливается с задачами демократического переустройства Германии, подготавливая программу немецкой революционной демократии 30–40‑х годов. Обновляется тематика немецкой лирики в 20‑е годы: острее ставятся общественные вопросы современности, в любовной и пейзажной лирике иррациональное начало все больше уступает место земному, реальному.

Одним из программных для демократического умонастроения этой поры можно считать стихотворение Адельберта Шамиссо «Замок Бонкур» (1827), в котором поэт вспоминает о своем детстве, проведенном в родовом поместье. Замок давно разрушен, на месте, где он стоял, плуг прокладывает борозду, и поэт с волнением благословляет эту землю и дважды благословляет того, чья рука ныне вспахивает ее.

Романтический протест против буржуазного стяжательства ярко выражен Шамиссо в сказке — новелле «Удивительная история Петера Шлемиля» (1814), которая принесла автору широкую известность. В жанровом отношении она близка таким сказкам Гофмана, как «Золотой горшок», «Крошка Цахес»; это — сказка о роковой силе золота. Черту, выступающему здесь в традиционной роли соблазнителя и совратителя именно с помощью золота, Шамиссо придает прозаический и будничный облик. Черт в «Шлемиле» — молчаливый господин в летах, одетый в старомодный серый шелковый редингот, — похож на провинциального ростовщика.

Существует много толкований главного сюжетного хода: утраты героем своей тени. Некоторые современники отождествляли героя с автором, а тень — с родиной. Т. Манну в этой «фантастической повести», как он определяет ее жанр, тень представлялась «символом всего солидного, символом прочного положения в обществе и принадлежности к последнему». Но вернее всего предположить, что Шамиссо не отождествлял тень с каким — либо конкретным понятием. Как романтик, он лишь ставил вопрос о том, что ради золота, обогащения человек не должен жертвовать ни малейшей частью своего существа, даже таким, казалось бы, незначительным свойством, как способность отбрасывать тень.

Оборвав романтический сюжет о сделке человека с дьяволом, Шамиссо завершает сказку апофеозом научного познания мира. В отличие от романтического восприятия природы (Новалис, Шеллинг), в финале сказки Шамиссо природа изображается во всей реальности ее материального существования — как объект наблюдения и изучения. Этот финал как бы предвосхищает будущую ученую карьеру писателя, ставшего директором ботанического сада в Берлине, но и намечает путь художественного развития Шамиссо — поэта — от романтизма к реализму.

Поэтическое творчество Шамиссо охватывает конец 20‑х — 30‑е годы. Первую подборку стихотворений он опубликовал в 1827 г. Его стихи быстро приобрели популярность, многие тексты были сразу же положены на музыку. Шамиссо успешно продолжал усилия гейдельбергских романтиков по созданию простой и эмоционально выразительной стихотворной формы, преемственно связанной и с традицией немецкой народной песни, и с опытом других национальных литератур, опиравшихся на фольклорную традицию.

Популярность завоевала любовная лирика Шамиссо, его стихи и песни на семейные темы, обращенные им к широкому кругу людей с их повседневными заботами, волнениями и радостями. В этом была не только сила, но и слабость поэта: подчас он слишком погружался в этот мир обыденного и шел навстречу вкусам сентиментального немецкого читателя. Это относится даже к знаменитому циклу «Любовь и жизнь женщины» (1830), положенному на музыку Р. Шуманом. Во многом этому циклу близок и другой — «Песни и образы жизни» (1831).

На фоне поэтических произведений Шамиссо о человеческой судьбе выделяется группа стихотворений, в которых подчеркнута социальная почва бедствий маленького человека. Таковы стихотворения конца 20‑х — начала 30‑х годов «Молитва вдовы», «Старая прачка», некоторые переводы песен Беранже. Если в «Старой прачке» звучит мотив покорности судьбе, то «Молитва вдовы» исполнена горькой обличительной иронии.

Осмысляя свою эпоху — годы посленаполеоновской реакции, — Шамиссо в четверостишии «Канон» (1828) варьирует одни и те же слова: «время тяжких бед», «бедствия тяжкого времени».

Политические мотивы звучат во многих стихотворениях поэта, иногда открыто, иногда иносказательно.

Существенное значение для развития свободолюбивых тенденций в творчестве поэта имели его русские связи — результат путешествия на бриге «Рюрик» и кратковременного пребывания в Петербурге (в 1818 г.). Шамиссо сочувственно откликнулся на восстание декабристов: под общим названием «Изгнанники» он опубликовал в 1831 г. сокращенный перевод поэмы Рылеева «Войнаровский» и оригинальную поэму «Бестужев».

Энгельс и Гейне отмечали постепенный отход поэта от романтизма. По сути, в таких стихотворениях, как «Нищий и его собака» или «Старая прачка», образ социально детерминирован, представлен в конкретных обстоятельствах своего времени.

Шлегелевская идея универсальности поэзии по — разному преломлялась в творчестве немецких романтиков. Одно из внешних выражений ее — тяготение к романической и драматургической структуре лирических циклов, когда отдельное переживание или эпизод вписываются в целый поток событий. Такую универсальную картину мира, осмысляемую и переживаемую лирическим героем, дают, например, знаменитые циклы Вильгельма Мюллера (1794–1827), предваряя «Книгу песен» Г. Гейне. Мюллер — автор лирических циклов «Прекрасная мельничиха» (1820) и «Зимний путь» (1823), получивших благодаря музыке Шуберта известность во всем мире. Гейне выделял Мюллера среди современных ему романтических поэтов, отмечая народность содержания и формы его лирики: «Он глубже понял дух старинных песенных форм и оттого не прибегал к внешним подражаниям им». В известной мере лирический герой Мюллера близок путнику Эйхендорфа, но образ его свободен от религиозных ассоциаций, характерных для последнего.

Природа у Мюллера изображается во всем ее красочном многообразии и, как у всех романтиков, через призму переживаний лирического героя. Цикл «Прекрасная мельничиха» предстает перед читателями как своеобразный лирический диалог с мельничным ручьем, деревьями, цветами.

В совершенно иной тональности написан цикл «Зимний путь». Уже начальная строфа первого стихотворения («Добрая ночь») вводит читателя в суровую атмосферу цикла: «Чужим сюда я прибыл, чужим и ухожу». Именно этот цикл предвосхищает мотив неразделенной любви в «Лирическом интермеццо» Гейне. Каждое стихотворение — новая вариация на тему утраты любви, гибели надежд. В разных контекстах звучат слова «оледеневший», «замерзший». Слезы падают в снег, и снежные хлопья жадно впитывают «горячее горе» слез. Надежду лирического героя символизирует одинокий лист на трепещущем от ветра дереве, но и он падает на холодную землю. Завершается цикл, как и «Прекрасная мельничиха», эпилогом, символически воссоздающим образ одинокого и непонятого поэта: шарманщик крутит свою шарманку окоченевшими пальцами, и нет никого, кто бы отозвался на его песню, — один из наиболее трагических вариантов этого образа в немецкой романтической лирике.

Среди немецких поэтов, отозвавшихся на восстание греков в 1821 г., Мюллеру принадлежит особое место. В течение ряда лет эта тема была главной в его творчестве, причем в данном случае поэт обратился к совершенно новым художественным средствам: лирическая стихия ранних циклов уступает место эпическим образам. Часты обращения к героическим примерам древности — здесь и традиция Гёльдерлина, и характерный мотив для всей греческой темы в современной Мюллеру поэзии (ср. вторую песнь «Чайльд Гарольда» Байрона). «Песни греков» (1821–1826) написаны частью стихом «Песни о Нибелунгах» или александрийским стихом, частью в поэтической манере греческих народных песен. Эпически величавые, они совсем не похожи на те то радостные, то печальные песни, которые распевал странствующий подмастерье в циклах, вдохновивших Шуберта.

Целую эпоху со всеми ее противоречиями охватывает творчество великого немецкого поэта, мыслителя и художественного критика Генриха Гейне (1797–1856). Он начинает свой путь в 20‑е годы. Лирика молодого Гейне развивается в русле тех завоеваний, которые были достигнуты поэтами гейдельбергской школы (особенно К. Брентано), а также Мюллером. В письме к нему от 7 июня 1826 г. Гейне пишет, что он «рано воспринял влияние немецких народных песен», весьма обязан Августу Вильгельму Шлегелю, который открыл ему «много метрических секретов» (Гейне слушал его лекции в Бонне). «Но мне кажется, — продолжает он, — что только в ваших песнях я нашел то чистое звучание, ту подлинную простоту, к которым я всегда стремился».

В свою знаменитую «Книгу песен» (1827) Гейне включил поэтические циклы, публиковавшиеся им с 1821 г., — «Юношеские страдания», «Лирическое интермеццо», «Возвращение на родину», «Северное море» и др. Но книге присуще единство своеобразного лирического романа — отдельные циклы органически продолжают друг друга. Цельность придает ей образ лирического героя, взволнованно вбирающего в себя впечатления окружающего мира. Это герой то иронически насмешливый, то романтически восторженный, но неизменно сохраняющий позицию духовного превосходства над «цивилизованным» обществом верноподданных филистеров, тех самых «гладких мужчин» и «гладких дам» на гладком паркете, о которых он пишет в стихотворном прологе к «Путешествию по Гарцу»: «Я хочу подняться в горы, чтоб смеяться там над вами».

Но позиция лирического героя отнюдь не сводится к демонстрации своего превосходства над убожеством немецкой действительности. Образ романтического героя «Книги песен» многогранен, потому он и находил разных читателей. Лирические пейзажи, бесчисленные вариации на тему неразделенной любви, многоликий образ любимой — то страдающей, то равнодушно жестокой — все это сразу нашло широкий отклик. Но далеко не сразу было понято и осознано все богатство духовного мира «Книги песен». С каким блеском, например, развертывается здесь концепция романтической иронии — свидетельство философской глубины поэтического освоения действительности. Если для ранних романтиков ирония была средством возвышения поэта над окружающей прозой жизни, то у Гейне (как и у Гофмана) она становится формой возвращения к реальной жизни.

Философская лирика Новалиса была замкнута в узком круге идей, преимущественно религиозных.

Поздние романтики, и среди них молодой Гейне, изображая конфликт личности и окружающей дествительности, уже не просто не принимали эту действительность, как романтики первого поколения, а стремились полнее в ней разобраться. Именно Гейне мог сравнить себя с Атлантом, несущим на своих плечах груз страданий мира. Гейне «Книги песен» не только восторженно — патетичен и ироничен, но и трагичен. Даже тема неразделенной любви перерастает из интимной, частной в социально — философскую тему, ибо не просто личные невзгоды делают поэта трагически одиноким. Как писал один из первых его рецензентов, известный писатель Карл Иммерман, содержание этих стихотворений только внешне сводится к любовным огорчениям. «Но стоит взглянуть на дело глубже, и выяснится, что сознание поэта волнуют гораздо более сильные мотивы, чем любовное несчастье, и что бедная девушка, которую поэт так горько бранит, расплачивается за чужие прегрешения». В этом смысле ключевым можно считать 13‑е стихотворение цикла «Возвращение на родину». На вопрос девушки, чего ему недостает, поэт отвечает: того, чего недостает многим на немецкой земле; если она назовет самые тяжкие беды, она назовет также и его беду.

Развивая и обогащая в первых циклах структуру фольклорной песни и баллады, Гейне в цикле «Северное море» обращается к свободной форме стихотворения, сочетающего философские размышления с повествовательными элементами баллады и с патетической интонацией оды. Такие стихотворения, как «Буря» или «Слава морю», пафосом утверждения и боевым мажорным тоном отличаются от ранних циклов «Книги песен» и в целом выделяются на фоне романтической лирики 20‑х годов. При этом патетика и гиперболизм не отменяют иронии — именно сочетание их придает неповторимые черты стихотворениям цикла.

«Книга песен» — одна из вершин немецкой романтической лирики. Гейне подвел в ней итог целому этапу ее развития — одному из самых плодотворных в ее истории.

Другая замечательная книга молодого Гейне — «Путевые картины», также публиковавшаяся отдельными частями (1826–1831). Необычность ее жанра заставляет вспомнить фрагмент Ф. Шлегеля об универсальной романтической поэзии: «Только романтическая поэзия, подобно эпосу, может быть зеркалом всего окружающего мира, отражением эпохи». Гибкость и раскованность речи, эмоциональную напряженность, мастерство пейзажных зарисовок, лиризм, пронизывающий эпическое повествование, — все эти завоевания романтизма — от Вакенродера до Гофмана — органически воспринял Гейне.

Разные части «Путевых картин» существенно отличаются друг от друга композицией, манерой повествования, соотношением лирико — романтического и публицистически — сатирического начал. Можно отметить углубление социальной критики в последней части — «Английских фрагментах». Гейне, почти всю книгу посвятивший разоблачению феодально — монархического строя, здесь, хотя пока мимоходом, привлекает внимание к новому конфликту, вызревающему в недрах английского буржуазного общества: конфликту между трудом и капиталом.

Наибольшую славу поэту принесли первая часть книги («Путешествие по Гарцу») и вторая новелла второй части («Идеи. Книга Ле Гран»). Поездка в горы Гарца дает возможность поэту нарисовать живописные пейзажи и создать образы случайных спутников. В этой случайности есть, однако, своя логика: в выразительно обрисованных типах студентов, трактирщиков, коммивояжеров, господ и служанок поэт передает социальную психологию своего времени. Тут и полный иронии панегирик немецкой верности, и сатирический портрет националиста, одеждой и прической желающего походить на древних германцев, и как бы вскользь брошенные слова о том, что мы живем в знаменательные времена, когда тысячелетние соборы сносятся, а императорские троны отправляются в чуланы… И тут же, в пути, вспоминаются легенды и предания, они как бы расширяют диапазон путевого дневника, создают поэтическую дистанцию, отделяющую поэта — романтика от его тривиальных спутников, в том числе и от тех, что витиевато восхищаются восходом и заходом солнца, стремясь не пропустить ни одной из тех красот, что перечислены в путеводителе по Гарцу. В мастерски переданных неуловимых переходах от восторга к отрицанию и, наоборот, от иронии к романтическому пафосу состоит неповторимое и неувядаемое художественное своеобразие прозы «Путевых картин».

Отрывок «Идеи. Книга Ле Гран» представляет совершенно другую жанровую разновидность в сравнении с первой книгой «Путевых картин». Здесь герой не осматривает никаких достопримечательностей, он лишь размышляет и вспоминает. Центральным является воспоминание о 1806 г., когда родной город Гейне Дюссельдорф перешел под юрисдикцию Наполеона. Образ французского императора, торжественно проезжающего по главной аллее дворцового сада, представлен в романтическом ореоле («деревья в трепете наклонялись вперед… а вверху, в синем небе, явственно плыла золотая звезда»). В исторической перспективе, через два десятилетия после описываемых событий, Гейне еще острее и отчетливее, чем, например, Гёте, выявляет свою позицию по отношению к освободительной войне, завершившейся победой реакции, учреждением Священного союза. Но он отнюдь не ограничивается лишь апофеозом Наполеона. Заглавным героем его книги становится все же не император, а простой барабанщик наполеоновской армии Ле Гран, который, по словам Гейне, научил его французскому языку, приобщил к понятиям «свобода», «равенство», «братство», ибо умел на своем барабане исполнять «Красный марш гильотины». Впервые Гейне так громко и открыто заявляет о своей приверженности идеям Французской революции, пропаганда которых в тогдашней Германии приобретала актуальный политический смысл. Книга о барабанщике Ле Гране открывала важную тему передовой немецкой литературы 30–40‑х годов. Ее можно отметить как первую веху на пути литературы к революции 1848–1849 гг.

В итальянских частях «Путевых картин» (ч. III и IV) вопреки традиции Гейне интересует не Италия римских древностей или искусство прошлых веков, а Италия современная, раздробленная, страдающая под австрийским игом. Исследователи отмечают близость Гейне к позициям Байрона и Стендаля. Вместе с тем Гейне и в итальянских главах не теряет из виду Германию, продолжая создавать галерею комических и сатирических фигур, из которых наиболее выразительны банкир Гумпелино и средней руки коммерсант Гиацинт.

Четвертая часть «Путевых картин» появилась уже после Июльской революции 1830 г., обозначившей начало нового этапа в творческом развитии поэта.

На переломную эпоху 20–30‑х годов падает творчество Христиана Дитриха Граббе (1801–1836), в котором сложно переплетались и отзвуки романтического мировосприятия, и поиски новых художественных средств для выражения современных проблем.

Свой недолгий творческий путь Граббе начал мрачной исторической трагедией «Герцог Теодор фон Готланд» и остроумной комедией «Шутка, сатира, ирония и кое — что посерьезнее» (обе созданы в 1822 г. и опубликованы в 1827 г.). В трагедии он стремится к масштабности действия, но при этом утрачивает чувство меры, нагромождая романтические контрасты. Известная преемственность ощущается с драматургией «Бури и натиска».

В совершенно ином ключе написана комедия Граббе. Условностью персонажей, фантастикой, театральностью она напоминает комедии — сказки Л. Тика. Герои ее — барон, его племянница и трое претендентов на ее руку — представлены в пародийном свете, но за шуткой и иронией отчетливо ощущается ненависть автора ко всем знатным бездельникам. А через образы школьного учителя, поэта по имени Раттенгифт (крысиный яд), четырех ученых — естествоиспытателей ирония поэта распространяется и на современную немецкую науку и литературу. Речь идет прежде всего о тривиальной литературе с ее мелкотемьем, убожеством мысли и претенциозностью.

Продолжая поиски жанра, Граббе пишет стихотворную трагедию «Дон Жуан и Фауст» (1829), в которой действие развертывается в условном времени и парадоксальным образом соединяются два «вечных» образа. Если образ Дон Жуана предстает у Граббе достаточно традиционным, то из многочисленных интерпретаций Фауста трактовка Граббе ближе всего народной книге и весьма далека от гётевской. В известной мере Фауст «одонжуанен», ибо становится соперником идальго в любви к донне Анне, а своим мрачным умонастроением он близок байроновскому Манфреду. Вместе с тем оба героя противопоставляются друг другу: Фауст воплощает мысль, оторванную от действия, Дон Жуан — земную плоть во всей ее тривиальности. В финале оба гибнут, обоих их забирает дьявол.

Вершиной творчества Граббе явилась драма «Наполеон, или Сто дней» (1831). Историю стремительного возвращения к власти и похода Наполеона драматург вписывает в широкую социальную панораму, чередуя небольшие сцены, показывающие разные слои французского общества, пришедшие в движение. Аристократы спасаются бегством, а народ поднимается, вспоминая якобинцев 1793 г. Наполеон представлен как гениальная личность — враг европейской реакции, но одновременно и противник демократии. Из хода действия очевидно, что только поддержка народа могла бы спасти Наполеона.

Драма состоит из множества коротких эпизодов, в которых выступают десятки действующих лиц, среди них много исторических персонажей (например, генералы союзных армий). Такая своеобразная «шекспиризация» позволяет автору свободно оперировать огромными пространствами и бегло представить множество лиц. Но при этом утрачивается единство действия, внимание зрителя (если вообще мыслимо осуществить постановку такого спектакля) рассеивается, не сосредоточено на центральной идее. Как и на многих других пьесах Граббе, на этой хронике ощутимо лежит отпечаток исторического релятивизма.

Необычность структуры драмы Граббе, заостренность характеристик, напряженность стиля позднее привлекли к ней внимание экспрессионистов.

К первой публикации своих драм (1827) Граббе приложил статью «О шекспиромании», в которой выступил против романтического культа Шекспира. В полемическом задоре он выискивает несообразности и противоречия в трагедиях Шекспира, резко характеризует многих его прославленных героев, противопоставляя Шекспиру Шиллера. «Другие поэты создавали нечто великое, но только Шиллер мог одарить землю такой молнией с небес», — пишет Граббе по поводу «Валленштейна». Призывая «стоять на собственных ногах», Граббе формулирует задачи создания национальной драмы с немецкими национальными характерами.

Особое место в литературном процессе первых десятилетий XIX в. занимал Иоганн Вольфганг Гёте (1749–1832). Ему шел 52‑й год, когда начался XIX век. Позади лежал уже большой творческий путь, отмеченный многими взлетами и в годы «Бури и натиска», и в период, открывшийся путешествием в Италию. К началу нового века была завершена первая часть «Фауста».

Не только тесная дружба, но и общая платформа в эстетической борьбе, программа веймарского классицизма связывала Гёте с Шиллером, хотя каждый из них шел своим путем в осуществлении этой программы. Переписка Гёте и Шиллера на рубеже двух веков — выдающийся памятник эстетической мысли (Гёте опубликовал ее в 1828 г.). Оба они опирались на опыт античного искусства, подчеркивали значение обобщенных образов, воплощающих большие масштабные идеи. Именно Шиллер стимулировал завершение фрагмента первой части «Фауста». А со своей стороны, Гёте, как приверженец более «предметного» мировосприятия и объективированного творчества, привлекал внимание Шиллера к реальным закономерностям жизни, не раз настаивал на более точной и убедительной мотивировке изображаемых Шиллером событий и явлений.

В 1805 г. Гёте опубликовал большую программную работу «Винкельман и его век», в которой не только стремился восстановить в памяти современников облик этого выдающегося мыслителя, знатока и пропагандиста античного искусства, но и прославить его эстетические принципы, которые в свое время составили основу веймарского классицизма. В пору бурного расцвета романтического искусства в Германии Гёте вновь провозглашал античное искусство как норму и образец.

Приверженность этим позициям мешала Гёте объективно оценить романтизм как новый этап в развитии литературы. Он не сумел принять ни поэтического новаторства Гельдерлина, ни выдающегося вклада Клейста, Гофмана и других мастеров романтической прозы в немецкую литературу. И всё же Гёте не был замкнут в рамках своей концепции. Он благожелательно отозвался о «Волшебном роге мальчика» Арнима и Брентано, высоко оценил творчество Байрона. Но главное, как художник он вобрал в себя многие завоевания романтической эпохи. Об этом свидетельствует структура его поздних романов, в частности «Годов странствий Вильгельма Мейстера». Ярче же всего влияние романтизма сказалось на поэтических циклах, объединенных в «Западно — восточном диване» (1819). Это — одна из вершин лирики Гёте.

Непосредственным толчком к созданию «Дивана» послужило знакомство Гёте с переводами из Хафиза (XIV в.), опубликованными в 1812–1813 гг. немецким ориенталистом Иозефом Гаммером — Пургшталем. Однако само обращение поэта к Востоку было подготовлено всей деятельностью романтической школы, утверждавшей принципиально новую эстетическую позицию, согласно которой равноправными по своему художественному значению представали «многорукие идолы» Индии и Венера Медицейская, как об этом писал Вакенродер.

Для Гёте, еще недавно прославлявшего классический принцип Винкельмана и с этих позиций порицавшего произведения романтиков как бесформенные, бесхарактерные и т. п., путь к поэзии Востока был непрост. Персидская поэзия, к которой он обратился, была весьма далека от идеала «благородной простоты и спокойного величия», сформулированного Винкельманом. Однако в 1814–1815 гг. Гёте восхищается многозначностью и неуловимостью содержания лирики Хафиза, и программа, излагаемая им в стихотворении «Без границ», больше напоминает романтиков, чем самого Гёте периода итальянского путешествия: «Вращеньем песнь на звездный свод похожа; конец, начало — все одно и то же» (перевод С. Шервинского).

По масштабности картины мира, широте поэтического видения, охватывающего разные грани действительности, «Диван» справедливо ставят в один ряд с «Фаустом». В иной поэтической форме здесь также поднимаются коренные вопросы, связанные с осмыслением роли и места человека в мире. В «Диване», как и в «Фаусте», Гёте обнаруживает гениальные прозрения диалектических законов развития. В этом тоже отразился опосредованно опыт революционной и послереволюционной эпохи, в частности и опыт романтиков, которые первыми смело заявили о несостоятельности метафизических представлений XVIII в., ибо они открыли, что мир гораздо сложнее, противоречивее, антагонистичнее, чем видели его мыслители Просвещения.

Гёте сохраняет приверженность просветительскому оптимизму и одновременно углубляет картину мира, осваивая опыт романтиков. Так, в стихотворении «Блаженное томление» в духе восточной поэзии воплощается мысль о самоотверженном неутомимом борении человека и диалектическое понимание жизни («умри и созидайся!»), и вместе с тем заимствованный из суфийской поэзии образ — мотылек, сгорающий в пламени, — очень близок романтическому мировосприятию. С романтизмом поэта сближает и та эстетика безобразного, которую Гёте открывает (и принимает) в восточной поэзии. Он сам в «Примечаниях» к «Дивану» отметил эту черту, сказав о персидских поэтах: «Не задумываясь, соединяют эти поэты возвышенные и ничтожные картины, — манера, к которой нам не легко привыкнуть».

«Западно — восточный диван» — главная поэтическая книга позднего Гёте. Но она не исчерпывает всего богатства его лирической поэзии этих десятилетий. Гёте продолжает создавать баллады и поэтические притчи, стихотворения — размышления, блестящие образцы философской лирики, как, например, стихотворение «Прочное в сменах» (1803), содержащее важную для Гёте мысль о непрерывном движении и диалектическом процессе развития жизни. В любовной лирике позднего Гёте есть и такое спокойно — созерцательное стихотворение, как «Нашел» (1813), и трагическая «Трилогия страсти» (1824) — последний взлет и прощание семидесятипятилетнего поэта не только с любимой, но и с самой любовью.

Значительное место в творчестве позднего Гёте заняла художественная проза. Особенно интенсивно работал он над автобиографическими книгами. Центральное место среди них занимает «Поэзия и правда. Из моей жизни» (ч. I–III — 1811–1814 гг.; ч. IV опубликована посмертно в 1833 г.). Повествование охватывает ранний период жизни поэта, от детских лет до переезда в Веймар в 1775 г. Гёте реалистически воссоздает социальное окружение и духовную атмосферу тех лет, набрасывает запоминающиеся портреты Готшеда, Геллерта, Лафатера, Гердера, поэтов «Бури и натиска» и многих других. Взволнованные страницы посвящены Фридерике Брион, Шарлотте Буфф, Лили Шенеман, которые сыграли большую роль в личной судьбе поэта и определили тональность многих его ранних стихотворений, а также романа «Страдания юного Вертера». Воспроизводятся многие колоритные эпизоды истории, нравы и обычаи того времени. Как написал сам Гёте в предисловии, «основная задача биографии в том и состоит, чтобы изобразить человека в его соотношении со временем».

Монументальный автобиографический труд Гёте — и «поэзия», и «правда». Изображая действительные события своей юности, поэт вместе с тем воссоздает их как художник и судит с высоты более позднего опыта. Мера «правды» в многом связана с критическим переосмыслением роли литературного движения «Бури и натиска», с сознательным затушевыванием бунтарского характера этого периода: есть существенное отличие между мироощущением, выраженным в письмах (1770–1775) молодого Гёте и в романе «Страдания юного Вертера», и той позицией, которая изложена на страницах «Поэзии и правды».

Автобиографические книги Гёте охватывают разные периоды его жизни. На основе дневников и переписки 1786–1788 гг. Гёте издал большой том «Путешествие в Италию» (ч. I — 1816, ч. II — 1817, ч. III — 1829).

Книга «Французская кампания 1792 г. и осада Майнца» (1822) представляет особый интерес как свидетельство современника о событиях, связанных с Великой французской революцией. Именно здесь приведены знаменитые слова, сказанные Гёте в кругу офицеров на следующий день после битвы при Вальми: «С этого места и с этого дня начинается новая эпоха всемирной истории, и вы можете сказать, господа, что присутствовали при этом». Следует отметить в этой связи, что в годы антинаполеоновской освободительной войны Гёте не разделял всеобщего энтузиазма, охватившего разные слои немецкого общества: для него, воспитанного на идеях XVIII в., была совершенно неприемлема апология национальной исключительности, тем более обращенная против Франции, культуре которой он, по его собственному признанию, был столь многим обязан.

Стиль автобиографической прозы Гёте составил эпоху в истории немецкой литературы: ее точность и ясность, ее мудрая простота явились итогом длительной эволюции — от эмоционального строя «Страданий юного Вертера» через поиски классического стиля в годы работы над романом «Годы учения Вильгельма Мейстера».

В XIX в. Гёте написал два романа. В первом из них — «Избирательное сродство» (1809) — счастье его героев — Шарлотты и Эдуарда — рушится, ибо по принципу «избирательного сродства» в жизнь каждого из них вторгается другой человек.

Больший интерес представляет последний роман Гёте «Годы странствий Вильгельма Мейстера, или Отрекающиеся» (начат в 1807 г., первая ред. — 1821, вторая — 1829). Образом центрального героя он связан с ранними романами — «Театральным призванием Вильгельма Мейстера» и «Годами учения Вильгельма Мейстера», — но лишь в самом относительном смысле является их продолжением. За немногими исключениями здесь действуют совершенно другие персонажи; отличается роман от предыдущих и по структуре, и по идейной проблематике.

Роман этот фрагментарен, он включает в себя ряд самостоятельных новелл, связанных между собой не сюжетом, а мыслью автора, создающего эти новеллы как притчи на заданные морально — философские и социальные темы. Условность места и времени в книге, а также своеобразие структуры в сочетании с универсальностью замысла, охватывающего самые разные стороны жизни, роднят «Годы странствий Вильгельма Мейстера» с раннеромантическими романами. Разумеется, комплекс этических норм у Гёте был во многом иным, чем у романтиков. Положительный идеал, раскрываемый в романе, представляет собой сложный сплав, в котором есть и просветительская вера во всемогущество разума, и романтическое томление по недостижимому идеалу, и мечта о справедливом обществе, некоторыми гранями соприкасающаяся с идеями утопического социализма.

Своеобразно трансформируется у Гёте идея «отречения», популярная в кругу второго поколения немецких романтиков. Герои романа создают «Союз отрекающихся» как добровольное содружество людей, возлагающих на себя долг заботиться о благе других. Как и у Брентано, это отречение от эгоизма; как и у других романтиков, герои Гёте бегут от противоречий современной городской цивилизации в идеализируемый ими мир докапиталистической действительности. Но если отречение героев Брентано выливалось в религиозное смирение, то в романе Гёте отречение от эгоизма продиктовано стремлением к всеобщему счастью.

И в эти годы Гёте продолжал активно выступать как критик и теоретик искусства. Он откликался на самые разные явления литературной, театральной и художественной жизни, обращаясь к произведениям античности, Ренессанса, XVII и XVIII вв. В известной статье «Шекспир и несть ему конца!» (ч. I–II — 1815; ч. III — 1826) он, опираясь на свой опыт руководства театром, высказывает ряд интересных мыслей о сценическом воплощении драм великого английского драматурга. Восхищение, которое, несомненно, вызывала у Гёте античность, не заслоняло для него позднейших художественных свершений. В статье «Античное и современное» (1818) он выразил это в парадоксальной формуле: «Да будет каждый греком на свой собственный лад! Но пусть он им будет». Так проявляется характерное для Гёте противоречие: античность остается нормой, но эта норма понимается свободно, расширительно, допускает признание явлений, весьма далеких от классического идеала, прекрасных «на свой собственный лад».

В литературно — критических и искусствоведческих работах Гёте еще раз проявилась универсальность его интересов, богатство и широта культурно — исторических ассоциаций. Гёте исходил из убеждения: чтобы воздействовать на мир, надо принять в себя мир. «Вот почему я охотно вникаю в жизнь и культуру иноземных народов», — говорил он.

Размышляя над историко — литературным процессом своего времени, Гёте выдвинул в 20‑е годы понятие «мировой литературы». Для обоснования этого понятия много давал опыт романтиков — их переводческая деятельность, их обращение к художественным формам разных литератур, открытие культуры Востока, к чему причастен был и сам Гёте. Вместе с тем концепция мировой литературы была полемически заострена против идей национальной исключительности, культивировавшейся некоторыми романтиками.

Весь творческий путь Гёте в XIX в. сопровождает работа над главным его творением — «Фаустом». Первая часть трагедии в основном была завершена в последние годы XVIII в., но опубликована полностью в 1808 г. В 1800 г. Гёте работал над фрагментом «Елена», который явился основой III акта второй части, создававшегося в основном в 1825–1826 гг. Но наиболее интенсивная работа над второй частью и ее завершение падают на 1827–1831 гг. Она была издана в 1833 г., уже после смерти поэта.

Содержание второй части, как и первой, необычайно богато, но в нем можно выделить три главных идейно — тематических комплекса. Первый связан с изображением обветшалого режима феодальной Империи (акты I и IV). Здесь сюжетно особенно значима роль Мефистофеля. Своими действиями он как бы провоцирует императорский двор, его больших и малых деятелей, толкает их к саморазоблачению. Он предлагает видимость реформы (выпуск бумажных денег) и, развлекая императора, ошеломляет его фантасмагорией маскарада, за которой отчетливо просвечивает шутовской характер всей придворной жизни. Картина краха Империи в «Фаусте» отражает гётевское восприятие Великой французской революции.

Вторая главная тема второй части связана с раздумьями поэта над ролью и смыслом эстетического освоения действительности. Гёте смело смещает времена: гомеровская Греция, средневековая рыцарская Европа, в которой обретает Елену Фауст, и XIX век, условно воплощенный в сыне Фауста и Елены — Эвфорионе, образе, навеянном жизненной и поэтической судьбой Байрона. Это смещение времен и стран подчеркивает универсальный характер проблемы «эстетического воспитания», если воспользоваться шиллеровским термином. Образ Елены символизирует красоту и само искусство, и одновременно гибель Эвфориона и исчезновение Елены означают своеобразное «прощание с прошлым» — отказ от всех иллюзий, связанных с концепцией веймарского классицизма, как это, собственно, уже нашло отражение в художественном мире его «Дивана». Третья — и главная — тема раскрывается в V акте. Рушится феодальная Империя, неисчислимыми бедствиями ознаменовано наступление новой, капиталистической эры. «Разбой, торговля и война», — формулирует мораль новых хозяев жизни Мефистофель и сам действует в духе этой морали, цинично обнажая изнанку буржуазного прогресса. Фауст же в конце своего пути формулирует «конечный вывод мудрости земной»: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой». Слова, произнесенные им в свое время, в сцене перевода Библии: «В начале было дело», — обретают социально — практический смысл: землю, отвоеванную у моря, Фауст мечтает предоставить «многим миллионам» людей, которые будут трудиться на ней. Абстрактный идеал деяния, выраженный в первой части трагедии, поиски путей индивидуального самосовершенствования сменяются новой программой: субъектом деяния провозглашаются «миллионы», которые, став «свободными и деятельными», в неустанной борьбе с грозными силами природы призваны создать «рай на земле».

Трагедия, которая началась «Прологом на небесах», завершается эпилогом в небесных сферах. Следует заметить, что Гёте не избежал здесь некоторой барочно — романтической помпезности, чтобы выразить мысль о конечной победе Фауста над Мефистофелем.

Так был завершен 60-летний труд, отразивший в себе всю сложную творческую эволюцию поэта.

Жадно впитывая в себя идеи и настроения переломной эпохи, великий художник и мыслитель воплощал их в истории исканий Фауста, оставаясь при этом верным просветительскому гуманизму. И в жанровом отношении трагедия «Фауст» остается философской притчей в духе XVIII в., притчей о Человеке, наделенном пытливым и деятельным разумом.

Литература 1830–1849 гг. Берне. Бюхнер. Гейне периода эмиграции. «Предмартовская» поэзия и публицистика

30‑е годы — качественно новый этап в истории немецкой литературы. Важнейшим событием, обозначившим начало этого этапа, явилась Июльская революция 1830 г. во Франции. В соседней Германии революционные события воспринимались особенно остро: как вдохновляющий пример и призыв к действию. В ряде германских государств началось брожение, порою выливавшееся в открытые выступления. Возникали тайные организации, среди них — «Общество прав человека», созданное Г. Бюхнером и Ф. Л. Вейдигом. «Послание к гессенским крестьянам» (1834), подготовленное Бюхнером, — один из самых ярких образцов домарксистской революционной публицистики в Германии.

Общественно — политические темы заняли главенствующее место и в немецкой литературе. В критике стало популярным слово «тенденция», а дата смерти Гёте (1832) воспринималась как рубеж, обозначивший конец «художественного периода», когда внимание писателей было сосредоточено преимущественно на эстетических проблемах.

Хотя в эти годы продолжается поэтическая деятельность Эйхендорфа, Уланда, Шамиссо и других поэтов — романтиков, лицо немецкой литературы 30‑х годов определяют другие имена: Л. Берне, писатели «Молодой Германии», К. Иммерман, Г. Бюхнер, Г. Гейне.

Постановка острых общественных вопросов в литературе встречает сопротивление властей. В середине 30‑х годов правительства германских государств под давлением Меттерниха усиливают преследование оппозиции. В 1835 г. цензура запрещает произведения писателей «Молодой Германии».

К этому времени появляются работы, обозначившие важные моменты в развитии философской, общественной и эстетической мысли в Германии: «Романтическая школа» (1833–1836) и «К истории религии и философии в Германии» (1834) Г. Гейне, «Эстетические походы» (1834) Лудольфа Винбарга, ведущего теоретика «Молодой Германии». В 1835 г. впервые были опубликованы лекции по эстетике Гегеля, но в то время они не привлекли большого внимания. Зато шумный резонанс приобрела деятельность левых гегельянцев, в частности выход в том же году книги Д. Штрауса «Жизнь Иисуса, критически рассмотренная». Левые гегельянцы, делая радикальные выводы из философской системы своего учителя, выступили не только с критикой религии, но и выдвигали, по словам Энгельса, «более смелые политические принципы по сравнению с теми, какие до того времени доводилось слышать немецкому уху» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 8. С. 17). Только затемненность и абстрактность философского языка позволили им обмануть бдительность цензуры.

При всех различиях в философских и общественных взглядах писателей и критиков 30‑х годов их всех сближало стремление отмежеваться от предшествующего «художественного периода». Критическое отношение к Гёте характерно в той или иной степени и для Берне, и для Винбарга, а в известной мере и для Гейне и левых гегельянцев. Общей платформой была и резкая критика романтизма, прежде всего романтического субъективизма. Антиромантическим манифестом стала программная серия статей А. Руге и Т. Эхтермейера, издателей левогегельянского журнала «Галлеские ежегодники», под общим названием «Протестантство и романтизм» (1838–1840). Но если в отрицании романтического субъективизма левые гегельянцы шли по стопам своего учителя, то их требование тенденциозности поэзии никак не вытекало из «Эстетики» Гегеля.

В отличие от других стран, где в полемике против романтизма утверждались принципы реализма, в немецких эстетических спорах 30‑х годов романтизму чаще всего противопоставлялась «тенденция», хотя, собственно, тенденциозность вполне сочетается с романтической системой образов. Немецкая литература этого периода не предложила убедительной альтернативы отвергаемому ею романтизму. Наиболее последовательно — и в художественном творчестве, и в эстетической программе — утверждал принцип реализма Г. Бюхнер, но и творчество его и тем более система взглядов стали известны уже в другую эпоху. Однако реалистические тенденции настойчиво проявлялись в прозе Иммермана и в исторических романах Алексиса, и в драматургии Граббе и Гуцкова.

Существенна при этом еще одна черта немецкой литературы 30‑х годов. В антифеодальной борьбе, обострившейся в этот период, писатели опирались на опыт просветителей. Для драматурга Гуцкова образцом служил молодой Шиллер. Популярность Шиллера в 40‑е годы определяется именно живой связью с просветительской традицией (что сказалось и на формировании реализма в немецкой литературе 30–40‑х годов).

Людвиг Берне (1786–1837) — выдающийся публицист 20–30‑х годов, в новых условиях возродивший традиции Лессинга и немецких демократов конца XVIII в. Вместе с Берне в литературу входил новый тип литератора: публициста и политического деятеля. Молодой Энгельс писал о «железном, непреклонном характере» Берне, его «импонирующей силе воли», он называл его «знаменосцем немецкой свободы» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 1. С. 479).

Литературную деятельность Берне начал в 1818 г., основав журнал «гражданской жизни, науки и искусства» — «Весы». В трудных условиях посленаполеоновской реакции высказываться на «гражданские» темы было весьма непросто, и для пропаганды демократических идей Берне с блеском использовал жанр театральной рецензии. В ряде журналов и газет 20‑х годов Берне целеустремленно выступал против разных форм угнетения и унижения человеческой личности, одновременно бичуя ограниченность, эгоизм, общественную индифферентность немецких бюргеров. В своих театральных рецензиях Берне меньше всего говорит о художественных достоинствах пьесы или искусстве актеров. Он пишет о мужестве, которого не хватает немцам: скрипач Миллер из «Коварства и любви» только у себя в комнате смог показать на дверь президенту — за дверью, где его стережет полиция, он бы этого не посмел. Это была не просто критика Шиллера — это была подцензурная форма осуждения общественной пассивности, призыв к действию, одно из средств воспитания гражданских чувств у соотечественников.

Сразу же после Июльской революции Берне эмигрировал во Францию. «Письма из Парижа» (1830–1833) — главная его книга. Сохраняя форму документа (книга выросла из частных писем писателя своей приятельнице), включая в себя широкую информацию о ходе событий во Франции начала 30‑х годов, «Письма из Парижа» позволяют представить эволюцию их автора: от восторженного отклика на июльские дни к постепенному пониманию антидемократической сущности буржуазной монархии Луи — Филиппа. Берне нашел весомые слова, чтобы оценить историческое значение восстания лионских ткачей 1831 г., «войны бедных против богатых, тех, кому нечего терять, против тех, которые владеют собственностью». Социальный опыт режима Июльской монархии сделал Берне республиканцем.

Эстетические проблемы в книге Берне, как и прежде, неотделимы от политических. От литературы он требует не просто «тенденции» — на писателя возлагается миссия пропагандиста и борца. «Тот, кто почитает искусство как божество, грешит против самого искусства», — говорит Берне, имея в виду Гейне, ибо, по его убеждению, у Гейне эстетический интерес заслоняет любой другой. Но особенно непримиримо относился Берне к Гёте: «С тех пор, как я стал способен чувствовать, я ненавижу Гёте, с тех пор, как я научился думать, я знаю, почему». Он видит в нем тормозящую силу, упрекая его за равнодушие и безучастность к делам народа и отечества. Резкое неприятие Гёте и критическое отношение к Гейне не были ни слабостью, ни заблуждением Берне, как об этом нередко говорят. Берне был, по словам Ф. Энгельса, «человек политической практики» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 41. С. 122), и с прямолинейностью политического деятеля (недаром Гейне сравнивал его с Робеспьером) он сочетал бескомпромиссность своих литературных оценок.

Актуальное значение имела последняя книга Берне «Менцель — французоед» (1837). Вольфганг Менцель (1798–1873) — критик и историк литературы, автор «Немецкой литературы» (1828), редактор журнала «Литературный листок». Его нападки на «Молодую Германию» в «Литературном листке» были справедливо восприняты современниками как донос, за которым и последовало запрещение произведений Гуцкова, Берне, Гейне и ряда других писателей. Берне, как и Гейне, глубоко убежденный в том, что будущее Германии во многом зависит от активного восприятия французского исторического опыта, противопоставил шовинистической демагогии Менцеля подлинный патриотизм писателя, борющегося за это будущее. Правда, это будущее Берне представил туманно и расплывчато. Так, он увлекся христианским социализмом и перевел в 1834 г. на немецкий язык книгу Ламенне «Слова верующего». Незадолго до смерти он стал членом тайного общества «Союз гонимых» — предшественника «Союза справедливых» и Союза коммунистов. Но место и значение Берне в немецкой литературе определяется не его программой будущего, а настойчивостью, с которой он требовал преодоления прошлого. Как «знаменосец свободы», он оставался примером и для поколения демократов 40‑х годов.

Упоминавшаяся выше «Молодая Германия» — группа писателей, сложившаяся в первой половине 30‑х годов. В нее входили К. Гуцков, Л. Винбарг, Г. Лаубе и другие, менее значительные авторы. Организационно они не были связаны друг с другом и вошли в историю литературы под этим названием, поскольку так оно было обозначено в указе о запрещении их деятельности. Общественные идеалы их были смутны и неопределенны и, по сути, не составляли единства. Но в эстетических позициях младогерманцев нетрудно выделить общее направление. Наиболее полно оно было выражено в трактате Л. Винбарга «Эстетические походы». Эта ныне полузабытая книга имела огромный успех не только в литературной среде, но и в широких кругах либерально настроенной молодежи. Винбарг подчеркивал общественную функцию литературы, требовал, как это делали и другие младогерманцы, открытого выражения тенденции. В духе времени Винбарг сурово оценивал веймарского Гёте, стремясь, однако, показать противоречивое сочетание в нем великого и мелкого, «гения и представителя светского общества». Резко осуждал Винбарг романтическую идеализацию прошлого, отвергая не только романтизм, но и даже исторический жанр. Задача развенчания романтизма представлялась Винбаргу настолько актуальной, что он даже и не пытался объективно — исторически оценить бесспорные завоевания немецких романтиков, например в лирике, которую он почти целиком отвергал. Не признавал Винбарг и никакой фантастики, видя в ней лишь уход от жизни.

Самой крупной творческой индивидуальностью среди младогерманцев был Карл Гуцков (1811–1878) — публицист, редактор ряда периодических изданий, в частности журнала «Телеграф для Германии» (в котором печатался молодой Энгельс), прозаик и драматург. Его роман «Валли, сомневающаяся» (1835) посвящен моральным проблемам, волновавшим младогерманцев, при этом идея «реабилитации плоти» приобретала открыто антицерковный смысл, что и привело к судебному преследованию автора. Гуцков, однако, не был этим запуган и остался верен демократическим идеям. Он был одним из немногих современников, кто поддержал Бюхнера и впервые опубликовал его произведения (хотя и искаженные цензурными купюрами).

В 40‑е годы Гуцков — самый популярный немецкий драматург. В его творчестве преобладает историческая тема. Событиям XVII в. в Лифляндии посвящена трагедия «Паткуль» (1842). Довольно слабая в художественном отношении историческая драма «Пугачев» (1844) представляет вместе с тем большой интерес благодаря образу вожака народного восстания, которого автор, весьма свободно обращаясь с историческим материалом, отчасти наделяет чертами героя — «рупора» в шиллеровской традиции. Как предполагают историки литературы, интерес к Пугачеву был вызван публикацией на немецком языке «Истории пугачевского бунта» А. С. Пушкина.

Вершиной творчества Гуцкова явилась трагедия «Уриель Акоста» (1846). Написанная в канун революции, она приобрела злободневный смысл, несмотря на то что действие развертывалось в другой стране и в другую эпоху — в Голландии XVII в. Актуален был конфликт свободомыслящего героя с косной средой, героический протест против религиозной догматики и духовного деспотизма. Гуцков здесь далеко выходит за пределы младогерманского круга идей. Драматургу особенно близка традиция Шиллера — пафос Акосты сродни пафосу Карла Моора, Фердинанда. Немалой художественной удачей стал образ Юдифи, преданной и мужественной ученицы Акосты. В финале трагедии гибель героев знаменует моральную победу над их гонителями.

Если в Англии и во Франции в 30‑е годы формируются школы реализма и ведущим жанром становится социальный роман, к которому обращаются писатели с мировым именем, то в немецкой литературе процесс формирования реализма протекает замедленно и как особое направление реализма не складывается. Но с разных позиций в этот процесс внесли свой вклад и К. Иммерман, и Г. Бюхнер.

Литературное наследие Карла Леберехта Иммермана (1796–1840) неравноценно в художественном отношении. Среди его драм интерес представляют историческая драма «Андреас Хофер» (1834) об антинаполеоновском восстании в Тироле и фантастическая драма «Мерлин» (1832) по мотивам средневекового мифа о волшебнике Мерлине. Но наиболее существенный вклад Иммермана в немецкую литературу связан с двумя его романами. Первый из них — «Эпигоны» (1836) — написан в традиции «романа воспитания». Поставив своего героя между двумя социальными силами — дворянством и буржуазией, Иммерман сумел реалистически отразить, говоря словами Энгельса о Бальзаке, усиливающееся «проникновение поднимающейся буржуазии в дворянское общество» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 37. С. 36). В условиях Германии писатель мог наблюдать лишь раннюю стадию этого процесса, но объективная логика исторического развития явственно проступает в романе.

В романе «Мюнхаузен. История в арабесках» (1838–1839) более остро проявляется критическое отношение автора к окружающему миру, который представляется ему неустойчивым, переходным, утратившим прежние опоры и не обретшим других. Социальный идеал писателя раскрывается в большой вставной новелле «Старостин двор», которая часто издается отдельно; этот идеал связан с жизненным укладом преуспевающего крестьянина. Но, несмотря на идеализацию патриархального образа жизни, несомненной заслугой Иммермана является опыт создания немецкого социального реалистического романа.

Одним из самых выдающихся писателей и мыслителей этой эпохи был Георг Бюхнер (1813–1837) революционный демократ, творчество которого лишь частично было известно современникам (полностью его сочинения впервые опубликованы в 1879 г.). Только в XX в. к нему пришло подлинное признание и он был оценен как художник, проложивший новые пути в искусстве слова.

Материалистические позиции резко выделяли Бюхнера среди немецких литераторов 30‑х годов. Особенно существенно, что материалистический подход он распространял на сферу общественной жизни: в объяснении исторических явлений он был свободен и от просветительских иллюзий, свойственных, например, Берне, и от романтического субъективизма, накладывавшего свой отпечаток на мировоззрение Гейне. Правда, убежденность в безусловной детерминированности всех исторических событий приводила его к фатализму. «Отдельная личность лишь пена на волне, величие — чистый случай, господство гения — кукольный театр, смешная попытка бороться с железным законом», — писал он в марте 1834 г.

Новаторской в литературе 30‑х годов была эстетическая программа Бюхнера. Он не ограничивался критикой романтизма, но единственный среди немецких писателей — современников настойчиво и последовательно отстаивал принципы реализма. Герой его новеллы «Ленц» произносит страстную тираду в защиту жизненности и правдоподобия искусства. По мнению Бюхнера, это единственный критерий искусства, более важный, чем признание его произведения прекрасным или безобразным. Всякая идеализация рассматривается им как отказ от главного принципа художника — писать правду. Голландских мастеров он предпочитает Рафаэлю. Он судит резко и бескомпромиссно: «Люди не в состоянии нарисовать собачьей конуры и вот берутся создавать идеальные образы: но все, что я видел в этом роде, не более как деревянные куклы».

В этом неприятии идеальных образов нельзя видеть отказа от воплощения идеала. Полемика Бюхнера имеет конкретный историко — литературный адрес: она направлена против искусства веймарского классицизма и против романтиков. Из двух великих веймарцев Бюхнер, однако, резко критически относится к одному Шиллеру. Реализм для Бюхнера связан с активной позицией автора. Отмежевываясь от «Молодой Германии» (об этом он говорил в письме родным от 1 января 1836 г.), не принимая тенденциозности в той навязчивой форме, которая проявилась в творчестве многих младогерманцев, Бюхнер в то же время как художник не отделял себя от политического мыслителя. Более того, свое творчество он рассматривал как продолжение революционной деятельности, насильственно прерванной в результате разгрома подпольной организации «Общество прав человека», которую он возглавлял.

По мнению Бюхнера, поэт — не «учитель морали», как считали просветители, и не создатель идеальных образов, как это делали, по его словам, Шиллер и романтики. Настоящее искусство — искусство беспощадной правды. Но эта правда имеет смысл приговора, и художник — это судья. Недаром он уподобляет «Дантона» шелковому шнурочку, предназначенному для немецких князей и их приспешников. В связи с этим можно вспомнить образ ликтора в 6‑й песне «Германии. Зимней сказки» Гейне — ликтора с топором, сопровождающего поэта.

В эстетике Бюхнер, однако, не является единомышленником Гейне. Задачи, которые он ставил перед искусством, в какой — то мере обгоняли время. Эстетика Бюхнера была новым словом не только в немецкой литературе с запоздалым развитием ее критического реализма. Два момента отличают его от современных ему европейских реалистов: не было другого писателя, который бы столь последовательно сочетал приверженность принципам материализма и реализма с требованием революционного преобразования действительности; и, как показывает его творчество, в изображении личности и ее взаимоотношений со средой он шел путями, отличными от тех, которыми шли французские и английские реалисты середины XIX в.

Художественное наследие Бюхнера невелико: историческая драма «Смерть Дантона» (1835), комедия «Леонс и Лена» (1836, опубл. полностью в 1850 г.), новелла «Ленц» (опубл. посмертно в 1839 г.). Осталась незавершенной социальная драма «Войцек» (впервые опубл. в 1879 г.). Но в каждом из этих жанров Бюхнер сумел сказать новое слово.

Историческая драма «Смерть Дантона» отражает общее для передовых немецких писателей 30‑х годов стремление к осмыслению французского опыта. Но Бюхнер пишет эту драму сразу после провала «Общества прав человека», размышляя над уроками французского 1794 года в свете своего трагического опыта. В центре драмы — последние дни Дантона, столкновение эпикурейской морали Дантона и суровой морали Неподкупного. Этот конфликт двух вождей революции происходит на фоне колоритных массовых сцен, в которых народ показан со всеми его заботами, нуждой, обездоленностью, голодом. К народу обращается Робеспьер, предавая Дантона суду. К народу апеллирует и Дантон перед казнью: «Вы хотите хлеба, а вам швыряют головы!».

В драме Бюхнера народ ведет себя шумно, беспокойно, но не он определяет ход истории. На исторической концепции автора лежит отпечаток фатализма. Погибает Дантон, но ведь и до 9 термидора остается всего три месяца… Робеспьер неподкупен, но его окружают корыстные люди, может быть более эгоистичные, чем Дантон, которого обвиняют в измене, ибо он требует остановить ход революции, прекратить казни. Бюхнер размышляет над судьбами революции, он осуждает Дантона и дантонистов, ибо убежден, что в борьбе нельзя останавливаться на полпути. Недаром он так резко и презрительно писал о немецких либералах. Но драматург показывает и несправедливость суда над Дантоном. Пришли в движение некие фатальные силы, которые нельзя остановить. Перед их неотвратимостью одинок не только Дантон, но и Робеспьер, как и сам Бюхнер после разгрома его тайной организации. «Смерть Дантона» — драма — размышление: герои ее спорят, борьба идей представлена в напряженных диалогах. Вместе с тем в драме передан и колорит эпохи, и народные типы, и особенности лексики революционных лет. Натуралистически обнаженные картины быта, грубоватая речь рядовых парижан и парижанок органически сливаются с патетическими речами, в которых фигурируют античные образы, понятия, символы.

Если в XIX в. поражала своей смелостью драма о революции (правда, ее полный текст был издан только в 1850 г.), то в XX в. большой интерес вызвала неоконченная социальная драма «Войцек». Герой ее — солдат, униженный, забитый, бесправный. Капитан его поучает, доктор проводит на нем медицинские эксперименты, а тамбурмажор соблазняет его жену Марию. Но в этой униженности Войцек не утрачивает способности к самоанализу, он достаточно отчетливо постигает социальный смысл своих бедствий. Он спорит с капитаном о морали, популярно ему объясняя, что у богатых и бедных мораль неизбежно разная. Одна из художественных заслуг Бюхнера — изображение смятенного сознания угнетенного человека. Именно образом одинокого человека, противостоящего окружающему враждебному миру, «Войцек» и привлек внимание многих писателей Запада в XX в.

Неожиданная смерть 23-летнего автора прервала работу над пьесой. Но вынужденная фрагментарность и два варианта финала воспринимаются в наше время не как случайность, а как своего рода инвариантность и получают новое воплощение в современных эстетических исканиях.

Новелла «Ленц» также посвящена анализу «разорванного сознания» — судьбе известного поэта — штюрмера. Но здесь главным является не социальный, а философский аспект. Герой то мучительно ищет свое место в жизни, то выясняет свои отношения с богом. Но задача Бюхнера отнюдь не сводится к тому, чтобы дать психологический портрет душевнобольного поэта XVIII в. Он вносит в этот образ многое от своего «я», вкладывая в уста героя — в часы прозрения его — свои мысли об искусстве и миссии поэта. В этой многоаспектности повествования состоит одна из особенностей реализма Бюхнера, не имеющая параллелей в современном ему французском и английском реализме.

Оценивая художественный метод Бюхнера — драматурга и прозаика, литературоведение нашего времени отмечает в его творчестве тенденции, ведущие и к натурализму, и к экспрессионизму, и к так называемым интеллектуальным жанрам XX в. Вместе с тем эти многообразные и подчас взаимоисключающие тенденции органически связаны у Бюхнера с поисками материалистического осмысления мира и реалистического его изображения.

В 30‑е годы начинается новый этап в творчестве Генриха Гейне. В мае 1831 г. он эмигрирует из Германии и отныне до конца жизни живет в Париже. В 30‑е годы он выступает преимущественно как критик и публицист. Из его корреспонденций для аугсбургской «Всеобщей газеты» вырастает книга «Французские дела» (1832) — серия очерков, анализирующих социальные и политические проблемы, возникшие после Июльской революции и создания буржуазной монархии во Франции. Как и Берне, Гейне не просто знакомит немецкого читателя с ходом событий во Франции, он расширяет его общественный кругозор, помогает осмыслять немецкие проблемы в свете европейского исторического опыта и порожденных этим опытом передовых идей. При этом Гейне не разделяет либеральных иллюзий, которые звучали во многих «Письмах из Парижа» Л. Берне, взгляд Гейне острее, проницательнее в оценке антинародного характера июльского режима.

Одновременно — в других книгах — Гейне обращался к французскому читателю, рассказывая ему о характере немецкой идеологии. Книга «К истории религии и философии в Германии» и была задумана как своего рода «пропилеи», введение в царство немецкого духа. Гейне находит особый доверительный тон в этом рассказе о немецких философских системах от Лютера до Гегеля. Размышления о борьбе спиритуализма и сенсуализма, в которой он видит главную движущую силу в истории идей, четкие биографические детали характера того или иного философа, образное истолкование трудных теоретических положений, остроумные критические удары по своим философским противникам — все это придает неповторимое своеобразие жанру книги. Гейне был одним из немногих современников, сумевших распознать революционный смысл диалектики Гегеля. В этом плане он шел дальше левых гегельянцев, стремясь доказать, что не только Гегель, но и вся немецкая классическая философия таит в себе разрушительные идеи. Примечательно также, что свою книгу Гейне посвятил П. Анфантену, одному из ведущих теоретиков утопического социализма.

Важное значение имела другая книга, также адресованная французским читателям, — «Романтическая школа», полемически направленная против книги Ж. де Сталь «О Германии», как известно написанной не без влияния А. В. Шлегеля. Протест у Гейне вызвали попытки де Сталь в начале века представить идиллически бесконфликтной ту старую Германию, на разрушение которой поднялись все передовые немецкие писатели 30‑х годов. Книга де Сталь возмущала Гейне, ибо, как он писал позднее в «Признаниях» (1854), французская писательница «повсюду видит спиритуализм, она восхваляет нашу честность, нашу добродетель, наше духовное развитие, она не видит наших тюрем, наших публичных домов, наших казарм…».

Давая широкую панораму немецкой литературы первой трети XIX в., Гейне прежде всего подчеркивает идейное размежевание в ней. Резко и бескомпромиссно обнажает он реакционные тенденции в романтизме, моменты идеализации средневековья и пропаганды католицизма. Но концепция Гейне существенно отличается от антиромантической позиции Винбарга и других писателей «Молодой Германии». Отрицая и обличая, временами допуская крайности в своих оценках, Гейне в то же время находил волнующие весомые слова, чтобы оценить и обаяние песен «Волшебного рога мальчика», и трагизм Гофмана, и живое ощущение современности у Шамиссо. Исторически более объективно, чем Берне и Винбарг, Гейне характеризует Гёте, хотя и согласен с современниками, что великий веймарец принадлежит ушедшей эпохе. Гейне видит отличительную черту новой эпохи в том, что «дух индивидуума сменился духом массы». Это звучало как осуждение идеи воспитания отдельной личности (типа Вильгельма Мейстера) и в особенности романтического субъективизма. Сложность позиции Гейне, однако, состояла в том, что он сам оставался во многом верен романтической концепции личности. Недаром левогегельянцы — А. Руге, Р. Пруц — осуждали Гейне именно за его субъективизм и связанные с ним элементы «игры», «кокетства» в его сочинениях.

Обе работы Гейне написаны в свободной манере эссе, в них много личного, немало полемических преувеличений, современной литературной науке не трудно внести коррективы в отдельные его оценки. Но в немецкой литературе и эстетике 30‑х годов именно Гейне сумел подойти к явлениям философии и литературы предшествовавшего периода с историческими критериями, основанными на передо, вом опыте европейского общественного движения. Полемика со спиритуализмом для Гейне отнюдь не носит академического характера, ибо он убежден, что спиритуализм, религия нужны сильным мира, чтобы сохранить свою власть. Философские категории обретают под пером Гейне острый социальный смысл: «Ибо я верю в прогресс, верю, что человечество создано для счастья… Уже здесь, на земле, хотел бы я, при благодарном посредстве свободных политических и промышленных учреждений, утвердить то блаженство, которое, по мнению набожных людей, воцарится лишь на небесах в день Страшного суда». Эти слова почти буквально предваряют «новую песнь, лучшую песнь» из первой главы поэмы «Германия. Зимняя сказка».

Из художественной прозы Гейне этих лет выделяется новелла «Флорентинские ночи» (1836), полная тонкой иронии и романтического лиризма.

Публицистическая книга — «Генрих Гейне о Людвиге Берне» (1840), своеобразный акт размежевания с самым популярным в передовых кругах немецким писателем. Гейне, с блеском владевший искусством романтической иронии, строит свой анализ мировоззрения и деятельности Берне, перемежая высочайшую похвалу и весьма непочтительные разоблачения. Подчас грань между тем и другим неуловима, и автор словно забавляется этой игрой, то восхищаясь писателем, то издеваясь над ним. В отдельных моментах критика Гейне была справедливой: он видел ограниченность берневского республиканизма. Но Гейне не учитывал, что в тогдашних немецких условиях идеи Берне в целом отвечали задачам демократического движения, само имя Берне было знаменем партии прогресса.

В 1840–1843 гг. Гейне опубликовал на страницах аугсбургской «Всеобщей газеты» более 60 статей, посвященных анализу политического положения Июльской монархии, характеристике деятельности Гизо и Тьера. В 1854 г. эти статьи вышли отдельной книгой — «Лютеция».

Поэма «Атта Тролль» (1843) появилась в момент, когда в немецкой литературе отчетливо обозначился новый этап, связанный с началом в 1840 г. демократического подъема в стране. Гейне занял в этих условиях особую позицию, уже намеченную в книге о Берне. Остроумны, неотразимы удары, какие наносит сатирик Гейне по немецкому мещанству, по его попыткам прикрыть свою духовную нищету красивыми фразами, а в образе рыцаря Шнапганского колоритно представляет одного из последышей прусского юнкерства. В этом плане сатира Гейне остроактуальна. Но тут же поэт подчеркивает, что сам он далек от партийных страстей и предпочитает вольную песнь романтизма. Ирония распространяется и на политическую поэзию этих лет, как об этом свидетельствует и стихотворение «Г. Гервегу», и уклончивая позиция Гейне в споре между Гервегом и Фрейлигратом. Таким образом, ирония Гейне приобретает опасные черты той «универсальности», которая была сформулирована в свое время Ф. Шлегелем, «универсальности», сочетающейся с ярко выраженным субъективизмом. «Рейнская газета», в целом высоко ценившая Гейне и напечатавшая главы из поэмы «Атта Тролль», вместе с тем опубликовала весьма критическую рецензию, автор которой упрекал поэта за его романтический субъективизм и отсутствие четкой общественной позиции.

Противоречие состояло в том, что, бескомпромиссно обличая «старую Германию», Гейне слабо верил в возможности немецкого оппозиционного движения (несмотря на собственные прогнозы 1834 г. о том, что «мысль предшествует делу»). В известной мере в этом сказалась оторванность от родины. Перелом произошел в 1843 г., когда после многолетнего перерыва поэт совершил поездку в Германию. Итогом ее явились поэма «Германия. Зимняя сказка» и поэтический цикл «Современные стихотворения».

«Германия. Зимняя сказка» (1844) — вершинное произведение литературы немецкой революционной демократии. Гейне и в этой поэме прибегает к романтическим образам, чтобы ярче, острее представить кошмарное зрелище германской действительности. Но, в отличие от поэмы «Атта Тролль», здесь ничего не осталось от романтической иронии и скептической позиции поэта. Романтическая ирония уступает место суровой и страстной сатире. Недаром поэт вспоминает в финале «дантов ад» и «устрашающие терцины» великого флорентийца — он убежден в огромной разрушительной силе своего сатирического слова.

Как и в «Романтической школе», он непримирим по отношению ко всякой романтике, за которой скрываются реакционные политические цели, будь то мечта о новом Барбароссе или шумиха вокруг достройки Кельнского собора. Романтические образы самого Гейне обретают боевой смысл. Таков образ ликтора с топором, сопровождающего поэта и призванного воплощать критическую мысль в революционное действие. Блестящего эффекта достигает поэт, насыщая свой диалог с Барбароссой примерами из эпохи якобинского террора.

Обличительной поэме предпослана первая глава, в которой образ девочки, поющей о юдоли земной, вырастает в символ покорности, религиозного отречения, обезоруживающего народ в борьбе за свое будущее. Именно здесь, под влиянием Сен — Симона, Гейне излагает программу переустройства мира на началах равенства и справедливости: его «новая песнь, лучшая песнь» призывает к тому, чтобы «здесь, на земле» — устроить «царство небесное», а для этого нужно, чтобы «прилежные руки» не трудились для «ленивого брюха». Боевая оптимистическая увертюра к поэме в какой — то мере смягчает суровый и мрачный эпилог — предсказание безрадостного будущего для Германии.

В момент завершения поэмы Гейне встретился в Париже с молодым Марксом. С тех пор они поддерживали дружеские отношения, вплоть до революции 1848 г., когда из опубликованных документов выяснилось, что Гейне получал деньги из секретных фондов правительства Гизо.

Поэма «Германия. Зимняя сказка» была опубликована вместе с циклом «Новые стихотворения», куда вошла и политическая лирика начала 40‑х годов (которая теперь печатается отдельно как цикл «Современных стихотворений»). Здесь также преобладают сатирические мотивы («Хвалебные песни королю Людвигу», «Новый Александр»). Не щадит Гейне и политических поэтов, иронические вопросы задает он Гервегу, а в стихотворении «Политическому поэту» выражает сомнение, что современные Тиртеи найдут понимание у немецкого обывателя: «Раб о свободе любит петь под вечер в заведенье. От этого питье вкусней, живей пищеваренье».

В лирику Гейне входит новая тема. На события в Силезии он откликается стихотворением «Силезские ткачи». Среди потока сентиментальных откликов, авторы которых выражали сочувствие ткачам, Гейне (наряду с Веертом) раскрывает эту тему масштабно. За грозным рефреном «мы ткем» угадывается бунтующая масса. Поэт создает обобщенный романтический образ пролетариев, и их проклятие старой Германии звучит как грозное предупреждение грядущих мстителей.

1848 год Гейне встречает тяжелобольным, он прикован к постели. Даже после Февральской революции в Париже он слабо верит в то, что немцы способны на что — либо подобное. В период революции и после ее поражения он выступает преимущественно как сатирик. Как и «Новая Рейнская газета» Маркса, он обличает врагов революции, зло высмеивает немецкого Михеля, который в марте пошумел, а потом проснулся вновь под охраной 34 государей.

Последний стихотворный сборник поэта «Романсеро» (1851) многообразен и многозначен. Первая его часть — «Истории» — напоминает собрание баллад, но это баллады по — гейневски иронические и сатирические; к ним близка и третья часть — «Еврейские мелодии» с известным сатирическим «Диспутом». Вторая часть — «Ламентации» — включает в себя стихи разного содержания, среди них и «Enfant perdu» — вариант «Памятника» или эпитафии самому себе, оценки своей роли как солдата в боях за свободу.

Творчество Гейне — выдающееся явление не только немецкой, но и европейской литературы второй четверти века. Противоречия его мировоззрения, неоднозначность его отношения к романтизму, парадоксальное сочетание «вольной песни», отвергающей всякую тенденцию, с бичующей сатирой — все это отражает не только его индивидуальные особенности, но и сложный процесс развития западноевропейского общества. Боевой пафос «новой, лучшей песни» и непримиримость к любым формам гнета — социального и духовного — обеспечили огромную популярность Гейне в России.

Несколько особняком развивается творчество Э. Мёрике и А. Дросте — Хюльсхоф.

Первый сборник стихов Эдуарда Мёрике (1804–1875), вышедший в 1838 г., не привлек внимания читателей: страна была накануне бурного «предмартовского» десятилетия, и замкнутый мир субъективных впечатлений поэта никак не соотносился с эпохой острых идейных битв. Даже восприятие природы у Мёрике было камерным — в его пейзажах не было ни таинственности, свойственной природе Тика, ни той широты безграничных просторов, по которым шагает странник Эйхендорфа. Вместе с тем задушевность тона, простота и даже некоторая наивность (идущая от фольклора) сближают Мёрике с позднеромантической лирикой. Тщательно работал Мёрике над музыкальным ритмическим строем своих стихотворений, что привлекло к нему внимание многих композиторов (в том числе Шумана и Брамса). Наряду с Шамиссо, Мюллером и Гейне Мёрике явился одним из наиболее «песенных» немецких поэтов этой эпохи. По совету Тургенева музыку на тексты Мёрике написала П. Виардо.

В 1846 г. Мёрике пишет стихи, изображающие вещный мир, окружающий поэта («Лампа», «Надпись на часах» и др.). Эти стихотворения в известной мере предвосхищают лирику французских «парнасцев». Но если Т. Готье выступал после революции 1848 г., то Мёрике создавал свои поэтические миниатюры в годы, когда в Германии у всех на устах были боевые призывы «железного жаворонка» Гервега. Поэтому естественно, что поэзия Мёрике лишь позднее нашла живой отклик у читателя.

Как прозаик Мёрике более всего известен романом «Художник Нольтен» (1832) и новеллой «Моцарт на пути в Прагу» (1855). Оба произведения продолжают романтическую традицию создания образа художника (сам Мёрике был талантливым мастером рисунка).

В стороне от общественного движения 30–40‑х годов развивалось и творчество Аннетты Дросте — Хюльсхоф (1797–1848). Ее жизнь и деятельность связаны преимущественно с Вестфалией: она выросла в аристократической семье, была воспитана в строгих догматах католической церкви и сохранила приверженность к патриархальному укладу родового поместья. Патриархальные иллюзии и неприятие любых общественных реформ определяют романтический характер мировоззрения Дросте — Хюльсхоф. В этом плане она близка некоторым гейдельбергским романтикам, а также швейцарским идеологам романтической эпохи, например Сисмонди. В сборники стихотворений (1838, 1844) Дросте — Хюльсхоф включена пейзажная лирика, а также баллады, в которых рассказывалось о необычайных событиях в жизни обыкновенного, ничем не примечательного героя. Поэтессе также принадлежит цикл стихотворений на религиозные темы: «Год духовных песен» (1851) — тексты к каноническому церковному календарю.

Среди ее прозаических произведений — очерки, посвященные родному горному краю (1845), новелла «Бук иудеев» (1842) — мрачный эпизод из XVIII в., близкий по жанру детективу, в известной мере сходный с трагическими новеллами Э. По.

Иным был путь Беттины фон Арним (1785–1859). Внучка известной сентиментальной писательницы Софи Лярош, сестра К. Брентано и жена Ахима фон Арнима, она выросла в атмосфере романтических исканий, при этом унаследовала от своей матери Максимилианы Лярош культ Гёте. Юная Беттина, живя во Франкфурте — на — Майне, была близко знакома и с матерью Гёте, узнала от нее многие подробности его детства и юности. Беттина пересказала их самому Гёте, и он позднее использовал эти воспоминания в своей книге «Поэзия и правда». С Гёте Беттина встречалась не раз, начиная с 1807 г. вела с ним переписку, при этом даже пыталась оказывать на него влияние, привлекая внимание «великого олимпийца» к общественным проблемам своего времени. Памятником этой дружбы явилась ее первая книга «Переписка Гёте с ребенком» (1835), которая, однако, не была простой публикацией писем. Беттина существенно переработала и свои письма, и письма Гёте, превратив свою переписку в своеобразный «роман в письмах», художественный документ только что завершившейся эпохи.

В 40‑е годы Беттина интенсивно продолжала свою литературную деятельность. Ее мировоззрение в эти годы представляет собой сложный сплав просветительских иллюзий, романтической утопии и большой социальной проницательности, острого ощущения современности, позволившего ей заявить, что пролетариат — самая продуктивная и нравственно здоровая часть общества. Есть предположение, что она встречалась с молодым Марксом.

Шумный успех имела ее публицистическая работа «Эта книга принадлежит королю» (1843), в которой она рассказала о бедственном положении рабочих, втайне надеясь, что король прислушается к ее голосу. Она открыто встала на сторону восставших силезских ткачей, чем вызвала не только нападки правящих кругов, но даже упреки в том, что именно ее подстрекательская деятельность способствовала восстанию. Тему о бедственном положении рабочих она раскрывала и в «Книге о бедных», которая пролежала в архиве более ста лет и была опубликована только в 1964 г.

40‑е годы в немецких историях литературы обычно обозначаются как «предмартовские». В самом деле, литература в это время развивалась прежде всего в русле тех настроений и идей, которые подготавливали мартовскую революцию 1848 г. Наибольшее развитие получили политическая поэзия и публицистика.

На рубеже 30–40‑х годов и в начале 40‑х годов центральное место в публицистике занимали философские споры. Левые гегельянцы выступали сначала в «Галлеских ежегодниках» (1838–1841), переименованных в 1841 г. в «Немецкие ежегодники», а затем — на страницах «Рейнской газеты» (1842–1843), которая, будучи органом «политики, торговли и ремесла», вместе с тем уделяла большое внимание вопросам идеологии, искусства и литературы и сыграла важную роль в становлении «предмартовского» этапа в немецкой литературе. Один из ведущих левогегельянских критиков, Роберт Пруц (1816–1872), оперируя гегелевскими понятиями, утверждал в своих статьях жанр политической поэзии как закономерный этап в развитии немецкого национального духа.

Основанная в Кельне, центре рейнской области с наиболее развитой промышленностью и торговлей, «Рейнская газета» сразу же стала притягательным центром для многих литераторов, выступавших с критикой существовавших порядков. В апреле 1842 г. в «Рейнской газете» начал сотрудничать К. Маркс. В статьях, опубликованных на страницах газеты, К. Маркс и Ф. Энгельс стоят еще на позициях революционной демократии, но в эти годы уже намечается «переход… от идеализма к материализму и от революционного демократизма к коммунизму» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 82). В октябре 1842 г. Маркс стал редактором газеты, он стремился придать боевой характер всему ее направлению, чем вскоре вызвал недовольство прусских властей.

Литературные материалы, печатавшиеся «Рейнской газетой», были весьма неравноценны. Но основное направление их отвечало призыву Гервега — служить делу обновления Германии. В феврале 1842 г. газета восторженно приветствовала стихотворение Гервега «Партия». Это стихотворение было написано как ответ Ф. Фрейлиграту, выступившему в 1841 г. против всякой тенденциозной поэзии. Фрейлиграт заявил, что «поэт стоит на башне более высокой, чем вышка партии». В споре двух поэтов приняла участие вся литературная Германия. В обстановке начавшегося общественного подъема, естественно, горячий отзвук получил призыв Гервега: «Глашатаи! Певцы! Нет места безучастью! // Под тучей грозовой кто остается тих? // Бросайтесь в этот бой с неудержимой страстью, // Как верный острый меч, оттачивая стих!» (Пер. Н. Вержейской).

Самое понятие партийности отстаивалось на страницах «Рейнской газеты» достаточно последовательно, разумеется, в том смысле, в каком оно получило в те годы распространение: как приверженность политической тенденции, как принадлежность к лагерю свободы и демократии (ибо партий в Германии, собственно, еще не было). Отстаивая политическую тенденцию в литературе, газета часто ссылалась на традицию Людвига Берне, которому отдавалось явное предпочтение перед Гейне. Критические нотки в оценке Гейне связаны с тем, что он занимал, по мнению газеты, скептическую позицию по отношению к общественному движению в Германии.

Ряд рецензий и заметок в «Рейнской газете» был посвящен классическому наследию. В отличие от «Молодой Германии» и Берне, резко порицавших Гёте за политическую индифферентность, авторы «Рейнской газеты» говорят о Гёте с уважением, но большого интереса к нему не проявляют. Наоборот, часто и всегда восторженно упоминается имя Шиллера. Особенно интересна статья «Шиллер и народная сцена» (28–30 марта 1843 г.), анонимный автор которой призывает к созданию народного театра, опираясь на традицию Шиллера. Подлинный театр, по его словам, должен быть «самым ясным, самым верным и благородным зеркалом народной жизни».

Хотя газета просуществовала всего 15 месяцев, ее литературно — критические материалы способствовали консолидации передовых сил немецкой литературы. «Рейнская газета» решительно утверждала новый эстетический принцип, требуя от поэтов открытой политической тенденции и видя в борьбе против феодальной отсталости первейшую и благородную задачу каждого литератора.

Тем временем левогегельянцы начали утрачивать монопольную роль в философском движении эпохи. С выходом книги Л. Фейербаха «Сущность христианства» (1841) четко обозначилось новое направление в философии. Материалистические идеи Фейербаха сыграли важную роль в преодолении давней традиции немецкого идеализма и формировании мировоззрения ряда революционных поэтов 40‑х годов, в том числе Гервега и Веерта.

В середине 40‑х годов в немецкой публицистике большое место заняли издания так называемых «истинных социалистов», выступивших с сентиментальной критикой формировавшихся в Германии буржуазных отношений. Вскоре взгляды «истинных социалистов» и их поэзия были подвергнуты суровой критике в работах К. Маркса и Ф. Энгельса. Заслугой «истинных социалистов», однако, явилось то, что они первыми в литературе привлекли внимание немецких читателей к тяжелому жребию пролетариев.

Широкое распространение получает в начале 40‑х годов политическая лирика. За три — четыре года выходят несколько сборников: «Неполитические песни» А. Г. Гофмана фон Фаллерслебена (1840–1841), «Стихотворения» Р. Пруца (1841), «Стихи живого человека» (1841–1843) Г. Гервега, «Запрещенные песни одного немецкого поэта» (1844) А. Глассбреннера.

Огромный резонанс во всей Германии вызвал поэтический сборник «Стихи живого человека» Г. Гервега (1817–1875). Ог прозвучал боевым кличем, обращенным к современникам. В отличие от буржуазных демократов, которые ратовали за конституцию и ожидали мирной реформы сверху, Гервег смело звал к вооруженной борьбе за свободу.

В обстановке общественного подъема боевое политическое звучание имела мысль о том, что свободу не призывают заклинаниями — ее завоевывают. Звучит призыв: вырвать кладбищенские железные кресты, чтобы перековать их на «мечи свободы». «Свободен лишь тот, — заявлял поэт, — кто волю сам себе добыть сумел в лихом бою». Он вспоминает знаменитые слова воинствующего гуманиста XVI в. Ульриха фон Гуттена: «Я дерзнул» — и делает их заглавием стихотворения. Политическая программа Гервега в ряде стихотворений была выражена смутно и не всегда последовательно. Но в целом в сборнике «Стихи живого человека» поэт выступил пламенным республиканцем.

Из всех поэтических жанров Герверг отдавал предпочтение песне. «Песня — пробный камень для лирического поэта», — писал он в статье «Поэзия в Австрии». Среди поэтов кануна революции 1848 г. именно Гервегу, а несколько позднее Фрейлиграту принадлежит заслуга в разработке жанра революционной песни.

Стихотворения Гервега динамичны по ритму, почти все они написаны в патетической интонации. Эта особенность поэтического стиля Гервега отражала как силу, так и слабость его идейной программы. Его революционные призывы носили, как правило, весьма абстрактный характер. В его поэтическом словаре постоянно встречаются такие словосочетания, как «утренняя заря», «утренний зов», «весна народов», приобретающие характер поэтического штампа и отражающие смутность и нечеткость политической программы поэта.

С 1843 г. Гервег жил в Париже, с 1848 г. в Швейцарии. В Париже он часто встречался с К. Марксом, сблизился с А. И. Герценом и М. Бакуниным. Вскоре после Февральской революции Гервег возглавил комитет немецких эмигрантов, а в апреле 1848 г. — вооруженный отряд, вторгшийся на территорию Германии, который вскоре был разгромлен. В Пруссии и других германских государствах Гервег был объявлен вне закона, и всякие связи с немецким читателем были оборваны. Однако Гервег сохранил верность идеалам революционной демократии. Он продолжал бичевать реакцию, а в 1870 г. был одним из немногих немецких поэтов, обличавших милитаризм и дух шовинизма, воцарившийся в Германии после победы над Францией. Он создал также несколько песен, утверждавших историческую миссию рабочего класса. В 1863 г. Гервег по просьбе Лассаля написал гимн для «Всеобщего германского рабочего союза». Строчки из этого гимна: «Все колеса остановятся, если захочет твоя сильная рука» — стали крылатыми, постоянно звучали в речах социал — демократических ораторов, выносились в заголовки газет; их приводит в своих статьях В. И. Ленин.

Наряду с призывно — патетической лирикой Г. Гервега, Р. Пруца и других поэтов в немецкой литературе 40‑х годов огромную революционно — пропагандистскую роль выполняла сатира. Здесь прежде всего значителен вклад Гейне, о чем уже говорилось выше. В обстановке демократического подъема сатирические произведения стали заполнять страницы таких массовых изданий, как народные календари. В качестве составителя календарей выступал и самый популярный сатирик 40‑х годов Адольф Глассбреннер (1810–1876). Это был писатель неистощимой фантазии: он писал стихи, новеллы, бытовые сцены (чаще всего на берлинском диалекте), афоризмы; вместе с художником Т. Хоземаном они работали над произведениями, в которых сатирический текст сочетался с графическим рисунком. Его серия комических очерков «Берлин как он ест(ь) и пьет» (1832–1850) составила 32 выпуска; эти очерки типологически связывают его с Диккенсом, автором «Очерков Боза», с французским и русским «физиологическим очерком». Глассбреннер как бытописатель открывал новую грань в развитии немецкого реализма.

В 40‑е годы комизм у Глассбреннера перерастает в сатиру. Его большая поэма «Новый Рейнеке Лис» (1846) направлена против церкви как института духовного порабощения, против всех форм тирании, в том числе против колониальной экспансии. Ученик Гегеля, Глассбреннер видел движущую силу прогресса в развитии духа. В этом проявился идеализм писателя, но одновременно и его исторический оптимизм. В отличие от Гейне, завершившего поэму «Германия. Зимняя сказка» мрачным прогнозом, поэт рисует в поэме «Новый Рейнеке Лис» утопию — государство без тиранов и попов.

Но наивысшие художественные достижения Глассбреннера — сатирика связаны с малыми жанрами: бытовыми сценками, анекдотами, притчами, многочисленными сатирическими миниатюрами. Главная мишень его сатирических атак — немецкий мелкий буржуа, пресловутый Михель, которого бичевали и Гейне, и Веерт. Не разделяя в полной мере программы революционной демократии, Глассбреннер во многих произведениях выступал с большой смелостью по острейшим вопросам современности. Новая социальная проблема, которая выдвинулась после силезского восстания, — проблема труда и капитала — осмыслялась им преимущественно в моральных категориях. Но он был далек от сентиментальности «истинных социалистов» и свою «Сказку о Бедности и Богатстве» (1844) заканчивал выразительным финалом: «Бедность однажды зарезала Богатство». На разгром революции Глассбреннер, как и Гейне, ответил стихами, исполненными трагизма.

Самым боевым органом периода революции была «Новая Рейнская газета», которая выходила с 1 июня 1848 г. по 19 мая 1849 г. в Кельне под руководством К. Маркса. В состав редколлегии входили поэты Г. Веерт, Э. Дронке, Ф. Фрейлиграт. Творчество Фрейлиграта периода «Новой Рейнской газеты» и творчество Веерта представляют особый этап в немецкой литературе 40‑х годов.

Фердинанд Фрейлиграт (1810–1876) начал свой творческий путь еще в 1839 г. сборником романтических стихотворений. Мир художественных образов юного поэта мало напоминал традиционные мотивы и темы немецких романтиков: он был полон экзотики африканских пустынь, образов знойного юга. В этой увлеченности яркими красками и эффектными образами (жираф, скачущий со львом, вцепившимся в его спину) сам поэт позднее усматривал форму «протеста против ручной поэзии» современности.

Общественный подъем 40‑х годов вскоре захватил и Фрейлиграта, занимавшего до этого аполитические позиции. В свой сборник «Символ веры» (1845) он включил ряд стихотворений, направленных против прусской реакции. Тон их был либерально — демократический. Но уже в сборнике, озаглавленном начальными словами песни Французской революции «Ça ira» (1846), зазвучали боевые молитвы. В стихотворениях «Свободная печать», «Ледяной дворец» он призывал к революции, а в торжественной оде «Снизу вверх» впервые у Фрейлиграта появился образ грозного пролетария, который заявляет о своих правах.

Начало европейской революции Фрейлиграт приветствовал стихотворением «В горах раздался первым гром». В одном из первых номеров «Новой Рейнской газеты» появилось его стихотворение «Вопреки всему», содержание которого отвечало курсу «Новой Рейнской газеты» на продолжение и углубление революции. С особенной силой эта идея была выражена в стихотворении Фрейлиграта «Мертвые живым» (июль 1848 г.), распространенном в виде листовки. Став членом редколлегии «Новой Рейнской газеты», Фрейлиграт продолжал выступать на ее страницах, развивая в поэтической форме программные идеи К. Маркса, связанные с теми или иными событиями революционного года.

Победа реакции в Германии положила конец деятельности «Новой Рейнской газеты». В 1850–1851 гг. Фрейлиграт изредка еще выступал с боевыми стихами, но вскоре отошел от революционного движения, хотя и продолжал поддерживать с Марксом личные отношения.

Георг Веерт (1822–1856) пришел в «Новую Рейнскую газету» как поэт со сложившимся мировоззрением. В отличие от Фрейлиграта, стихийно следовавшего ходу событий, Веерт уже в 1844 г., во время пребывания в Англии, стремился осмыслить социальные противоречия современного общества. Опыт чартистского движения, самостоятельные занятия политической экономией, знакомство с философией Фейербаха и общение с Ф. Энгельсом, работавшим тогда над книгой «Положение рабочего класса в Англии», помогли ему стать первым поэтом, сознательно и активно утверждавшим идеи революционного пролетариата. В создававшейся в 1843–1848 гг. книге очерков «Наброски из социальной и политической жизни британцев» проявилось и незаурядное публицистическое мастерство Веерта, и глубокое понимание социальных противоречий в наиболее развитой в то время капиталистической стране. Писатель не только изображает бедствия рабочего класса, но и ищет нового героя — борца. Новелла «Праздник цветов у английских рабочих», включенная в книгу, обнаруживает широту взглядов писателя: он видит в пролетарии не только решающую материальную силу общества, но и огромные возможности духовного прогресса.

Лирика Веерта предреволюционных лет отражает этапы быстрого формирования мировоззрения поэта. В самых ранних своих стихах Веерт близок песенной лирике немецких романтиков (Эйхендорфа, Уланда, молодого Гейне). Но в лирике 1844–1845 гг. получает отражение большой социальный и политический опыт, приобретенный поэтом в чартистской Англии. Песни — жалобы в духе «истинных социалистов» вскоре сменяются стихотворениями, исполненными мужественной веры. Складывается собственная поэтическая манера. Веерт не проявляет склонности к призывно — патетической интонации, характерной для Г. Гервега, Р. Пруца, отчасти Ф. Фрейлиграта и массовой политической лирики 40‑х годов. Опираясь на песенно — романтическую традицию, он создает конкретные реалистические образы, воплощающие существенные черты своего времени.

Вскоре после мартовской революции в Берлине Веерт отправляется в Кельн с поручением от Маркса — выяснить на месте условия для создания революционного органа печати. И когда вышел первый номер «Новой Рейнской газеты», на первой его полосе уже печаталась глава из сатирической повести члена редколлегии Веерта.

Повесть Веерта «Юмористические наброски из немецкой торговой жизни» (1847–1848) можно рассматривать как этапное произведение в истории немецкой сатиры. Веерт создает здесь колоритный сатирический образ самоуверенного предприимчивого дельца Прейса, сначала напуганного революцией, но потом быстро сумевшего приспособиться к новой ситуации. Хотя среди персонажей повести нет пролетариев, грозная сила пробуждающегося класса все время ощущается за кулисами изображаемых событий.

На страницах «Новой Рейнской газеты» был напечатан и роман Веерта «Жизнь и деяния знаменитого рыцаря Шнапганского» (8.VIII.1848 — 21.I.1849) — остроумная сатира на прусское дворянство. Это единственное произведение Веерта, вышедшее при его жизни отдельным изданием (1849).

В «Новой Рейнской газете» были опубликованы также многочисленные фельетоны Веерта в стихах и прозе. Общее их направление точно выражено в начальных словах большого стихотворного фельетона: «Я радости большей не знал никогда, чем больно врага ужалить».

Ф. Энгельс писал о «Новой Рейнской газете»: «Тон газеты отнюдь не был торжественным, серьезным или восторженным. У нас были одни только презренные противники, и мы относились ко всем, без исключения, с крайним презрением» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 21. С. 18). Этот тон газеты блистательно поддерживал своим сатирическим пером Веерт — неистощимый в остроумии, виртуозно использовавший разные жанры и сатирические приемы: пародии, стилизации, монтажи. В форме рецензии он издевательски комментировал материалы, публиковавшиеся в реакционных и либерально — буржуазных газетах. Из фельетона возник и его роман о рыцаре Шнапганском.

Умная и дерзкая сатира Веерта, озаренная боевой революционной мыслью, пронизанная уверенностью в грядущей победе пролетариата, — явление уникальное в европейской литературе XIX в. Но буржуазное литературоведение многие десятилетия замалчивало наследие «первого и самого значительного поэта немецкого пролетариата» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 21. С. 4). Первый обстоятельный биографический очерк о Веерте появился в Германии только в 1930 г. (автор его — родственник поэта Карл Веерт), но по — настоящему Веерт был открыт для читателей усилиями советского ученого Ф. П. Шиллера (статьи, публикации и монография начала 30‑х годов). Первое полное собрание его сочинений издано Бруно Кайзером в ГДР (1956–1957).

Одну из примет формирующейся мировой литературы Гёте видел в том, что немецкая литература в его время уверенно выходила на европейскую арену. Речь идет не только об увеличении переводов, личных контактов и переписки (деятельность Ж. де Сталь, Т. Карлейля и многих других) — развивается процесс творческого восприятия эстетических идей и художественных завоеваний немецких писателей. Эстетические идеи Вакенродера, братьев Шлегелей, Шеллинга находили отклик у Кольриджа и Гюго, у молодого Белинского и В. Одоевского. Русские демократы 60‑х годов ссылались на авторитет Гейне, на его «новую лучшую песнь».

Однако подлинные масштабы вклада немецкой литературы в европейскую не могли быть в полной мере осмыслены современниками и даже ближайшими потомками. Потребовались еще многие десятилетия, прежде чем было по достоинству оценено наследие Гельдерлина, Клейста, Гофмана, Бюхнера, поэтов революции 1848 г.

Нельзя умолчать и о том, что первая половина XIX в. в Германии была отмечена расцветом музыки. И наконец, именно эти десятилетия ознаменованы взлетом философской мысли — от Фихте до Фейербаха, — а в 40‑е годы Германия стала родиной марксизма.

Глава 2. Австрийская литература

С. В. Тураев

В первой половине XIX в. австрийская литература складывается как самостоятельная национальная литература, представленная крупными именами. Если в XVIII в. отдельных австрийских авторов мало знали за пределами страны, то Ленау, Грильпарцер, Раймунд и другие писатели XIX в. приобретают известность не только в землях немецкого языка, но и во всей Европе.

Вена уже в XVIII в. завоевала признание как один из крупных культурных центров Европы. Она пользовалась славой музыкальной столицы. Наряду с музыкальным театром в Австрии активно развивается драматический театр. Если в других землях немецкого языка многие деятели культуры — от Каролины Нойбер и Лессинга до Гёте — прилагали героические усилия для того, чтобы создать немецкий национальный театр, то в Вене уже в XVIII в. существовало несколько театров, причем наряду с придворным действовал и народный театр. Говоря о венском театральном искусстве XVIII — начала XIX в., историки театра нередко вспоминают по аналогии расцвет народного театра в шекспировской Англии и в Венеции XVII–XVIII вв.

В первой половине XIX в. Вена оказывается на перекрестке исторических событий и идеологических процессов эпохи. В начале века здесь разворачиваются драматические перипетии наполеоновских войн. А после поражения Наполеона именно в Вене заседает конгресс реакционных правителей Европы и оформляется политическая организация Священного союза. Его идеолог и организатор князь Меттерних на три десятилетия становится некоронованным властителем Западной Европы.

Первым ударом по этой системе явилась Июльская революция 1830 г. в Париже, вырвавшая Францию из оков Священного союза и тем самым впервые серьезно поколебавшая его авторитет и в Австрии, и в других странах Европы. А в марте 1848 г. восставшая Вена показала пример революционного единства рабочих, студентов и радикальной части мелкой буржуазии.

Австрийская литература первой половины XIX в. отражает сложную историческую судьбу своей страны. Хотя пути многих австрийских поэтов и писателей не раз перекрещивались с путями их собратьев по перу и в других немецких землях, все же у австрийской литературы был собственный путь.

Иначе, чем в Германии, складывался романтизм. Он не повторял этапов немецкой романтической школы с ее спорами и борьбой эстетических концепций, австрийские писатели не уделяли большого внимания теории. Австрия почти не знала романтической прозы, так богато представленной в немецкой литературе. Само возникновение романтизма не воспринималось в Австрии как литературная революция — не только потому, что он здесь возник позднее, уже после того, как отшумел в Германии и Англии. Существеннее то, что он не означал крутой ломки в художественных вкусах. Австрия не знала в XVIII в. развитой просве ительской литературы и эстетики, и романтизм в австрийской литературе не был непосредственной реакцией на Просвещение, хотя по сути своей, конечно, развивался как явление, антагонистическое комплексу просветительских идей. Не знала Австрия и жарких споров между романтизмом и классицизмом. Хотя в придворном театре Вены в XVIII в. традиционно выступала французская труппа и классицизм официально поощрялся, он не получил развития, и, когда в этом же театре стала выступать национальная труппа (положившая начало знаменитому Бургтеатру), классицистическая драматургия вскоре сошла со сцены и уступила место комедии, опиравшейся на богатую традицию народного фарса. Сближение с народной сценой, в частности с традицией венского зингшпиля, происходило и в музыкальном театре, прежде всего в творчестве Моцарта. Существенно также и то, что в изобразительном искусстве и в народном театре прочно держались до начала XIX в. традиции барокко. У Раймунда, в частности, не всегда легко отличить барочные черты от романтических. Не случайно также одним из предшественников австрийского романтика Ленау называют силезского поэта барокко А. Грифиуса.

Просветительский рационализм во многих странах сочетался с пренебрежением к народной культуре, к фольклору как якобы не выражавшим идей разума. В Германии Готшед, пользуясь просветительскими аргументами, изгонял со сцены Гансвурста, популярного персонажа народного фарса; австрийский же Гансвурст — Касперль — не покидал театров венских предместий в XVIII в. и свободно перешел в комедию XIX в.

Важную особенность австрийского государства составлял его многонациональный характер.

Культура Венгрии и славянских народов, хоть она подавлялась и принижалась официальной Веной, оказывала мощное воздействие на творчество австрийских поэтов, драматургов и композиторов. Славянский и венгерский элементы — сюжеты и образы, народная музыка и народная поэзия — органически входили в австрийскую культуру.

Таким образом, многие весьма характерные черты новой романтической литературы (красочность образов, фантастика, фольклор, интерес к истории, к иноземным культурам, «местный колорит») в Австрии не производили впечатления открытия нового, ибо в несколько иной форме существовали в ее культуре и прежде.

На протяжении многих десятилетий Австрия была оплотом реакции в Европе. К тому же она была католической страной, и нетерпимость церкви здесь проявлялась с особой настойчивостью. Не случайно Вена стала притягательным центром для ряда немецких писателей, принявших католицизм. В Вене читал лекции Ф. Шлегель, выступал один из реакционных немецких идеологов периода войны против Наполеона Адам Мюллер.

Для австрийских писателей трагичность ситуации проявлялась не только в цензурном произволе и полицейской слежке. Меттерних и его пропагандисты, католическая церковь пытались создать у современников впечатление, что именно Вена — оплот порядка, законности и морали в Европе, и реакции удавалось не только искусственно изолировать страну от влияния прогрессивных идей, но и более того — частично подчинить себе даже такие незаурядные умы, как Грильпарцер. Реакция формировала среду, и этой среде было противостоять труднее, чем полиции. Трагедия великого австрийского поэта Н. Ленау состояла в том, что ему приходилось неустанно — в полном одиночестве — пробиваться сквозь предрассудки и догмы, которыми опутаны были его товарищи по перу, друзья, любимая женщина; он задыхался в этой атмосфере, то поддаваясь опасным влияниям, то поднимаясь до протеста, Ленау погиб, сломленный этой неравной борьбой.

Вторжение французских войск на австрийские земли и освободительная война против Наполеона не вызвали значительных художественных откликов в Австрии, хотя тирольское восстание 1809 г. и фигура Андреаса Гофера привлекли внимание ряда немецких поэтов (Т. Кернера, И. Эйхендорфа), а также французского романтика Ш. Нодье.

В самой Австрии лишь спустя два десятилетия и совсем по — другому эта эпоха получила поэтическое отражение в творчестве австрийского поэта Йозефа Христиана фон Цедлица (1790–1862), вошедшего в историю австрийской литературы прежде всего как автор знаменитой баллады «Ночной смотр» (1829), переведенной на русский язык Жуковским, и стихотворного цикла «Венки умершим» (1827). Прославление Наполеона в балладе Цедлица было, как и у многих европейских поэтов, своеобразной реакцией, формой протеста против режима Реставрации. Наполеон для Цедлица — романтический герой, абстрагированный от его политической практики. Таким он предстает и в стихотворении «Воздушный корабль», ставшем известным в России благодаря переводу Лермонтова.

Славу самого выдающегося поэта Австрии завоевал Николаус Ленау (1802–1850). Его творческий путь начался в 20‑е годы. Первый сборник стихотворений появился в 1832 г., а в 1844 г. тяжелое душевное заболевание оборвало его сознательную жизнь. Уроженец города Чатад (ныне входящего в состав Румынии), он многое воспринял из венгерской народной культуры. Мелодии Венгрии, образы людей, венгерский пейзаж органически вошли в его лирику. Ныне венгры считают его и своим поэтом.

Уже в ранних стихотворениях (20‑е годы) — в пейзажных и бытовых зарисовках, в картинах венгерской сельской жизни — выявляется определяющая особенность поэзии Ленау: ее глубокая субъективность, ярко выраженная черта романтического мировосприятия. В одном из писем своему зятю он писал о поэзии: «Нет, я не могу назвать ее просто своей подругой, поэзия — это я сам; моя самая самость — вот что такое моя поэзия».

Религиозные мотивы сочетаются у него с сатирой на алчного пастора, бесшабашное веселье с угрюмой замкнутостью, ясный светлый образ природы — с мрачными раздумьями. Цикл стихотворений «Прогулка в горах» (1830) в известной мере подводит итог раннему периоду. У Ленау человек и природа разъединены, поэтому даже в самые радостные картины природы вдруг врывается тема безысходного одиночества: «Здесь мертвый мир камней и праха, // Живого всякий след пропал. // Сама тропа дрожит от страха, // В бездонный заглянув провал» (пер. В. Левика).

Как и у многих других романтиков, трагическое одиночество лирического героя Ленау отнюдь не означает равнодушия к нуждам и болям своего времени. Наоборот — то там, то здесь возникает гневная интонация, слышится беспокойный голос поэта. С восхищением он рисует венгерскую вольницу, смелых людей, спасающихся от преследований закона («Корчма в степи», 1831), причем из финала стихотворения видно, что речь идет не просто о поэтизации разбойников: звучат песни эпохи освободительной борьбы в Венгрии, борьбы, которую возглавлял Ференц Ракоци.

Тяжелым ударом для Ленау было поражение польского восстания 1830 г. Стихотворение «В корчме» (1831) имеет подзаголовок «В годовщину злосчастной польской революции». Это реквием павшим героям Польши, который, однако, завершается словами уверенности в том, что развеется «черный дым позора» и снова «вспыхнет пламя мщения».

В 1832 г. Ленау уехал в Соединенные Штаты Америки. По самой сути своей это путешествие было романтическим бегством от всего того, что его угнетало, во имя осуществления некоего смутного идеала на другом полушарии планеты. Но уже спустя неделю после высадки в Балтиморе Ленау писал А. Шурцу: «Эти американцы — смердящие до самого неба торгашеские души. Мертвые, совершенно мертвые для всякой духовной жизни…» В июле 1833 г. Ленау вернулся на родину. В его отсутствие в 1832 г. вышел первый сборник его стихотворений, сделавший его имя известным в Австрии и Германии.

Впечатления от американской действительности нашли отражение в дальнейшем поэтическом творчестве Ленау. Это и суровая природа Северной Америки («Первобытный лес», «Ниагара»), и трагическая судьба индейцев («Три индейца», «Уход индейцев»). Негативная оценка американской действительности означала вместе с тем отказ от всяких надежд на преобразование европейской жизни.

Пребывание в Новом Свете, заявил поэт, «излечило его от химер свободы и независимости».

Годы 1834–1837 — период глубокого духовного кризиса Ленау, который можно было бы назвать периодом социального пессимизма. Само сочувствие демократическим движениям сочетается с неверием в их перспективы. Исследователи, в частности, сравнивают стихотворения на польскую тему, написанные до поездки в Америку и по возвращении («Польский беженец», 1833 и «Два поляка», 1834). Их разделяет резкая грань — утрата надежды. В последних стихах — бежавший из Польши участник восстания бродит по аравийской пустыне «без цели и без отечества». И сам поэт чувствует себя одиноким, подобно польскому изгнаннику.

С периодом кризиса связаны две большие поэмы Ленау: «Фауст» (1836) и «Савонарола» (1837). В письмах к друзьям поэт объяснял, что его не смущает тот факт, что «Фауста» написал Гёте, ибо, по его словам, тема Фауста — «общее достояние человечества». В известной мере героя Ленау можно назвать романтическим Фаустом, однако не в том смысле, как это говорится часто о Манфреде Байрона, который остается титаном. Фауст Ленау в сравнении с названными героями Гёте и Байрона мелок, истеричен, действия его лишены какой — нибудь ясной цели, поступки не всегда логичны, а преступления, которые он совершает, не имеют никакого оправдания. Поэтому Фауст у Ленау не является трагическим героем. В первых эпизодах поэмы он показан в сомнениях и поисках, однако после встречи с Мефистофелем быстро утрачивает свои высокие цели: он действительно продает душу черту и логически становится в финале его жертвой.

В лиро — эпической поэме «Савонарола» изображена Флоренция конца XV в. Следуя историческим источникам, Ленау воссоздает образ религиозного фанатика, требовавшего отказа от того языческого культа земных радостей, который утверждали гуманисты Возрождения. В поэме развиваются и углубляются противоречия, уже сказавшиеся в «Фаусте». Поэт не щадит папского Рима и устами своего героя обличает продажность, лицемерие, коварство и жестокость высших церковных сановников. Но он разделяет религиозный пафос своего героя, восхищается им и завершает поэму апофеозом в честь мученика за веру, проповедью религиозного отречения. Многие прогрессивные современники, в частности левогегельянские критики (Р. Пруц), резко осудили поэму.

В поэме «Савонарола» наиболее полно выражены кризисные настроения 1833–1837 гг., вместе с тем она знаменует собой завершение этого трудного для поэта периода. Зимой 1837–1838 гг. Ленау, продолжая поиски ответа на волнующие его вопросы, углубляет свои представления об идейном движении эпохи. Полемика его с левогегельянцами объяснялась не только давлением консервативной среды, но и недостаточной осведомленностью. Он начинает серьезно интересоваться философией Гегеля. Влияние Гегеля было важно для преодоления поэтом религиозной метафизики, которая долгие годы давала о себе знать в его лирике и нашла отражение в «Савонароле». Философия Гегеля помогла представить мир в единстве, в движении, в борьбе, содействовала снятию противоречий, казавшихся прежде неразрешимыми, — таких, как человек и природа, жизнь и смерть. В это время Ленау написал одно из программных своих стихотворений «Бюст Бетховена» (1840). Бетховен для Ленау — универсальный гений; однако его универсальность существенно отлична от универсальности Гёте в понимании, например, Ф. Шлегеля. Ленау воспринимает великого композитора как воплощение не всеобщей гармонии, а трагических конфликтов современности. Ленау сказал однажды: «Моцарт может говорить на детски — нежном языке ангелов и поднять нас на небо, Бетховен говорит дерзким языком титана и призывает нас штурмовать небо». В стихотворении «Бюст Бетховена» отражены разные грани мироощущения поэта — от борьбы до примирения, от отчаяния до веры; здесь органично сливаются непреодоленная мировая скорбь и нарастающий бунт. В этом Ленау близок Байрону.

В Германии начало общественного подъема, предшествующего революции 1848 г., датируется 1840 г. Ленау внимательно следит отныне за выступлениями немецких мыслителей. Известно, что книга Фейербаха «Сущность христианства» находилась в библиотеке Ленау, и отзвуки ее ощутимы в ряде стихотворений поэта. Так, стихотворение «Преображенный мир» (1843) современная критика сопоставляет с первой главой написанной почти одновременно поэмы «Германия. Зимняя сказка» Гейне. Оба поэта выражают фейербаховскую мысль о том, что человек должен строить свое счастье здесь, на земле, не ожидая наград «по ту сторону» жизни. Новое, более глубокое понимание места человека в природе, основанное на признании материальности мира, получило отражение в поэтическом цикле Ленау «Лесные песни» (1843).

Перелом в мировоззрении Ленау, происшедший на рубеже 30–40‑х годов, позволил ему создать замечательную историческую поэму «Альбигойцы» (1842), которая знаменовала собой вершину его творчества. Сначала Ленау увлекся идеей написать трилогию из истории Реформации в Чехии и Германии: «Гус», «Ян Жижка», «Гуттен», — но написал только небольшой отрывок о последних днях Яна Жижки. Отказавшись от идеи трилогии, он обратился к трагической истории подавления альбигойской ереси папой Иннокентием III в начале XIII в. Ленау назвал свою поэму фресками. В этих сценах — фресках выписаны колоритные характеры эпохи, передана во всей сложности ее идейно — политическая борьба. В открывающей поэму «Ночной песни» утверждается новый взгляд Ленау на поэзию и поэта. Спор между ненавистью и христианской любовью в душе поэта завершается ясным и твердым выводом: «Мир нуждается в оружии. Улыбкой любви нельзя справиться с нуждой мира». Позиция Ленау по отношению к папскому Риму, организовавшему карательную операцию против еретиков, бескомпромиссна. В мужественных альбигойцах он видит не мучеников веры, а прежде всего борцов за истину и справедливость. Альбигойцы представляются ему самыми ранними борцами за высокие идеалы человечества. Их борьба вписывается в цепь других переломных событий европейской истории: гуситское движение, Реформация, Тридцатилетняя война и так далее вплоть до Французской революции. В поэме «Альбигойцы» Ленау поднимается до революционно — бунтарской ноты.

«Альбигойцы» вызвали совсем иную реакцию, чем «Савонарола». Швабские романтики, стоявшие на консервативно — охранительных позициях (с ними Ленау связывали многолетние личные дружеские отношения), выразили недовольство новой поэмой. Но демократическая немецкая критика горячо приветствовала австрийского поэта, восприняв «Альбигойцев» в русле той политической поэзии, которая переживала подъем в Германии начала 40‑х годов и знаменосцем которой был Г. Гервег.

Последнее крупное произведение Ленау — драматическая поэма «Дон Жуан» (1844, опубл. 1851). Здесь также получает своеобразное преломление идея посюсторонности человеческого счастья, столь важная для поэта, преодолевшего христианский дуализм. Ленау рисует своего героя не легкомысленным соблазнителем, а человеком, ищущим в каждой женщине воплощение вечноженственного. Этот дух познания придает герою фаустовские черты. Вместе с тем ему присуще романтическое ощущение разлада между идеалом и действительностью. Нетрадиционно мотивирована и гибель Дон Жуана: не возмездие настигает его за грехи, а он сам принимает безоружным смерть от своего противника именно потому, что разочарован и устал от безуспешных поисков идеала.

В историю австрийской и немецкой литературы Ленау вошел как трагический лирический поэт. Его излюбленный герой — личность одинокая, мятущаяся, раздираемая противоречивыми чувствами, то ощущающая себя жалкой, беспомощной щепкой в потоке волн, то бросающая вызов неустроенности окружающего мира и бунтующая против него. В этом смысле лирика Ленау — одно из самых ярких выражений романтического мироощущения.

Своеобразие австрийской литературы едва ли не ярче всего проявлялось в драматургических жанрах. А драматургия развивалась в органической связи с театральной традицией, которая в Австрии была богаче и многообразнее, чем в других немецких землях. Импровизации в народных театрах нередко строились на злободневных репликах, потому в 1770 г. они были запрещены австрийскими властями. Устойчивые традиции театра барокко оказывали влияние и на репертуар бродячих трупп, исполнявших народные фарсы. В частности, большое распространение получили волшебно — фантастические сюжеты, в которых бытовой план причудливо переплетался с фантастическим, а фантастические образы и ситуации трактовались в сниженно — фарсовом духе. Наряду с официальным придворным Бургтеатром, созданным в середине XVIII в., в Вене возникли театры в предместьях города, деятельность которых отвечала вкусам и настроениям демократического зрителя.

В одном из таких театров началась деятельность актера, режиссера и драматурга Фердинанда Раймунда (1790–1836). Первой оригинальной по сюжету пьесой Раймунда была пьеса «Девушка из царства фей, или Крестьянин — миллионер» (1826). Структура ее, состав и характер персонажей, социальный смысл драматургического конфликта — все было типичным для театра венского предместья и для Раймунда, который стремился удовлетворить запросы своего зрителя.

В пьесе две группы действующих лиц. Одна принадлежит волшебному царству могущественной феи Лакримозы. Здесь и персонажи античной мифологии, и персонажи средневековых притч и моралите, олицетворяющие добродетели или пороки. Второй план — вполне земной, реальный, досконально известный зрителям театра предместья: главный герой Фортунатус Вурцель, прежде крестьянин, а теперь миллионер, его приемная дочь Лоттхен, бедный рыбак Карл Шильф, ее жених; этот список завершают «слуги, подмастерья, народ». По ходу действия оба плана — волшебный и реально — бытовой — перекрещиваются. Сохраняя в полной мере развлекательный характер репертуара театров предместий, Раймунд предлагает зрителю задуматься над некоторыми серьезными жизненными вопросами. Среди калейдоскопа волшебных приключений и шуточных диалогов в пьесе есть сцены философски насыщенные: десятилетия сведены к минутам, чтобы наглядно показать герою и зрителям, насколько бессмысленна погоня за богатством, превращающимся на глазах зрителя в золу.

Свою комедию «Король Альп, или Враг людей» (1828) Раймунд назвал «романтически — комической оригинальной волшебной пьесой». История главного персонажа — Раппелькопфа (т. е. Сумасброда) — представлена как фантастическая притча: образ его как бы раздваивается. Раппелькопф разговаривает со своим двойником и даже вызывает его на дуэль. Через образ двойника происходит саморазоблачение Сумасброда — он словно в зеркале видит, как несправедлива, необоснованна и жестока его подозрительность и патологическая недоверчивость к людям. В финале пьесы — в замке Познания, в зале, который освещен Истиной, — происходит окончательное перерождение Раппелькопфа. Заключительная песня прославляет самопознание человека. Комедия «Король Альп» была поставлена в Веймаре и получила сочувственный отзыв Гёте. Грильпарцер высоко оценил мастерство Раймунда в создании драматургически острой ситуации: Раппелькопф познает себя в тот момент, когда видит себя самого в другом.

Комическое у драматурга чаще всего возникает в итоге столкновения сказочного волшебного плана с будничной прозой, когда волшебный план сознательно снижается и на него переносятся понятия и нормы повседневной австрийской жизни. Это «одомашнивание» высокого плана несколько напоминает манеру датского сказочника Андерсена.

Подлинную славу венскому народному театру принес Иоганн Непомук Нестрой (1801–1862). Так же как и Раймунд, он опирался на традицию австрийского народного фарса, на итальянскую комедию масок, охотно прибегал к сказочной фантастике. Но драматургия (и актерское мастерство) Нестроя представляли собой новый этап в сравнении с Раймундом. Он и начал пьесой «Изгнание из волшебного мира, или Тридцать лет жизни босяка» (1828), направленной против принципов Раймунда, который вскоре и сам понял, что после драмы Нестроя его собственные пьесы воспринимаются как пройденный этап.

Нестрой придал общественное звучание народному фарсу, усилил сатирическое его содержание. Нестрой и как актер виртуозно пользовался гротеском, заостряя социальный смысл драматургического текста. В импровизациях он откликался на злобу дня, нередко вступая в конфликт с австрийской цензурой.

Изменилась в его творчестве и роль фантастики. Уже Раймунд приземлял сказочное, разрушая иллюзии. И все же романтическая символика (осложненная барочными влияниями) занимала большое место в комедиях Раймунда, определяла их романтическую направленность. Фантастика в ранних пьесах Нестроя — художественный прием, помогающий раскрывать реальные отношения между людьми. Правда, в произведениях, написанных до 40‑х годов, у него остаются непременными персонажами разные духи, злые и добрые. Самое видное место среди этих произведений занимает «волшебный фарс с куплетами» под названием «Злой дух бродяга, или Бесшабашная троица» (1833, опубл. 1835), прославивший имя автора во всей Европе.

В основу сюжета положена новелла К. Вайсфлога, современника и земляка драматурга. В ней рассказывается о трех странствующих ремесленниках, простодушных и чистых сердцем забулдыгах, выигравших деньги, но не сумевших воспользоваться ими и составить себе капитал, что не преминул бы сделать на их месте всякий филистер. Новелла Вайсфлога написана в стиле сентиментальной истории о простых людях, которые проводят свою жизнь в беззаботной бедности: бедность является своего рода формой существования «естественного человека». Автор, умиляясь этим, как бы косвенно отрицает значение богатства, варьируя один из мотивов романтической литературы. У Нестроя же нет никакого умиления перед бедностью. Его веселые бездельники поданы в реалистическом освещении — это здравомыслящие немецкие подмастерья, со своей собственной мудростью, со своим очень цельным отношением к жизни; они не прочь быть богатыми, но и так не унывают.

В героях Нестроя нет той созерцательности, какая свойственна героям — «бездельникам» немецких романтиков — Тика, Эйхендорфа. Если, например, у Ф. Шлегеля праздность имела глубокий смысл как противоположность суете меркантильного века, то у австрийского драматурга праздность — всего лишь образ жизни молодого и остроумного, любящего наслаждения гуляки.

Снижение романтического или, вернее сказать, романтизированного образа (поскольку сюжетов в строгом смысле слова романтических драматург не касался) вообще характерно для Нестроя. У него острый глаз, трезвая мерка человеческих достоинств; потому персонажи его выглядят жизненно достоверными, а психологическое развитие их убедительно. Реалистическая обрисовка действующего лица обычно дополняется значащим именем. Все это можно наблюдать в целом ряде его «местных фарсов». Само название жанра указывает на реальную, конкретную почву творчества Нестроя.

До 40‑х годов социальные зарисовки в творчестве Нестроя даются без особой заостренности. Темой написанного в 1835 г. фарса «В подвале и в бельэтаже» является имущественное неравенство; богач Гольдфукс выведен здесь без всякой симпатии, и автор показывает, как недоброжелательно относятся к нему бедняки. Но Нестрой еще не делает вывода о том, что богатство и бедность закономерны для данного общественного устройства.

Гораздо более полно и ярко обозначилась общественная тема у Нестроя в комедии «Свобода в Медвежьем углу», написанной в 1848 г. непосредственно под впечатлением событий революции. Комедия состоит из двух частей: «Революция» и «Реакция». Как и предшествующие произведения Нестроя, она создана в традициях венского фарса, с обязательными превращениями и переодеваниями. В Вене еще до Нестроя существовал цикл комедий, высмеивавших нравы венского захолустья, — так называемая «Кревинклиада». В преддверии революции 1848 г. в ней усилились социальные мотивы. В период революции произведения, относящиеся к «Кревинклиаде», приобрели характер политической сатиры, и отчетливее всего это сказалось у Нестроя. В последней части комедии прямо выражено и сочувствие революции, и призыв не страшиться реакции, которая, как призрак, опасна лишь для тех, кто ее боится. Политическая комедия «Свобода в Медвежьем углу», — безусловно, крупнейшее из произведений Нестроя, написанных в 40–50‑е годы. В течение трех месяцев «Свобода в Медвежьем углу» успешно шла в Вене. Когда в октябре 1848 г. была восстановлена цензура, комедия Нестроя была снята со сцены.

Творчество Франца Грильпарцера (1791–1872) развивалось особым путем, резко отличаясь от творчества драматургов, связанных с традицией народного театра. Грильпарцер представляет в австрийской литературе преимущественно высокую трагедию, в жанровом отношении преемственно связанную с драматургией классицизма. Он не раз высказывал свое восхищение мастерами французской классицистической драмы и поддерживал ее эстетические принципы, вплоть до знаменитых трех единств. Он совершенно не обращался к современным сюжетам, черпая материал главным образом из средневековой истории или античных мифов.

Однако и основная проблематика драм, и прежде всего трактовка человеческой личности у Грильпарцера рождены эпохой романтизма. Характерно и другое: романтик Грильпарцер почти не связан (за исключением первой драмы «Праматерь») с немецким романтизмом. Он ищет свое решение общеромантических проблем, и это решение во многом объясняется историческими условиями австрийской действительности.

Гнетущая атмосфера меттерниховской Австрии несомненно оказала влияние на формирование мировоззрения Грильпарцера. Несмотря на то, что он сам страдал от цензурных ограничений и запретов, он принимал эту систему. Ощущая гнет, он отверг революцию 1848 г., направленную против этого гнета. Компромисс с реакцией, оторванность от каких — либо общественных движений эпохи сужали возможности его таланта.

Первая драма Грильпарцера «Праматерь» (1817) преемственно связана с жанром немецкой романтической «трагедии рока» (З. Вернер, А. Мюльнер). Однако если немецкие «трагедии рока» давно забыты, то «Праматерь» сохранила видное место в австрийской драматургии (на русский язык она была переведена А. Блоком). Секрет жизненности драмы в том, что Грильпарцер далеко вышел за рамки сложившегося жанра, ибо в его драме тему рока как бы зачеркивает тема борьбы против рока. Яромир — главный герой драмы — носитель наследственного греха, он — последний в роде, над которым должен свершиться приговор судьбы. Но он представлен в борении; он утверждает себя как личность, в конце пути сам выбирает своей жребий, хотя этот выбор и совпадает с предначертанием рока. Яромир борется и терпит поражение. В этом находило художественное преломление мироощущение современного человека, как оно сказалось в написанном почти одновременно «Шильонском узнике» Байрона, а позднее было воплощено в лирике Ленау.

Цикл пьес на античные темы начинается трагедией «Сафо» (1819). Грильпарцер сам рассматривал это произведение как «антипод того дикого хаоса», который был представлен в «Праматери». «Трагедия «Сафо» великолепна, — записал в своем дневнике Байрон в 1821 г., прочитав пьесу Грильпарцера. — Грильпарцер велик на древний лад — менее прост, чем древние, но очень прост для современного автора». Грильпарцер «менее прост» в том смысле, что на античный сюжет он пишет романтическую трагедию, в которой поднимает вопрос, волновавший многих европейских романтиков. Это вопрос о судьбе, призвании и месте художника в жизни. Конфликт Сафо и Фаона, конечно, не сводится к традиционному: «любит — не любит». С одной стороны, перед нами великая поэтесса, которая благодаря своему таланту и славе высоко возвысилась над окружающими ее людьми, а с другой — Фаон и Мелитта — люди обыкновенные, обыденные в своем поведении и в своих чувствах. Поэтесса Сафо только хочет сблизиться с реальной жизнью, но не может спуститься с высоты, на которую она вознесена. И поэтому она трагически одинока. Эта тема волновала и Гельдерлина, и Гофмана, и Ленау.

Другая современная тема рассматривается на материале античного мифа о Геро и Леандре — в трагедии «Волны моря и любви», поставленной в 1831 г., Грильпарцер вводит мотивировку, которой не было в сохранившихся античных источниках, — вмешательство жреца, дяди Геро. Именно он требует от жрицы Геро беспрекословного повиновения и служения своему долгу. Гибель героев — результат прямого вмешательства служителя религии.

Много споров вызвала историческая драма Грильпарцера «Величие и падение короля Оттокара» (1823). Действие ее происходит в XIII в. Богемский король Оттокар II представлен средневековым феодалом, неуемным в своей жажде власти и не останавливающимся ни перед чем, чтобы подчинить все соседние государства. В этой борьбе за власть он увеличивает число своих врагов и в конце концов терпит поражение от Рудольфа фон Габсбурга. Современники легко угадывали параллель между Оттокаром и Наполеоном, а в идеализации Габсбурга можно было усмотреть прославление царствующей династии. Однако австрийские власти не захотели увидеть здесь никакого прославления и пьесу запретили, поскольку историческая драма Грильпарцера была современна во многих смыслах и не в последнюю очередь тем, что осуждала любую попытку правителя противопоставить себя народу.

На чешском материале написана и другая драма Грильпарцера «Либуша», законченная в 1844 г., но опубликованная в 1872 г. Это своеобразная историческая утопия. Древнечешская правительница Либуша представляет патриархальные взгляды на справедливость, она даже возражает против понятия «права», «закона», ибо считает, что люди должны жить по своим естественным, добрым и благородным побуждениям. На смену ей приходит Пршемысл, крестьянин, человек практического ума, который разделяет гуманные намерения Либуши, однако считает, что их нужно внедрять с помощью твердого порядка и закона. Но в одном из своих последних монологов Либуша пророчествует о том, как труден будет путь ее народа, если извращено само понятие закона. Ее горькие слова адресованы эпохе Грильпарцера: «Величье гнусностью оттеснено, // И низость именуется свободой…» (пер. Н. Рыковой).

Среди других пьес Грильпарцера наиболее известны «Золотое руно» (1822), «Сон — жизнь» (1840), «Еврейка из Толедо» (1848, опубл. 1873), комедия «Горе лжецу» (1838).

Проза не получила в целом сколько — нибудь значительного развития в австрийской литературе этого периода. Наиболее известным прозаиком был юморист Мориц Готлиб Зафир (1795–1858), мастер коротких рассказов, бытовых зарисовок, фельетона. Начиная с 1826 г., Зафир выступал как издатель и редактор ряда газет и журналов, постоянно подвергавшихся цензурным преследованиям: с 1837 г. до конца жизни он издавал в Вене журнал «Юморист». Зафир жаловался, что каждую его мысль пропускали через четыре или пять фильтров, но это скорее характеризует строгость цензуры, чем смелость его мысли. Зафир не поднимал больших общественных вопросов. Главная мишень его нападок — пороки, дурные привычки людей, хвастовство, тщеславие, погоня за модой. Основные персонажи его юморесок — как он сам писал — «люди с повседневным, оклеенным дешевыми обоями, будничным умом».

Революция 1848 г. в Австрии вызвала волну политической лирики, большей частью анонимной. Венской «Марсельезой» стала песня Франкля «Университет».

Самым значительным политическим поэтом этих лет стал Мориц Гартман (1821–1872). Его первый сборник «Чаша и меч» (1845), опубликованный в Швейцарии, был посвящен гуситам (название сборника — гуситская эмблема). В Австрии книга была запрещена, как порочащая династию Габсбургов, автору пришлось эмигрировать. Вернувшись в 1847 г., он был арестован. Освобожденный революцией, Гартман стал депутатом франкфуртского парламента, принял участие в октябрьском вооруженном восстании в Вене и после его поражения снова вынужден был эмигрировать.

Сатирический эпос Гартмана «Рифмованная хроника попа Маурициуса» (1849) — самый значительный памятник австрийской революции. Эта сатира направлена не только против врагов революции. Поэт, переживший ее победы и поражения, строго судит и тех, кто медлительностью и либеральной болтовней облегчил задачу контрреволюции.

Высказывались разные мнения о времени формирования австрийской литературы, однако несомненно то, что только в первую половину XIX в. она заявляет о себе крупными именами и значительными произведениями, сразу же завоевавшими европейское признание и ярко раскрывшими национальное своеобразие и социальных проблем, и их художественного решения.

Глава 3. Английская литература

Романтизм. Блейк. «Озерная школа». Вальтер Скотт. Байрон. Шелли. Китс. Эссеисты и другие прозаики

Д. М. Урнов

Англию можно считать, в известной мере, прародиной романтизма. Раннее буржуазное развитие вызвало там и первые антибуржуазные устремления, ставшие впоследствии характерными для всех романтиков. Само понятие «романтический» возникло в английской литературе еще в XVII в., в эпоху буржуазной революции. На протяжении XVIII в. в Англии наметились многие существенные особенности романтического мироощущения — ироническая самооценка, антирационализм, представление об «оригинальном», «необычайном», «неизъяснимом», тяга к старине. И критическая философия, и этика бунтарского индивидуализма, и принципы историзма, в том числе идея «народности» и «народного», развились со временем именно из английских источников, но — уже в других странах, прежде всего в Германии и во Франции. Так что возникшие в Англии начальные романтические импульсы возвращались на родную почву кружным путем.

Решающий толчок, кристаллизовавший романтизм как духовное направление, пришел к англичанам извне. Это было воздействие Великой французской революции. В Англии в то же время совершалась так называемая «тихая», хотя на самом деле совсем не тихая и очень болезненная, революция — индустриальная; ее последствиями были не только замена прялки ткацким станком, а мускульной силы — паровой машиной, но и глубокие социальные перемены: исчезало крестьянство, рождался и рос пролетариат, сельский и городской, положение «хозяина жизни» окончательно завоевывал средний класс, буржуазия.

Поначалу некоторые английские буржуазные идеологи объявили революционный переворот во Франции «продолжением дела Свободы», т. е. повторением и развитием своей революции XVII столетия. Имели они в виду, однако, не «большой бунт», не свержение и казнь короля, не гражданскую войну и пуританскую республику, а так называемую «Славную Революцию» 1688–1689 гг., классовый компромисс между старыми и новыми социальными силами, объединившимися под прежней эгидой — короны и парламента. Таким образом, «продолжение дела Свободы» означало дальнейшее самоутверждение умеренной буржуазии, объективно — историческая задача которой заключалась не в том, чтобы расшатывать общественные устои, а чтобы укрепиться в обществе, стать его главенствующей силой.

«Нужна перемена, нужна полная и решительная перемена, иначе Англия станет страной самого низкого рабства, какое когда — либо позорило землю» — так, с пафосом, писал в «Поездках по сельской Англии» (1830) Вильям Коббет, бунтарь — консерватор, пламенный обличитель буржуазного прогресса, «народный писатель», по определению Маркса, восхищавшегося, как и Энгельс, коббетовской антибуржуазной «руганью» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 9. С. 152; Т. 18. С. 530; Т. 26, ч. 2. С, 126; Т. 27. С. 97). Коббет говорил от имени «простого англичанина», в первую очередь сельского труженика, разоряемого механизацией, укрупнением поместий, различными поборами, взимаемыми главным образом на содержание армии. От тех же перемен, приносимых буржуазным прогрессом, страдали и некоторые аристократы, крупные наследственные землевладельцы, если они не умели к новым условиям приспособиться. Например, Байрон был вынужден в конце концов продать свой наследственный замок в силу тех же причин, что вызывали возмущение крестьян или мелких ремесленников. И незадачливый землевладелец, и простодушный землепашец чувствовали себя выбитыми из колеи под натиском общего предприимчивого противника. Не попадавшие в такт времени представители среднего класса в свою очередь оказывались «не у дел», испытывая ощущение неприкаянности, ненужности, одиночества. В романтических, направленных против поступательного движения устремлениях нашла выражение трагическая сторона буржуазного преуспеяния.

Примерно на протяжении полувека, в течение которого романтизм в Англии созрел, развернулся и затем, постепенно отступая, все же напоминал о себе, в английской литературе сменилось, по меньшей мере, три поколения. Старшее было представлено Блейком, Вордсвортом, Кольриджем, Саути и Вальтером Скоттом, среднее — Байроном, Шелли, Китсом и плеядой прозаиков — эссеистов — Де Квинси, Лэмом, Хэзлиттом, Хантом; далее шли младшие романтики, в том числе Карлейль, чей долгий век сделал его живым соединительным звеном между романтизмом и неоромантизмом конца столетия. Смена поколений не была ни плавной, ни бесконфликтной. Поколения не сменяли друг друга в последовательности, не уступали друг другу место в назначенный срок. В развитии английского романтизма немало анахронических смещений. Вордсворт, будучи старшим, пережил многих младших. Китс ушел из жизни раньше Байрона, хотя его лирика представляет собой следующий этап развития английской поэзии. Предвосхитивший романтические веяния чуть ли не на двадцать лет Блейк остался практически вовсе неузнанным, его открыли уже за пределами романтической эпохи.

Внутренние разграничения в пределах английского романтизма идут преимущественно по линиям социально — политическим, хотя английские романтики отличаются единством устремлений — антибуржуазных, что ставит их всех в положение людей, постоянно сопротивляющихся ходу самого времени. Характер этой сопротивляемости и определяет положение каждого из романтиков: возвышенный, абстрактный и даже несколько аристократический республиканизм, радикально — консервативное бунтарство, прямая политическая реакционность и реакционность философско — утопическая. В принципе же — исторически — позиции английских романтиков отражали колебания в границах, когда — то обозначенных «Славной Революцией»: одни романтики высказывались за постепенно — компромиссное внедрение буржуазии в старый порядок, другие настаивали на республике. Те и другие равно находились далеко в стороне от огромного большинства, которое где — то жило совершенно другой, своей жизнью, пробиваясь к хлебу, жилью и достатку, но все же как некий лабораторный опыт английский романтизм дал мощный и плодотворный взрыв общественно — литературной энергии.

Ранним, ярким и в то же время недостаточно признанным явлением английского романтизма оказалось творчество Уильяма Блейка (1757–1827). Он был сыном лондонского торговца средней руки, его отец — галантерейщик, рано заметив способности сына к рисованию, определил его сначала в художественную школу, а затем в подмастерья к граверу. В Лондоне Блейк провел всю свою жизнь и стал, в известной мере, поэтом этого города, хотя воображение его рвалось ввысь, в запредельные сферы. В рисунках и стихах, которые он не печатал, а, как рисунки, гравировал, Блейк творил свой особый мир. Это как бы сны наяву, причем и в жизни Блейк с малых лет рассказывал, будто видел чудеса среди бела дня, золотых птиц на деревьях, а в поздние годы он говорил, что беседовал с Данте, Христом и Сократом. Хотя профессиональная среда его не приняла, Блейк обрел верных друзей, помогавших ему материально под видом «заказов»; в конце жизни, оказавшейся все же весьма нелегкой (особенно в 1810–1819 гг.), вокруг него, словно в награду, сложился своеобразный дружеский культ. Похоронен был Блейк в центре лондонского Сити, рядом с Дефо, на старом пуританском кладбище, где прежде нашли покой проповедники, пропагандисты и полководцы времен революции XVII в. Ведь он действительно являлся наследником и продолжателем традиций религиозно — революционного протестантизма, того самого, которое, по словам Маркса, пользовалось языком и страстями Ветхого завета для выражения своей политической программы.

Как изготавливал Блейк самодельные гравированные книги, так создавал он и самобытно — самодельную мифологию, компоненты которой оказались им взяты на небе и в преисподней, в христианской и языческой религиях, у старых и новых мистиков. Задача этой особой, рационализированной религии — всеобщий синтез. Сочетание крайностей, соединение их через борьбу — таков принцип построения блейковского мира. Блейк стремится свести небо на землю или, вернее, воссоединить их, венец его веры — обожествленный человек.

Основные свои произведения Блейк создал еще в XVIII в. Это «Песни невинности» (1789) и «Песни опыта» (1794), «Бракосочетание неба и ада» (1790), «Книга Уризена» (1794). В XIX в. им были написаны «Мильтон» (1804), «Иерусалим, или Воплощение Гиганта Альбиона» (1804), «Призрак Авеля» (1821). По жанрам и форме поэзия Блейка также являет собой картину контрастов. Иногда это лирические зарисовки, короткие стихотворения, схватывающие уличную сценку или движение чувства; иногда это грандиозные по размаху поэмы, драматические диалоги, иллюстрированные столь же масштабными авторскими рисунками, на которых — гиганты, боги, могучие человеческие фигуры, символизирующие Любовь, Знание, Счастье, или же нетрадиционные, самим Блейком изобретенные символические существа, вроде Уризена и Лоса, олицетворяющих силы познания и творчества, или, например, Теотормона — воплощенной слабости и сомнения.

Причудливые боги Блейка призваны восполнить пропуски в уже известной мифологии. Это символы тех сил, которые не обозначены ни в античных, ни в библейских мифах, но которые, по мысли поэта, есть в мире и определяют участь человеческую. Например, Уризен: одновременно и всемогущий бог, напоминающий Иегову, и порабощенный человек, сам разум, могучий и — ограниченный, познавательно — разрушительная мощь сознания: человек и пользуется этой мощью, и сопротивляется ей. Без Уризена нельзя, но и Уризен сам по себе ничто, если от срока и до срока не сочетается он с Лосом — воображением и с Лувахом — страстью. Таким образом, своей мифологией Блейк стремился как можно полнее отразить жизненную диалектику. Ведь он и самому Мильтону, перед которым преклонялся, как бы заочно, задним числом разъяснял смысл его собственных поэм. Всюду и во всем Блейк стремился заглянуть глубже, дальше, чем это было принято.

«В одном мгновенье видеть вечность и небо — в чашечке цветка» — центральный принцип Блейка. Речь идет о зрении внутреннем — не внешнем. В каждой песчинке Блейк стремился усмотреть отражение духовной сущности. Поэзия и вся деятельность Блейка — протест против ведущей традиции британского мышления, эмпиризма. Заметки, оставленные Блейком на полях сочинений Бэкона, «отца современной науки», в самом деле говорят о том, насколько Блейк изначально был чужд этой первооснове мышления Нового времени. Для него бэконовская «достоверность» — худшая ложь, равно как и Ньютон в блейковском пантеоне фигурирует в качестве символа зла и обмана. «Предметы природы, — замечал Блейк на полях вордсвортовских стихов, — как всегда, так и теперь, ослабляют, мертвят и разрушают воображение. Вордсворт должен бы знать, что все ценное в его поэзии идет не от природы». Впрочем, Блейк считал, и не без оснований, что теоретические положения, выдвигаемые Вордсвортом, расходятся с его же практикой.

В стихах Блейка немало созвучного романтикам: универсализм, диалектика, пантеистические мотивы, стремление к всеохватывающему, духовно — практическому постижению мира. Блейк, казалось бы, мог и даже должен был встретить со стороны своих младших современников полное понимание. Действительно, они к нему присматривались и — отшатывались, чувствуя разницу. В отношении к миру у Блейка проявляется такой мистический символизм, который был, на взгляд романтиков, чрезмерным. Кольридж, как и Вордсворт, нашел строки Блейка созвучными некоторым своим стихам, однако отметил, что рядом с мистической символикой Блейка его собственный символизм, тоже мистически окрашенный, выглядит «обывательским здравомыслием». Поэт — визионер словно прозревал единство одухотворенной материи, высшим воплощением которой оказывается у него человек — бог, идеально развитая (притом двуполая) личность.

При таком вселенском размахе поэзия Блейка в то же время прочно прикреплена к земле, она укоренена в интересах социальных и политических, злободневных. Блейковские поэмы, а также отдельные стихотворения символизируют и рождение за океаном нового, демократического государства, и свершения Французской революции, и грядущее преображение Англии, на которое Блейк возлагает свои надежды. Конечно, это — «фантастическое описание будущего общества», о чем говорил Энгельс, характеризуя ранний утопический социализм (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 4. С. 456).

«Тигр» и «Лондон» — два небольших, широко известных, часто помещаемых в антологии стихотворения Блейка из «Песен опыта». Оба отличаются яркой картинностью, оба представляют собой зарисовки, на одной из которых — мощный хищник, на другой — серый, печальный город (это стихотворение предвосхищает «лондонские» строки Вордсворта). Однако, по мнению комментаторов, и здесь символизм: перед нами Лондон в момент особый, в ожидании французской интервенции и мятежа — революционный пожар вот — вот может перекинуться с континента на острова, в то же время в город могут быть введены прусские войска, вызванные английским королем, немцем по происхождению, так что апатия и тоска на лицах, наблюдаемых поэтом, — это не просто повседневные тяготы жизни, не только бедность, это тревога за судьбы родины. Точно так же в стихотворении «Тигр»: не великолепие силы вообще, но — воплощение революционной энергии.

Это стихотворение, как установили исследователи, обрело популярность уже при жизни поэта, что только усложняет наши представления о судьбе Блейка, которая и без того не подходит под более или менее распространенные варианты прижизненного «непризнания» классиков. Ведь крупнейшие современники — художники, которые видели рисунки и гравюры Блейка, признали их оригинальность. Со стихами его были знакомы авторитетные литературные судьи, в свою очередь высоко оценившие его дарование. И все же Блейк остался на периферии творческой среды, вне журнальной полемики своего времени. О нем в печати даже не спорили, он не удостоился хотя бы нападок, очутившись за пределами текущего литературного процесса. Почему же? Подытоживая все, к настоящему моменту выясненное, можно считать, что за вычетом обстоятельств относительно случайных (тоже, конечно, сыгравших свою роль) основным препятствием на пути Блейка в литературный мир было его сектантство. А он являлся, в сущности, сектантом, ибо воззрения его связаны с евангелизмом, наиболее демократическим, крайним, антицерковным направлением протестантизма. Так в свое время было и с Дефо, рядом с которым Блейк нашел вечный покой: сектантства в Англии всегда опасались даже больше, чем атеизма, именно потому, что в религиозных разногласиях гнездилась сословно — классовая вражда, некогда приведшая к революции и гражданской войне.

Как выше сказано, на склоне дней Блейк оказался окружен почитателями, пусть немногочисленными (преимущественно молодыми художниками, которые символически называли себя «древними»), подлинное же признание пришло к нему посмертно. Спустя пятнадцать лет после его кончины, в 40‑х годах XIX в., он был заново открыт «Братством прерафаэлитов». Блейк, с его призывом «прекратить разговоры о мраке средних веков» (замечания на полях трактата Джошуа Рейнольдса), с его кустарными книгами и напряженным спиритуализмом, оказался возвеличен как пророк поэтами и художниками, стремившимися воскресить дух и дела старинного ремесленничества в процессе дальнейшей, уже неоромантической реакции на буржуазный прогресс. На исходе века Блейка окончательно канонизировали английские символисты. В нашем веке, особенно в кругах модернистов, популярность Блейка еще более возросла, причем на первый план выдвигается литературщина, заумь, эротика, которые ему в известной мере, конечно, были свойственны. Таким образом, посмертное открытие Блейка — это в значительной степени эстетизация, подчеркивание одних особенностей его поэзии за счет затушевывания других. Но, как бы там ни было, Блейк, некогда «отвергнутый пророк», встал в один ряд с современниками, которые его недооценивали или вовсе не замечали.

Признанными зачинателями английского романтического движения явились Вордсворт и Кольридж, основатели и вожди так называемой «Озерной школы».

Уильям Вордсворт (1770–1850), сын стряпчего, ведавшего делами аристократа — землевладельца, родился на севере Англии, в Камберленде, краю озер. Учился он в местной школе и в Кембриджском университете. После поездок по стране и путешествия на континент (прежде всего во Францию) Вордсворт вернулся в родные края и поселился здесь вместе с друзьями — поэтами. Отсюда и наименование «лейкистов» — «озерников».

Как нередко бывает, это название возникло случайно, в полемике, исходило оно от противников «школы» и содержало насмешливый намек на водянистость, излишнее многословие в произведениях поэтического содружества, к которому кроме Вордсворта и Кольриджа причислили еще Саути. Сами же поэты, жившие в озерном краю, не только себя так не называли, но отказывались признавать свое творческое единство. И все же «Озерная школа» как определенное, хотя и не полное, духовное родство существовала. Более того, к ней не только примыкали три перечисленных поэта, на нее так или иначе ориентировались все английские романтики.

Первые поэтические опыты Вордсворта, которые он печатал начиная с 90‑х годов XVIII в., не произвели заметного впечатления, в том числе и его отклик на события Французской революции, отклик восторженный, сменившийся впоследствии испугом и — отступничеством. После «Лирических баллад» (1798), изданных им совместно с Кольриджем, начинается утверждение той репутации Вордсворта, которая за ним сохранилась, стала канонической: Вордсворт считается у англичан одним из крупнейших лирических поэтов.

Наследие Вордсворта, соответственно его долгой жизни, весьма обширно. Это лирические стихотворения, баллады, поэмы, из которых наиболее известны «Прогулка» (1814), «Питер Белл» (1819), «Возница» (1805–1819), «Прелюдия» (1805–1850), представляющая собой духовную автобиографию поэта. Он оставил, кроме того, несколько томов переписки, пространное описание озерного края и ряд статей, среди которых особое место занимает предисловие ко второму изданию (1800) «Лирических баллад», сыгравшее в английской литературе роль столь значительную, что его так и называют «Предисловием»: это вроде «вступления» к целой поэтической эпохе.

Приписывается «Предисловие» по традиции одному Вордсворту, но в нем, совершенно очевидно, участвовал, хотя бы как советчик, и Кольридж, вообще отличавшийся гораздо большей склонностью к теоретизированию. Первое издание «Лирических баллад» открывалось кратким предуведомлением. В издании 1800 г. сохранилась его исходная идея, заключавшаяся в том, что это стихи экспериментальные, что они являются «испытанием общественного вкуса», в остальном же введение разрослось за счет рассуждений о нормах поэтического языка и процессе творчества. В принципе «Предисловие» является манифестом естественности, понимаемой широко: как сама жизнь, отразившаяся в поэзии, как лишенный искусственности, непосредственный способ выражения.

Основная творческая заслуга Вордсворта как поэта и заключается в том, что он словно заговорил стихами — без видимого напряжения и общепринятых поэтических условностей. Ныне, конечно, многое в его стихах выглядит традиционным, но в свое время это казалось, по определению Пушкина, «странным просторечием». «Мы хотели представить вещи обычные в необычном освещении», — пояснял впоследствии замысел «Лирических баллад» Кольридж. Между собой они задачи поделили. Вордсворт взял на себя обычное. Кольридж должен был необычайное приблизить к читателю, сделав почти вещественным таинственное и фантастическое. Принцип был один: все, чего только ни касается поэтическое перо, должно производить впечатление естественности.

«Лирические баллады» открывались «Сказанием о Старом Мореходе» Кольриджа и «Тинтернским аббатством» Вордсворта — первостепенными произведениями двух поэтов и эпохальными явлениями поэзии: «Пять лет прошло; зима, сменяя лето, // Пять раз являлась! И опять я слышу // Негромкий рокот вод, бегущих с гор, // Опять я вижу хмурые утесы…» («Тинтернское аббатство», пер. В. Рогова). «Вижу», «слышу» — каждое движение или мысль отражаются в стихах, идут, как Вордсворт говорил, прямо от сердца к сердцу.

В отличие от поэтов предшествующей эпохи, поэт — романтик живописует не только то, что он видит, чувствует, думает, он стремится запечатлеть самый процесс переживания — как ему видится, слышится, думается: поэтический психологизм, выраженный подчас с изящной, прозрачной простотой. Стихотворная речь Вордсворта иногда действительно настолько естественна, что стихи, кажется, вовсе исчезают, открывая поэзию самой жизни.

Нам это явление знакомо по лирике Пушкина, и, пользуясь этим примером, можно пояснить, почему Вордсворт (как и Пушкин — лирик) почти не известен за пределами своей родины и вместе с тем что значат его лучшие строки для соотечественников. «Мне грустно и легко; печаль моя светла…» (Пушкин). Временами Вордсворт точно так же непередаваемо (в переводе) поэтичен и прост, искусен и естествен. «Никто не проявлял столько воображения, превращая мелочи в источник глубоких чувств, никто не обнаруживал столь высокий пафос в описании простых движений сердца», — сказал о Вордсворте Хэзлитт.

Вордсворту не нужно, кажется, ничего, никаких специальных «поэтических» условий, чтобы в любом предмете найти поэзию. Обычный мир и простая речь — такая тематика и такой стиль вполне органично выражали жизненную философию Вордсворта. «Вдали от суетного света // Природы он рисует идеал» — так Пушкин определил его позицию. Поэт живописал в своих стихах жизнь непритязательную, из лихорадочно растущих городов звал к вечному покою природы, проявляя тот в общем характерный для большинства романтиков философско — утопический консерватизм, который был реакцией на буржуазный прогресс. У Вордсворта этот консерватизм перешел в конце концов в политическую реакционность; но в той мере, в какой напоминание о мировой гармонии, о единстве человека и природы служило необходимой поправкой к бездушному предпринимательству, в котором видели ведущую тенденцию времени, в этой мере лирика Вордсворта — выражение чувств поистине благотворных и привлекательных. И действительно, хоть и на короткое время, Вордсворт встал во главе мощного поэтического — и не только поэтического движения, сутью которого был протест против растущей буржуазности. К какому бы лагерю в романтическом движении ни примыкал поэт, будь то бунтарь Байрон или благонамеренный Саути, никто уже не мог отступить назад от рубежа, обозначенного Вордсвортом.

Лирические зарисовки — лучшее в наследии Вордсворта. И предел этот сразу же обнаруживается, едва только позицию «вялого наблюдателя» (как выразился редактор «Эдинбургского обозрения» Френсис Джеффри) Вордсворт пытается расширить до эпических масштабов, как, например, в своих пространных поэмах. Внутренняя бессобытийность, полное отсутствие иронии, нехватка хотя бы крупицы юмора и невероятные размеры поэтических излияний Вордсворта побудили современников, обыгрывая имя поэта («вордс, вордс» — «слова, слова»), называть его Словотековым. Утверждая цельную правоту простой, «природной» жизни, Вордсворт подчас путал простоту с примитивностью. Его баллады и поэмы, в которых доказывалась мудрость неразумия, присущая, оказывается, не только кретину, но даже ослу («Глупый мальчик», «Питер Белл»), граничили с самопародией, чем критики, в свою очередь, не упустили случая воспользоваться.

Суд современников в отношении Вордсворта был разборчивым — это необходимо учитывать, поскольку сам поэт и его окружение, а с их слов и некоторые историки литературы создавали картину непримиримой борьбы поэтических староверов и новаторов. На самом деле одни и те же ценители отзывались о творчестве Вордсворта и сочувственно, и критически. Ведь глашатай естественности далеко не всегда осуществлял собственные установки с творческим успехом.

Биографически Вордсворт намного пережил свою эпоху и свой дар. С годами приходили к нему все новые и все более официальные лавры, его сделали придворным поэтом, так называемым лауреатом, но ему не могли вернуть поэтических, ничем не приукрашенных достоинств прежних лет. «Мы внимали ему и верили, взор его кроткий ловили, любя» — так Роберт Браунинг, романтик нового поколения, укорял «павшего поэтического вождя». Шекспир с нами, говорил молодой поэт, Мильтон с нами, поддержкой новым поэтам служат Байрон и Шелли, а Вордсворт «покинул свободное войско и уходит с холопами в тыл» (пер. В. Рогова).

Поэт — лауреат, которого консервативные круги всеми силами возводили на официальный поэтический Олимп, ушел с передовых рубежей подлинной поэзии. Но сама его поэзия (что было в его наследии истинной поэзией) осталась. Никто никогда из «старых» или «новых» этого не зачеркивал, никто не отказывался от выдающегося поэта, обратившегося некогда к своим современникам и потомкам с проникновенной поэтической речью.

Творческий путь поэта, который был соавтором Вордсворта по «Лирическим балладам», тоже сложился весьма драматично. Сэмюэль Тейлор Кольридж (1772–1834), десятый сын провинциального священника, рано проявил и блестящие способности, и склонности, принесшие ему несчастье. Он поступил в Кембриджский университет и, по неясным причинам, оставил учебу. Вдруг записался в драгунский полк и столь же неожиданно был отчислен. Собирался вместе с Саути в Америку, чтобы организовать там коммуну «Общеволию», но этот план даже не начал осуществляться. Путешествовал по Германии, но тогда, судя по всему, немецкой романтикой не проникся; лишь позднее, как бы спохватившись, взялся читать и изучать своих немецких современников. С девятнадцати лет, еще на студенческой скамье, начал принимать опиум и стал пожизненным рабом этого наркотика. Свой жизненный путь Кольридж завершал фактически как многолетний домашний пациент в семье терпеливого и преданного друга — доктора.

Наивысший творческий подъем Кольридж пережил в начале своего литературного пути в канун издания «Лирических баллад». Эта, по выражению биографов, «пора чудес» (1797–1798) длилась на деле менее года. За это время Кольридж создал «Сказание о Старом Мореходе», начал «Хана Кублу» и «Кристабель», написал некоторые другие баллады и лучшие свои лирические стихи («Полночный мороз», «Соловей», «Гимн перед восходом солнца», «Вордсворту»). Баллады вместе со «Сказанием о Старом Мореходе» вошли в знаменитый, выпущенный совместно с Вордсвортом сборник. «Хан Кубла» и «Кристабель» так и остались «фрагментами» в качестве особого романтиками утвержденного жанра. Опубликованные много лет спустя (1816), они буквально ошеломили современников: Шелли, услышав из уст Байрона «Кристабель», едва не лишился чувств.

Ведущая поэтическая мысль Кольриджа — о постоянном присутствии в жизни неизъяснимого, таинственного, с трудом поддающегося умопостижению. Тайна врывается в нормальное течение жизни внезапно, как это происходит в «Сказании о Старом Мореходе»: повествование развертывается не с начала, излагается как бы второпях и к тому же необычным рассказчиком — старым моряком, который остановил шедшего на свадебный пир юношу и «вонзил в него горящий взгляд».

Читателю уготована роль этого юноши: поэма точно так же должна захватить его врасплох, и, судя по реакции современников, Кольриджу в самом деле это удавалось, — под покровом обычного открывается фантастическое, которое, в свою очередь, неожиданно оборачивается обычным, а затем опять фантастическим. Старый моряк рассказывает, как однажды, закончив погрузку, их корабль пошел привычным курсом, и вдруг налетел шквал: «Он злобно крыльями нас бил, он мачты гнул и рвал» (пер. В. Левика).

Шквал этот не просто шторм — метафизическое зло или месть настигают человека, нарушившего извечный порядок в природе: моряк от нечего делать убил альбатроса, сопровождавшего, как обычно, судно в море. За это стихия мстит всей команде, обрушиваясь на корабль то ветром, то мертвым штилем, то холодом, то палящим зноем. Моряки обречены на мучительную гибель главным образом от жажды, и если виновник несчастья один остается в живых, то лишь для того, чтобы понести особую кару: всю жизнь мучиться тягостными воспоминаниями. И старого моряка неотступно преследуют устрашающие видения, о которых он, чтобы хоть как — то облегчить себе душу, пытается поведать первому встречному.

Чеканные, поистине завораживающие строки гипнотизируют слушателя, а вместе с ним и читателя, создавая картины необычайные и неотразимые: сквозь корабельные снасти диск солнца кажется лицом узника, выглядывающего из — за тюремной решетки; корабль — призрак преследует несчастное судно; матросы — призраки погибшей команды обступают с проклятиями своего незадачливого сотоварища. В этих ярких (даже чересчур) картинах не всегда видна причинно — следственная связь событий, поэтому тут же на полях даются пояснения происходящего: «Старый Мореход, нарушая законы гостеприимства, убивает благотворящую птицу» и т. д. Сквозь условную декоративность прорывается психологизм, все средства — от ярчайших словесных красок до автокомментария — используются ради выразительного воспроизведения переживаний, будь то галлюцинации, возникающие после многодневной жажды, или же чисто физическое ощущение твердой земли под ногами. Каждое душевное состояние передается в динамике, Кольридж запечатлевает в своих стихах состояние полусна, грез, ощущение ускользающего времени, это и явилось его творческим вкладом не только в поэзию, но и в развитие всей литературы. Следы воздействия «Сказания о Старом Мореходе» заметны даже в «Метели» Толстого, не говоря уже о более ранних, романтических исповедях, а своим поэтическим фрагментом о часах (1830) Кольридж подсказал Пушкину стихотворение «Пора, мой друг, пора…».

«Новаторство Кольриджа — стихотворца, так ярко в балладах проявившееся, неотделимо от той глубины, с какой в них постигнуты или угаданы новые, трагические аспекты человеческих судеб, возвещенные крахом Французской революции и укреплением прозаического, меркантильного царства эгоистических буржуазных „свобод“. Тема роковой разобщенности, даже „некоммуникабельности“ людей, неизбывного одиночества личности, той ужасающей „Жизни — в–Смерти“, какой для многих оборачивается существование, в значительной мере определяет философское и психологическое содержание этих поэм. Теме этой предстояло в дальнейшем пройти в разных вариантах и преображениях через мировую литературу на протяжении более полутораста лет, от Эдгара По к Бодлеру и символистам, и далее, вплоть до современного нам экзистенциализма. У Кольриджа она впервые была провозглашена с трагической силой и патетической искренностью» (А. А. Елистратова).

Для истории литературы важна и проза Кольриджа, автобиографическая и критическая, составившая в общей сложности несколько томов и превосходящая по объему поэтическое наследие поэта: шекспировские лекции (впервые читанные в 1812–1813 гг.), «Литературная биография» (1815–1817), отрывочные заметки «Падающие листья» (1817) и «Застольный разговорник», который Кольридж вел в последние годы жизни и который опубликован был вскоре после его смерти (1835). Эта книга вызвала интерес Пушкина и подсказала ему свой собственный «разговорник».

Критическое наследие Кольриджа важно как опыт творческого самонаблюдения, изображение внутреннего развития, картина духовных странствий или, по словам самого писателя, нравственных шатаний. Кольридж обновил и развил этот особый литературно — критический жанр, известный в английской литературе со времен «Строительных лесов, или Заметок» Бена Джонсона. Правда, он знал также «Фрагменты» Ф. Шлегеля и другие критические труды немецких романтиков, оказавших на него заметное влияние. Но, давая феноменологию творческого сознания, пусть по своим философским (идеалистическим) основам не оригинальную, английский поэт — критик отметил и очень выразительно описал важные, трудноуловимые моменты писательской работы. До сих пор среди исследователей не утихают дебаты о том, насколько самостоятельна и основательна кольриджевская «теория воображения», во многом повторяющая или напоминающая идеи Канта; однако, несомненно, деятельность творческой фантазии, диалектика вдохновенного порыва и расчета, специфика авторско — читательских взаимоотношений, сложные эстетические и этические коллизии в душе художника — все это достаточно ярко запечатлено в критической прозе Кольриджа, дополняющей его поэтические достижения.

Третий из поэтов, причисляемых к «Озерной школе», Роберт Саути (1774–1849), сын портного, рано остался без матери и вырос полусиротой при поддержке состоятельных родственников. Его отправили в Португалию, в английский торговый центр, благодаря чему Саути стал знатоком этой страны, ее языка и истории. Учился он в Вестминстерской школе и в Оксфорде. Однажды в университет приехал Кольридж, молодые поэты сблизились, их отношения приобрели характер особого духовного содружества, программа которого простиралась так далеко, что было решено ехать за океан и там, на берегах Сусквеганы, основать коммуну. Этот оставшийся неосуществленным план возник задолго до того, как та же Сусквегана стала местом действия романов Фенимора Купера, и до того, как в самой Англии свой образцовый поселок организовал Роберт Оуэн: подобные идеи носились в воздухе, их распространение было, конечно, следствием американской Войны за независимость и Французской революции.

Увлечение теми же идеями выразилось у Саути в ранних драматических поэмах «Жанна д’Арк», «Уот Тайлер», «Падение Робеспьера», но как в творческом, так и в практическом отношении республиканские идеи не обрели у него ни глубокого развития, ни практического воплощения. С 1806 г. Саути уже получал государственную дотацию, в 1813 г. был назначен (задолго до Вордсворта) придворным стихотворцем. Байрон в ироническом посвящении к своей поэме «Дон Жуан» буквально заклеймил Саути за угодничество. Основания для подобной оценки у Байрона, конечно, были, поскольку славословием Саути занимался по должности. Но это характерно для заключительного этапа его творчества. В более ранний период поэт занимал несколько иную позицию. У него намечался тот окрашенный иронией взгляд и на происходящее и на историю, который получил развитие у самого же Байрона и вообще в литературе XIX в.

Ирония проистекает из неодносложной оценки событий, из различия в точках зрения: на этом построена баллада Саути «Бленхеймский бой» (1798). На старом поле кровопролитной битвы дети нашли череп, и вот по — детски простодушный вопрос о том, что же представляло собой знаменитое сражение, ставит их деда в тупик. Память старика сохранила ужасные картины: разруха, всеобщее горе, а из молвы он же знает (узнал позднее), что был «прославленный», «победный бой», что многие тогда удостоились почестей и богатства. Старик повествует, пытаясь сочетать свои воспоминания с общей молвой; рассказ «течет» словно по двум руслам сразу, и устойчивое понятие «Бленхэйм», символ национальной славы англичан, утрачивает цельность. Поэтому баллада Саути стоит у истоков дегероизирующей батальной повествовательной традиции, представленной в прошлом столетии рядом классических произведений. (Эта позиция коренным образом отличается от парадного рифмованного летописания, каким Саути занимался затем в поэме «Видение суда» (1821), пытаясь воспеть короля — безумца Георга III, чем и дал повод для убийственно — пародийной поэмы Байрона, тоже названной «Видение суда».)

В лучших произведениях Саути проверке подверглись и общеромантические представления о «необычайном», «неизъяснимом», «таинственном». «Уверен ли автор, что у него получилась должная подлинность, и не послужит ли подобная обработка только распространению темных предрассудков?» — ставил Саути острый критический вопрос, имея в виду преклонение Вордсворта перед простодушным мистицизмом народных поверий. И, взявшись за фольклорные и полуфольклорные мотивы, Саути старался то же «мудрое простодушие» и ту же таинственность осветить в свою очередь иронически. «Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди» (1799), «Суд божий над епископом» (1799) — удачные попытки в этом роде, ставшие в свое время популярными и переведенные у нас В. А. Жуковским.

В отличие от романтиков, вздыхавших о былом, с которым они не имели (пользуясь их же излюбленным словом) органической преемственной связи, Вальтер Скотт (1771–1832), шотландский баронет, по праву считал себя частицей истории: его семейные анналы входили в летопись национальную. Кроме того, путем самообразования он приобрел обширные историко — этнографические познания, собирал фольклор, коллекционировал антикварные книги и рукописи. Внук врача, сын юриста, он и сам стал юристом, занялся адвокатурой, а затем, женившись, получил должность шерифа, обязанности которого исполнял до конца своих дней. Вот почему, хотя склонность к творчеству проявилась у Вальтера Скотта рано, свои стихи он опубликовал впервые только тридцати трех лет, художественную прозу — в сорок два года. Зато очень скоро он как бы обогнал своих предшественников.

Правда, первый опубликованный Вальтером Скоттом в 1796 г. литературный опыт, перевод «Леноры» Бюргера, остался практически незамеченным, но когда в 1802 г., в пору оживленного обсуждения «Лирических баллад», Вальтер Скотт напечатал свои «Песни шотландской границы», а в 1805 г. поэму «Песнь последнего менестреля», ему был оказан благожелательный прием, и новый поэт стал признанным лидером особого рода поэзии. Читатели отличили достоверную фольклорно — этнографическую атмосферу поэм Вальтера Скотта от декоративного, фантастически — таинственного колорита произведений Вордсворта и Кольриджа.

Наследие Вальтера Скотта велико: массивный том стихотворных произведений, 41 том романов и повестей, 12 томов писем, 3 тома дневников. В числе его баллад и поэм кроме уже названных наиболее значительны «Замок Смальгольм» (1802), переведенный В. А. Жуковским, «Мармион» (1808), «Дева озера» (1810) и «Рокби» (1813). Его исторические романы распадаются по национальной тематике на две группы — «шотландские», из которых наиболее важны «Уэверли» (1814), «Гай Мэннеринг» (1815), «Пуритане» (1816), «Роб Рой» (1818), и «английские»: в их числе самые известные — «Айвенго» (1819), «Кенильворт» (1821), «Вудсток» (1826). Некоторые его романы созданы на материале истории других стран, Франции или Византии: «Квентин Дорвард» (1823), «Граф Роберт Парижский» (1832), — но сюжеты в них все равно пересекаются с английской историей. Некоторые романы самим Вальтером Скоттом были объединены в циклы — «Рассказы трактирщика» (в их число входили «Пуритане», «Черный карлик», «Легенда о Монтрозе» и др.); «Рассказы крестоносцев» («Обрученные», «Талисман»). «Рассказы дедушки» были задуманы как беседы с внуком об истории Шотландии, но потом стали обычной хроникой исторических событий. Романом «современным» среди книг Скотта являются только «Сент — Ронанские воды». Из других исторических и критических работ Вальтера Скотта следует назвать составленные им жизнеописания Драйдена, Свифта, Наполеона, статьи о современниках, различные автохарактеристики в форме предисловий к собственным произведениям. В общей сложности Вальтером Скоттом было отредактировано и выпущено с комментариями более 70 книг выдающихся английских писателей. Частью истории литературы стали многообразные дружески — деловые связи Вальтера Скотта, в частности, с Бернсом, Байроном, с ирландской романисткой Мэри Эджуорт, которую он называл в числе своих предшественников, с современниками из — за рубежа, среди которых — Гёте и Фенимор Купер. Для нас, естественно, большое значение имеет интерес Вальтера Скотта к России, его заочная дружба с Денисом Давыдовым, восторженное отношение к атаману Платову, взаимоотношения с представителями русской культуры Прасковьей Голицыной, Петром Козловским и с другими просвещенными русскими путешественниками, которые встречались с ним в Англии и во Франции.

Вальтер Скотт стал легендой при жизни. К нему в имение Аббатсфорд в пограничной Шотландии стекались паломники. Его романы и некоторые поэмы расходились на книжном рынке вне всякой конкуренции. Тем не менее, пользуясь всеобщим признанием, имея грандиозный творческий и материальный успех, писатель в середине 20‑х годов оказался в трудных обстоятельствах. Как глава издательской фирмы, имевшей банковский долг, он решил расплатиться за всех. Это стоило ему неимоверного труда, трех апоплексических ударов, последний из которых отнял у него память, и он умер, не сознавая, что так и остался должником. Вскоре, однако, Вальтер Скотт был символически вознагражден: в 1837–1838 гг. вышла его двухтомная биография, ставшая, в свою очередь, бестселлером, успех которого был превзойден в те годы лишь одной книгой — «Посмертными записками Пиквикского клуба».

Внимательным читателем Вальтера Скотта был К. Маркс, он ценил повествовательный метод Скотта, благодаря которому писатель с позиции «поэтического правосудия» разбирал распрю старины и новизны, прошлого и настоящего, оценивал достижения и издержки прогресса.

Конкретность — вот что прежде всего отличает исторические картины Вальтера Скотта от приблизительной и туманной, фантастической «старины» других романтиков. Отличие подчеркнул сам Скотт в предисловии к «Роб Рою», одному из своих лучших «шотландских» романов. Эпиграф для этого предисловия взят из баллады Вордсворта о Роб Рое, а в самом предисловии приведена часть той же баллады, чтобы читатель мог судить о полемической отправной точке скоттовского повествования. Для Вордсворта легендарный атаман Роб Рой — воплощение «простоты», «первозданности», в лице горца — разбойника поэт воспевает упорство самой природы, естественно — безошибочное чувство справедливости. «Все же не следует думать, — говорит со своей стороны Вальтер Скотт, — что этот незаурядный человек, поставленный вне закона, был истинным героем, неотступно следовавшим в жизни тем нравственным воззрениям, какие прославленный бард, стоя над его могилой, приписывает ему в заботе о его добром имени». То, что для поэта — романтика было условной эмблемой и полусказкой, у Вальтера Скотта, которого не надо было учить шотландскому патриотизму и сочувствию к тому, что он тут же назвал «живучестью патриархального строя», рассматривается в подробностях, поистине оживает, позволяя не только опоэтизировать, но воочию увидеть эту патриархальность и делать относительно нее выводы.

Во всю меру отпущенных ему возможностей Вальтер Скотт старался постичь народную жизнь и через нее общие закономерности в смене времен и нравов. Метод Скотта формировался в русле историзма, который постепенно складывался на протяжении второй половины XVIII в. От мысли о самостоятельном значении каждого сознания (у Юнга) к распространению этой мысли на формирование национальных культур и отдельных эпох (у Гердера) и далее через кропотливую собирательскую работу, совмещавшуюся со смелыми взлетами поэтической фантазии в попытках проникнуть за «грань прошлых дней», выработалось воззрение на былое как на мир особый, со своими понятиями — общепринятое ныне воззрение, когда — то стоившее усилий и борьбы.

Следует отметить некоторые общие композиционные особенности произведений Вальтера Скотта, связанные с позицией автора и распространившиеся в последующей литературе, ставшие хрестоматийными. Прежде всего, рассказчик, сам по себе почти безликий, однако постоянно присутствующий в повествовании, выполняющий не очень выразительную, но существенную роль: он в прямом смысле передает прошлое, служит связующим звеном между стариной и современностью. Это не участник событий, поскольку времена описываются слишком давние, а все же — наследник, хранитель живой преемственности. Даже в «Айвенго», где действие отнесено на шесть веков назад, Вальтер Скотт несколькими предисловиями, серией постепенных подступов к повествованию стремится поставить читателя в непосредственное соприкосновение с отдаленным прошлым. В романах, описывающих прошлое пятидесяти — столетней давности, повествование тем более преподносится читателю как изустная, из поколения в поколение передаваемая правда о прежних днях. Воспроизводя прошлое, Вальтер Скотт избегает параллелей с нынешними событиями, не пользуется аналогиями или, как выражался Пушкин, аллюзиями — намеками, иносказаниями, превращающими историю в переодетую современность. Конечно, романист воспроизводит прошлое не ради него самого, а в связи с современностью, но показывает прошлое не как параллель, а именно как предшествование, как источник современности. Это не притча, составленная на материале истории, а старательное выявление отдаленных причин того, что совершается сегодня.

Пушкин почувствовал данные особенности Вальтера Скотта, предвосхищение которых он совершенно справедливо находил у двух крупнейших, хотя и отдаленных, его предшественников — Шекспира и Дефо. Скотт в самом деле осмыслил и усвоил опыт своих великих соотечественников. При этом он многое делал и по — своему, по — новому, что, в свою очередь, оказалось плодотворным.

Шекспир, как мы уже знаем, драматизировал летописно — хроникальные сведения, его исторические пьесы населены преимущественно известными, реально существовавшими лицами, среди которых в порядке исключения появляются вымышленные персонажи. Вальтер Скотт меняет пропорции в расстановке реальных и фиктивных фигур. У него первый план и большую часть повествования занимают герои, им самим созданные, деятели же исторические отходят на второй план, становятся эпизодическими. У Шекспира впереди шло предание, вынуждавшее своим авторитетом верить изображаемому в пьесе; Скотт развертывал летопись как бы с другого конца, начиная со страниц частных, малоизвестных и вымышленных. Он скорее проверяет, а не подтверждает предания. Шекспир следовал легенде, традиции, с необычайной яркостью вышивая по канве общей памяти. Вальтер Скотт сам создавал канву, представляя традиционные фигуры заново, тем «домашним образом», который так точно определил и высоко оценил в его методе Пушкин. Даже в «Роб Рое», где имя исторического лица стоит на обложке и где судьба этого реально существовавшего человека подробно излагается в предисловии, Роб Рой возникает лишь в конце книги, впрочем исподволь постоянно присутствуя в разговорах действующих лиц, образуя фон, из которого сам он выступает на авансцену только под занавес. Такая перестановка позволяла открывать прошлое будто неведомую страну, и эти картины былого «представлялись современникам почти чудесными» (Б. Г. Реизов).

Исследователи отмечают еще одну важную композиционную особенность «шотландских» романов Скотта: основная повествовательная точка зрения в них передоверяется англичанам, хотя действие происходит преимущественно в Шотландии. В этом отношении писатель воспользовался опытом Дефо, который часто ради видимой объективности излагал сложные исторические и политические события с позиции противника, неприятеля или нейтрального лица. Так развертывается сюжет в первом историческом романе Вальтера Скотта «Уэверли, или Шестьдесят лет назад»: воссоздается богатейший местный колорит, с которым знакомится пришелец.

В центре романа англичанин Эдуард Уэверли, семья которого, по словам Скотта, восприняла «все бремя консервативных пристрастий и предубеждений, политических и церковных». Этот сословно — нравственный кодекс подвергается испытанию, когда Уэверли отправляется на военную службу в Шотландию и приходит в соприкосновение, а вскоре и в столкновение с миром других национальных и общественных представлений. Развертывая повествование, автор показывает своему герою и читателю неведомую страну, открывающуюся перед незнакомцем будто некий затерянный мир. Уэверли поражен тем, что представляется ему трудносоединимым: грабеж, насилие, междоусобные зверства — это здесь нечто обычное, повседневное, и тут же — невероятная ранимость в вопросах чести. Сочувственно принимаемый у одних, Уэверли попадает под подозрение у других, а в решающей битве оказывается противником собственной армии. Но неожиданные повороты романической интриги в конце концов устраняют все препятствия на пути Уэверли к счастью, и роман завершается символическим браком, соединяющим два старинных дома, английский и шотландский. Все это происходит в 1745 г.: особая дата в истории Шотландии, когда горная страна сделала последнюю значительную попытку вернуть себе независимость. Скотт, не отрекаясь от местного, шотландского патриотизма, мыслил себя британцем, отсюда его стремление показать и правоту и неправоту каждой из сторон, но — по отношению к различным идеям: государственного единства или же национальной самобытности, причем идея единства, как исторически неизбежная, берет верх.

Успех «Уэверли» был поддержан последующими романами цикла, который так и стал называться «уэверлеевским», хотя каждая из книг имела свой независимый сюжет. В романе «Пуритане» вновь показывается вся сложность, запутанность жестоких межнациональных конфликтов. Отодвинув время действия еще дальше в историю, к последней трети XVII в., Вальтер Скотт изображает уже не шотландцев — католиков, а пресвитериан — протестантов (пуритан), при этом крайних убеждений. Шотландцы — пуритане оказываются хранителями революционного духа, окончательно выветрившегося с возвращением на английский престол королевской династии. Сложность положения в том, что, отстаивая узкосектантский, кастовый демократизм, шотландцы и на этот раз сопротивляются тенденциям времени. А новые феодалы, посягая на клановую независимость, проявляя жестокость и бесцеремонность, все же расшатывают застойность жизни. Острота и художественная объективность в изображении исторического конфликта дали повод К. Марксу высоко оценить этот роман. В «Герое нашего времени» именно эта книга попадает в руки Печорину накануне дуэли и увлекает лермонтовского героя даже в такой напряженный момент.

Действие следующего «шотландского» романа «Роб Рой» Вальтер Скотт отнес, в свою очередь, к знаменательной исторической дате — 1715 г. Если восстание 1745 г. оказалось последней значительной попыткой шотландцев добиться свободы, то в 1715 г. была предпринята попытка более ранняя.

«Многое на свете слишком дурно, чтобы его хвалить, и слишком хорошо, чтобы хулить, — как Роб Рой» — эти слова, произнесенные в самом конце романа, можно отнести не только к отважно — диковатому горцу, «шотландскому Робину Гуду», как его постоянно называет Скотт. Это, собственно, основной принцип в подходе писателя ко всем явлениям — принцип исторический. Скотт дает понять современникам, что их категории справедливости и несправедливости чересчур узки по сравнению со сложностью реальных явлений. Герой этого романа Фрэнк Осбалдистон — обычно выбираемый у Вальтера Скотта на подобные роли прямодушный и даже простодушный юноша — англичанин, которому в непосредственном соприкосновении с патриархальностью приходится проверять и пересматривать многие свои убеждения. Самому же Скотту близость к народной жизни и большой общественный опыт помогают изображать действительные отношения и связи вещей в их сложной социально — исторической конкретности. Именно «Роб Рой» вызвал следующую оценку Гёте: «Да, действительно, здесь все значительно — материал, содержание, характеры, изложение… Мы видим, что такое английская история и что можно извлечь из нее, когда таким наследием владеет даровитый поэт». Извлекается же прежде всего суровая жизненная диалектика, ибо, ни на секунду не изменяя своей симпатии к Роб Рою, по — человечески оправдывая его во всем, восхищаясь его неукротимой отвагой и свободолюбием, Вальтер Скотт все же дает понять, что это дикость, уходящая или, вернее, вынужденная уйти в прошлое.

Следом за серией «шотландских» романов Вальтер Скотт приступает к романам из английской истории, среди которых наиболее выдающимся является «Айвенго». Действие этого романа отнесено почти к самому началу английской истории, когда англичане еще только формировались как единый народ, когда сильно чувствовалось различие между коренным англосаксонским населением и пришельцами — завоевателями, норманнами. На других рубежах Вальтер Скотт продолжает разработку все той же проблемы — столкновения местного и общегосударственного, патриархальности и прогресса. Народ, угнетаемый корыстолюбивыми феодалами, — таков стержневой образ романа, складывающийся из многих лиц, в числе которых — народный заступник Робин Гуд, выведенный под именем Локсли. Сам сюжет условен и как бы сковывает живой материал, который все же с мощной силой пробивается в эпизодах народных волнений, баронского самоуправства, рыцарских турниров.

Среди «английских» романов Вальтера Скотта особое место занимает роман «Вудсток», имеющий подзаголовок «Повесть о 1651 годе», т. е. о временах буржуазной революции, точнее кромвелевской республики. Поскольку тема буржуазной революции английскими романтиками широко не разрабатывалась, обращение к ней Вальтера Скотта вдвойне знаменательно. Пушкин, противопоставляя этот роман «удивительным вымыслам В. Юго (Гюго) и графа де Виньи», находил в манере Скотта скромность, сдержанность, отвечающую духу изображаемого времени.

Вальтер Скотт создал более двух с половиной тысяч персонажей. Каждый из них определен в историческом времени и связан нитями человеческих взаимоотношений со своим непосредственным и далеким окружением. В своих романах он изобразил множество разных эпох — от средневековой Англии до современной Шотландии, причем материальная и духовная культура каждой эпохи показана им не как бутафорский фон, но как живой мир. Сохранив элементы романа приключенческого и «готического», свободно вводя фольклорные мотивы и документально точные сведения, Вальтер Скотт подчиняет все центральной задаче: созданию убедительной истории человеческих судеб в пределах определенной эпохи. «Силой своего разумения, — писал он в предисловии 1830 г. к переизданию «Айвенго», — автор отделяет черты индивидуально — характерные от общих, видовых, а его воображение воссоздает эпоху и ее героев, показывая, как они мыслили и говорили». Иными словами, цель состоит в том, чтобы показать, почему «люди прошедших веков поступали так, а не иначе под давлением обстоятельств и политических страстей».

Способы создания атмосферы и обстановки, развитые Вальтером Скоттом, были восприняты романом XIX в. и, совершенствуясь, постоянно использовались. В известном смысле, по способу воссоздания «времени», какого бы то ни было — прошлого, текущего или будущего, — роман XIX столетия оставался «историческим». Дистанция может сокращаться до нескольких лет, дней и даже вовсе отсутствовать, и все же это «история» по рецепту Вальтера Скотта. Он не только основоположник «исторического» романа, он стоит у истоков последующей прозы постольку, поскольку любое повествование говорит о прошлом. По словам Белинского, Вальтер Скотт сблизил искусство с действительностью, «взяв в посредники историю». Он же выступил первым создателем особой литературной страны, своего края, особого мира: достижение, у которого было большое будущее.

Рядом с Вальтером Скоттом, как его читатель и почитатель, а затем друг и корреспондент, встает Байрон, которому Скотт, по его собственному признанию, добровольно уступил первенство в поэзии, увидев в нем несравненного соперника.

Джордж Гордон Байрон (1788–1824) в общеевропейских масштабах крупнейшая, наиболее заметная фигура английского романтизма. «Гордости поэт», по определению Пушкина, ослепил и озадачил современников. Творческая личность Байрона, «живое пламя» его стихов и его драматическая судьба встретили пылкий и широкий общественный отклик, подчас восторженно — сочувственный, подчас злобно — ненавистнический, подчас исполненный смятения.

В участи Байрона постоянно повторялось, хотя и в разных формах, одно и то же парадоксальное положение, когда поэт мог чувствовать себя одновременно привилегированным и униженным, избранным и отверженным, богатым и бедствующим. Всю жизнь он оказывался в одной и той же ситуации, которая как бы настойчиво подсказывала сквозную тему творчества — попранное достоинство, скованная сила, изуродованная красота, одиночество среди людей, казалось бы близких и родственных. Он был красив, однако хром от рождения; мать любила его и — мучила. Как и Вальтер Скотт, Байрон имел основания считать свою семейную историю частью национальной летописи: род был не только древний, но связанный и с английскими, и с шотландскими королями. Однако, участвуя в общественной жизни со времен Вильгельма Завоевателя, Байроны получили поместье и титул лишь в XVI в., и уже буржуазная революция XVII в. приостановила их преуспеяние. Семейные неурядицы и особенно беспутство отца Байрона довершили разорение. Ньюстедское аббатство, наследственный замок поэта, переделанный из старого монастыря, представлял собой, по свидетельству очевидца, руину, воздвигнутую на развалинах. Годы, проведенные Байроном в закрытой школе в Гарроу и в знаменитом Кембриджском университете, оставили у него впечатление весело, но в общем впустую потраченных лет: курса он не закончил, хотя обрел в университете друзей на всю жизнь и там же начал писать.

Ранние стихи Байрона, составившие сборник «Часы досуга» (1807), отличались характерной романтической тоской по ушедшим временам («Дом отцов, ты пришел в разоренье…»), но уже следующий его опубликованный опыт, который был ответом на уничижительную критику, вызванную «Часами досуга», свидетельствовал о совершенно особом поэтическом темпераменте смелого и сильного полемиста. В разящей стихотворной сатире «Английские барды и шотландские обозреватели» (1809) Байрон буквально разделался со своими непосредственными обидчиками; он, кроме того, хлестко характеризовал практически всех заметных современников — поэтов и критиков в придачу. И в нем признали литературного бойца, способного заставить считаться с собой любых противников.

Не только умение постоять за себя проявилось в байроновской стихотворной сатире. «Байрон был весь за действительное», — позднее скажет о нем Томас Мур, друг и биограф. Вот эта посюсторонность устремлений, полнокровность и действенность натуры тоже вполне проявились в первой поэме Байрона, которого критики приняли было за послушного подражателя старших романтиков, за досужего аристократа — виршеплета, желающего покрасоваться модной в то время ностальгией по «былому». Байрон сам выступил против романтического консерватизма, иррационализма и мистики, он заявил о своей приверженности просветительскому Разуму — одним словом, обозначил весьма своеобразную позицию: в ней основное настроение (недовольство обуржуазившейся современностью) было, конечно, романтическим, но и сам романтизм с его взвинченным идеализмом рассматривался с той же позиции критически.

Словно желая поверить романтику реальностью, Байрон тогда же отправился в заморское путешествие по характерному маршруту — на Восток, в край, воспетый романтиками. Но если иные романтические поэты грезили о замках, в которых никогда не жили, то и восточную экзотику многие из них лишь воображали, не имея практической возможности ее увидеть. У Байрона же и замок, пусть полуразрушенный, был свой, и в дальний путь он пустился на самом деле, посетив Португалию, Испанию, остров Мальту, Албанию, Турцию и Грецию. В ту же пору он, подражая легендарному Леандру, переплыл Дарданелльский пролив, и слух об этом спортивном подвиге вошел затем, наряду с известиями о других дерзновенных поступках поэта, в состав байроновской славы, подкрепляя его репутацию действительного романтика, не только пишущего стихи, но и живущего поэтически.

На родину литературный паломник вернулся ровно через два года. Вскоре ему предстояли проводы матери в последний путь и участие в заседаниях палаты лордов. Требуемая традицией и произнесенная Байроном вступительная речь произвела сенсацию, хотя и не принесла практического результата. Байрон говорил в защиту так называемых «луддитов», ремесленников, обездоленных техническими новшествами и обрушившими свой гнев на станки. Он вложил в речь всю свою неприязнь к новейшим хозяевам жизни, к тем, кто готов оценить человеческую жизнь «ниже стоимости чулочно — вязальной машины».

«Проснулся и узнал, что знаменит» — это рождение поэтического самосознания Байрона связано с появлением в печати тогда же, в начале 1812 г., двух первых песен «Паломничества Чайльд Гарольда» — поэмы, по жанру представлявшей собой путевой дневник, который как бы одновременно ведут два человека — заглавный персонаж поэмы и сам автор. Между 1813–1816 гг. Байрон создал цикл поэм, также подсказанных его путешествием на Восток. Это так называемые «восточные поэмы»: «Гяур», «Абидосская невеста», «Корсар», «Осада Коринфа» и близкие к ним по духу поэмы «Лара» и «Паризина». По сравнению с байроновским Востоком восточные мотивы в лирике Кольриджа показались статичными и орнаментальными. Страстность, которую у Байрона отметил Энгельс, воспринималась современниками как разительный контраст созерцательности «лейкистов». Герои «восточных поэм» Байрона, бросающие вызов всем, яростно отстаивающие свое право на индивидуальную свободу, прежде всего свободу чувства, будь то любовь или ненависть, составили в читательском и критическом восприятии собирательный образ «байронического» героя.

В это же время появляется и покоряет читательские сердца лирика Байрона — «Ньюстедское аббатство», «К Тирзе», «О, песня скорби», стихотворения наполеоновского цикла («Прощание Наполеона», «Звезда Почетного легиона» и др.). В виде отдельной книжки печатает Байрон цикл «Древнееврейских мелодий» («Она идет во всей красе», «Душа моя мрачна», «Солнце неспящих» и др.), которые родились в русле все того же общего для романтиков интереса к Востоку. Позднее, стремясь освоить новый, еще не использованный его современниками материал, Байрон обратился не только к библейским мотивам, но стал заниматься и армянским языком, желая из первоисточника почерпнуть материал для творчества.

В эту пору Байрон становится истинным героем дня. Жизнь его развертывается на глазах у всего света, «большого света». Вокруг Байрона рождается множество толков, которые, как большинство легенд, являются в целом вымышленными и все же небеспочвенными. В начале 1815 г. лорд Байрон женился на Анабелле Милбэнк, однако уже в конце года возник вопрос о разрыве. «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай», — вскоре были написаны Байроном эти строки, обратившие на себя особое внимание Пушкина. В 1816 г. Байрон снова оставил Англию, и больше его нога уже не ступала на родную землю.

После отъезда Байрона литературная полемика вокруг него заметно обострилась и приняла неблагоприятный для него оборот. То же «Эдинбургское обозрение», высоко оценившее «Паломничество Чайльд Гарольда» и «восточные поэмы», стало все резче отзываться о новых его произведениях. Причем замечания литературно — критические, сами по себе, может быть, и справедливые (их, в частности, разделял Пушкин), высказывались заодно со злобно — пристрастными нападками, имевшими нравственную, религиозную и политическую подоплеку. Сложность внутреннего состояния и общественного положения поэта отметил тогда Вальтер Скотт, который подружился с Байроном и, расходясь с ним в конкретных литературных или политических мнениях, увидел в нем «удивительное сочетание свойств, называемых поэтическим темпераментом». «Да, — говорил Скотт, — лорд Байрон больше, чем кто — либо иной на свете, имеет право претендовать на такой темперамент во всей его силе и со всеми его слабостями, с его безграничной жаждой наслаждения, с его изощренной чувствительностью к радости и к скорби».

Именно в эту пору Байрон переживает период необычайного творческого подъема. В 1816–1818 гг. он создает новую лирику, в частности «Монодию на смерть Шеридана», «Стансы к Августе»; пишет поэму «Шильонский узник», заканчивает «Паломничество Чайльд Гарольда», пишет драматическую поэму «Манфред», историческую поэму «Мазепа», поэму «Жалоба Тассо», так называемую «венецианскую повесть» в стихах «Беппо», в которой развивает намеченный в «Чайльд Гарольде» принцип «свободного», «открытого», как бы у читателя на глазах выстраивающегося поэтического рассказа. Этот принцип получил самое развернутое воплощение в тогда же начатой эпико — сатирической поэме «Дон Жуан».

Все это время Байрон путешествует: объезжает Швейцарию, Альпы, перебирается в Италию, посещает Рим и Болонью, живет в Венеции, Равенне, Пизе и Генуе. Его поэзия представляет собой путевой дневник, тем более насыщенный, что поэт всматривается в континентально — европейскую обстановку, в ее различные «климаты», как он сам говорил. Тогда Европа остывала после наполеоновских войн и в то же время на европейском континенте назревали новые революционные события. В 1820 г. Байрон принимает посильное участие в восстании итальянских карбонариев, пытавшихся сбросить гнет австрийской монархии, Священного союза. Вел себя поэт отважно и даже героически, но все — таки его участие в политической борьбе носило экспериментально — пробный характер: то были истинно романтические странствования в поисках вдохновения, свободы, гармонии, что́ понял Пушкин, уже распрощавшийся к тому моменту с романтическими иллюзиями.

В мае 1823 г. Байрон переехал в Грецию, его вызвал туда так называемый Греческий комитет, организованный в Лондоне англичанами, которые были настроены достаточно либерально и в то же время действовали заинтересованно, в своих целях: английская поддержка Греции означала в конечном счете противодействие Австрии и России. Участие Байрона в этом движении стоило ему значительных организационных усилий, а также денежных средств, поскольку поэт взялся снабжать повстанческие силы оружием. Стихи, написанные во время пребывания в Греции — в Кефалонии и в Миссолонги, передают тревожное и мужественное состояние его духа: «В моих ушах, что день, поет труба, ей вторит сердце…»

В течение 1819–1824 гг. одна за другой печатались все новые песни «Дон Жуана», который может быть назван европейской поэтической энциклопедией конца XVIII — первой трети XIX столетия: перед читателем проходят незначительные и крупные общественные события, исторические лица. И все это представлено в беспощадно — ироническом свете, поэтому нападки британской прессы на Байрона стали еще более серьезными. С Байроном завели не только литературный спор, но и политическую тяжбу по конкретным проблемам европейской и английской политики, прежде всего третируя его как отщепенца.

Когда 19 апреля 1824 г. Байрон после случайного заболевания и неправильного лечения скончался, Временное греческое правительство во главе с Маврокордато объявило национальный траур. Легкие Байрона были захоронены в Миссолонги, тело отправлено на родину. Но влиятельные лица, в том числе задетые или вовсе изничтоженные в «Дон Жуане», побудили английское правительство воспрепятствовать помещению останков поэта в национальной усыпальнице, Вестминстерском аббатстве, в так называемом «уголке поэтов». Последний покой Байрон нашел в своей родовой земле, неподалеку от Ньюстеда, в церкви городка Гекнолл.

«Англичане могут думать о Байроне все, что им угодно, однако другого такого поэта они не произвели» — это мнение Гёте отражает степень общеевропейского, общемирового интереса к Байрону, вспыхнувшего уже при его жизни и даже еще усилившегося после его кончины. Определяя черты, поражавшие современников в поэзии Байрона, Лермонтов подчеркнул «грустный безотчетный тон, порыв страстей и вдохновений». Безотчетная грусть, порыв в никуда, сознание, разъедаемое сомнениями, — все это достаточно общие черты романтической поэзии, выразившейся, однако, в творчестве Байрона с исключительной силой. Поэт как бы выворачивал свою душу наизнанку, чего, не прощая ему противоречий, не могли отрицать даже его литературные противники.

Уже в первых, пусть еще несамостоятельных, стихах Байрона проступает облик лирического героя, которым владеет смешанное чувство уязвленной и необоримой гордости, жажды жизни и ранней горечи: «О! Я не стар! Но мир, бесспорно, // Был сотворен не для меня!» Фоном и частичным объяснением подобного состояния в ранних стихах служат развалины родового замка, разорение. В «Паломничестве Чайльд Гарольда» те же развалины — только отправной рубеж: «Мой край родной, прости!» Руины целой Европы, точнее древнего европейского мира, проходят далее перед героем, соответствуя его состоянию, мотивируя это состояние, придавая ему масштаб поистине мировой скорби, певцом которой Байрон и был признан.

Герой «Чайльд Гарольда» после первых «биографических» строф, поясняющих его состояние и судьбу, становится только именем. Его оттесняет сам автор. Вернее, дистанция между героем и автором — рассказчиком почти совсем не соблюдается, автор знает героя интимно, как себя самого. Это одна и та же фигура, покрытая все тем же «гарольдовым плащом». Произносится монолог, развертывается дневник по мере того, как герой и автор, слитые до неразличимости в одно лицо, отправляются в путь — в пространстве и во времени. Байрон стал одним из родоначальников того непрямого самонаблюдения, которое культивировалось романтиками, а потом перешло в психологическую прозу реализма. Чем больше видит герой — автор, тем труднее объяснить его тягостно — тревожное состояние, и по мере нарастания этой необъяснимости Байрон, собственно, и становится романтиком. Поначалу в «Чайльд Гарольде» еще идет поиск причин и следствий непокоя в душе заглавного персонажа. Настойчиво, будто лейтмотив, звучит слово «Время». Автор следит за судьбой народов, за ходом истории — но теряет из виду направление, ориентир, приходя к мысли о вечной повторяемости событий («Историй многотомные деянья — в одной главе»).

«Чайльд Гарольд» сложился без предварительного плана, поэтому некоторая его разорванность, сбивчивость, фрагментарность носит вначале самый непосредственный характер. Затем, по мере того как Байрон работал над поэмой, та же «фрагментарность» становилась сознательно соблюдаемой стилистической особенностью. «Восточные поэмы», по признанию самого Байрона, тоже писались наспех, но и они «необъяснимыми» и «неизъяснимыми» были сделаны все — таки сознательно. Первая из этих поэм «Гяур» так и названа «фрагментом». Чтобы помочь читателю, автор, подобно Кольриджу, снабдил поэмы комментариями, однако эти ссылки на факты и источники призваны подтвердить все ту же вероятность невероятного, необъяснимость описываемого. Байрон двигался тут в магистральном русле романтизма, в направлении, которое философски разрабатывали романтики — теоретики, а творчески — романтики — поэты и, конечно, романтики — эссеисты. Для поэтического стиля Байрона тоже характерен своеобразный эссеизм, проявляющийся и в отрывочности, и в неуловимости как специально создаваемом впечатлении.

В России Байрона так и называли «певцом Гяура», «певцом Корсара»: именно в этих поэмах сформировался облик истинно «байронического» героя. В центре каждой из поэм все та же фигура, красочная, или, лучше сказать, ослепительно окрашенная в один цвет: неукротимости. Внутренние силы такого героя направлены к достижению одной цели — как правило, к мести, поводом которой обычно служит поруганная любовь. Но какая бы мотивация ни была дана действиям героя, она бледна, слаба, в конечном счете несущественна, ибо владеет героем дух, не знающий примирения. Самодвижение духа запечатлено в нескольких строках «Корсара», дающих концентрацию байронического мироощущения: «Коль дух неукротим, // В нем все — мятеж; скорбь слабым лишь одним!.. // Судьбы столь спешен шаг, // Что не узнать: с ней — небо? адский мрак?» (пер. Г. Шенгели). Данная строфа начинается вопросом «Как описать вихрь чувств, борьбу ума?», кончается «думой о Неизбежном» и представляет собой поэтическое эссе на ведущую романтическую тему, открытую у самых истоков эпохи Эдмундом Берком (глава о неизъяснимом в его трактате «О возвышенном и прекрасном», 1765) и законченную в пределах эпохи Де Квинси (эссе «Убийство как вид изящного искусства», 1827): добро и зло в мире и в душе, их «дозировка», их причинно — следственная связь. Эта строфа — один из краеугольных камней в основании, на котором воздвигается здание литературы века, и сама тема ведет затем через Бальзака, Эдгара По и Бодлера к Достоевскому.

Рассуждая о «неизъяснимом», Байрон всматривается (в отличие от Вальтера Скотта) не в историю, а в индивидуальность. Неистовость и даже дикость шотландских горцев или сектантов — пуритан Скотт изображал как необъяснимое, непонятное лишь с точки зрения современного человека; в условиях другого времени то же самое оказывалось естественным и оправданным. А Байрон, воссоздавая красочную «восточную» обстановку, подыскивая выразительные детали, сам же все это оттесняет на второй план мощным потоком эмоций, неизъяснимых, по крайней мере, не укорененных в этой обстановке, ею не обусловленных. В «Гяуре», впрочем, происходящему еще дается некоторое если не историческое, то «географическое», локальное объяснение: южная «страсть» по контрасту с «холодностью северян». В «Корсаре» тот же контраст уже не подчеркивается. В «Ларе» говорится прямо, что, несмотря на «испанский» колорит поэмы, происходить это могло где и когда угодно. Будь то на берегах Адриатики или Женевского озера («Шильонский узник»), читатель остается наедине все с тем же «мрачным, могущественным лицом, столь таинственно пленительным» (Пушкин), видит то же клокотание духа, которому тесны всякие границы во времени и пространстве, в установлениях какого бы то ни было общества.

Байронический герой несколько изменился в поэтических драмах. Точнее, перемена произошла в ситуации, в положении героя. В поэмах — по ходу отрывочного сюжета — герой был уже втянут в конфликт, давно, до начала произведения, находился в столкновении, в противоборстве. Заглавный герой первой байроновской поэтической драмы «Манфред» только еще ищет — чего? По — прежнему непокой, неудовлетворенность характеризуют и исчерпывают его внутреннее состояние, только неудовлетворенность эта стала еще более неизъяснимой. В автокомментариях к «Манфреду» Байрон даже подчеркнул, что причины подобного состояния Манфреда должны остаться непонятными. Но эта «неизъяснимость» в конечном счете объясняется или раскрывается как иссушенность, изжитость души. Манфред, подобно Фаусту, все изведал в жизни, грузом на его совести лежит какое — то страшное преступление. Он глубоко раскаивается, однако ему не дано ни примирения с самим собой, ни забвения, но и духи зла тоже не способны увлечь его за собой. Дух Астарты, женщины, у которой он, по его же словам, «разбил сердце — сердцем», предвещает ему смерть. Но и перед смертью душевные муки Манфреда ничем не облегчаются, смерть всего лишь прекращает эти муки.

Мотив самосокрушения нарастает в другой трагедии Байрона — «Каин», где главный герой встает прямо на край бездны. В сущности, здесь вспыхивает бунт уже не только против «людского стада», «рабьей покорности» и всевозможных людских установлений, стесняющих личность, но и против человеческой природы вообще, которая сама по себе оказывается слаба, тесна для истинно свободных порывов духа. Байрон вновь очень рано ставит «конечные» вопросы, к которым литература подойдет вплотную в эпоху Достоевского и которые в то время просто ошеломили публику. Существование зла наравне с добром, равноправие зла как силы, действующей в мире, — вот такие бездны открывает перед Каином байроновский Люцифер, который, конечно, сродни мильтоновскому Сатане, но это уже не Сатана — воитель, Сатана — богоборец, как у Мильтона, а глубочайший и чисто отрицательный возмутитель сознания, оставляющий главного героя в состоянии поистине каиновой опустошенности.

На этом относительная эволюция байроновского героя заканчивается: таково последнее из крупных проявлений все того же «таинственно пленительного» лица. Следующий и в полном смысле последний герой Байрона — Дон Жуан, напротив, подчеркнуто безлик. Миловидный, заурядный молодой человек, в отличие от своего легендарного одноименного предшественника, не сам побеждает сердца и обстоятельства, а его «берут в плен» одна за другой различные дамы и влечет поток событий — из Испании в Турцию, Россию и Англию. Зато поблизости от него находится необычайно активный автор, комментатор — сатирик. Яркость событийного фона не фантастическая и не экзотическая, но столь же подчеркнуто достоверная: выразительность конкретно — бытовых деталей, ситуаций и лиц. Повествование развернуто в двух планах: если герой вместе с Суворовым участвует в штурме Измаила, то автор является современником битвы при Ватерлоо, и, таким образом, создается подвижная панорама европейской общественно — политической жизни на рубеже XVIII–XIX вв. В поэме намечается переход к реализму характеров и обстоятельств. «Дон Жуан», если не лучшее, то крупнейшее произведение Байрона, сыграл очень существенную роль, отозвавшись, в том числе и конкретно, во многих, в свою очередь крупнейших произведениях эпохи — в «Евгении Онегине», например. «Дон Жуан» соединил прозу Стерна с психологическим романом XIX в. Выдающиеся современники Байрона (в их числе Вальтер Скотт, Шелли, Пушкин) отметили поистине шекспировское разнообразие поэмы.

С личностью и творчеством Байрона оказалось связанным особое понятие — байронизм, воздействие которого распространилось на многие страны и давало о себе знать по меньшей мере до 40‑х годов XIX в. Затем на смену даже не интересу или восторгу — преклонению перед байроновской поэзией пришла критика, которая часто была не просто переоценкой, но изничтожением и байронизма, и самого Байрона. А между тем «словом байронист браниться нельзя», как отметил Достоевский, хотя и пересмотревший многие идеалы своей молодости. Достоевский выразительно обрисовал байронизм, напомнив о силе его воздействия. Это, по его словам, протест колоссальной личности, выражение бесконечности тоски, глубочайшего разочарования, призыв, пробудивший сознание многих.

Еще в 1816 г. в Швейцарии у Байрона завязалась дружба с Шелли, ставшая фактом истории литературы. Теперь эти имена произносятся на одном дыхании, стоят одно за другим, но в тот момент положение двух великих поэтов в литературном мире было далеко не одинаковым. Байрон окружен был пусть омраченной, но огромной славой; Шелли если и пользовался известностью, то лишь среди узкого круга.

Все мемуаристы единодушны во мнении о Шелли как человеке неотразимого, магнетического обаяния, что, однако, не являлось залогом душевного комфорта ни для него самого, ни для окружающих. Сын богатого землевладельца Перси Биши Шелли (1792–1822) рано откололся от своей среды. В пансионе, куда его отдали, он заслужил репутацию безумца и безбожника. Из университета был исключен за публикацию брошюры «Необходимость атеизма». После этого родители на какое — то время лишили его всякой поддержки, и он вел скитальческую жизнь в окружении молодежи, преимущественно девушек, которые тоже решили сбросить авторитет родительского, школьного и церковного начальства и на одной из которых он женился. В это же время Шелли приобщается к освободительному движению в Ирландии. Он даже выступает на рабочих митингах. Очередным поворотным пунктом в его жизни было знакомство с домом Вильяма Годвина, через который как своего рода школу радикализма прошли многие романтики. С тем же домом оказалась связана личная судьба Шелли и его жизненная драма. Родная дочь Годвина стала гражданской женой Шелли, приемная, тоже полюбившая поэта, покончила с собой; покончила с собой и первая жена Шелли, от которой у него было двое детей, — суд лишил Шелли права на их воспитание. В 1818 г., после того как брак Шелли с Мэри Годвин был официально оформлен, молодая чета оставила Англию. Для Шелли, как и для уехавшего еще раньше Байрона, это путешествие, предпринятое прежде всего из — за безысходно тягостной обстановки дома, оказалось последним. Во время плаванья на яхте вдоль итальянского берега, близ Леричи, Шелли попал в шторм и утонул (по другой, вполне возможной версии: был ограблен и пущен на дно контрабандистами). В кармане у него, когда тело было найдено, оказался томик стихов еще одного безвременно ушедшего из жизни молодого поэта — Китса.

Для всех, кто знал Шелли, то была воплощенная поэзия — Ариель, гений небес, он же — ангел — бунтарь (таким Ариель представлен в «Потерянном рае» Мильтона). Помимо участия в ирландском освободительном движении, Шелли по рекомендации Байрона сблизился с греческими патриотами и написал вдохновенную поэтическую драму «Эллада» во имя национальной независимости Греции. Вместе с Байроном он разрабатывал проект журнала «Либерал» и участвовал в журнале радикального литератора Ли Ханта. Несмотря на все личные осложнения, он сохранил дружескую связь с Годвином и был активным пропагандистом его идей утопического социализма. Руководители первого организационно оформленного движения рабочих — чартизма — видели в Шелли своего вдохновителя, предшественника, и эту оценку, данную Шелли лидером чартизма О’Коннелом, поддержали и развили Маркс и Энгельс: «гениальный пророк», привлекающий «больше всего читателей среди рабочих» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 2. С. 462–463), «он был подлинным революционером и всегда относился бы к авангарду социализма» (К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве. М., 1976. Т. 1. С. 398).

Несмотря на короткую и неустроенную жизнь, Шелли оставил литературное наследие, поражающее своим объемом и насыщенностью: лирика, поэмы, поэтические драмы, трактат о поэзии, обширная переписка, дневники, политические памфлеты, философские этюды. Пафос его творчества — возвышенный идеализм. Заимствуя строительный материал и у Платона, и у материалистов — просветителей, Шелли возводил свою систему, оставшуюся незаконченной, но главное в ней — мысль о духовности.

Поэма Шелли «Королева Маб» (1813) по размаху и по масштабу образов напоминает мистерии Блейка. Перед читателем в символических картинах и видениях развертывается вся история человечества. Шелли развивает идущее от Руссо и принятое многими романтиками убеждение, в силу которого основой бед человечества в его развитии является механическая цивилизация. Но поэт не зовет назад к природе и опрощению, он выражает веру в будущее возрождение: «Но ты иди, о Гений Человека, Вперед и выше по веленью сердца, к вершинам постепенных перемен!»

В поэтической драме «Прометей освобожденный» (1819) история предстает как процесс постепенного заглушения инициативы, угасания воли, подавления смелости. Тень Зевса напоминает Прометею, все еще прикованному к горам Кавказа, что его героизм и был причиной дальнейшего общечеловеческого страданья: героизм в борьбе и мучениях не по плечу человечеству. Но лишь на мгновение дрогнувший, Прометей с новой силой выражает веру в природную способность человека к счастью, способность, уродуемую в людях неправедными земными владыками. В дальнейшем образ самого Прометея как бы растворяется в облике Человечества. Это и есть, вернее это и будет, по мысли поэта, Прометей освобожденный: просветленное человечество, поднявшееся на новый уровень развития.

В драматической поэме «Восстание Ислама» (1818), стихотворной трагедии «Ченчи» (1819), поэтической сатире «Маскарад Анархии» (1819) Шелли, прибегая к фигурам столь же аллегорическим и условным, тем не менее стремится передать остроту социальных конфликтов, показать личность в столкновении с обществом. За тем, что совершалось в Англии, он следил внимательно, и это был отклик поэта на события 1815–1819 гг., когда политическая атмосфера на его родине сгустилась настолько, что возможной стала революционная вспышка. «Маскарад анархии» был написан прямо по следам так называемой «манчестерской резни», разгрома митинга возле Манчестера в Питерлоо. «Восстание Ислама» представляет собой картину революции; изображение аллегорическое, абстрактное и в то же время очень чуткое по отношению к сложностям и опасностям, грозящим борцам за новый, справедливый порядок жизни. Тирания в драматической поэме Шелли побеждает благодаря своей закоренелой устойчивости, но, как дается понять читателю, победа эта временная; поэт выражает веру в окончательное торжество гармонии и справедливости. В 1822 г. Шелли начал работу над «Карлом Первым» — исторической драмой из времен английской революции XVII в., но этот опыт, к сожалению, так и остался лишь начатым.

Лирика Шелли — «гимн интеллектуальной красоте», если использовать заглавие его же одноименного стихотворения (1817). «Незримого Начала тень, грозна, // Сквозь мир плывет, внушая трепет нам, // И нет препон изменчивым крылам — // Так ветра дрожь среди цветов видна…» (пер. В. Рогова). Именно в таких стихах проявляется уникальная способность Шелли не только говорить о духовном, но одухотворять стихами окружающий мир. Он обращается к любимой («К Мэри»), к друзьям, к силам природы («Ода западному ветру»), отражает в стихах минутные переживания и наблюдения («Странники мира», «Доброй ночи»), и, говоря собственными словами поэта, «можно восхититься мастерством, которое в таких сердцах читало, запечатлев живое в неживом» («Озимандия»).

Возвышенна и вдохновенна политическая лирика Шелли («Песня ирландцев», 1809; «Песня людям Англии», 1819, и др.), которую Энгельс, конечно, и имел в виду, когда говорил о популярности Шелли среди рабочих.

Незадолго до своей трагической гибели Шелли вступил в литературную дискуссию и взялся за трактат «Защита поэзии» (1819, опубл. 1840). Поводом к дискуссии послужило выступление романиста и поэта Томаса Лава Пикока, занимавшего по отношению к романтикам своеобразную позицию друга — оппонента. Шелли не успел ответить противнику полностью, но выразил характерный для романтической эпохи взгляд на поэзию как цельное знание о мире, объединяющее любые формы знания: «Это одновременно корень и цветок всех иных видов мышления».

Третий крупнейший поэт этого поколения Китс был близок к Байрону и Шелли по своим воззрениям, проявляя, как и они, радикализм во взглядах на политику и религию. Шелли и в поэтическом отношении видел в Китсе душу родственную.

Джон Китс (1795–1821) происходил из прочной, дружной среднебуржуазной городской семьи, над которой, однако, словно тяготел рок. Китс еще не вышел из юношеского возраста, когда умерли его родители: отец, державший в Сити извозную конюшню, убился, упав с лошади; мать умерла от туберкулеза. Китс пережил своего брата, скончавшегося также от чахотки, которая вскоре свела в могилу и самого Китса. Ни продолжать образование, начатое в школе, ни заниматься какой либо работой Китс не мог, поэтому он оставил больницу, куда его было определили учеником врача — фармацевта, и на попечении друзей жил в книжном, поэтическом мире; сын извозчика, воспитанник торговцев и дельцов, он общался с Аполлоном, Гомером, Шекспиром. Осенью 1820 г. Китс в сопровождении верного друга отправился в Италию, где в начале 1821 г. скончался. Год спустя на том же кладбище был захоронен прах утонувшего Шелли.

За свою короткую, омраченную болезнью жизнь Китс успел опубликовать почти все основное им созданное. Менее чем за четыре года с того момента, как он стал печататься, у него вышли три книги — два сборника (1817, 1820), включившие сонеты, оды, баллады, поэмы «Ламия», «Изабелла», и отдельное издание поэмы «Эндимион» (1817); ряд стихотворений, в том числе «Дама без милосердия», появились в прессе. Неопубликованными остались стихотворная трагедия «Великий Оттон» и некоторая часть лирики. В конце 40‑х годов XIX в. было издано уже все, включая письма и биографию.

Окруженный дружеским поклонением, Китс в то же время оказался объектом журнальных нападок, что дало повод к созданию полулегенды, будто он был «убит», затравлен критикой. В действительности же имели место и нападки и похвалы — шла полемика вокруг так называемой «мещанской школы поэзии», к которой Китс примыкал в силу личных связей, а не по духу творчества.

Если прислушаться к отзывам соотечественников, то при всей разноголосице мнения сходятся на известной странности стихов Китса. В них поражали цветистость, временами чрезмерная, некоторая надуманность и в то же время значительная оригинальность. По его собственным словам, Китс вникал в «поэзию земли», он же тянулся к античности, книжной культуре, которую хорошо не знал, поскольку не получил классического образования. И некоторая неслитость этих двух стихий, видимо, давала себя знать в его поэзии, неслитость, которую современный слух, тем более через посредство перевода, уже не улавливает.

Лирика Китса — это, как и у других романтиков, состояния ума и сердца, запечатленные в стихах. Поводы могут быть самые разнообразные, предметы неисчислимы, нарочито случайны, их выносит на поверхность течение жизни. Чтение «Илиады», стрекотание кузнечика, пенье соловья, посещение дома Бернса, получение дружеского письма или лаврового венка, перемена настроения, как и погоды, — все дает довод к написанию стихов. Китс делает в поэзии очередной шаг к непосредственному отражению чувств, добиваясь эффекта присутствия при движении эмоций и — пера, схватывая их на лету. Поэтическое самонаблюдение иногда прямо объявляется темой, задачей стихотворения, как, например, в сонете, написанном «По случаю первого прочтения Гомера в переводе Чэпмена». Китс стремится передать охватившее его ощущение сопричастности гомеровскому миру, который дотоле оставался для него закрытым. В сонете не объясняется, что и о чем прочитал поэт, говорится лишь об уникальности переживания, похожего на откровение: переживание, а не предмет, его вызвавший, становится главным. В сонете «Кузнечик и сверчок» поэт опять дает зарисовку своего состояния: зимней полудремы, сквозь которую он слышит стрекотание сверчка и вспоминает летний треск кузнечика.

Несколько одических стихотворений, вошедших во второй сборник Китса и соответственно называющийся «Ода меланхолии», «Ода Психее» и т. п., в свою очередь, представляют собой развернутые психологические этюды. «Что было это — сон иль наважденье? Проснулся я — иль грежу наяву?» — таким вопросом заканчивается «Ода соловью». Грезы, сны, работа воображения, ход творчества здесь представлены россыпью неожиданных картин, образов, символов, вызванных в сознании поэта соловьиной песней.

«Изабелла», «Канун святой Агнессы», «Гиперион» и «Эндимион» — эти поэмы, созданные на материале английской мифологии или средневековых легенд, представляют собой чередование отдельных эпизодов или же поэтических картин, образов, что, естественно, даже от искушенных читателей требовало усилия при первом знакомстве. В некоторых случаях Китс и сам, если у него было время и силы рассмотреть свое творение с некоторой дистанции, чувствовал досаду, неудовлетворенность, признавая в «Эндимионе», например, «скорее лихорадочную попытку, чем законченное свершение». Подобная самокритика имеет основания, хотя по существу с ней нельзя согласиться целиком. Юное томление, брожение замечательно выразились в «Эндимионе», как в «Кануне святой Агнессы» ощутимо переданы холод, свет, то же томление, сон, пробуждение.

«Я считаю, что поэзия должна удивлять как изящная крайность, но не как что — то исключительное, — говорил Китс, — она должна поражать читателя как словесное выражение его собственных наиболее возвышенных мыслей, должна казаться воспоминанием». И всякий раз, когда с той гениальной чуткостью, которую признавали все, кому только приходилось с ним сталкиваться, Китсу удавалось поэтически воплотить сформулированный принцип, его стихи оказывались источником причудливо — привычного переживания: поразительного и одновременно признаваемого читателем как бы за свое собственное, уже знакомое.

В романтическую эпоху, как и прежде, поэзия считалась высшим, собственно словесным искусством, а проза рассматривалась как нечто второсортное. Все же литературный мир постепенно перестраивался: роман выходил на авансцену, хотя эстетического равноправия с поэзией ему пришлось добиваться и в дальнейшем.

Состояние и состав английской прозы в ту пору с особенной отчетливостью отражает переходный момент: небылицы, по выражению Пушкина, достойные «британской музы», «амуры, черти, змеи», а также вампиры, за́мки, таинственные незнакомцы, скитальцы, призраки, страшные семейные тайны и в то же самое время отчетливо мотивированный психологизм, простые бытовые подробности. Разнородность отражает состояние английского общества, сохраняющего многовековые устои, предрассудки и одновременно с этим начинающего пожинать плоды современной науки, индустриализации: создатели и читатели этой прозы еще верят в духов и призраков и уже пользуются услугами паровоза и парохода. В этих же произведениях, даже демонстративно лишенных примет современности, в опосредованном, мистифицированном виде отражалась в конечном счете современная ситуация.

Крупнейшим в этом роде, получившим резонанс в Англии и широчайшую популярность за рубежом, был роман Мэтьюрина «Мельмот — скиталец» (1820). Роман нарочито разнолик и многопланов. В него втиснуто несколько повествовательных жанров, вплетено несколько сюжетов, каждый из которых подчеркнуто традиционен: годы учения и странствий, возвращение на родину, наследство, рукопись под замком; здесь же козни дьявола, продажа души за бессмертие, попытки искупления греха, вечные муки совести; наконец, перемещения во времени и пространстве от настоящего момента на полтора столетия назад, из Англии в Испанию. Временами роман напоминает сатиру Свифта, мозаичную стилистику Лоренса Стерна, иногда это «готика» в духе Радклиф и Льюиса. Постоянно меняется тон повествования, то патетический, то иронический, так что читателю действительно нелегко перестраиваться и не всегда известно, надо ли всерьез устрашаться, или же это ирония, иносказание. Все же сквозь все наслоения эпох и таинственно — усложненные повороты сюжета отчетливо видна исходная дата (1646), исторически определенная: именно в тот год шла «торговля за Ирландию», решался вопрос об участии ирландцев в гражданской войне, и у Мэтьюрина, ирландца по рождению, были с тем временем свои счеты.

Счеты с буржуазной революцией, давно совершившейся, однако продолжающей отзываться своими последствиями, — в этом суть причудливого романа. Намерение Мэтьюрина, несомненно, заключалось в том, чтобы разнородные «концы и начала» связать в узел, представить разнородность в единстве, ужасном единстве. Сердцевина многосложного единства заключена в семейной предыстории героя — Джона Мельмота, той самой, начавшейся в годы гражданской войны XVII столетия, когда его предки получили землю, конфискованную у роялистов. Именно тогда затянулся узел противоречий, из которого потомки Мельмотов не могут выпутаться. Вот почему так важен эпизод в духе свифтианской сатиры: дом умалишенных, среди которых есть и роялисты и пуритане. Кто знает, сколько времени прошло и когда точно это происходит, но они произносят все те же речи, воссылают все те же проклятия, поют все те же религиозные гимны и те же политические песни; звучат обрывки все той же полемики, которая раздавалась когда — то в стенах парламента, звучат имена тех, кто охранял парламент и кто разгонял парламент, кто защищал короля и кто его казнил. Сатирически, как угарный маскарад, изображается реставрационный период, торжество тех, кто либо сумел свое получить обратно, либо впервые насладился радостями жизни. «Благодари вероломных шотландцев…» — такие слышались вопли, напоминающие о политических маневрах тех времен, отдаленным, но прямым последствием которых являются проблемы современности. Роман Мэтьюрина, как и появившийся в то же время «Франкенштейн» (1818) Мэри Шелли (Годвин), демонстрирует всю разницу воззрений «века нынешнего и века минувшего» на человеческую природу. Если романтический герой, с просветительской точки зрения, безумец, то человек просветителей для романтиков — урод, ходячая неполноценность. «Человек не машина», — провозглашал Годвин, и его дочь Мэри, отпрыск по крови и духу, опубликовала антитехническую утопию, роман о «современном Прометее», который, открыв секрет живой материи, сумел изготовить искусственного человека и навлек на себя и окружающих величайшее несчастье. Вина дерзновенного исследователя — в покушении с негодными средствами на тайну из тайн, в непонимании глубины и необъятности проблемы, которую, как ему казалось, он мог решить. Конечно, степень романтической таинственности относительна, просветительские представления о нормально — всеобщих «правах человека», вытекающих из его объяснимо — постижимой природы, и ведущая романтическая идея об «оригинальности», которая ни в какие нормы не укладывается, соотносятся между собой диалектически: отрицая и продолжая, развивая друг друга. Романтическая пытливость, выступающая подчас в парадоксальной форме отрицания познаваемости извечных человеческих «тайн — проблем», была новым, хотя далеко не всегда поступательным, этапом в постижении человека и его мира.

Значительную роль в расширении литературных горизонтов сыграл один из популярнейших у англичан жанров — эссе. Англичане обладали богатейшей эссеистской традицией более чем двухсотлетней давности, давшей по меньшей мере пятнадцать жанровых разновидностей. Как указывают исследователи, эссе — это и трактат, и статья, и очерк в зависимости от стиля и темы. Романтическое эссе отличается особого рода тематической неопределенностью — оказывается буквально опытом, попыткой, с помощью которой выявляется некая проблема, не попадавшая прежде ни в какие философские или эстетические системы. Эссе, как и все в романтическую эпоху, субъективизируется, иногда даже как бы становясь беспредметным: само создает предмет, которому еще не было наименования.

Бытовые, нравственно — психологические и литературные очерки Чарльза Лэма (1775–1834), печатавшиеся первоначально в журнале (1823), а затем составившие книгу «Эссе Элии» (1835), представляют собой беседу с читателем на любые темы или, вернее, по любым поводам, потому что свиные окорока, супружеские пары или явления литературы — это прежде всего повод поразмыслить вслух, продемонстрировать работу ума, тонкость и точность в передаче мнения, мысли или душевного состояния. Очерки Лэма — очевидный прорыв в быт, к проблемам, которых прежде литература не касалась, точнее не улавливала подобных проблем поведения, психологии, социальных контрастов. «Эссе Элии» прямо прокладывает дорогу «Очеркам Боза», т. е. Диккенсу.

Эссеистом — публицистом, в свою очередь оказавшим заметное воздействие на современное и на последующее развитие литературы, был Уильям Хэзлитт (1778–1830). Один из немногих, кто сохранил верность либеральным идеалам своей молодости, он критиковал современников за отступничество по отношению к делу освобождения и справедливости («Дух века», 1825). Важную роль сыграла также его книга «Персонажи шекспировских пьес» (1817): здесь разработана мысль о «характере» как труднообъяснимой индивидуальности. Ставшая хорошо известной и в России, эта книга нашла отклик у наших крупнейших писателей начиная с Пушкина, которые размышляли о проблеме «характера», как бы соглашаясь или споря с Хэзлиттом.

Идея своеобразия, игравшая у романтиков исключительную роль, была претворена и Уолтером Сэвиджем Лэндором (1775–1864) в серии «Воображаемых разговоров» (1824–1853). В биографическом отношении, по общественному положению и яркости, Лэндор и сам был истинной индивидуальностью, напоминая Байрона, с которым был дружен, как был он дружен на протяжении своей долгой жизни со многими выдающимися личностями. Подобно Байрону, Лэндор имел силы и средства для воплощения романтики в жизнь. С молодых лет он, сын преуспевшего врача, заслужил прозвище «якобинца» и действительно сочувствовал Французской революции, причем позднее не отрекся от идеалов молодости. Но в конечном счете его позиция выразилась в одиноком, аристократическом анархизме, эффектном, шумном, по существу «безвредном», что и подметил наблюдавший его в поздние годы Диккенс.

Также подобно Байрону, Лэндор занимал в литературе особое положение романтика — классициста, стремившегося сочетать строгий, просвещенный рассудок с романтическим порывом. В своих «Воображаемых разговорах», в которые вложена немалая ученость и проявляется выдающийся литературный талант, Лэндор сводит вместе Боккаччо и Петрарку, Питта и Каннинга, Петра I и царевича Алексея, Екатерину II и княгиню Дашкову. Все разговоры одновременно вымышленны и возможны. Автор отталкивается от известных обстоятельств и додумывает, развивает их до крайнего обострения ради того, чтобы выявить «характеры».

Так в русле эссеизма формировалась психологическая проза, крупнейшим представителем которой стал Томас де Квинси (1785–1859). Это был высокоодаренный, разносторонне образованный человек, рано покинувший родительский дом, оказавшийся, подобно своему старшему другу Кольриджу, жертвой опиомании и сделавший этот тяжелый недуг материалом творчества — в «Исповеди любителя опиума» (1823).

Пришедший все оттуда же, с таинственного и притягательного для романтиков Востока, опиум был окружен ореолом как чудодейственное зелье. В медицине он использовался в качестве единственного тогда эффективного болеутоляющего средства, а в литературе служил способом мотивации всевозможных «чудес». Де Квинси эту легендарность одновременно разрушил и упрочил, потому что, пожалуй, со времен «Робинзона Крузо» не было в английской литературе произведения с оттенком необычайности, которому бы столь послушно доверялись читатели. Конечно, как и Дефо, Де Квинси иногда вводил читателей в заблуждение сознательно, по всем правилам «правдоподобной выдумки», иногда сам искренне заблуждался, с точки зрения медицины, а возможно, и вместе с медициной своего времени. Он принимал подчас причины за следствия и видел обострение чувств (под воздействием «райского млека») там, где на самом деле происходило их притупление. Ныне все это поставлено медиками на свои места, и ореол вокруг «млека рая» упразднен, но «Исповедь любителя опиума» сохранила свое литературное значение.

«Опиум дает и отнимает», — говорится в «Исповеди», и хотя автор чаще всего ошибался относительно того, что именно опиум «дает» и чего он лишает, но диалектика душевных состояний, причем вовсе не обязательно под опиумными «чарами», передана Де Квинси с новаторской проникновенностью. «Дитя, видевшее ад» — так характеризовал Де Квинси Карлейль, познакомившийся с ним в его преклонных годах и поразившийся его физической миниатюрности, хрупкости в сочетании с размахом ума, силой духа.

Начало литературной карьеры Томаса Карлейля (1795–1881) положили перевод «Вильгельма Мейстера» (1824), удостоившийся авторизации, и жизнеописание Шиллера (1825), также получившее одобрение Гёте. В конце 20‑х годов Карлейль публикует очерки «Знамения времени» (1829), а в начале 30‑х годов принимается за философский роман «Сартор Ресартус, или Перекроенный портной» (1837). Значительная известность и авторитет пришли к Карлейлю с публикацией его «Истории Французской революции» (1837), книг «Герои и почитание героического» (1841), «Прошлое и настоящее» (1843).

Многое у Карлейля относится уже к другой эпохе, но всегда он воспринимался как романтик, для которого характерны неприятие рационализма и критика буржуазности. «Томасу Карлейлю принадлежит та заслуга, что он выступил в литературе против буржуазии в то время, когда ее представления, вкусы и идеи полностью подчинили себе всю официальную английскую литературу; причем выступления его носили иногда даже революционный характер. Это относится к его истории Французской революции, к его апологии Кромвеля, к брошюре о чартизме, к «Прошлому и настоящему». Но во всех этих произведениях критика современности тесно связана с на редкость антиисторическим апофеозом средневековья, встречающимся, впрочем, часто и у английских революционеров, например у Коббета, и у некоторой части чартистов» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 7. С. 268). Карлейль показал бесчеловечную, отчуждающую тенденцию буржуазного преуспеяния. Он первый столь подробно и выразительно описал диалектику приобретений и утрат в ходе исторического прогресса. Некоторые строки из «Прошлого и настоящего» Маркс и Энгельс использовали как яркую характеристику собственнического — обедняющего — богатства. Положение Карлейля о том, что в мире чистогана продается все, вошло в «Манифест Коммунистической партии». Карлейль оказал воздействие на Джона Стюарта Милля и на Герцена, на Диккенса и на Толстого, на Лонгфелло и на Уитмена, который дал объективную оценку Карлейля, пророчески указав, однако, что людям будущего уже трудно будет понять значение этого человека для современников. Действительно, из тридцати томов, оставленных Карлейлем, мало что существует сегодня в реальном обращении. Остались антологические отрывки и антибуржуазный пафос мысли, заставившей многих задуматься над ценой преуспеяния.

В то же время, когда от реакционности историко — философской Карлейль переходил к реакционности чисто политической, «в обыденном значении слова», как назвал это Ленин, характеризуя «экономический романтизм», Маркс и Энгельс выступали с его резкой критикой. «Карлейль жалуется на суетность и пустоту века, на внутреннюю гнилостность всех социальных установлений. Жалоба эта справедлива, но одними жалобами ничего не сделаешь; чтобы избавиться от зла, надо отыскать его причину» — эти слова Энгельса из статьи о Карлейле (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 1. С. 590) были знамением наступающего нового времени и вместе с ним нового — историко — диалектического — понимания судеб человечества, понимания, в развитие которого английские романтики внесли, однако, существенный вклад в меру своих сил.

Поэзия и проза чартистов

Е. Ю. Гениева, Д. М. Урнов

«…Пролетариат создал свою собственную литературу, состоящую большей частью из периодических изданий и брошюр и по содержанию своему далеко превосходящую всю литературу буржуазии», — писал Энгельс в книге «Положение рабочего класса в Англии» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 2. С. 463). Говоря о литературе буржуазии, Энгельс имел в виду массовую, проникнутую духом накопительства и собственничества продукцию, заполнявшую в первой половине XIX в. английский книжный рынок. Этой литературе даже не противостояли — с ней не считались, ее презирали романтики, но ведь они и существовали в своем особом мире. Другое дело — литература, вызванная к жизни чартизмом, «первым широким, действительно массовым, политически оформленным, пролетарски — революционным движением» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 305). Эта литература была тесно связана с рабочим фольклором конца XVIII — начала XIX в., с творчеством таких поэтов — демократов, как Эбенезер Эллиот, автор «Песни о хлебных законах», Томас Гуд, чья «Песнь о рубашке» стала гимном английского трудового люда. В этой литературе нашел отражение и романтический бунтарский пафос, прежде всего творчество Байрона и Шелли.

Наибольший интерес представляет чартистская поэзия: ее отличает революционный демократизм, вера в то, что освобождение народа может быть осуществлено только самим народом. Это поэзия, проникнутая сильнейшей убежденностью в правоте своего дела. Она создана поэтами не только одаренными, но и профессиональными, хотя в ней наряду с поэтами — профессионалами выдвинулась и целая плеяда поэтов народных, которые (нередко анонимно) печатались на страницах чартистских газет «Северная газета», «Народная газета», в журнале «Труженик».

Эрнест Чарльз Джонс (1819–1868) — сын аристократа, ставший видным деятелем чартистского движения, руководителем его левого крыла, друг Маркса и Энгельса. Под его редакцией вышел сборник «Чартистские стихи», он был членом редакции «Северной газеты», издавал журнал «Труженик». За пропаганду революционных идей он попал в тюрьму. В историю английской литературы вошел как автор поэмы «Новый мир» (1854), аллегорически изображающей борьбу трудового народа за свои права.

Уильям Джеймс Линтон (1812–1897) печатался под псевдонимом Спартак. Уже сами названия его произведений — «Погребальная песнь народов» (1849), где он оплакивает поражение Французской революции 1848 г., и цикл «Стихи и доводы против лендлордизма» — говорят о политической направленности его творчества.

Джеральд Масси (1828–1907) — поэт — чартист, для которого образцом служили Байрон и Шелли. К числу его лучших произведений относятся стихи «Песнь красного республиканца», «Красное знамя», «Люди сорок восьмого года».

Значительна и чартистская публицистика. В ее задачи входила популяризация творчества как самих чартистов, так и лучших, с их точки зрения, произведений отечественной и иностранной литературы. Именно на страницах «Северной газеты» впервые в Англии были напечатаны стихи Пушкина. Линтон пропагандировал деятельность и сочинения русских революционеров. На страницах своего журнала «Английская республика», который просуществовал с 1851 по 1855 г., он печатал работы Герцена, с которым был лично знаком, а также собственные статьи о декабристах. Писал о Мильтоне, Шелли, Петефи, Беранже, Фрейлиграте.

Проза чартистов представлена романами Томаса Уилера «Солнечный свет и тень», Эрнеста Джонса «Исповедь короля», «Роман о народе». В художественном отношении эти произведения довольно бедны, схематичны (сюжет чаще всего представляет сочетание наивно — сентиментальной истории с политическим трактатом), но именно в них возник образ нового героя — сознательного участника борьбы за справедливость. Так, в «Романе о народе» Эрнеста Джонса дано изображение народного восстания в Варшаве, изгнания войск наместника Константина.

Хотя в конечном результате чартистское движение было подавлено и его главные представители отошли от него, чартизм заметно определил идейный климат эпохи 30–40‑х годов, а влияние чартизма давало себя знать и впоследствии.

Развитие критического реализма

Е. Ю. Гениева

Развитие реализма XIX в. в Англии весьма своеобразно по сравнению с аналогичным процессом в других странах Европы. Быстрое и интенсивное формирование капитализма с особой очевидностью выявило тесную взаимосвязь личности и общества, что в свою очередь определило раннее становление критического реализма в Англии. Первые произведения, в которых по — новому, в сравнении с просветительским реализмом, была раскрыта взаимосвязь человека и среды, его формирующей, появились в Англии еще в 90‑х годах XVIII столетия.

Реализм быстро обрел в Англии силу, потому что формировался в весьма специфической по сравнению с другими странами обстановке. Здесь романтизм не успел еще расшатать основы просветительского реализма, как уже начал складываться новый реализм. Иначе говоря, в Англии критический реализм XIX в. формировался в непосредственной, ненарушенной преемственности от реализма эпохи Просвещения. Связующим звеном стало творчество Джейн Остен (1774–1817).

Произведения Голдсмита «Векфильдский священник» (1766) и Стерна «Сентиментальное путешествие» (1767) подвели итог блистательному развитию английского просветительского романа и одновременно показали, что исторически в идейном и художественном отношении он себя исчерпал. Свой первый роман «Чувство и чувствительность» Остен начала писать в год выхода «Калеба Вильямса, или Вещей, как они есть» (1794) Уильяма Годвина. Как и Годвин, Остен делает особый акцент на нравственной стороне жизни, но, по ее представлениям, нравственное чувство не изначально присуще «естественному человеку», а вырабатывается постепенно, вследствие полученных от жизни уроков.

Свой творческий путь Остен — по ее собственным словам, ученица Филдинга, Ричардсона, Каупера, С. Джонсона, эссеистов XVIII столетия, Стерна — начала с резкой полемики со многими эпигонствующими школами того времени и тем самым подготовила почву для дальнейшего развития реалистического романа нового типа. Остен не выступала со специальными критическими работами, но отношение писательницы к литературе выражено в ее переписке, юношеских пародиях «Ювенилии» (1793, опубл. 1871), в романах «Нортенгерское аббатство» и «Чувство и чувствительность». Она высмеивала эпигонов сентиментализма, в произведениях которых изображение чувств подменялось слезливой чувствительностью: Генри Маккензи, Шарлотту Смит. Были ей чужды и распространенный в 80–90‑е годы эпистолярный роман (в котором приемы Ричардсона, новаторские в середине века, превратились в застывшие формы) и произведения «готической школы» английских предромантиков. Картина злодеяний и жестокости в романах ужасов (например, у Анны Радклиф), по ее мнению, не что иное, как безнравственная апология насилия и убийства.

На примере творчества просветителей Остен выработала критерии истины и красоты. Художник постоянно должен изучать «Книгу Природы» (Филдинг): лишь тогда он будет располагать необходимыми знаниями изображаемого предмета. Подобно просветителям, писательница высоко ценит Разум, который способен исправить человеческую природу.

И все же просветительские традиции оказались тесны для Остен. Само ее отношение к Просвещению — это отношение с позиций нового времени и нового зарождающегося искусства.

Остен усвоила стиль и эстетические идеалы С. Джонсона, но не приняла его дидактизма. Ее привлекло умение Ричардсона проникнуть в психологию героя, почувствовать его настроение, но уже не удовлетворяли откровенное морализаторство писателя и идеализация положительных персонажей. Остен, современница романтиков, считает, что человеческая природа — это «смесь далеко не в равных пропорциях хорошего и дурного».

Новаторский характер произведений Остен заметил Вальтер Скотт, назвавший ее созидательницей «современного романа», события которого «сосредоточены вокруг повседневного уклада человеческой жизни и состояния современного общества». Но Скотт, пожалуй, исключение. Творчество Остен, возникшее в эпоху господства романтической мысли, попросту осталось незамеченным. А некоторые ее романы читатели открыли для себя только в пору расцвета английского реализма.

Существует немалая путаница в датировке романов Остен. Они писались, затем не раз переделывались и издавались, как правило, лишь через много лет после их реального завершения. Так было с ее романом «Нортенгерское аббатство». Она его закончила в 1794 г., а вышел он лишь после смерти писательницы в 1818 г., когда были уже известны романы Вальтера Скотта. Похожая судьба и у других произведений Остен: самого известного ее романа — «Гордость и предубеждение» (1797, опубл. 1813); романа «Чувство и чувствительность» (1795, опубл. 1811). Но даты существенны, когда речь идет о становлении английского реализма. Восстановив истинную последовательность событий, можно утверждать, что в 90‑е годы XVIII столетия в Англии начал складываться «новый» реализм.

Со страниц романов Джейн Остен встает своеобразный, особенно непривычный для литературы ее времени мир, в котором нет тайн, необъяснимых случайностей, роковых совпадений, демонических страстей. Следуя принципам своей эстетики, Остен описывала лишь то, что знала. А это были не социальные и исторические катаклизмы, а обычная, внешне ничем не примечательная жизнь ее современников. В мире ее книг властвуют эмоции, случаются ошибки, порожденные неправильным воспитанием, дурным влиянием среды. Джейн Остен смотрит на своих героев пристально и иронично. Она не навязывает читателям моральной позиции, однако сама никогда не выпускает ее из поля зрения. Каждый ее роман можно назвать историей самообразования и самовоспитания, историей нравственного прозрения. Она не заставляет своих героев почитать возвышенные, малореальные, утопические идеалы, но ведет к разумному постижению нравственных ценностей и посильному, психологически обусловленному исправлению пороков. Остен ввела в роман движение, не внешнее, которое было известно просветителям (сюжетные перипетии «романов больших дорог»), но внутренее, психологическое.

Полученные от жизни уроки заставляют Кэтрин Морланд («Нортенгерское аббатство») отказаться от ложных взглядов на действительность и постепенно признать, что человеку надо бояться не демонического зла, а собственных низменных страстей — корысти, лжи, глупости. В романе «Чувство и чувствительность» «романтическая идеалистка» Мэриан и излишне серьезная Элинор тоже извлекают нравственные уроки из пережитого. Элизабет Беннет и Дарси в «Гордости и предубеждении» отказываются от первых ложных, полных предубеждения взглядов на жизнь и постепенно постигают истину.

Однако, каким бы иронически — презрительным ни было отношение Остен к предромантикам и романтикам: к Радклиф и Байрону, между которыми она не видела особой разницы, — объективно ее реалистическое искусство впитало в себя достижения этого метода.

В изображении комической стихии, занимающей столь важное место в произведениях Остен, она наследница не только просветителей, но и современница романтиков: их романтическая ирония, равно как и просветительская сатира и интеллектуальная игра Стерна, отозвались в иронии Остен и стали важнейшим компонентом психологического рисунка.

Характер дан у Джейн Остен в развитии, или, как говорила сама писательница, «таким ни на кого не похожим и таким похожим на других». Ей доступны тончайшие, сложные в своей противоречивости психологические нюансы, которые тем не менее, как она весьма убедительно показывает, зависят от денежных отношений и моральных законов общества. Такое глубокое новаторское понимание природы характера позволило Джейн Остен создать реалистический образ положительной героини. Элизабет Беннет («Гордость и предубеждение») — художественное открытие Джейн Остен и единственный образ такого рода в английской литературе первой половины XIX в. А в позднем творчестве Джейн Остен в образах Фанни Прайс («Мэнсфилд — парк», 1814) и Эммы Вудхауз («Эмма», 1816) создала индивидуальный, внешне ничем не примечательный, «смешанный» характер обычного человека. Монотонная череда будничных дней не кажется скучной читателю Джейн Остен. Каждодневное, негероическое скрывает одну из самых интересных тайн жизни — тайну человеческого характера.

Никто из английских писателей, ее современников, не сравнился с Остен в правдивом описании любви, ее превратностей, ее диалектики («Доводы рассудка», 1817). Джордж Мередит, писатель другой эпохи, внимательно изучивший мастерство психологического рисунка Джейн Остен, говорил, что именно ей впервые в английском романе столь верно удалось изобразить «пылающее сердце».

Первой из английских писателей она отказалась от «всеведения» автора, стремясь к объективному изображению жизни. Поэтому она максимально драматизирует эпическую форму. И с этой точки зрения ее романы можно сопоставить с пьесами. Остен как бы «уходит» из повествования, ее собственная авторская позиция «стерта», свое отношение к происходящему она скрывает за тонкой иронией. В середине XIX в. нечто подобное, развивая традиции Филдинга, но не Остен, попытается сделать Теккерей в своей «Ярмарке тщеславия»: не раскрывая своего отношения к происходящему, он поведет сложную, пока еще незнакомую XIX веку игру с читателем. Основой поэтики, средством выражения точки зрения стал разработанный Остен диалог, в котором слова не обязательно соответствуют чувствам и настроениям действующих лиц, но при этом передают внутреннее эмоционально — духовное состояние персонажа.

Произведения Остен необычайно лаконичны. Она очень экономна при обрисовке фона, приводит только немногие детали, которые помогают раскрыть характер или внутреннее состояние персонажа. И в этом тоже новаторство Остен, ее завет искусству будущего.

О важности эстетики Просвещения в становлении английского реализма свидетельствует и творчество Томаса Лава Пикока (1785–1866), создателя «романа идей» в английской литературе.

Пикок известен преимущественно своими ранними книгами: «Хедлонг Холл» (1815), «Мелинкорт» (1817), «Аббатство кошмаров» (1818). Именно в этих произведениях сформировалась модель романа Пикока и определились особенности его поэтики. Это романы — дискуссии, романы — беседы, в центре которых не столько события и анализ характера, сколько обсуждение проблемы, диалог интеллектуалов — чудаков. Так оживает, перевоплощаясь в романе XIX в., драматизированная эссеистика XVIII в. От Пикока тянется традиция к тенденциозной литературе 40‑х годов — к литературе чартистов (романы Томаса Уилера, Эрнеста Джонса), к творчеству писателей идеологической группировки «Молодая Англия» (например, Дизраэли).

Выступал Пикок и как критик, он автор известного трактата «Четыре века поэзии» (1820) и воспоминаний о Шелли. Однако, с точки зрения литературной полемики эпохи, особый интерес представляет все же не эссеистика Пикока, а его романы, в частности «Аббатство кошмаров». Как и роман Остен «Нортенгерское аббатство», вышедший в том же 1818 г., «Аббатство кошмаров» Пикока — роман — пародия, высмеивающий художественные каноны, а главное — эстетические издержки предромантизма и романтизма.

Хотя образы романтиков сатирически окрашены (в персонажах романа узнаются реальные фигуры — Вордсворт, Кольридж, Саути, Байрон, Шелли), а сам романтический тип мышления (экзальтированность, тяга к одиночеству, разочарованность героя) зло высмеивается, отношение Пикока, как и Остен, к романтизму неоднозначно. Он критикует романтизм за забвение традиций Просвещения, за преувеличение роли чувства и воображения, за мистику, но одновременно признает несомненную значительность эстетических идей романтиков. Пикок отдал изрядную дань романтизму в своих произведениях «Дева Мэриан» (1822), «Несчастная Эльфина» (1829).

Творчество Пикока позволяет затронуть и еще одну проблему — специфику литературной борьбы в годы становления английского реализма. Английские писатели — реалисты этого времени не оставили после себя литературных манифестов: теоретические положения рассеяны в предисловиях (Вальтер Скотт «Уэверли»), в переписке (Дж. Остен, Ш. Бронте, У. Теккерей). Однако самая интересная и значительная форма литературной борьбы этой эпохи — полемика, содержащаяся в самих художественных произведениях (в «Ювенилиях», «Чувстве и чувствительности», «Нортенгерском аббатстве» Остен, «Аббатстве кошмаров» Пикока). В 30–40‑е годы эта традиция была продолжена Теккереем в его пародийных повестях.

Романтизм и реализм, как уже говорилось, начали складываться в Англии практически одновременно, а отсюда специфическое для литературы страны взаимопроникновение этих художественных систем. Исторический, реалистический роман был в значительной степени разработан романтиком Скоттом. Глубоко современное, диалектическое изображение противоречий личности мы находим в единственном романе Эмили Бронте «Грозовой перевал» (1848), теснейшим образом связанном с эстетикой романтизма. И даже в тех случаях, когда наблюдается неприятие романтической поэтики (Дж. Остен, позже У. Теккерей), романтизм оказывает весьма важное воздействие на английских реалистов.

Однако становление английского реализма XIX в. отличается не только взаимодействием и взаимоотталкиванием эстетических систем. Это и сложный процесс, носивший далеко не всегда равномерно поступательный характер. Открытия Остен — ее драматический метод, психологизм, ирония — были утрачены в эпоху Вальтера Скотта, когда искусству было дано «историческое направление» (Белинский). И лишь в 60–80‑х годах вспомнили, что у позднего Диккенса, Теккерея, у Дж. Элиот и Э. Троллопа была предшественница — Джейн Остен.

Правда, ей не был доступен социально — исторический размах Скотта. Различие между писателями проявилось даже в жанрах, в которых они выступали: эпопея — у Скотта, нравоописательный психологический роман — у Остен. Как говорил Белинский, Скотта не слишком заботило «существование внутреннего человека». Отсюда бесцветный характер главных персонажей, которые описаны, а не раскрыты автором, отсюда активная позиция повествователя — он еще не испытывает надобности «спрятаться», «исчезнуть» из собственной прозы.

Скотт породил целую «историческую» эпоху в английском романе: жанр исторического романа стал очень популярен в XIX в. Его опыт был освоен шотландскими и ирландскими романистами, учившимися изображать национальную историю. Было у Скотта немало и талантливых эпигонов, которые превратили исторический роман в роман развлекательный: Фредерик Мэрриет (1792–1848) умело сочетал собственные впечатления от путешествий по Средиземному морю и в Индию с «готикой» и бытописанием. Очень популярный у читателей XIX в. Эдуард Булвер — Литтон (1803–1873), корифей «ньюгетского романа» (от названия тюрьмы в Лондоне), т. е. романа о великосветских преступниках, тоже соединял историю с «готикой» («Последние дни Помпеи», 1834; роман о Французской революции «Занони», 1842).

И все же открытиями Скотта в полной мере воспользовались не англичане, а французы — Бальзак и Стендаль, Мериме, которые настойчивее, чем английские романисты, выявили единство, существующее между судьбой индивидуума и историей. Английские реалисты, конечно, усвоили заветы Скотта, но не столь непосредственно, как Бальзак в «Человеческой комедии». Многие обратились к историческим произведениям (Диккенс — «Барнеби Радж», «Повесть о двух городах»; Ш. Бронте — «Шерли»; Теккерей — «Генри Эсмонд»). Но английские реалисты сделали еще один шаг вперед: они перевели историю с гигантской общественной платформы в область человеческих, семейно — личных отношений, в которых особенно ясно просматривался интересующий их нравственный аспект явлений. При осмыслении природы реалистического искусства XIX в. нельзя забывать и традицию Шекспира. Возрожденческая традиция реализма (юмор, основанный на любви и сострадании, смешение комического и трагического, интерес к личности, высвобожденной из — под власти рока, но в самом развитии подчиненной социальным и психологическим законам, безбрежность, неукротимость фантазии) по — разному обнаруживается у Остен, Диккенса, Теккерея, сестер Бронте. И к восприятию этой традиции английских писателей тоже в значительной степени подготовили романтики, по — новому прочитавшие Шекспира. Они увидели в его драмах столь близкую им стихию бесконечного движения, борения страстей, смешения общественного и личного. Демократизм Диккенса в немалой степени восходит к гуманизму Шекспира. Диккенс сознательно создавал свои произведения для читателей среднего класса. Романтический пафос в расчете на такую аудиторию снижался до сентиментальности мелодрамы. А ее нередко и поныне ошибочно принимают за «вульгарность».

Осмысляя специфику английского реализма XIX в., важно отметить, что определяло его критическое начало. Англия стала первой классической буржуазной страной, и потому совершенно закономерно, что в 30–40‑е годы XIX в. ни в одной другой европейской стране различие между богатыми и бедными не чувствовалось так остро, как в Англии. В промышленности мелкое производство вытеснялось крупным, и мелкие производители превращались в наемных рабочих крупного предпринимателя.

Французская революция испугала английскую аристократию, и в начале века эта аристократия стала еще крепче держаться за свои права, традиции, предрассудки. Избирательная система была построена в Англии таким образом и на таких началах, что бедняки были практически лишены возможности иметь своего представителя в парламенте. Таким образом, тяжелое экономическое положение народных масс закреплялось и политическим бесправием.

Следствием этих политических и экономических причин стала мощная борьба за реформы, которая развернулась в Англии в первые десятилетия XIX в. Ее вдохновителем был утопист Роберт Оуэн (1771–1858). Он, как и многие другие утопические социалисты первой половины века (Сен — Симон, Фурье), веря в совершенство человеческой личности, полагал, что достаточно указать на несправедливость, как богатые поймут ложность своего положения и станут сторонниками равенства и убежденными противниками угнетения.

В 1813–1816 гг. выходит сочинение Оуэна «Новый взгляд на общество, или Опыты о принципах образования человеческого характера». Характер человека, пишет Оуэн, есть результат условий его жизни и воспитания; не личность, а общество несет ответственность за преступления; для того чтобы человек был добрым, необходимо создать условия, которые бы способствовали развитию лучших сторон личности. В этом же сочинении Оуэн дает убедительную картину тяжелого материального положения рабочих, критикует социальный порядок, при котором человек теряет все человеческое и превращается лишь в придаток машины.

Насколько Оуэн силен в критической части своего сочинения, настолько он слаб в его позитивной части. Его идеализм и утопизм в полной мере проявляются, когда он пытается указать средства к исправлению существующего порядка. Он верил в нравственную проповедь (заметим, как и многие его современники), но при этом малое значение придавал объективным экономическим условиям. Однако при всей наивности учение Оуэна сыграло важную роль. Его идеи, его пафос определяли духовный климат эпохи. Он дал мощный толчок социальному брожению, столь сильному в эти десятилетия.

В 1838 г. была опубликована знаменитая хартия, положившая начало важнейшему социально — реалистическому движению XIX в. — чартизму. Стоит отметить, что, хотя сам Оуэн никогда не сочувствовал чартизму, хартия была составлена его последователем.

Чартистское движение просуществовало в стране в течение двух десятилетий. Сколь бы неоднозначно, противоречиво, а в целом ряде случаев и откровенно негативно ни было отношение английских писателей — современников к чартизму, все они так или иначе откликнулись на него в своих произведениях. Творчество Диккенса, Теккерея, Гаскелл, Дизраэли, Ш. Бронте, Карлейля — как бы различны по художественному дарованию, эстетическим и политическим взглядам ни были эти писатели — невозможно понять без учета опыта чартизма.

Весьма красноречивый пример — литературная деятельность Бенджамена Дизраэли (1804–1881), лорда Биконсфильда, с 1868 г. премьер — министра Великобритании. Крупный политический деятель, по убеждениям консерватор, Дизраэли в романах «Конингсби» (1844), «Сибилла, или Две нации» (1846), созданных в атмосфере «голодных сороковых», пришел к выводу о существовании двух наций — бедных и богатых.

Однако, как бы сильно ни было выражено критическое начало в творчестве английских реалистов, не менее важно и начало собственно позитивное — утверждение идеала. И в этом английский реализм вновь обнаруживает свою связь с романтизмом.

Даже когда романтизм исчерпал себя как направление, романтически — утопическое отношение к действительности продолжало определять поиски многих английских прозаиков. В Англии романтизм как отношение к жизни существовал столь долго, потому что его «питательной средой» было, кроме всего прочего, активное неприятие философии позитивизма, получившей столь бурное развитие в стране.

Социальный критицизм Дизраэли — одна из сторон его дарования. Но Дизраэли был также одним из членов «Молодой Англии», политической группировки, верившей в «золотой век» гармонических отношений, якобы существовавших в докапиталистической Англии. Сходная установка обнаруживается и у Булвера — Литтона в его романтических исторических романах. Утопия гуманных человеческих отношений есть у Диккенса, Гаскелл, христианского социалиста Рида. В сущности, можно сказать, что через увлечение утопией, за исключением Джейн Остен, Уильяма Теккерея, Эмили Бронте и писателей — чартистов, прошли практически все английские реалисты первой половины XIX в.

Бесспорное подтверждение сосуществования романтизма и реализма в английском романе первых двух третей XIX столетия — творчество Элизабет Гаскелл (1810–1865). Автор социальных и нравоописательных романов, множества рассказов и повестей, первой весьма компетентной биографии Шарлотты Бронте, Гаскелл по типу творчества и темпераменту — писательница школы Диккенса. Дело не только в том, что в течение ряда лет она была соратницей Диккенса по его журналу «Домашнее чтение» («Хаусхоулд ридинг»), главное, что сближает ее с Диккенсом, — художественный метод. Реалистически верные, документально точные картины положения рабочих в Англии, переживающей или уже пережившей промышленную революцию, сочетались у нее с романтическо — утопическим, «рождественским» восприятием действительности, особенно ощутимым в концовках ее произведений. Многое роднит повесть Гаскелл «Крэнфорд» (1853) с произведениями Диккенса: и добрый юмор, и сказочные рождественские мотивы. Мирок эксцентричных старых дев Крэнфорда — их чаепития, забавные, а часто просто невероятные истории, которые случаются с ними, — не просто трогателен и сентиментален. Как Дингли Делл в «Пиквикском клубе», как светлые персонажи зрелых романов Диккенса, он становится выражением продуманной и прочувствованной этической программы — добра и сострадания. Видимо, именно эту сторону произведения имела в виду Шарлотта Бронте, когда назвала «Крэнфорд» живой, выразительной, энергичной, мудрой и вместе с тем «доброй и снисходительной» книгой.

Маркс назвал Гаскелл в числе виднейших реалистов Англии первой половины XIX в. Давая писательнице столь высокую оценку, Маркс прежде всего имел в виду «Мэри Бартон» (1848). Роман посвящен трагической судьбе английского трудового народа в «голодные сороковые», его отчаянной, обреченной на поражение борьбе за политическую хартию. Можно сказать, что книга Гаскелл настоящее социологическое исследование промышленного города. Даже убийство, совершенное Бартоном и придающее произведению некоторый сенсационно мелодраматический оттенок, имеет под собой реальную социальную подоплеку.

Существует определенное сходство между работой Энгельса «Положение рабочего класса в Англии» и книгой Гаскелл. Описания жизни пролетариев, которую Энгельс наблюдал в английских промышленных городах, и в первую очередь в Манчестере, сходны с некоторыми сценами из романа «Мэри Бартон».

Хотя объективно книга Гаскелл подводит к тем же выводам, что и работа Энгельса, писательница в соответствии со своей «религией сердца» переносит конфликт из сферы социальной в нравственную. Она верит во взаимопонимание между хозяевами и рабочими, искренне считает, что предприниматель может духовно переродиться и, думая о благе бедняков, пойти на реформы. В известной степени этот роман положил начало английскому социальному роману на рабочую тему; за ним последовали такие произведения, как «Шерли» (1849) Шарлотты Бронте, «Олтон Локк» (1850) Кингсли, «Тяжелые времена» (1854) Диккенса.

Гаскелл не создала ни одного исторического романа. Но, как и большинство писателей — реалистов этой эпохи, она обладала чувством историзма. Она изображала людей, порожденных новой буржуазной действительностью. Это нувориши, выскочки, дельцы. Историческое чувство привело их и к новому пониманию времени. Для Гаскелл важна категория памяти, сохраняющей знания о прошлом, создающей дистанцию во времени. А потому и ее герои, особенно персонажи конца 50–60‑х годов, показаны в психологическом развитии (например, образ Торнтона в «Севере и Юге», Сильвия и ее возлюбленные в одноименном романе).

Такой взыскательный критик и изысканный стилист, как Генри Джеймс, весьма высоко ценил Гаскелл. Ей были неведомы размах Диккенса и неистовство страсти Ш. Бронте. Но там, где Диккенс иногда излишне сентиментален, Гаскелл убеждает спокойствием, правдой психологического рисунка, добрым юмором и иронией.

Не менее яркая страница в истории английского реализма XIX в. творчество Шарлотты Бронте (1816–1855). Социальный критицизм романов Шарлотты Бронте очевиден: резкая критика образования («Джейн Эйр», 1847), положения трудящихся («Шерли»). Но все же самой сильной стороной дарования Шарлотты Бронте было изображение внутреннего мира человека.

Романы Шарлотты Бронте — это вариации автобиографии. Уже в первом романе «Учитель», который не увидел свет при жизни автора, любовная история Уильяма Кримсворта, поехавшего искать счастья в Бельгию, очень напоминает эпизод из жизни самой Бронте. Она тоже, спасаясь от тягостной обстановки дома провинциального пастора в Йоркшире, уехала в Бельгию, училась в пансионе мсье Эгера, в которого страстно влюбилась. Именно эта глубоко личная «история любви» с некоторыми изменениями повторена во многих романах Бронте. Правда, по мере того как крепло мастерство Ш. Бронте, все убедительнее становился психологизм ее образов. В этом смысле вершиной является последнее из завершенных произведений Бронте — «Виллет» (1853).

Не всегда сюжетные линии у Бронте получают последовательное развитие, части бывают не соразмерны по отношению друг к другу, встречаются нелогичности, таинственные совпадения, она любит романтические контрасты, морализирует — во всяком случае, склонна каждый эпизод — важный или малозначительный — рассматривать с точки зрения борьбы греха и добродетели.

В историко — литературном плане творчество Шарлотты Бронте — еще одно доказательство близости романтической и реалистической эстетики в искусстве первой половины XIX столетия. Не случайно в переписке с Генри Льюисом, будущим теоретиком английского натурализма, она всячески отстаивала право писателя на преувеличения, необузданные эмоции. Своими учителями она одновременно считала Жорж Санд и Теккерея. Именно Теккерею, не слишком жаловавшему романтиков, в частности ту же Жорж Санд, она посвятила второе издание «Джейн Эйр», произведения, в котором без труда угадывается романтическая стихия. Может показаться парадоксом, но Шарлотту Бронте привлекли сдержанность Теккерея, его лаконизм.

Реалистический образ вырастал у Бронте из романтического. Весьма своеобразно идет у Бронте вытеснение романтической эстетики. Ее герои — выходцы из самых неромантических слоев общества: гувернантки, учительницы, священники, мелкие предприниматели. К «неромантичности» постепенно эволюционировал и сюжет. В «Виллет» нет уже таких патетических сцен, как встреча после долгой разлуки слепого Рочестера и Джейн («Джейн Эйр»), но есть психологически точная история любви молодой девушки.

И даже в такой романтической теме, как любовь, страсть, она если и не следовала нормам вполне реалистической эстетики, то, во всяком случае, наметила путь для будущих художников — реалистов. Джордж Элиот, которая, несомненно, многим обязана Ш. Бронте, писала: «Я только что вернулась к реальному миру, меня окружающему. Читала «Виллет» — еще более удивительную книгу, чем «Джейн Эйр». Сила ее почти сверхъестественная».

Особое место в истории английского романа, в частности романа психологического, принадлежит младшей сестре Шарлотты Бронте, Эмили (1819–1848), даровитой поэтессе, автору единственного романа «Грозовой перевал», вошедшего, однако, в золотой фонд национальной и мировой классики. Формально эта книга вписывается в традицию «готических романов» о роковой любви, происках злодеев, мистических событиях. Налицо все признаки жанра: месть, смерти, искалеченные судьбы, тайны и мистика — например, умершая героиня Кэтрин является после смерти Хитлиффу. Но главное — не это внешнее сходство, а отличие произведения Эмили Бронте от образцовой «готической прозы» и викторианского романа.

Этой писательнице, так рано и драматически ушедшей из жизни, обладавшей в основном лишь интуитивными знаниями о человеке и его судьбе, было несвойственно традиционное для ее времени изображение ангелоподобной добродетели, чужд какой — либо нравственный ригоризм. Добро и зло у нее не противопоставляются, они существуют в сложнейшей психологической взаимосвязи, не знакомой ни раннему Диккенсу, ни Теккерею до «Генри Эсмонда», «Пенденниса» и «Виргинцев».

Эмили Бронте трудно соотнести с какой — либо литературной школой, направлением. Как это ни парадоксально, они оказались тесны для нее, автора одного романа. Она, писавшая в 40‑е годы, уже мастерски владела приемами, которые были открыты английскими писателями — психологами лишь во второй половине и конце века. Собственно, от нее в значительной степени тянется традиция к Харди и Конраду. Но в то же самое время она была близка и романтикам — во всяком случае, в своем стремлении, точнее — упрямом стремлении, перенести конфликт из этической сферы, «поля действия» викторианского романа, в область философско — эстетическую. Как и романтики, она жаждала гармонии бытия, пусть даже и трагической. В этом отношении развязка романа со смертью главной героини — не разрешение сюжетных линий, а восстановление попранной гармонии: возлюбленные, не сумевшие соединить свои судьбы при жизни, обретают друг друга в «вечности». Любовь в ее романе предстает сокрушительной, чуть ли не демонической, не подвластной никаким разумным установлениям силой. Жизнь и смерть не противопоставлены друг другу, а существуют в сознании писательницы в удивительном, каком — то естественном единстве, что, в свою очередь, придает ее прозе особую философскую глубину; здесь она выступает преемницей Блейка. Для Эмили Бронте вопросы общественной жизни вторичны. Личность, характер она рассматривает не в отношении к обществу, к другим людям, но в соотнесении с временем, космосом.

О любви, теме, оказавшейся во многом недоступной викторианским романистам, она писала без фальши, искусственности, риторики, с глубоким психологизмом.

Не меньший психологизм она проявила в трактовке темы наследственности, которая до нее была затронута в английском романе лишь Джейн Остен («Доводы рассудка»). Дети в «Грозовом перевале» — психологическое «продолжение» своих родителей, а не рупоры идей, как это бывало не раз у Диккенса (Оливер, Поль Домби).

Далекая от художественных веяний эпохи, чуждая эстетическим диспутам, которые вела ее сестра, Эмили Бронте интуитивно верно решала вопросы повествовательного искусства. Обладавшая поистине неисчерпаемым воображением, она тем не менее способна была обуздать себя. Ее роман выстроен до мелочей, в нем при всем переплетении судеб, кипении страстей нет ничего лишнего, художественно неоправданного. Все досконально продумано, взвешено. События в «Грозовом перевале» показаны через восприятие персонажей, которые не являются непосредственными участниками драмы. Среди них — Нелли Динз, служанка Линтонов, мистер Локвуд. Такой повествовательный прием придавал свежесть, непосредственность восприятия разворачивающейся драме и в то же время позволял сохранить «объективность». Автор смело прерывает повествование: голос одного рассказчика перебивает голос другого: восприятие повествующего объективно. Удивительно, какая уверенная рука была у этого автора единственного романа.

Общие закономерности развития искусства в Англии в первую половину XIX в. имеют много общего с развитием критического реализма в других странах Европы, но сохраняют при этом и свою национальную специфику, выражающуюся в первую очередь в своеобразном сочетании реализма с романтизмом, в особом, подчеркнутом интересе к нравственно — эстетической проблематике, интересе, укоренившемся в английской словесности с эпохи Просвещения и не ослабевшем в XIX столетии.

Диккенс

Е. Ю. Гениева

Честертон, автор одной из самых глубоких книг о Диккенсе, писал: «Диккенс был так популярен, что мы, современные писатели, даже не можем себе представить, сколь велика была его слава. Теперь не существует такой славы».

Конечно, не всегда Чарльз Диккенс (1812–1870) пользовался такой славой. После смерти писателя, на протяжении более чем полувека, к его книгам относились скептически — пренебрежительно, а его самого зачислили в разряд развлекательных авторов. Одним из таких критиков — ниспровергателей был Оскар Уайльд: только тот, с иронией писал он о «Лавке древностей», у кого сердце из камня, прочтет сцену смерти Нелл без смеха. Общим местом литературоведческих работ все чаще становилось положение, что Диккенс проигрывает при сопоставлении с Теккереем, Троллопом, Бальзаком, Флобером, Тургеневым. Однако даже в те годы Генри Джеймс, особенно ценивший высокое профессиональное мастерство и сам изысканный стилист, восторженно отзывался о Диккенсе. Ему вторили Гиссинг, Честертон, Шоу. Время показало их правоту: Диккенс действительно один из великих и самых популярных писателей в мировой литературе.

По безудержной, неуемной силе воображения его можно сопоставить с Шекспиром. Именно воображение, фантазия населили его мир бессчетным количеством персонажей. Это многоликий и многокрасочный писатель: добродушный юморист и карикатурист в начале творческого пути; полный трагизма, скепсиса, иронии — в конце. Это романтик — мечтатель, жаждавший Правды, создавший в своих романах гигантские гротески не только сил зла, но и добра. Но он же трезвый, суровый реалист, писатель — демократ, отразивший глубокие социальные, политические и экономические сдвиги, которые переживала Англия в период 1830–1870 гг., поставивший в своих романах важнейшие вопросы времени, постоянно и настоятельно требовавший улучшения жизни простого народа.

Диккенс — крупнейший писатель — урбанист и тонкий психолог. На страницах его шестнадцати романов, многочисленных рассказов, очерков, заметок, эссе возник монументальный образ Лондона. Это и писатель, обладавший, как писал Достоевский, «инстинктом общечеловечности». Его влияние испытали такие разные художники, как Джозеф Конрад, Генри Джеймс, Франц Кафка, Уильям Фолкнер, Томас Стернз Элиот, Марсель Пруст. Этот список без труда можно было бы продолжить. Достоевский постоянно подчеркивал идейную, эмоциональную, художественную связь с Диккенсом. Поразительные в своем психологизме образы Ставрогина и Настасьи Филипповны «берут начало» в творениях Диккенса: они зародились в раздумьях писателя над характерами Стирфорта и Эдит Домби. Многим обязаны Диккенсу и другие русские классики — например, Лесков и Тургенев.

Слава пришла к Диккенсу очень рано — в 21 год — и не покидала его до последнего часа. В 1833 г. никому не известный репортер опубликовал в журнале «Мансли мэгэзин» свой первый рассказ «Обед в аллее тополей», который положил начало «Очеркам Боза», вышедшим отдельным изданием в 1836 г.

Эта книга важна уже тем, что в ней наметились контуры художественного мира Диккенса: повышенный интерес к быту, нравам, людям, внимание к подробностям, выписанным с документальной, репортерской точностью, умение сразу же, по — журналистски, приковать внимание к событиям, насмешить историей, смахивающей на анекдот, поразить великодушием юмора по отношению к любимым героям — простым, «не мудрствующим лукаво» людям.

Преступление было одной из излюбленных тем газетчиков. Но в ее трактовке у Диккенса зазвучала несвойственная сенсационной прозе тех лет интонация — нравственные раздумья о добре и зле. Здесь впервые у Диккенса, хотя еще довольно неуверенно, была сформулирована мысль о «разумности не ума, а сердца», которая в дальнейшем разовьется в целую «рождественскую философию» Диккенса.

«Очерки Боза» — это и важный этап в становлении поэтики Диккенса: он обращает особое внимание на связь, существующую между человеком и его окружением, характером и предметами одежды и обихода. «Очерками Боза» Диккенс вошел в литературу, «Посмертными записками Пиквикского клуба» (1836–1837) он утвердил себя в ней. Формально «Пиквикский клуб» — спортивная повесть, в жанровом отношении восходящая к роману «больших дорог», весьма распространенному в эпоху Просвещения, к которому, однако, продолжали обращаться и прозаики XIX столетия. Эта форма позволяла в любой нужный момент прервать повествование, ввести новые темы, с легкостью представить новых героев. Странствия пиквикистов: пожилого джентльмена, бывшего банковского служащего мистера Пиквика, «ученого», который отправляется в «научное» путешествие по Англии в сопровождении своих друзей: Уинкля, кстати единственного спортсмена, Тапмена, Снодграсса и преданного слуги Сэма Уэллера — дали возможность Диккенсу воссоздать современную Англию. Есть в романе и меткие сатирические зарисовки, предвосхищающие сатирические полотна зрелого Диккенса: откровенная насмешка над системой парламентских выборов в Англии (выборы в Итенсуилле), гротескное изображение косности английского суда (суд над мистером Пиквиком за мнимое нарушение мнимого обещания жениться на миссис Бардль).

Не все в этом произведении одинаково правдиво: когда Диккенс берется описывать сельскую жизнь, из — под его пера выходят пасторальные, идиллические картинки. Однако с точки зрения проводимой через весь роман этической антитезы «добро против зла» именно эти сцены оказываются особенно важными.

Сельские картины исполнены у Диккенса радости бытия, беззаботности и душевного покоя. Деревенская жизнь поднимается до утопического идеала, ибо воплощает простодушное счастье. Уже в первом романе этот диккенсовский идеал отстаивается в споре между Правдой, чувственным, эмоциональным восприятием жизни, основанным на воображении и фантазии, и Кривдой — рациональным, интеллектуальным подходом к действительности, базирующимся на фактах и цифрах (спор между мистером Пиквиком и мистером Блоттоном). Этот философский аспект меняет наше восприятие героев романа. Из комического персонажа, не лишенного привлекательности, но недалекого английского буржуа, мистер Пиквик превращается в странствующего рыцаря, по определению Достоевского, Дон Кихота XIX в., а его преданный слуга Сэм Уэллер — в верного Санчо Пансу. Пиквик — первый в ряду мудрых диккенсовских чудаков, столь дорогих ему людей не от мира сего, утверждающих, вопреки всем рациональным житейским правилам, торжество непобедимого добра.

С образом Пиквика и — главное — с идеей добра, которую он воплощает, в нравоописательный роман Диккенса вошла мощная романтическая стихия, определившая творчество художника вплоть до периода зрелости, т. е. до времени написания его больших социальных полотен и поздних психологических романов.

Не закончив «Пиквикский клуб», Диккенс начал публиковать свой второй роман — «Оливер Твист» (1837–1838), а не завершив его — роман «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1838–1839).

«Оливер Твист» — первый «роман воспитания» у Диккенса — жанр, к которому он не раз еще обратится. Структура у всех этих произведений приблизительно одинакова: ребенок, брошенный на произвол судьбы нерадивыми или попавшими в тяжелые обстоятельства родителями, преследуемый родственниками, которые незаконно хотят воспользоваться его наследством, благодаря странному, романтическому по своей природе стечению обстоятельств, выкарабкивается из «бездны нищеты и тьмы»: неожиданно получает состояние, а вместе с ним и соответствующее положение в обществе.

Важным композиционным элементом такой структуры является мотив «тайны». Разрешение, разгадка ее вносит в повествование сенсационный, детективно — драматический элемент, с помощью которого Диккенс держит в неослабевающем напряжении внимание читателя. Именно в этом проявляется родство его произведений с массовой, развлекательной литературой эпохи, с романами о злодеях и преступниках, с так называемым «ньюгетским романом» Эйнсуорта и Булвера — Литтона.

Раскрыть тайну, обрести благополучие и жизненную стабильность помогают Оливеру Твисту добрые буржуа — богатый джентльмен, случайно оказавшийся родственником мальчика, а в «Николасе Никльби» — братья Чирибл, сама фамилия которых (от англ. «cheer» — радоваться) излучает свет и добро. Вопреки доводам логики и художественному правдоподобию, Оливер (несмотря на пагубное влияние воровской шайки Фейджина) и Николас Никльби (выросший в нужде, выдержавший тяжкие условия в школе Сквирза) остаются столь же чистыми и возвышенными, как сама идея добра.

Диккенс — романтик утверждает добро, Диккенс — реалист начинает внимательно вглядываться в психологию своих «темных» героев. И тогда из — под его пера выходят удивительные в своем прозрении наблюдения — драматическая встреча ангелоподобной Роз Мейли и падшей Нэнси в «Оливере Твисте», характеры, полные знания реальной жизни (Чарли Бейтс, Ловкий Плут).

Эволюция взглядов Диккенса, развитие его мастерства, изменение соотношения романтических и реалистических начал в его книгах определяется на каждом данном этапе тем, сколь глубоко понимает он феномен добра и зла.

В «Оливере Твисте» и «Николасе Никльби» зло существует как бы в двух ипостасях: общественное зло и зло онтологическое. Общественное зло («Оливер Твист») — это «закон о бедных», санкционировавший открытие работных домов, этих «бастилий для бедных» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 2. С. 507). В метафизическом плане зло — это Монкс с его сатанинским намерением не убить Оливера, а развратить его душу; это ненависть, которая владеет физическим и духовным уродом Ральфом Никльби и его приспешником Сквирзом. Зло маниакально и не поддается объяснению никакими рациональными мотивами, даже такими, как эгоизм или жажда накопительства.

В этих произведениях Диккенса общественное и онтологическое зло еще мало связаны друг с другом. А романтическая антитеза приводит к тому, что социальные конфликты, реально определяющие благополучие или несчастье персонажей, в конечном итоге снимаются, уступая место утопически — романтическому разрешению интриги. Есть определенная механистичность и в понимании добра. Добро — идея, которая победит зло, поэтому носителями добра могут быть самые разные люди, вне зависимости от их социального положения (мистер Браунлоу, братья Чирибл, Роз Мейли, преданный клерк Тим Линкинуотер, несчастный, но отзывчивый и справедливый Ногс, бедная художница Ла — Криви, убогий Смайк).

Тема наследства — одна из великих тем художников — реалистов XIX в. Однако никто из европейских реалистов XIX в. не дал в своих произведениях такого многопланового понимания «феномена наследства», как Диккенс. Именно он исследовал эту проблему с нравственной, психологической и даже философской сторон. «Оливер Твист» — начальный, наиболее романтический, сказочный этап в раскрытии темы наследства: герой за свое праведное поведение получает материальное вознаграждение, и такой итог (Оливер богат и знатен) пока понимается Диккенсом как счастье. Проблема счастья (в данном случае стабильности и материального благополучия) вводит в творчество писателя центральную тему — тему «больших надежд»: надежда стать богатым, знатным, а потому и счастливым в «Оливере Твисте» и в двух последовавших за ним романах полностью оправдывается.

Ранние романы Диккенса, и в частности «Николас Никльби», весьма подробно знакомят нас с реформаторством писателя, той стороной его деятельности, которую он полагал своим высочайшим долгом. Изображение работного дома, бесчеловечных порядков в школе Сквирза — образцы не только превосходной, острой публицистики, но также и сатирической прозы раннего Диккенса. Он прибегает к гротеску, патетике, дидактизму. Его дидактика порой становится излишне навязчивой, а пафос сбивается на сентиментальность. По его мнению, совесть богачей, тех, кто держит в руках власть и от кого зависит благосостояние народа, проснется, если будет смягчено их сердце, и тогда будет достигнуто столь желанное Диккенсу взаимопонимание между классами. Он всегда искренне сострадал простому народу, признавал справедливость требований, которые были изложены рабочими в их хартии. Но, будучи противником революции, он, вступая с самим собой в противоречие, воспринимал народ, поднявшийся на борьбу, как неразумную, кровожадную толпу, страшился выступления чартистов. Потому истинные герои Диккенса всегда далеки от бунта.

Можно говорить об ошибочности взглядов писателя, но нельзя в то же время забывать о той практической пользе, которую он принес Англии своей реформаторской деятельностью: значительно улучшилась система образования, жилищные условия, женщины получили бо́льшие права. «Я верю в бедняков и, насколько это было в моих силах, всегда стремился представить их перед богатыми в самом благоприятном свете и, надеюсь, до моего смертного часа буду ратовать за то, чтобы условия, в которых они живут, были несколько улучшены и чтобы они получили возможность стать настолько же счастливее и разумнее», — писал он в одном из писем в 1844 г.

В следующем за «Николасом Никльби» романе «Лавка древностей» не менее очевидно сочетание романтического и реалистического начал. «Лавка древностей» — история Нелл, «крохотной, хрупкой девочки бесконечно милого нрава», ее бегства от сущего исчадия ада карлика Квилпа, преследующего без каких — либо видимых причин ее и ее деда (выжившего из ума и заядлого картежника), и, наконец, ее смерти.

Все произведение построено на контрастах и потому существует как бы в двух плоскостях. С одной стороны, это сказка со всеми присущими ей признаками. Здесь много «готики» (вся линия карлика Квилпа, способного на самые невероятные поступки вплоть до глотания огня) и фольклорной стихии (Нелл легко соотносится с образом Золушки). С другой — в романе чувствуется рука быто— и нравоописателя «земных» персонажей (Кит, Маркиза), в романе реалистически верно, с оглядкой на происходившие в стране волнения, даны картины Черного края, по которому странствуют, спасаясь от Квилпа, Нелл и ее дед.

Некоторые сцены «Лавки древностей» предвосхищают позднего Диккенса, внимательно вглядывающегося в «тайники» психики. У человека (как это видно из рассказа о дедушке Нелл) две сущности — дневная и ночная. Днем он добрый, несколько бестолковый старик, преданно заботящийся о внучке, ночью — картежник и вор.

«Лавка древностей» подводит нас вплотную к осмыслению особенностей христианства Диккенса. Писатель понимал христианство довольно широко — как часть гуманистической программы исправления людей через воспитание добрых чувств. Поэтому смерть Нелл, символа добра, воспринимается в идейном плане как начало нового духовного этапа: прикоснувшись к страданию и пройдя испытание добром, по мысли Диккенса, становишься лучше.

Хотя «Барнеби Радж» создавался в 1840–1841 гг., его замысел относится к 1836 г.; уже тогда Диккенс, вдохновленный шумным успехом «Пиквикского клуба», увлекся дерзкой мечтой — помериться силами с самим Вальтером Скоттом и создать историческое произведение. В «Барнеби Радже» Диккенс впервые отошел от современности: действие относится к 1775–1780 гг., к периоду антикатолического бунта. Все классы — от правящих до самых низов представлены в романе. Подобное расширение социального диапазона, в свою очередь, указывает на переходный характер произведения.

Конечно, о серьезном соперничестве с Вальтером Скоттом в «Барнеби Радже» не может быть и речи. Даже в романах, написанных на современные темы, Диккенс обнаруживал полное безразличие к хронологии и историческим фактам. Но дело, безусловно, не в том: писатель совершенно сознательно не собирался сковывать свою фантазию требованиями исторического правдоподобия и документальной точности.

Есть в романе несомненные удачи: такова сцена штурма мятежниками Ньюгетской тюрьмы; в ней нашли, несомненно, отражение современные писателю выступления чартистов. Однако показательно, что под предводительством лорда Гордона в романе собрано настоящее отребье, начиная от жестокого и коварного сэра Джона Честера и кончая палачом Денни. Все эти люди в своих поступках либо движимы корыстными побуждениями, либо откровенным пристрастием к грабежам и разбою. Сам лорд Джордж выше всего на свете ценит успех у толпы, ради которого и затевает бунт.

Идеал романа воплощен в программном образе полубезумного юноши Барнеби Раджа, у которого есть предшественник — Пиквик, хотя «литературные корни» этих героев разные. Пиквик «восходит» к чудакам Смоллетта; Барнеби Радж легко обнаруживает свое родство с «мальчиком — идиотом» Вордсворта. На фоне людей, движимых эгоистическими, корыстолюбивыми стремлениями, на фоне тщеславия авантюристов, лукавства и жестокости грабителей и воров Барнеби Радж выделяется своим полнейшим равнодушием к благам мира. Безумие Барнеби, как и чудачества Пиквика или наивность и беззащитность Нелл, — способ ухода героя от чуждого ему мира. Вместе с Пиквиком Барнеби утверждает дорогую Диккенсу мысль об избранности человека не от мира сего, «святости идиота». Очень важно и то, что безумный Барнеби был также и веселым Барнеби. Уже в этом романе вновь совершенно отчетливо звучит тема «Пиквика» — не только материальное благополучие определяет счастье человека, а категории радости и веселья все определеннее становятся компонентами этической утопии Диккенса.

Теоретические споры никогда не влекли Диккенса. В отличие от своих современников, например Теккерея или Шарлотты Бронте, он принимал минимальное участие в литературной борьбе. Поэтому так ценны скупые высказывания, встречающиеся в некоторых его произведениях. В этом отношении «Барнеби Радж» позволяет выяснить и сложное, неоднозначное отношение Диккенса к романтикам, которым он обязан больше, чем какой — либо другой викторианский писатель. В образе молодого подмастерья Сима Тэпперитта, который вступил в тайный союз, поставивший своей целью вырвать власть у мастеров, Диккенс, «позабыв», что его герой живет в XVIII в., высмеял байронические настроения, которые ему представлялись антиобщественными и аморальными: «Мне бы родиться пиратом, корсаром, рыцарем больших дорог или патриотом. То — то было бы славно!» Хотя, как уже отмечалось, несмотря на ироническое отношение к Байрону, в романе отчетливо ощутимо влияние другого романтика — Вордсворта, его этики «естественных», «не мудрствующих лукаво» героев «Лирических баллад».

В 1842 г. Диккенс предпринял поездку в Америку, которая имела важные последствия для его творческой эволюции. Путешествие расширило кругозор Диккенса, дало ему возможность взглянуть на свою страну с некоторой дистанции.

Америка представлялась первоначально Диккенсу воплощением утопической мечты о гуманном общественном строе, при котором социальные проблемы решаются мирным, а не насильственным путем, где реализована идея всеобщего братства при нерушимости священного права собственности. Первый город на его пути, Бостон, произвел на него самое благоприятное впечатление. Его порадовал высокий уровень жизни молодых работниц, у которых был собственный журнал, собственная передвижная библиотека. Однако его радужное настроение быстро начало меркнуть по мере удаления от Бостона, а к концу пребывания в Америке иллюзии были окончательно разрушены. Было очевидно, что и здесь есть свои больные, не поддающиеся разрешению вопросы. Особенно возмутило Диккенса рабовладение в Южных Штатах. «Это не та республика, которую я хотел посетить; не та республика, которую я видел в мечтах. По мне либеральная монархия — даже с ее тошнотворными придворными бюллетенями — в тысячу раз лучше здешнего правления».

Впечатления от поездки он воплотил в серии очерков «Американские заметки» (1842), в переписке, а также в новом романе «Мартин Чезлвит».

Очерки крайне возмутили американцев; они никак не могли предположить, что гость, удостоенный столь блистательного приема, составит об их стране и о них самих такое неблагоприятное мнение и, более того, осмелится его высказать в весьма нелицеприятной форме. Интересны и письма Диккенса. Из них становится ясно, как постепенно менялось его отношение к стране, как укреплялась уверенность в правильности подмеченной им американской национальной черты — страсти к обогащению.

Понимание этой страсти не как естественного проявления человеческой природы, а как типичной, присущей всему капиталистическому обществу и особенно ощутимой в США черты определило и качественно новый в своем социальном звучании образ «Англо — Бенгальской компании беспроцентных ссуд и страхования жизни», выведенной в романе «Мартин Чезлвит» (1843–1844). У Диккенса это первый постигнутый им до конца мощный и одновременно дутый общественный институт, за которым последуют Торговый дом («Домби и сын»), Канцелярский суд («Холодный дом»), Министерство околичностей («Крошка Доррит»). «Англо — Бенгальская компания» стала символом, который вобрал в себя всю гнилость обличаемого общественного устройства. Социальный институт, с которым так или иначе связана судьба героев, — следующий этап в изображении «тайны». Критика пороков общества через изображение полулегальных, «таинственных» организаций, которые самим фактором своего существования доказывают непрочность жизни в ее прогнивших основах — одно из гениальных прозрений Диккенса.

В XX в. идею таинственных организаций, опутывающих жизнь человека, унаследовал от Диккенса Кафка и многие другие писатели. В «Мартине Чезлвите» в изображении таинственного, мистического института еще немало «готики», от которой Диккенс будет постепенно освобождаться. У Диккенса герой (и это черта критического реализма) способен разорвать путы тайны (недаром у зрелого Диккенса столь символично рушатся таинственные дома или разоряются дутые предприятия).

Изменилась и композиционная структура: в ней наблюдается отчетливое движение от романа — пикарески к более сложной повествовательной форме. Центральной проблемой, которой впервые, последовательно проводя ее через весь роман, Диккенс задумал подчинить все повествование, стала проблема эгоизма и корыстолюбия.

Несколько иначе трактуется Диккенсом проблема добра и зла. В «Мартине Чезлвите» нет светлых фигур типа Браунлоу — Чирибл. Их место занял Мартин Чезлвит — старший. Это он подвергает родственников испытанию (к слову сказать, довольно двусмысленному), чтобы затем наградить достойных. Счастье (финансовое благополучие, тепло семейного очага) теперь не даруется за изначально присущую добродетель; его нужно заслужить. Возникает важная для зрелого Диккенса тема путешествия — испытания, которое предпринимает герой. В результате он меняет представление о себе, расстается с радужными, но не соответствующими действительности иллюзиями — самообманом — и обретает иное, просветленное отношение к миру. Таким важным в этическом отношении испытанием было мучительное путешествие Мартина по Миссисипи. Цель странствий обозначена символически — место под названием Эдем, попав в которое Мартин не знает, как бы оттуда скорее выбраться. Постепенно вырисовывается различие между Мартином и его предшественниками: Оливером и Николасом Никльби. Мартин ожидает от жизни слишком многого, а потому к его «большим надеждам» автор относится не без иронии.

Эволюцию претерпели и образы носителей зла. Место овеянных романтическим демонизмом Фейджина и Квилпа теперь занял Джонас Чезлвит. Его образ — более глубокое и реалистическое проникновение в природу зла. В структуре романа Джонас Чезлвит связан с Компанией. Он не просто корыстолюбец, его характер сложнее и многограннее: это убийца, которому, однако, не чужды угрызения совести.

Но эволюция Диккенса — художника не только в том, что зло из метафизической категории превращается все определеннее в социально типичное явление: зло теперь — это не только доведенная до предела алчность Джонаса, но и лицемерие Пекснифа, и нечистоплотность и алчность миссис Гэмп. Зло рассеяно в мире, оно не «готический» кошмар, оно — реальность. Добро и зло сосуществуют, и единственный способ победить зло — активно бороться с ним, уничтожая при этом его ростки в самом себе. Эта мысль нова для Диккенса: Николас Никльби боролся со злом (Сквирзом), но ему и в голову не приходило задуматься над собственным несовершенством.

Эта мысль, развившись, найдет свое дальнейшее воплощение в цикле произведений, объединенных общим названием «рождественские повести»: «Рождественская повесть в прозе», «Колокола», «Сверчок за очагом», «Битва жизни», «Одержимый» — они регулярно выходили с 1843 по 1848 г. и при всех своих сюжетных и стилевых различиях воспринимаются как единое целое.

В творчестве Диккенса эти произведения занимают особое место. Создавались они в трудное для писателя время. Социальный пессимизм, ростки которого уже определили сатирический облик «Мартина Чезлвита», во многом объяснимы отношением Диккенса к Англии, положение которой он находил крайне бедственным. Понимание необходимости социальных перемен и в то же время страх перед ними гнал Диккенса из Англии. То он уезжал за границу, то спешно возвращался; то отходил от социальной деятельности, то со всей страстностью своей энергичной натуры погружался в нее. Он напряженно искал способ исправления мира, но публика весьма сдержанно отнеслась к сатире, социальной трезвости «Мартина Чезлвита». И тогда Диккенс создал произведения, противоречащие реалистической эстетике, но этически дорогие ему.

Рождественский рассказ, своими корнями уходящий в веру во всякого рода чудеса, происходящие в рождественскую ночь, получил широкое распространение в разных странах в эпоху романтизма. Взявшись за создание рождественского цикла, Диккенс мог ориентироваться на книгу рождественских рассказов американского романтика Вашингтона Ирвинга. Но, безусловно, нельзя говорить о подражании. Диккенсу было чуждо, например, любование средневековьем, но зато ему оказалось близким понимание смысла праздника рождества у американского писателя как праздника сердца, торжества любви. Рассказы Вашингтона Ирвинга послужили лишь толчком к созданию диккенсовской рождественской прозы. Рождественская тематика присутствовала в его романах с самого начала — есть она (и это очень важно) даже в «Пиквикском клубе» (Дингли Делл). Но к началу 40‑х годов Диккенс был уже готов не просто к яркому красочному изображению рождественского праздника. Имея позади опыт ранних романов, он мог уже последовательно изложить смысл «рождественской» философии, краеугольного камня его романтического восприятия мира. И в дальнейшем, какой бы реалистически многомерной ни стала картина общества в его романах и какими бы глубокими ни были психологические прозрения, в книгах Диккенса всегда оставалось место «рождественскому» отношению к жизни, надежде на достижение идеала вопреки всем социальным фактам и доводам рассудка.

Философия Диккенса в рождественских повестях по сути своей все та же внесоциальная утопическая философия добра и зла, хотя и несколько измененная. Рождество — особый праздник для англичан, прославляющий дом, семейный очаг, уют. И именно уют становится важной категорией в «рождественской» философии Диккенса. Это вовсе не символ мещанской ограниченности — напротив, это символ весьма возвышенный — ценности человеческого тепла, символ радости, символ отношений, гарантирующих человеку, что он никогда не будет одинок в мире. Пламя домашнего очага для Диккенса священно, его маленькие хозяйки — действительно феи, способные утешить всех страждущих. В этой философии чуть ли не последнее место отведено деньгам (а ведь когда — то деньги, материальное благополучие для Диккенса были условием счастья). Герои Диккенса — бедняки, и их богатство — в щедрости души, в самопожертвовании, бескорыстности. Счастье — это радость: его бедняки любят жизнь, умеют ценить ее.

«Домби и сын» (1846–1848) — роман итоговый. Он подводит черту под ранними произведениями Диккенса и открывает новый период в его творчестве. К глубоким и оригинальным впечатлениям детства, на которых преимущественно основаны его первые произведения, прибавились более серьезные наблюдения над жизнью. Изменения в мировоззрении были в значительной степени обусловлены общественной ситуацией в Европе: последние главы романа он писал уже после февральской революции во Франции.

«Домби и сын» стал первым диккенсовским романом, где рождественская притча о силе и торжестве добра гармонично соединилась с глубоким социально — психологическим анализом. Здесь впервые была представлена объемная общественная панорама, нарисовать которую Диккенс попытался еще в «Мартине Чезлвите», но чего достиг лишь теперь, придя к пониманию общества как сложного, противоречивого и в то же время взаимосвязанного целого. Не просто тайна, случай, искусственные совпадения, как это было раньше, определяют судьбы героев в этом романе. Скрытые, постепенно выявляющиеся связи верхов и низов раскрывают уже не частные тайны, а тайны всего общественного организма. Нити различных судеб стянуты в один запутанный узел: светская гордячка Эдит, выходящая по расчету замуж за капиталиста Домби, невидимо, но накрепко связана со своей двоюродной сестрой, ссыльной каторжанкой Алисой Марвуд, которая была развращена и погублена Каркером, ближайшим помощником Домби, сыгравшим трагическую роль в жизни самой Эдит.

Сама суть капиталистического накопительства, рост и созревание английского капитализма, хотя и осмысленные в духе английской классической традиции преимущественно с нравственной стороны, показаны автором превосходно. В «Домби и сыне» он изобразил калечащую силу капитализма, который не только усугубляет социальное неравенство людей, но и порождает физическое и нравственное уродство (Домби). Уродливые отношения накладывают печать на внешний облик человека, предметный мир и природу (душевный холод Домби переходит в холод его угрюмого чопорного дома). Они ведут к искажению, а в конечном результате и к омертвению духовного мира личности.

Торговый дом «Домби и сын» стал отправной точкой для развернутой экспозиции общественной жизни; в романе выведены все классы общества. Причем впервые Диккенс нарисовал объективный, не искаженный никакими предрассудками («Барнеби Радж») портрет людей труда: машиниста Тудля и его жены, кормилицы Поля. Это независимые люди, жизнь которых наполнена смыслом. В своем поведении они немного бестолковы, совсем нерациональны, как и положено героям, к которым Диккенс питает симпатию.

Изменился и принцип построения повествования: от просветительского по форме романа странствий и путешествия писатель перешел к роману с отчетливо выраженным фабульным центром, определяющим все другие сюжетные линии. Первая часть романа, повествующая о детстве и смерти маленького Поля, единственного наследника крупного коммерсанта мистера Домби, теснейшим образом переплетена со второй, где рассказывается о трагическом, купленном за деньги браке мистера Домби с Эдит и о крушении его надежд получить наследника. Через обе части последовательно, без нажима и искусственности проводится мысль о пагубности человеческой гордыни.

Однако ничто так красноречиво не свидетельствует об эволюции искусства Диккенса, как новое понимание образа ребенка. Дети ранних его романов — Оливер, Нелл, маленькие правонарушители в приюте Фейджина или несчастные, забитые существа в школе Сквирза — все же марионетки, подобные детям в литературе XVIII в. В Поле Домби уже чувствуется индивидуальность, хотя прежде всего этот образ важен Диккенсу как материал для рассуждений о способах и задачах воспитания. По его убеждению, существует прямая связь между воспитанием без любви и тепла в пансионе миссис Пипчин, в заведении мистера Блимбера, куда попадает Поль, и детской преступностью.

Даже недоговоренность в решении конфликта Домби — Каркер и Каркер — Эдит — тоже новая черта поэтики зрелого Диккенса. Викторианские, пуристские нормы морали запрещали писателям изображать интимную сторону жизни, рассуждать о сложностях супружества. Однако, по мере того как искусство Диккенса развивалось и характер виделся как противоречивое, сложное единство, ему становилось тесно в викторианских рамках. В его творчестве появился подтекст, столь же существенный для зрелого Диккенса, как морализирование и юмор для раннего. Бунт Каркера против Домби весьма непоследователен, если рассматривать его с социальной точки зрения: разорив Домби, Каркер не присваивает себе ничего из его состояния. Истинные мотивы поведения Каркера неясны. Видимо, можно предположить, что в психологическом отношении это один из первых «подпольных людей» в английской литературе, раздираемых сложнейшими внутренними противоречиями.

Весьма существенны в поэтике «Домби и сына» образы — символы, которые будут играть важную роль в поздних романах писателя. В художественном отношении особенно удачен символ железной дороги, который превосходно соответствует социальному содержанию романа о судьбе капиталиста. Для индивидуалиста Домби, боящегося всего нового, железная дорога — сама смерть, но и она же выступает как символ прогресса, который, по убеждению Диккенса, способен улучшить условия жизни народа. С другой, «эпической» стороны, железная дорога должна, по замыслу писателя, пониматься как символ возмездия: под колесами экспресса гибнет негодяй Каркер.

И в этом отчетливо социальном романе нашлось место светлой «рождественской» теме. Здесь немало столь дорогих сердцу Диккенса внешне нелепых, но внутренне чистых, возвышенных персонажей. К их числу относится Тутс. На примере этого образа заметно, как Диккенса начинает занимать проблема сути и видимости, которые часто не совпадают. В «Николасе Никльби» миссис Никльби с ее непрерывным потоком глупостей была лишь комическим персонажем, но теперь Диккенс пристальнее вглядывается в людей: за смешной, нелепой оболочкой может скрываться доброе сердце. От Тутса, как и от миссис Никльби, не услышишь ни одного умного слова, но он — настоящий диккенсовский герой: нелепость у него своего рода юродство, делающее его непричастным миру наживы. Столь же обманчивой может быть и благопристойная внешность (Каркер), но эта проблема — материал будущих романов Диккенса.

Наконец, сколь бы типичен, жизнен ни был образ капиталиста Домби, сколь бы социально проницательным ни был анализ психологии накопителя, его история была задумана Диккенсом по типу рождественских сказок о раскаявшихся и исправившихся злодеях. Но Диккенс — реалист не может не дать нам понять, что к моменту своего духовного перерождения Домби — немощный старик с рухнувшими надеждами, хоть эти надежды и видятся ложными.

«Дэвид Копперфилд» (1849–1850) — первый и единственный опыт Диккенса в жанре автобиографического романа. Это художественно воссозданная биография писателя с детства до 1836 г., т. е. до того, как он стал знаменитым писателем. Это — еще одна «история молодого человека», тип романа, уже превосходно освоенный Диккенсом. Однако сходство «Дэвида Копперфилда» с «Николасом Никльби» или «Мартином Чезлвитом» носит лишь формальный характер.

История героя совершенно правдива; сказка и чудеса если и не осмеиваются, то, во всяком случае, развенчиваются у нас на глазах. Сложности жизни больше не разрешаются с легкостью, свойственной ранним романам Диккенса: напротив, они постоянно обнаруживают свою реальную природу, а конфликт из сферы житейских тайн переносится в сферу тайн психологических.

Тот факт, что в основу романа Диккенс положил историю собственного детства и юности, и то, что автор рассказывает о мальчике, который станет писателем, — все способствовало созданию нового варианта классического «романа воспитания». Опираясь как на образец на гётевского «Вильгельма Мейстера», Диккенс в «Дэвиде Копперфилде» воссоздает действительность, подчиняясь прихотливой игре памяти. «Дэвид Копперфилд» — роман о времени, о воспоминаниях, их роли в жизни. Разные временные периоды в воспоминаниях сталкиваются, сопоставляются, врываются в настоящее. Читатель же получает возможность не на слово поверить автору, что его герой повзрослел, но «увидеть» процесс взросления. Перед читателем возникают разные «я» героя, проходящего стадии духовного роста: он освобождается от детской наивности, расстается с иллюзиями и, наконец, учится ценить жизнь такой, какова она есть. В «Дэвиде Копперфилде» мы видим, какую эволюцию претерпела центральная диккенсовская тема — тема «больших надежд». Именно «большие надежды» определяют символику романа. На протяжении всего повествования повторяются два символа: «дороги жизни» и «реки, потоки». И оба пути ведут к морю.

Идея «дороги» существовала в «Оливере Твисте» (путь Оливера в Лондон); путешествие было смысло— и идееобразующим элементом в «Мартине Чезлвите». Как уже отмечалось, Диккенс позаимствовал этот образ у романистов XVIII в. Путешествие давало ему возможность с легкостью вводить в повествование вставные забавные эпизоды; но постепенно, по мере развития его искусства, дорога становится дорогой внутреннего опыта, и ее конечной точкой является не смерть, а море жизни, море житейского опыта, эта непредсказуемая стихия, ориентироваться в которой может лишь тот, кто одолел долгие и тяжкие испытания.

Однако в «Дэвиде Копперфилде» не просто запечатлен многоликий жизненный опыт. Диккенс, как всегда, подвергает его этическому анализу. Перед нами не только социально — психологический роман, но и философский, в котором дано новое понимание природы добра и зла. Силы зла в романе представлены отчимом Дэвида, мистером Мердстоном, Стирфортом, Урией Гипом, Литтимером. Однако по сравнению с ранними «злодеями» природа этих персонажей иная. Мердстон — и жестокий отчим, и любящий муж, и его горе по умершей матери Дэвида вполне искренне. Нет ничего метафизического, дьявольского в неприязни, которую испытывает Мердстон к Дэвиду. Напротив, она психологически мотивирована: ребенок слишком напоминает ему покойную жену. Столь же психологически сложен, а потому и неоднозначен образ Стирфорта, повинного в нравственной гибели Эмили. Здесь зло сокрыто в обаятельном не только внешне, но и внутренне человеке, притягивающем к себе людей. Зло, которое творит Стирфорт, носит вполне земной характер: его корни уходят в нравственную безответственность людей за судьбы друг друга, в их этическую слепоту.

В «Дэвиде Копперфилде» не существует больше четких границ между лагерем добра и зла. Они связаны друг с другом бесчисленными нитями. С поразительной глубиной, которая в викторианском романе была доступна, пожалуй, лишь Эмили Бронте, Диккенс исследует зыбкую грань между этими понятиями. Объективно получается, что силы добра: Дэвид, семейство Пегготи, Микобер, мистер Спенлоу и, наконец, даже Агнес — переступают неясную черту, отделяющую их от сил зла. А умение различать добро и зло больше не дается героям a priori, они зарабатывают его долгим и тяжким трудом — опытом на дороге жизни.

На этом пути есть свои этапы. Одним из них становится преодоление самообмана — «больших надежд», — в котором, не подозревая о его разрушительной силе, живут даже самые светлые герои Диккенса.

Нравственная пустота — этическая категория, новая для Диккенса, и он ее всесторонне анализирует. Сказочный образ женщины — ребенка, воплощение ангельской чистоты, идеал раннего Диккенса, в этом романе постепенно снижается, развенчивается автором и, наконец, обнаруживает свою пустоту. По сути своей Дора — двойник другой девочки — жены, матери Дэвида. Нравственную пустоту мы обнаруживаем и в мужских образах — мистере Спенлоу, Стирфорте. Ее крайним выражением становится в романе Урия Гип.

Углубленное, философско — психологическое понимание жизни побудило Диккенса по — иному трактовать и свои излюбленные темы. Смерть — могущественное орудие раннего Диккенса в разрешении конфликтов — также играет иную роль в романе. В произведении немало смертей. Но они не упрощают жизнь, а, напротив, усложняют ее. Каждая смерть становится важным этапом в процессе духовного воспитания героя. Не просто возможностью жениться на Агнес, которая духовно близка повзрослевшему герою, но великой очищающей силой, нравственным прозрением становится для Дэвида смерть Доры. После ее смерти герой начинает постепенно понимать характер их отношений, причины начавшегося охлаждения. Но все это Дэвид постигает не сразу. Только после заграничного путешествия (вновь в романе возникает тема дороги) он до конца осознает происшедшее. Важно, что смерть — это не просто кульминация, которую, раз пережив, можно забыть, смерть Доры — это глубокий жизненный опыт, урок, навсегда остающийся с Дэвидом.

Этот роман, как ни одно другое произведение писателя, наполнен реальной «жизнью», но в нем воскресает «рождественская» тема. Читатели Диккенса привычно соотносят ее с теплом и покоем домашнего очага. На сей раз она победно звучит в одной из самых значительных сцен романа — сцене морской бури, на особое значение которой указывают даже ритмическая организация прозы, символическая многозначность деталей. Во время бури гибнут противники — Стирфорт и Хэм. Хэм пытается спасти утопающего, не зная, что он его враг. В этой сцене Стирфорт и Хэм «очищаются» от сиюминутного: Стирфорт больше не соблазнитель, а Хэм — не оскорбленный возлюбленный. Хэм спасает Человека — он прощает Стирфорта так же, как мистер Пиквик простил Джингля и миссис Бардль. Хэм символизирует столь важную для писателя идею христианского милосердия, за которую Диккенса так ценил Достоевский.

«Дэвид Копперфилд» — это и роман о художнике, в рассуждениях которого звучали собственные размышления автора о задачах писателя. Однако в понимании Дэвидом писательской миссии слишком уж чувствуется викторианский канон: для Дэвида искусство — моральный долг, художник обязан быть хорошим, добрым, нравственным человеком, должен уметь обуздывать свое сердце.

И в творчестве самого Диккенса, и в истории английского реалистического романа «Дэвиду Копперфилду» принадлежит особое место. Это произведение знаменует начало качественно нового этапа английского реализма — психологического.

Теккерей

Е. Ю. Гениева

В английскую литературу XIX в. Уильям Мейкпис Теккерей (1811–1863) вошел как родоначальник той разновидности критического реализма, в которой важную роль играют сатира и гротеск. Художник в высшей степени организованный, обладающий продуманной и последовательной эстетической программой, один из самых образованных людей своего времени, Теккерей понимал важность литературной традиции, преемственность эпох, обладал обширными и основательными знаниями по истории. Вполне закономерно, что именно Теккерей расширил временные и географические границы викторианского романа. В поле его зрения находились не только современники и соотечественники, писатель нередко обращался и к XVII и XVIII вв., и к другим странам: Франции, Германии, Америке. В жизни и в искусстве его привлекало типическое: личность он прежде всего воспринимал как единицу общественную, которой отведено определенное место в социальной иерархии.

Теккерей разделял общий для всех викторианских писателей интерес к нравственной проблематике. Он был сатириком, обличителем порока, но не мизантропом. Скептицизм писателя, основа его сатиры, не мешал ему верить в живительную силу добра, и проповедовал он свою веру столь же открыто, как Диккенс. И в оценке поведения людей, как его современник и соперник, он руководствовался эталонами христианской этики. Несмотря на все свои пороки, слабости, человек, по его убеждению, в глубине души содержит крупицу добра и света. Но Теккерей сдержаннее Диккенса: в нем больше рационального, умственного начала.

Именно поэтому для Теккерея даже больше, чем для Диккенса с его «рождественской» проповедью добра, характерен строгий нравственный суд. Рационализм в этике обусловливал рационализм и в эстетике: ни один второстепенный персонаж не существует у Теккерея сам по себе, только потому, что его жизненная история или манера поведения интересны как явление, самоценны. Каждый персонаж — необходимое, связанное с другими героями звено в структуре повествования.

Теккерей обладал талантом живописца. Однако профессиональным художником он не стал. Не исключено, что определенную роль в этом решении сыграло его знакомство с Диккенсом, которому он в 1836 г. предложил свои услуги как иллюстратор «Пиквикского клуба», но был отвергнут.

Живо интересовался Теккерей и политическими вопросами. Взгляды молодого писателя отличал радикализм, унаследованный им от матери и отчима. Писатель понимал причины возникновения чартизма, отдавал себе отчет в том, какую реальную общественную силу представляет это движение, считал справедливыми его задачи. В то же время он пишет: «Я не чартист, я только республиканец, я хотел бы видеть всех людей равными, а эту наглую аристократию развеянной по всем ветрам».

С самого начала своего творческого пути Теккерей заявил о себе как публицист, критик и художник, иллюстрировавший собственные произведения и таким образом «договаривавший» свои мысли. Начиная с конца 30‑х годов рецензии Теккерея, его статьи, пародии регулярно появляются на страницах журналов «Фрэзерс мэгэзин» и «Панч». Это не только пробы пера молодого литератора: литературно — критические статьи сыграли важную роль в становлении английского реализма.

В статьях Теккерей изложил свое эстетическое credo. Существенно, что из писателей, вступивших в английскую литературу в 30–50‑е годы, только у него эстетические воззрения изложены последовательно и четко. Английские писатели XVIII в., и прежде всего Филдинг, — вот та литературная традиция, на которую ориентируется Теккерей, формулируя свои представления об искусстве. Определяя вслед за романистами XVIII в. задачи писателя и критика, он требовал строгой правдивости, настаивал на том, чтобы художник изображал лишь то, что ему доподлинно известно. Он особо подчеркивал общественную воспитательную роль искусства, отвергал искусство, «отступающее от Природы», крайне настороженно относился к любым проявлениям аффектации, риторики, пафоса.

В пародиях «Романы прославленных сочинителей» (1847) Теккерей повел планомерную борьбу против эстетически ложных видов соввременной ему литературы. Основной мишенью стал весьма популярный в то время «ньюгетский», т. е. романтический уголовный, роман и так называемый светский роман «серебряной ложки». Он создал язвительные пародии — шаржи на Дизраэли, Левера, Дж. Р. Джеймса, Х. Эйнсуорта. Самой резкой критике он подверг творчество «короля» «ньюгетского романа» Булвера — Литтона, автора «Пелема», «Поля Клиффорда», «Юджина Эрама» — произведений, пользовавшихся огромной популярностью. Теккерей безжалостно снижал в своих пародиях образ благородного разбойника, возмущался не только откровенной развлекательностью этих книг, но и отмечал их общественную вредность, проявляющуюся в пагубном, развращающем воздействии на нравы.

В полемике, расчищая путь реалистическому искусству, Теккерей не всегда сохранял трезвость взгляда и оценки. Так, он не принял романтизма даже в лучших его образцах. Выступил с суровой критикой В. Скотта, хотя, необходимо заметить, учился воплощению истории именно у него; крайне резко писал о Байроне, Гюго, Жорж Санд. В творчестве Диккенса, отношения с которым были весьма сложными (Теккерей был одновременно и едким критиком, и искренним почитателем Диккенса), его также раздражала романтическая стихия.

Вопрос о том, как следует воплощать историю в романе, занимал Теккерея практически с самого начала его творческого пути. У Скотта он не принял идеализации рыцарства (пародия Теккерея «Лекции мисс Тиклтоби по английской истории», «Рейнская легенда», «Продолжение „Айвенго“»). Карлейль, с его точки зрения, тоже ошибался, когда изображал историю лишь как деяния королей и героев. Весьма критически относился он и к официальной историографии («История очередной французской революции»).

Ранняя проза Теккерея — не только литературно — критические статьи и пародии, но и сатирические повести, которые печатались во «Фрэзерс мэгэзин» и «Панче» под различными псевдонимами. Теккерей выступал то как лакей Желтоплюш, то как майор Гагаган, ирландский вариант Мюнхгаузена, то как суровый мизантроп Фиц Будл, то как скромный писатель и художник Микель Анджело Титмарш. Теккерей еще не чувствовал себя достаточно уверенно в «сочинительстве», чтобы открыто признать свое авторство. «Записки Желтоплюша» (1837–1840), «Роковые сапоги» (1839), «Дневник Кокса» (1840), «В благородном семействе» (1840), «Кэтрин» (1838–1840), «История Сэмюела Титмарша и знаменитого бриллианта Хоггарти» (1841) — школа прозаического мастерства писателя.

В жанровом отношении ранние произведения Теккерея являют большое разнообразие: анекдоты, зарисовки, записки, дневники, тексты к рисункам. В них отчетливо претворилось убеждение Теккерея, что главное для писателя — «это изображение быта и нравов». В ранней прозе постепенно формировался сатирик — моралист, развивающийся в общей для английского романа XIX в. этической традиции. Уже в ранних произведениях Теккерей стремится разоблачить снобизм, жажду накопительства, аморализм и беспринципность как явления типические. С этой целью он намеренно заостряет и преувеличивает изображаемое. Одним из ведущих приемов становится гипербола, образы нередко обнаруживают отчетливое тяготение к гротеску, герои наделяются «значащими» фамилиями.

В то же время Теккерей создает не только обобщённый, но живой, индивидуализированный образ. В этом отношении особый интерес представляет «Кэтрин», одна из самых серьезных по замыслу ранних повестей писателя. В ней, как и в пародиях, автор высмеивает преклонение современников перед красивым и «добродетельным» разбойником. Героиня повести Кэтрин показана хладнокровной, расчетливой убийцей, образ жизни которой должен был вызвать не сочувствие, а отвращение. Полемически «Кэтрин» (и эстетически, и этически) была направлена против «Оливера Твиста» Диккенса. Оливер был задуман Диккенсом как существо ангелоподобное, и потому никакие внешние силы не способны были испортить это воплощение добра. Иную художественную позицию занял Теккерей. Он придавал большое значение условиям, в которых формировался герой. Его Кэтрин и есть производное от социальных обстоятельств, в данном случае воровской аморальной среды.

Однако, как ни старался Теккерей, ему не удалось удержаться на позиции лишь безжалостного обличителя и сурового пародиста. Он увлекся созданием характеров и невольно наделил их при этом привлекательными чертами. Кэтрин стала «заготовкой» для будущих женских образов писателя, которые, несмотря на викторианские запреты, касающиеся в первую очередь изображения физической стороны жизни, кажутся живыми людьми, особенно в сравнении с «голубыми» героинями раннего Диккенса.

При всех неровностях и шероховатостях прозы Теккерея: невыдержанности жанра (сатира сбивается на мелодраму, мелодрама — на фарс), незрелости комических эффектов (например, увлечение изображением иностранцев с их непомерно исковерканной речью), — в ней разрабатывались принципы будущих «больших» романов Теккерея, например принцип «точки зрения». Он проявлялся в организации повествования, в новаторском для того времени соотношении позиций автора и повествователя. Так, все повести написаны в форме бесстрастного рассказа от третьего лица или же как мемуары. Повествование передоверяется герою: автор как бы «уходит» из прозы («Записки Желтоплюша»). Критика же, проистекающая из столкновения авторской позиции и позиции самого рассказчика (например, в «Роковых сапогах» рассказ ведется от лица негодяя и жулика, выставляющего себя несчастной жертвой), оказывается весьма действенной.

В эти годы Теккерей впервые пробует силы и в жанре большого сатирического романа. С 1843 по 1844 г. во «Фрэзерс мэгэзин» печатается «Карьера Бэрри Линдона». Гордон Рэй, известный американский биограф и исследователь творчества Теккерея, утверждает, что писатель «оборвал» свой роман, «потому что боялся публики»; он был не уверен, оценят ли читатели по достоинству иронию и сатирический подтекст повествования.

В «Записках Бэрри Линдона», стилизованных, как и некоторые другие сатирические произведения Теккерея, под мемуары, писатель довольно точно следует первоисточникам — мемуарам знаменитого Казановы, европейским придворным хроникам, истории некоего авантюриста XVIII в. лейтенанта Стони, с жизнеописанием которого он познакомился по сохранившимся документам. На основе этих материалов Теккерею удалось воссоздать атмосферу ушедшей эпохи. Бэрри Линдон родился около 1742 г., участвовал в Семилетней войне (1756–1763) то как английский, то как прусский солдат: блистал при европейских дворах, выдавал себя за некоего шевалье де Баллибарри, заседал в парламенте и, промотав не одно состояние, закончил свой век в долговой тюрьме уже в эпоху наполеоновских войн.

Воскрешение прошлого — не самоцель для Теккерея. Минувшее интересует его скорее постольку, поскольку в нем вызревает настоящее. Уже в своем первом историческом романе он показал близость эпох, т. е. обнаружил не только редкое для начинающего писателя, но и новаторское для реалистического романа того времени умение видеть развитие социального организма в комплексе определяющих его причин.

Психология Бэрри Линдона обусловлена новыми буржуазными отношениями. Руководствуясь в своем поведении принципами буржуазной эгоистической морали, он слепо верит во всеобъемлющую власть денег, силы, способной обеспечить человеку счастье и процветанье, — и в этой убежденности секрет и его головокружительной карьеры, и его катастрофического падения.

В романе проявились и другие новаторские для романа XIX в. черты. В отличие от большинства своих современников, ставивших в центр повествования положительных персонажей, Теккерей изобразил судьбу «антигероя». Его мемуары — разоблачение отпетого негодяя, нагло и беззастенчиво хвастающегося своими весьма сомнительными похождениями, махинациями. Причем все свои низкие поступки Бэрри Линдон выдает за проявление отваги, мужества и героизма. Однако взгляд писателя прикован не только к Бэрри Линдону, но ко всей эпохе, его породившей. Бэрри Линдон лишь один из многих, он — тип, сформированный временем и его историческими закономерностями.

«Записки Бэрри Линдона» — следующий шаг в разработке структуры, «организма» реалистического произведения. С одной стороны, стремясь к правде и объективности, автор как бы дает свободу своему герою раскрыть себя перед читателем. В этом плане существенно изменение заглавия романа: «Карьера Бэрри Линдона» предполагала как бы взгляд со стороны, авторское описание жизни персонажа; «Записки» дают большую субъективность. С другой стороны, связанный как взглядами викторианской эпохи, так и собственными представлениями о задачах писателя — моралиста, Теккерей «вторгается» в повествование. Его не удовлетворяют саркастические примечания «от издателя» в эпилоге, и поэтому, нарушая логику характера, он заставляет Бэрри, отнюдь не склонного к медитациям, предаваться философским рассуждениям. Не вяжется с образом Бэрри Линдона и гневное осуждение войны, сетования по поводу горькой участи бедняков.

Литературно — эстетическая борьба Теккерея, под знаком которой прошел весь первый этап его творчества, получила признание современников. В анонимной рецензии на «Кэтрин» и на «Записки Бэрри Линдона» читаем: «… ходульные чувства, ходульная мораль, ходульный героизм накрепко укоренились повсюду, и авторы приукрашивающих действительность произведений с каждым днем все дальше и дальше удаляются от природы и правды. Однако в своих критических статьях и в пародиях мистер Теккерей сделал все от него зависящее, чтобы уничтожить это плачевное положение. Основная цель «Бэрри Линдона» и «Кэтрин» — изображение в правдивых красках армии бродяг, головорезов, женщин сомнительного поведения, к которым, благодаря Булверу — Литтону, Эйнсуорту и Диккенсу, публика испытывает самые нежные чувства».

Между февралем 1846 г. и февралем 1847 г. Теккерей печатал в журнале «Панч» еженедельными выпусками «Английские снобы в описании одного из них», которые в дальнейшем были переименованы просто в «Книгу снобов». В «Книге снобов», как и в «Бэрри Линдоне», нет единства тона: добродушная шутка соседствует с едкой сатирой, негодующие тирады — с грустно — ироническими размышлениями; есть главы — новеллы, главы — памфлеты, главы — фельетоны. Не одинаковы литературные достоинства разных частей: одни отшлифованы, другие написаны торопливо и небрежно.

Следует отметить, что само слово «сноб» в его современном английском значении создано Теккереем. С его точки зрения, сноб не только «невежда», «простолюдин», снобов можно найти во всех общественных слоях, а снобизмом, этой опасной и распространенной в Англии болезнью, заражены представители всех классов и сословий. Сноб, писал он, это тот, кто пресмыкается перед вышестоящим и смотрит сверху вниз на нижестоящего. Теккерею в равной степени омерзительны и те, кто снисходит, и те, кто раболепствует.

Такое понятие сноба дало Теккерею возможность показать и осмеять все то, что он отвергает в окружающем его обществе: феодальные привилегии знати, низкопоклонство перед титулами, лицемерие, чванство, коррупцию, распущенность. Он зло высмеивает различные социальные институты Англии: армию, университет, клубы, брак, семью, церковь. Достается и представителям политических партий: вигам, консерваторам и даже радикалам.

Эта книга завершает первый этап творчества Теккерея, подводит итог «годам ученичества»: родился сатирик, наделенный уникальным талантом видеть слабости человеческой природы во всех мельчайших и разнообразных проявлениях — даже в самом себе. Одновременно ни одно другое произведение Теккерея не обнаруживает так отчетливо связи с традициями и духом английской литературы XIX в., основной пафос которой, при всех ее социальных заслугах, был обращен на этику, а главной задачей было нравственное совершенствование личности. Или, как писал сам Теккерей в «Книге снобов», он был озабочен «обнаружением и исправлением Великого Социального зла», в немалой степени проистекающего, по мнению английских реалистов XIX в., из искажения духовного облика человека.

«Ярмарка тщеславия» (1847–1848) — самое значительное и известное произведение Теккерея, принесшее ему всемирную славу. Когда Теккерей приступал к работе над «Ярмаркой тщеславия», он был известен только в кругу профессионалов — литераторов, после же публикации романа он выдвинулся в первый ряд современных писателей и стал соперником самого Диккенса. Вероятно, Теккерей сознавал, что совершает серьезный и важный шаг: «Ярмарка» — первое произведение, которое он подписал своим именем.

Любопытно, что два крупнейших английских писателя XIX в. приступили к созданию «большого» произведения после длительного периода репортерской, журналистской деятельности. Однако итог этих лет у Диккенса и Теккерея оказался разным. Диккенс «впитывал» материал, был погружен в осязаемую плоть жизни, и ее во всей полноте, яркости, праздничности и противоречивости он перенес на страницы своих произведений. Теккерей же пошел по пути строгого отбора. К 1847 г. он уже определил социальное и нравственное пространство для художественного освоения, которое в целом покрывается названиями его крупнейших произведений: «Книга снобов», «Ярмарка тщеславия», и выработал сам способ изображения — сатирическое осмеяние порока при строжайшем и безоговорочном следовании природе, правде.

Действие книги отнесено к началу XIX в. Однако Теккерей рассуждает о своих современниках и современных ему нравах. Происходящее он прежде всего оценивает с нравственной точки зрения. Но обличительная сила книги, безжалостно критикующей буржуазное общество и основную его движущую силу — деньги, не стала меньше при такой авторской позиции. Роман занял одно из первых мест в богатой социально — обличительной реалистической литературе той эпохи. «Ярмарка» появилась практически одновременно с «Домби и сыном» Диккенса, с «Мэри Бартон» Элизабет Гаскелл, с «Джейн Эйр» и «Шерли» Шарлотты Бронте.

Для характеристики современного ему общества Теккерей нашел выразительное, полное аллегорического смысла название. Бытующий ныне русский перевод — «Ярмарка тщеславия» — не совсем точно передает смысл английского заглавия, который был более точно отражен в первых русских переводах — «Базар житейской суеты» или «Ярмарка житейской суеты». Теккерей заимствовал название у писателя XVII в. Джона Бэньяна, который в своей аллегории «Путь паломника» изобразил, как герой во время странствия в Град Спасения попадает на «ярмарку житейской суеты», где можно приобрести все, что угодно: дома, земли, титулы, жен, мужей. Смысл аллегорического образа Теккерея легко угадывается современниками: книга Бэньяна наряду с Библией и «Потерянным раем» Мильтона входила в популярное назидательное чтение англичан.

Интерес к эстетическим вопросам, философский, рациональный склад мышления логически привели Теккерея к определенному, и притом существенно измененному в сравнении с традиционными образцами, типу романа. Внешняя повествовательная структура «Ярмарки тщеславия» напоминает прозу Филдинга и раннего Диккенса — разнородная масса людей и событий соединена центральной фигурой.

Выходом в свет из пансиона двух подруг, Эмилии Седли и Ребекки Шарп, открывается роман; превратности их судеб составляют главное его содержание. Развязкой служит новое, счастливое замужество Эмилии и позорное падение Ребекки. Бекки Шарп обнаруживает родство с героями плутовского романа. Эта связь закреплена и в ее фамилии: она «востра» (sharp), принадлежит к породе «ловкачей», «мошенников» (sharpers). Но для Теккерея традиции плутовского романа уже не самоценны. Его занимают не столько похождения отдельного «правонарушителя» (Бекки Шарп), хотя и они во многом определяют движение романа, сколько его социальная типичность.

Ни Ребекка Шарп, ни даже Эмилия не являются для Теккерея героинями в строгом смысле слова. В заглавие не вынесены, как это было принято в ту эпоху, их имена («Квентин Дорвард», «Оливер Твист», «Дэвид Копперфилд», «Джейн Эйр» и т. д.). Подзаголовком книги — «романа без героя» — Теккерей прямо указал на то, что в повествовании нет ни одного персонажа, который был бы носителем положительного нравственного начала и точку зрения которого на людей и явления мы могли бы, по замыслу автора, разделять. Для Теккерея быть героем означает не плыть по течению, смотреть на действительность и на себя без иллюзий. Но все персонажи «Ярмарки тщеславия», даже самые привлекательные, например майор Доббин, живут в плену самообмана. Доббин обладает главной добродетелью: он активен в своем стремлении помочь ближнему. У Диккенса подобный милый и добрый чудак, устраивающий счастье преданно любимой им женщины, несомненно, стал бы героем. Но у Теккерея он лишен этого звания: Доббин всю жизнь гнался за призраком.

Для изображения безрадостной картины человеческой «ярмарки тщеславия» Теккерей использовал форму пикарески и «романа воспитания», наполнив их новым эстетическим содержанием. В романе отчетливо ощутимо планомерное, в значительной мере полемическое отталкивание от развлекательной, полудетективной литературы, весьма популярной у читателей той эпохи. Убежденный, что художник во всех своих начинаниях должен следовать природе, Теккерей постепенно пришел к выводу, что сюжет, основанный на приключениях и далекий от реальности, — самый несущественный момент повествования. В Англии традиция описания жизни, как она есть, восходит к Филдингу, а за ним Джейн Остен. И в этом смысле Теккерей на новом историческом и литературном этапе развил уже существовавшую национальную традицию.

В сущности, Теккерей изобрел абсолютно оригинальную форму. «Ярмарка» — это четкая и логическая структура, скрепленная единством сатирико — пессимистического взгляда Теккерея, по которому два порока — суетность и себялюбие — определяют характеры и поступки людей. Формально структура была основана на продуманной симметрии (жизненные пути двух центральных персонажей — Эмилии Седли и Бекки Шарп) и рассчитана на критическое изображение господствующих в обществе нравов, представленных во всей их социальной типичности.

За судьбами Бекки и Эмилии просматривается сатирическая модель английского общества в его иерархической сложности: из пансиона мисс Пинкертон, зараженного мелкобуржуазным, «дешевоблагородным» духом, мы попадаем в дома коммерсантов Осборна и Седли, затем в среду поместного, титулованного дворянства — семейства Кроули — и, наконец, в высшее английское общество. Общество в целом охвачено национальной болезнью — снобизмом: каждый, кто не пробился наверх, мечтает о месте рядом с сильными мира сего. От беспощадного взгляда автора не укрылись, как бы умело они ни маскировались, своекорыстие, себялюбие, низменные мотивы — словом, те пороки, что царят и правят на ярмарке тщеславия. Каждую деталь, штрих Теккерей использовал в целях обличения. Продолжая традицию значащих имен, имен — вывесок, освоенную еще в ранних сатирических повестях, он заклеймил порок и через фамилии героев: например, Кроули — производное от глагола «crawl» — «пресмыкаться», «ползать» и т. д. Иронией проникнуты и собственные имена членов этого многочисленного семейства, каждый из которых окрещен в честь какого — нибудь политического деятеля, стоявшего при рождении этого «достойного» отпрыска у власти. Иронический, снижающий оттенок имеет фамилия даже наиболее симпатичного персонажа романа — полковника Доббина: «dobbin» — «кляча».

В «Ярмарке тщеславия», хотя роман этот по своим жанровым признакам не исторический, а социально — бытовой, отразились и взгляды писателя на способ изображения исторических событий в художественном произведении. Как уже отмечалось, Теккерей полагал, что об истории нельзя судить только по официальному парадному фасаду. Необходимо видеть еще и глубинную, ускользающую от поверхностного взгляда (каким нередко бывает взгляд официального историографа) связь между историческим событием и повседневными судьбами незаметных, рядовых людей.

Разорение старика Седли, вдовство Эмилии, сиротство ее сына — все это, как показал автор, не менее значительные события, чем деяния полководцев и монархов, прославленных официальной историей.

Вслед за Скоттом Теккерей вскрыл механизм взаимодействия истории с судьбами отдельных, малоприметных людей и сосредоточился при этом на изображении иронических контрастов, на противоречии сущности и видимости.

Уведя читателя за кулисы парадной истории, он раскрыл, во что обходится невольным участникам исторической драмы блеск побед. Фигуры умолчания, к которым прибегает Теккерей, полны обличительного смысла, например, когда он «отказывается» следовать за войсками на поле сражения при Ватерлоо и совершенно умышленно занимается лишь происходящим в тылу союзных войск в Брюсселе. Всеобщая паника, спекуляция, откровенное делячество весьма выразительно показывают, что скрывается под прикрытием казенного патриотизма и высоких фраз выскочек — буржуа. Теккерей иронически комментирует и свое нежелание идти за Бекки Шарп во дворец, где ей предстоит аудиенция у короля Георга IV.

Теккерей мастер сатирической иронии. И контраст между тем, что думают о себе и друг о друге его герои, и тем, что знает о них всеведущий автор, позволяет ему представить их во всем им присущем человеческом ничтожестве.

Ирония позволила Теккерею создать психологически многомерные образы и его «безнравственных» персонажей. Не приукрашивая и не идеализируя их, Теккерей спешит внушить читателю, что бессердечие, бесчувственность, лицемерие, страсть к наживе — следствие не их личной нравственной испорченности, а неблагоприятных обстоятельств — неправильного воспитания, развращающего влияния среды. Возникает типологическое сходство с автором «Человеческой комедии», настойчиво звучит бальзаковский мотив — «нет добродетели, есть только обстоятельства». «Пожалуй, и я была бы хорошей женщиной, — рассуждает Бекки, — имей я пять тысяч фунтов в год».

Теккерей подчеркивает, что Бекки не дурна от природы, и он нередко любуется находчивостью, умом, остроумием этой героини. Он заставляет читателя увидеть, что она в нравственном отношении ничуть не хуже Джоза Седли, этого «набоба», разжиревшего в своей прибыльной и необременительной должности сборщика налогов у индийских туземцев, ничуть не порочнее семейства Кроули. И, безусловно, она не хуже знатных особ из «высшего света», которых Теккерей обдуманно наделяет непочтительными фамилиями, намекает на их прямое родство с лошадьми, баранами и другими скотами. И конечно, Бекки не хуже своего циничного, распутного и жестокого покровителя маркиза Стайна (наделенного Теккереем также «говорящей» фамилией «Stein» — по — немецки «камень»). И потому, несмотря на все козни Бекки, вряд ли можно считать Стайна ее жертвой.

Автор уверенно ведет читателя к важному выводу: отнюдь не оправдывая Бекки, он тем не менее показывает, что в тех общественных условиях, в которые она поставлена, ее неблаговидные поступки вполне «нормальны» — как естественное средство самозащиты и самоутверждения.

Такой широкий взгляд на личность требовал привлечения новых средств в раскрытии характера, используя детали окружения, предметы быта. Детализация становится у Теккерея иронической: часы старика Осборна, украшенные скульптурой, изображающей жертвоприношение Ифигении, не только раскрывают безвкусицу пышной и тяжеловесной обстановки угрюмого и богатого дома, но и содержат намек на будущие драматические события — современные жертвоприношения, — которым суждено свершиться в этих стенах. Здесь разбилось счастье дочери Осборна Марии, здесь старший Осборн разорвал помолвку своего сына Джорджа с Эмилией после банкротства ее отца; здесь он, наконец, отрекся от сына, когда тот вопреки отцовской воле женился на ней.

И все же до конца преодолеть так называемый викторианский канон, по которому по одну сторону оказались «чистые сердцем», а по другую — грешники, Теккерей не смог. Нравственный пафос искусства Теккерея наделил социальную сатиру морализаторскими чертами, а поэтому основной тезис как бы задан изначально. Несмотря на этическую терпимость автора и широту его взглядов, «Ярмарка тщеславия» — это роман с заданным концом и во многом заданными героями. В книге ощущается некое внутреннее противоречие: с одной стороны, стремление следовать канону, с другой — не меньшее стремление оттолкнуться от него. Но, видимо, это противоречие свидетельствует о рождении новой эстетической формы в «Ярмарке тщеславия».

Это особенно отчетливо видно при осмыслении многозначной метафоры кукол и Кукольника. Теккерей позаботился о том, чтобы определить свою роль в повествовании даже зрительно. На обложке первого издания «Ярмарки» он поместил свой автопортрет — в шутовском колпаке на подмостках ярмарочного балагана. Тем самым он отождествил себя с «шутом — моралистом», призвание которого — говорить людям горькую, хорошо им известную, но от самих себя скрываемую правду. Этот шут — моралист, вторя библейскому Екклесиасту, убежден, что все в мире — «суета сует и всяческая суета».

На первый взгляд создается впечатление, что этот шут — моралист — alter ego писателя, что он, как и подобает автору в классическом романе, обладает полнотой всезнания, вольно распоряжается выходами героев — кукол, умудрен жизненным опытом, что от его скептического взгляда не могут укрыться никакие тайные побуждения или душевные противоречия его актеров. Однако это не совсем так. Чтобы узнать мысли, побуждения своих героев, Кукольник, в известной мере, должен стать как бы одним из них, а для этого ему необходимо отделиться от автора. Этот Кукольник не просто, как Диккенс, прервав повествование, комментирует происходящее, высказывает то или иное суждение о характере, поведении персонажа, он подслушивает чужую речь, втиснувшись в карету, узнает чужие секреты, заглядывая через плечо в записку, которую читает Бекки. Иными словами, автор допускает, что герои свободны от его авторской воли, что им дано право самораскрытия перед читателем.

В этом смысле интересна и трансформация авторских отступлений в романе. Их немало в тексте: в отступлениях как бы происходит раздвоение автора на всезнающего повествователя и на участника той же вселенской ярмарки тщеславия, против которого, как против любого персонажа романа, может быть обращено острие сатиры.

Скептицизм Теккерея объективно оказался основой и причиной многих его творческих открытий. Художник сознательно вычеркнул из поля художественного видения приключения с их перипетиями и тайнами; не свойствен ему и светлый юмор, добрый, жизнеутверждающий смех Диккенса. Люди — пленники среды, игрушки в руках обстоятельств. Недаром столь важна в романе многозначная метафора куклы. Однако такая позиция и такой взгляд на мир заставляли Теккерея напряженнее искать правду — социальную, психологическую и эстетическую, — не позволяли ему отказываться от нее даже в угоду Идеалу, который был так существен в художественных, идейных и философских поисках многих его современников и коллег по перу.

Глава 4. Ирландская литература

А. П. Саруханян

Первая половина XIX в. была периодом жестокой ломки политической и общественной жизни Ирландии. Начало нового века ознаменовалось принятием унии, превратившей Ирландию в провинцию Великобритании. Акт об унии, направленный против освободительного движения, уничтожил последние остатки политического самоуправления и открыл путь еще более жестокому колониальному грабежу. Одним из следствий колониального порабощения страны был голод 1845–1847 гг., в результате которого на одну треть сократилось население острова. Хронологическими гранями эпохи стали восстания 1798 и 1848 гг., свидетельствовавшие о непокоренном свободолюбивом духе народа. За короткий срок был разрушен полуфеодальный строй с пережитками патриархальных клановых отношений. Этот процесс сопровождался стихийными выступлениями крестьянских масс.

Не менее болезненную перестройку переживала ирландская литература, которая к началу XIX в. в основной своей массе перешла с ирландского языка на английский. Этому предшествовали жестокие карательные законы, направленные на искоренение национального языка, уничтожение письменных памятников. Хотя в XIX в. английский язык стал не только средством общения, но и родным языком подавляющего большинства читательской массы (и, таким образом, переход к нему не угрожал литературе отрывом от читателя), преемственность художественного развития была нарушена. Литература, имевшая многовековую историю, по существу, должна была начинать сначала. Между прежней литературой на ирландском языке и новой — англоязычной — образовалась пропасть, «наведение мостов» над которой, поиски синтеза традиций продолжаются по сей день.

Эта пропасть невидимой границей пролегла в литературе того времени между потоком англоязычных произведений и отдельными островками еще сохранившейся поэзии на ирландском языке. В XIX в. переводили с ирландского поэзию прошлых веков и не подозревали, что она продолжает развиваться. А ведь где — то по дорогам скитался Энтони Рафтери (1784–1835), который еще помнил гостеприимство предводителей кланов, но уже давно жил подаянием, как и многие другие «бродячие певцы». Лирика, баллады, диалоги Э. Рафтери резко отличались от ирландской англоязычной поэзии не только грубоватым народным юмором, но и кругом тем. В произведениях Рафтери нет «национальной темы», ему не надо было писать об Ирландии, чтобы ощутить свою связь с ней. Он слагает стихи о женщинах и о вине, ведет приятельские беседы со смертью или бутылкой виски и с гордостью истинного барда начинает свою песню простыми словами: «Я — Рафтери, поэт». Но писатели — современники его не знали. Рафтери был «открыт» в конце века, деятелями ирландского литературного Возрождения.

Переход на английский язык не привел к растворению ирландской литературы в англоязычной. Эта опасность была предотвращена рядом факторов, важнейший из которых — бурный процесс складывания ирландской нации, начавшийся с конца XVIII в. на основе подъема освободительного движения. Крепнущее национальное самосознание получило свое первое выражение на английском языке в декларациях общества «Объединенные ирландцы» (1791–1798), руководимого Т. У. Тоном. Не последнюю роль сыграл и тот факт, что ирландская литература вступила в свою новую эпоху в период господства романтического направления, в котором идея национальной самобытности занимала важное место.

Вместе с английским языком ирландская литература восприняла и его богатую художественную традицию. Развитие ее пошло по пути укрепления связи с освободительным движением и утверждения национального своеобразия. Уже в первые десятилетия XIX в. английская литературная традиция, накладываясь на национальную народную стихию, давала неожиданные результаты в лучших произведениях Марии Эджуорт и Томаса Мура, писателей, принадлежащих к обеим литературам.

М. Эджуорт (1767–1849) была убежденной сторонницей союза Ирландии с Англией, но основывалась при этом на неком абстрактном идеальном представлении о равноправии и взаимопонимании. В этом она была единомышленницей своего отца, члена печально знаменитого ирландского парламента, который сам себя распустил, подписав унию с Англией. М. Эджуорт, как и ее отец, видела свою задачу в разрушении духовной преграды между двумя нациями и пробуждении чувства ответственности перед ирландским народом у землевладельцев. Следование этой цели сообщало ее произведениям некоторую дидактическую сухость и искусственность сюжетных ходов, отражающих иллюзорность представлений писательницы о переустройстве общества. Но в тех случаях, когда назидательность отступала на задний план, раскрывалось мастерство писательницы, ее знание народной жизни.

Своему первому и лучшему роману «Замок Рэкрент» (1800) Эджуорт дала подзаголовок: «Ирландская повесть, основанная на фактах и обычаях ирландских сквайров прошлых времен». Это небольшое по объему произведение вместило характеры и нравы основных классов ирландского общества. История четырех поколений ирландских помещиков, которая складывается из серии «анекдотов» и подробностей «частной жизни», предстает как история распада «дворянского гнезда», смены феодальных земельных отношений буржуазными, обезземеливания и обнищания крестьян.

Отдавая предпочтение «безыскусственности рассказа» перед изысканным стилем литературного повествования, о чем сообщается в предисловии к роману, писательница предоставляет слово неграмотному слуге Тэди Квэрку, который «передает историю семейства Рэкрент тем языком, на котором говорят в его краях». Речи ирландского крестьянина, заговорившего на английском языке, писательница придала особый национальный колорит, проявляющийся не столько в ирландизмах или в грамматических неправильностях, сколько в склонности к метафоре, гиперболе, к свободному синтаксису.

За лаконичным, хроникальным стилем «Глоссария» — он написан от имени анонимного «издателя» мемуаров Тэди, — объясняющего запутанные земельные отношения, описывающего и изображающего в сценах и диалогах погребальные плачи или обильные чаепития, встает горькое сожаление писательницы по поводу уходящих в прошлое обычаев, понимающей, что вместе с ними может исчезнуть народная самобытность.

На протяжении немногих лет Эджуорт опубликовала шесть романов, составивших две трехтомные серии «Рассказов из светской жизни» (1809, 1812). Выдвинутая в них на первый план этическая проблематика большей частью воплощается в схематическом противопоставлении «добрых» и «злых» персонажей и в нравоучительных сентенциях, адресованных живущим в Англии ирландским землевладельцам. Лишь в отдельных эпизодах писательница вновь проникается ирландским юмором и создает яркие характеры.

«Высшие сословия… в разных странах более или менее сходны между собой, тогда как в низших можно найти немало особенных свойств». Это замечание Эджуорт, высказанное в романе «Отсутствующий» (1812), во многом объясняло ее собственные творческие удачи и художественные просчеты. Рядом с добрым и веселым плутом Теренсом О’Феем, неунывающим возницей Ларри Брейди бледной тенью стоит лорд Коламбр. Столь же условным выглядит образ Гарри Ормонда («Ормонд», 1817) в сопоставлении с предводителем клана «королем» Корни О’Шейном и его нищим «двором» — крестьянами, согнанными со своих земель на болота, в горы и, наконец, на далекий остров, но сохранившими, несмотря на трагичность своего положения, мужество, душевную щедрость и неиссякаемое чувство юмора.

Почти все свои произведения Эджуорт создала в первые два десятилетия XIX в. Последующие годы были для писательницы временем глубокого творческого кризиса: действительность не подтвердила надежды на добрососедский союз Англии и Ирландии, на единство внутринациональных сил, на «взаимную помощь» землевладельца и крестьянина. Мир, созданный ее воображением, рушился на глазах; то, что она видела вокруг себя, требовало не социальных зарисовок, а критического социального анализа, необходимость которого понимал и подсказывал ей Скотт. «Ирландию, как она сейчас есть, невозможно изобразить в художественном произведении, — объясняла Эджуорт свое молчание в письме к брату от 7 февраля 1835 г., — факты слишком страшны, страсти партий необузданны, чтобы набраться смелости их изобразить или вообще пожелать увидеть в зеркале…»

Творчество Эджуорт, в первую очередь ее роман «Замок Рэкрент», стало заметным явлением европейской литературы начала века. Писательница открыла для литературы новую страну — Ирландию, «подняла, — по словам Скотта, — свою нацию во мнении публики и познакомила всю остальную Британскую империю с интересным и своеобразным характером народа, так долго остававшегося в небрежении и так жестоко угнетаемого». Скотт особенно высоко оценивал умение Эджуорт создавать «превосходные ирландские портреты», передавать «сочность и простоту… ирландского юмора и характера» и признавал, что ее произведения подали ему мысль о создании романов из шотландской истории.

Как М. Эджуорт стала первой ирландской романисткой переходной эпохи, так Томас Мур (1779–1852) стал ее первым поэтом. Начав с легкой жизнерадостной лирики в духе «анакреонтики» XVIII в. («Оды Анакреона», 1800), Т. Мур обратился затем к записям старинной ирландской музыки, сделанным на основе последнего традиционного состязания арфистов 1792 г., которые легли в основу его «Ирландских мелодий» (1807–1834).

Музыка во многом определила не только ритм, строфику, характер ассонанса в произведениях Мура, но и сам их поэтический настрой — лирическую страстность. Он чувствовал в музыке «правдивый комментарий» к ирландской истории. Ее боевые или грустные напевы вызывали воспоминания о славных битвах, страданиях родины, о несчастной судьбе изгнанника. Привычные темы и символы народной поэзии (родина — возлюбленная, зеленый трилистник, прощальная песнь изгнанника) послужили поэту основой для создания нового романтического идеала, оказавшего большое влияние на современников.

Песни Мура напоминают о героической истории Ирландии («Пусть помнит Ирландия прежние дни», «Мы храброму Брайену славу поем»), в них оживают образы ирландской мифологии — дочь Лера, превращенная злыми чарами в лебедя («Песнь Фионнуалы»), сыновья Уснеха, предательски убитые королем Конхобаром («Разящий и светлый»). Глубоким волнением дышат стихотворения, посвященные памяти друга поэта Роберта Эммета, казненного после неудавшегося выступления 1803 г. («О, не шепчи его имя»).

Мур стал «музыкальным голосом Ирландии», «нежнейшим лириком ее печали», как называл его Шелли. В России Мура высоко оценили декабристы. «Вечерний звон» Мура в переводе И. Козлова стал популярной русской песней. «„Ирландские мелодии“ Мура, — писал датский критик Г. Брандес, — его грамота на бессмертие…»

Рядом с лирикой «Ирландских мелодий» важное место в творчестве Мура занимают сатирические произведения. Даже повествовательную поэму «Лалла Рук» (1817), которую часто приводят как пример свойственной Муру слащавой сентиментальности, отличает ироничность тона, проявляющаяся прежде всего в прозаических интерлюдиях, не только связывающих, но и комментирующих ее поэтические части.

Объектами сатиры Мура были тирания, рабство, эксплуатация детского труда, религиозный фанатизм (циклы 1808–1809 гг. — «Коррупция», «Нетерпимость», «Скептицизм»). Нравы торийской знати и англо — ирландских землевладельцев высмеяны в эпистолярных сатирах «Перехваченные письма, или Почтовый мешок» (1813) и «Семейство Фаджей в Париже» (1818). Сатирическим негодованием проникнуты «Сказки о Священном союзе» (1823), посвященные Байрону. Сатира сочетается у Мура с мечтой о будущем человечества. В волшебном зеркале поэт видит нации, передающие друг другу чудодейственный факел свободы, свет которого уничтожит мрак рабства.

Горечью и гневом проникнута сатирическая повесть Мура «Мемуары капитана Рокка» (1824). Годы правления Англии описаны в ней как страшная история утраты ирландцами гражданских прав. Образ капитана Рокка, ирландского Робина Гуда, имеет фольклорное происхождение. От его лица Мур говорит о силе повстанцев и их праве на борьбу.

Реалистические литературные традиции Просвещения и романтическая поэтика, воспринятые от английской литературы, на ирландской национальной почве обрели новые черты в произведениях Эджуорт и Мура. Объективной оценке национальной природы их творчества долгое время мешало прямолинейное представление о том, что они писали «об Ирландии для англичан». В названиях произведений («Ирландская повесть» — подзаголовок «Замка Рэкрент», «Ирландские мелодии») подчеркивалась их национальная принадлежность, а не только тема, которая должна была заинтересовать «неирландского читателя». Снабжая свои произведения специальным аппаратом (предисловия, послесловия, глоссарии), авторы обращались не только к англичанам, но и к ирландцам, которые заново познавали свою страну.

Важное место в ирландской литературе первой половины XIX в. принадлежит историческим романистам. Наиболее талантливый среди них Джон Бэним (1798–1842) в своей тетралогии («Воды Бойна», 1826; «Последний барон Крэна» и «Конформисты», 1830; «Стриженый» — в соавторстве с братом, — 1828) воспроизводил драматическую историю Ирландии на протяжении последних двух столетий: соперничество королей, избравших полем битвы многострадальную Ирландию, карательные законы, лишавшие ирландцев элементарных прав, восстание 1798 г. Бэним развивался под сильным влиянием Скотта. Однако до изображения духа и нравов эпохи в их социально — исторической обусловленности Бэним не поднялся, ограничившись идеализацией гэльской старины.

Книга Т. К. Крокера «Волшебные легенды и рассказы южной Ирландии» (1825) произвела огромное впечатление на современников (в том числе на Скотта и Гримм). Она стала в значительной степени итогом прошедших десятилетий, обобщив первый этап усвоения фольклорных традиций. Вместе с тем это издание способствовало превращению в штамп романтической стилизации народных песен и рассказов, сделав очевидной необходимость художественного обновления.

Литераторы, сгруппировавшиеся вокруг созданного в 1842 г. еженедельника «Нация», составили радикальное направление буржуазной либерально — национальной оппозиции, названное «Молодой Ирландией» — по аналогии с «Молодой Германией» и «Молодой Италией». На страницах еженедельника печатались народные и литературные баллады, исторические этюды, рассказы из крестьянской жизни. Журнал знакомил своих читателей и с творчеством английских романтиков. Его общепризнанным лидером стал историк и поэт Томас Дэвис (1814–1845), провозгласивший в качестве эстетической программы журнала возрождение национальных традиций в языке, литературе и истории. Публицистика и поэзия Дэвиса обращены к тем эпизодам истории Ирландии, которые должны были «пробудить гордые воспоминания» народа. В балладах главного редактора «Нации», поэта и историка движения младоирландцев Чарльза Гэвена Даффи (1816–1903), прослеживается тесная связь с народной поэзией, с так называемой «политической» и «уличной балладой».

Крупнейшим поэтом, связанным с движением «Молодая Ирландия», был Джеймс Кларенс Мэнган (1803–1849). Его творчество развивалось по пути сближения фольклорных традиций с искусством европейского романтизма. Он внимательно следил за английской поэзией, увлекался переводами немецких романтиков. Но особенно большое место в его творчестве заняли переводы с ирландского, ставшие для него школой освоения национальной поэтики. За переводами последовали стихи «по мотивам» оригинала, своего рода «подражания», характерные для многих поэтов — романтиков, осваивавших таким образом фольклорные традиции разных народов. Пример творческой переработки фольклорной песни о родине — возлюбленной — стихотворение «Темнокудрая Розалин», по существу оригинальное произведение Мэнгана, в котором традиционный мотив окрашен личным чувством.

В произведениях Мэнгана выражено отчаяние человека, разуверившегося в любви и дружбе, разочаровавшегося в мире, где «гений, любовь и достоинство» «как одинокие призраки» затерялись в равнодушной толпе. Поэт сопротивляется его разрушительной власти и бросает вызов: «Холодный мир, я не умру твоим рабом!» Сознание ответственности не только перед самим собой, но и перед людьми придает особую выразительность самому трагическому стихотворению Мэнгана «Безымянный». Поэт говорит о постигших его несчастьях: его «детство прошло как одна мрачная ночь», его «попирали, осмеивали, ненавидели», «он измучен своей слабостью, болезнью, заблуждением», его «талант растрачен», «дружба предана», «любовь одурачена», «ум помутился». Но в этом стихотворении, напоминающем эпитафию, поэт видит самооправдание своей жизни в том, что он звал народ к борьбе.

В преддверии революционных событий 1840‑х годов главным источником вдохновения для Мэнгана становится гражданственный идеал служения родине и надежда на перемены, которые принесут свободу миру и Ирландии. Вслед за переводом «Марсельезы» он пишет «Ирландский национальный гимн», выражает уверенность, что «древняя и всегда молодая» Ирландия «еще пробудится и потрясет нации всего мира». Шквал революций прокатился по Европе и стих. Но поэт не теряет надежду: «Борющийся мир еще будет свободным, будет жить по — новому».

Судьба его собственной страны воспринимается в связи с общей революционной ситуацией. В стихотворении «Сибирь» Мэнган солидаризируется с русскими декабристами, скорбит о трагической судьбе изгнанников. В год начавшегося в Ирландии голода поэт обращается к молодежи со словами поддержки, с призывом к решительным действиям, он возвещает скорый приход «красной пучины революции» («Звук новой трубы»).

В группу еженедельника входил также крупнейший ирландский прозаик XIX в. Уильям Карлтон (1794–1869), в творчестве которого, органически связанном с фольклорными традициями, наметился путь перехода ирландской прозы от романтизма к реализму.

С ирландским фольклором Карлтон знакомился не по книгам. Он вышел из крестьянской среды, бедным учителем, паломником, рассказчиком исколесил дороги Ирландии. Жизненный опыт, отличное знание крестьянской среды легли в основу пятитомного собрания рассказов Карлтона — «Зарисовки и рассказы из жизни ирландского крестьянства» (два тома — 1830; три тома — 1833), в которых драматические эпизоды и трагические истории перемежались с жанровыми сценками и комическими ситуациями. С этого произведения, по словам У. Б. Йейтса, начинается современная ирландская проза: история нации представлена в нем не парламентскими дебатами и описаниями сражений, а народной жизнью.

Карлтон ввел в орбиту английской письменности потаенный мир Ирландии, скрытый от глаз земельной аристократии и городской интеллигенции. Он создал новый реалистический образ Ирландии, в котором бурные чувства — негодование и смех — заменили традиционные «слезу и улыбку». Продолжая национальную традицию устного рассказа, Карлтон вносит новое содержание и совершенно преобразует закрепившуюся схему «рассказа у очага». Его рассказчики — не одетые в романтические лохмотья простолюдины, а реальные крестьяне, заговорившие на живом, народном языке: на псевдобогословском, с искаженными латинскими фразами языке молодых священников и учителей деревенских школ, грубом крестьянском жаргоне, пересыпанном ирландизмами, в котором поэтическая метафора не выглядит чужеродным телом. Богатый модуляциями голос рассказчика легко переходит от сардонического тона к трагическому.

Почти все ирландские романы XIX в. были «романами о земле». Ирландский вопрос, которому национальные лидеры придавали прежде всего политический и религиозный характер (лозунги отделения от Англии и католической эмансипации), по сути своей был земельным, т. е. социальным, вопросом. Эта сторона национальной жизни, оставленная без должного внимания революционными деятелями XIX в. (на что указывал наиболее последовательный из них Дж. Ф. Лалор и что обрекало на поражение их вооруженные выступления), оказалась в центре ирландской литературы.

Проблема земли, рассматриваемая с точки зрения самих ирландских крестьян, стала центральной в романах Карлтона «Валентин Мак — Клатчи, ирландский агент, или Хроника замка Камбер» (1845), «Сквондеры из замка Сквондеров» (1852) (Сквондер — фамилия владельцев замка, обозначающая в переводе с английского «расточитель»). Намеренная параллель с «Замком Рэкрент» предполагает внутреннюю полемику с идеями его создательницы. Карлтон показал борьбу за землю как естественный результат колониальной политики. Лендлордам, земельным агентам, церковникам и стряпчим писатель противопоставляет ирландских крестьян, для которых земля — единственное средство существования. Со страниц романов встают образы крестьян, далеких от республиканских идей, но готовых драться насмерть за принадлежащую им по праву землю.

Роман «Черный пророк» (1846), написанный в годы начавшегося в Ирландии голода, который на этот раз приобрел масштабы небывалого бедствия, стал трагическим документом эпохи. Обратившись к недавнему прошлому — голодному 1818 г., Карлтон, называвший себя «историком ирландских крестьян», создал потрясающую картину страны, приговоренной к смерти. Чуждый идеализации гэльской старины, он обращает внимание не на остатки патриархального уклада, а на контрастные по отношению к живописным картинам природы уродливые стороны действительности. В своих героях он показывает способность к сопротивлению колонизации, но не скрывает и те черты, которые были порождены веками рабской униженности народа.

Реалистическое изображение ирландской жизни в произведениях Карлтона отметил Энгельс, который обращался к ним как к одному из достоверных источников для анализа земельных отношений в Ирландии. В его рукописном наследии имеется подробная рецензия на роман Карлтона «Сквондеры из замка Сквондеров».

Первая половина XIX в. была важным этапом в расширении и углублении национально — освободительного движения и в становлении новой ирландской литературы на английском языке, в которой развитие фольклорных традиций ирландского народа соединялось с усвоением опыта английской литературы.

Глава 5. Французская литература

Основные тенденции развития романтизма и его национальная специфика

А. В. Карельский

Своеобразие судеб романтизма во Франции заключается прежде всего в том, что именно в стране, создавшей на рубеже XVIII–XIX вв. общественно — исторические и духовные предпосылки для возникновения и развития этого общеевропейского движения, романтизм как мировоззренческая и художественная система обрел законченные формы позже, нежели в других крупных европейских литературах — немецкой и английской. Во всяком случае, общенациональным явлением он становится лишь в 20‑е годы и только с конца их и в течение 30‑х годов демонстрирует широкую палитру специфических художественных средств выражения, присущих этому методу. Причины этого коренятся в особенностях национальной судьбы романтизма во Франции.

Романтизм в его зрелом выражении предполагает прежде всего идею противостояния личности объективному миру и социуму, предельно обостренную осмыслением новых, буржуазных форм общественного бытия. Личность мыслится при этом как последнее прибежище духовности, как единственный возможный источник преобразования мира (каким бы проблематичным оно ни представало в иных персональных вариантах романтического мироощущения). Романтическая концепция личности как к абсолютной истине тяготеет к идеалу личности гениальной, и знаком гениальности становится прежде всего творческий дар, делающий индивида потенциально всемогущим, по сути, аналогом и истинным наместником творца на земле. Кстати, именно в силу подобного преклонения перед принципом духовности логика романтической мысли оказывается легко восприимчивой к религиозным системам мышления, обычно строящимся на постулатах «царства не от мира сего» и тем самым вполне отвечающим романтическому структурному принципу «двоемирия».

Для подобного мироощущения общественная атмосфера Франции рубежа XVIII–XIX вв. создала специфические условия. Если в самом общем, всеевропейском плане события буржуазной революции, безусловно, стимулировали — особенно на первых порах — окрыляющее ощущение всесилия человека, высвобожденности индивидуальной энергии, то именно во Франции, где эти события происходили, идею личной свободы с самого начала ограничивала реальная, конкретная вовлеченность индивида в водоворот массовых движений, общественных, надличностных страстей. Сама головокружительная быстрота и бурность социально — политических перемен, затрагивавших и переворачивавших буквально все и вся, мало благоприятствовала идее суверенности и всесилия личности, и тем более личности артистической, «не от мира сего». Поэтому в истории французского романтизма идее всесилия личности скорее предшествовала — или изначально нейтрализовала ее — мысль о власти необходимости и «судьбы» над свободной волей, о тщете индивидуальных дерзаний (Шатобриан, Сенанкур, ранний Ламартин). Эту мысль подкрепил, между прочим, и урок наполеоновской судьбы — путь от владычества над «полумиром» до затворничества на острове Святой Елены.

Для понимания специфического характера эволюции французского романтизма важна и другая сторона вопроса. Романтизм как мироощущение, противопоставляющее индивида «внешней реальности и вообще мирскому» (Гегель), не случайно возник именно в эпоху, открывающуюся Французской буржуазной революцией. То, что это была революция, окрылило романтиков; то, что это была революция буржуазная, их довольно скоро насторожило. В бунте романтической личности против «вообще мирского» изначально заложено это — нередко чисто интуитивное — ощущение угрозы, исходящей от вполне конкретных тенденций современного общественного развития. В этом смысле романтическая апология индивидуальности и духовности, какие бы частные формы она ни принимала, в конечном счете всегда коренится в своего рода антибуржуазной утопии. Только буржуазность при этом толкуется романтиками не только и не столько в конкретно — историческом классовом аспекте (к этому придут реалисты), сколько в аспекте обобщенно — духовном: как некая всеобщая усредненность, нивелированность, как бездуховная круговая порука чисто материального, «практического» интереса. И вот отрицание толкуемой таким образом буржуазности, которое можно считать одним из главнейших катализаторов романтического мироощущения, в первые два десятилетия XIX в. лишь начинало активизироваться в сознании французской интеллигенции.

Факт свершения буржуазной революции во Франции этому нисколько не противоречит. Напротив, сама «близость дистанции» сыграла в этом решающую роль. Наглядная динамика революционных и послереволюционных перипетий не просто «не давала опомниться» — хотя для социальной психологии и это существенно; взаимоистребление борющихся за власть партий на исходе революции, последовавшее торжество термидорианства — события, которые могли бы пролить свет на буржуазный характер всей революции, — как бы нейтрализовались бесчисленными свидетельствами общенационального одушевления, индивидуального и массового самоотвержения и героизма; начертанные на революционных знаменах лозунги свободы, равенства и братства воспринимались как общечеловеческие, а не только буржуазные; буря истории представала сокрушительной и очистительной попеременно и одновременно, вселяла не только трепет, но и надежду, как о том свидетельствуют штудии французских историографов и исторические размышления самих романтиков в эпоху Реставрации.

Так и получилось, что в радикальном отрицании современности, осознаваемой как буржуазная по сути или в тенденции, французских романтиков опередили романтики Германии и Англии. Англичане — как представители нации, для которой буржуазный строй уже приобрел классические очертания. Немцы, напротив, на опыте пресловутого отечественного «филистерства», которое в эту пору если и не вершило буржуазной революции, то все — таки уже входило, а вернее, может быть, будет сказать — вползало в буржуазную стадию своего развития, вползало медленно, без пафоса и героизма, усваивая тот самый прозаический, бескрылый практицизм, к которому особенно чувствительны были романтические натуры в своем неприятии буржуазности. Для немцев сама отсталость их социального окружения стимулировала подобное романтически обостренное и отвлеченное отрицание буржуазности; им в эту эпоху не приходилось столь часто, как французам, наблюдать вспышки героизма буржуа.

Поэтому — то, если романтические утопии в Германии и в значительной мере в Англии располагались преимущественно вне современного мира, над ним или в отдалении от него — временно́м или пространственном, — то построения французского романтизма поверялись в первую голову современностью. «Романтизм во Франции — стране обостренной политической борьбы — требовал, как нигде, прикрепления к той или иной политической партии и с ней обязательно связывался» (Л. Г. Андреев). Даже если в нем конституировался тип личности, противопоставляющей себя обществу, речь шла опять — таки о современном человеке в современном обществе. Не случайно именами «детей века» прямо назывались произведения, обозначившие собою вехи развития романтизма во Франции: «Дельфина», «Оберман», «Коринна», «Адольф», — и в этом ряду абсолютно современным воспринимался и шатобриановский Рене, хотя «по тексту» он жил чуть ли не столетием раньше. Эта тенденция заметна еще и в 30‑х годах («Индиана», «Валентина», «Жак», «Стелло», «Жослен», «Мардош»). Ни в немецком, ни в английском романтизме не было такой представительной галереи современных героев.

Герой французского романтизма не только более современен, но и как психологический тип более «обыкновенен», нежели излюбленные герои английских и немецких романтиков. У немцев предпочтительный интерес сосредоточен на личности художника — выражаясь по — гофмановски, «энтузиаста»; англичане тяготели к изображению личности бунтарской, героической, даже титанической, — во всяком случае, резко приподнятой над фоном; внимание же французских романтических скорбников, особенно в первые десятилетия века, приковано прежде всего к чисто человеческому страданию утонченно — чувствительной души, обреченной ежеминутно соприкасаться с фоном, со средой. Лишь в пору высокого романтизма — начиная с 20‑х годов — к таким героям присоединятся и гении и титаны (причем не без влияния Гофмана и Байрона); но даже и в общей панораме французского романтизма герои типа Сбогара у Нодье или Моисея у Виньи выглядят скорее исключением. И показательно, что собственно поэтические натуры столь часто оказываются инонационального происхождения — от «Живописца из Зальцбурга» у Нодье и Коринны у Сталь до Чаттертона у Виньи и героев Жорж Санд (Стенио, Консуэло, Альберт фон Рудольштадт, Лукреция Флориани). Вообще вопрос о роли поэта и искусства и об их отношениях с обществом встанет во всей своей «романтической» остроте лишь в 30‑е годы.

В начале же века предромантические и романтические гении Франции, по сути, даже и не допускают мысли о противоположности искусства и общественной жизни. Вполне в духе просветительской традиции пишут трактаты о политике, об общественной нравственности, о литературе «в отношении к общественным установлениям» и Сталь, и Шатобриан, и Констан, и Балланш, и даже самый «нелюдимый» из них Сенанкур. Эту свою заинтересованность злобой дня французские романтики проносят и сквозь последующие десятилетия; она выступает в разных аспектах (например, в 20‑е годы французский романтизм предстанет историческим, т. е. по видимости «несовременным», — но по сути останется острополитическим и актуальным), меняется раскладка политических симпатий и антипатий (характерное «полевение» романтизма в 30‑е годы — Гюго, Ламартин), но неизменной остается повышенная возбудимость в политических вопросах. И в данном случае имеется в виду не только то, что, скажем, к политике приходит «серафический» Ламартин или что постоянно выступают как политические и социальные художники Гюго и Жорж Санд. Не менее существенно и то, как выражается иная, так сказать, антиполитическая установка.

Она набирает силу с начала эпохи Реставрации; но еще и раньше были предвестия; уже герой Шатобриана сетовал на тяготы социальной жизни; Сталь в своей книге «О Германии» с явственным сочувствием отзывалась о преимуществах, даваемых немцам их «частным» характером жизни, и ее опубликованные посмертно «Размышления о главнейших событиях Французской революции» (1818) создают соответствующий идейный фон для такого сочувствия. А затем статус человека как zoon politicon становится трагической проблемой творчества Виньи — от «Сен — Мара» и «Стелло» до повестей цикла «Неволя и величие солдата». В 30‑е годы, в связи с обострением романтической антибуржуазности, до предела накаляется и отношение к политике. Если Гюго и Жорж Санд в борьбе с буржуазностью начинают искать новые демократические и революционные пути преобразования общественных порядков, то другие романтики здесь — то и провозглашают лозунг полной несовместимости искусства и духовности с политикой.

Но с каким боевым, поистине агрессивным, менее всего отрешенным и «потусторонним» пылом этот лозунг провозглашается! В «аполитичности» французских романтиков 30‑х годов таится не эстетская холодность, а жар обманутой души, романтически поспешное разочарование в недавних кумирах; не с чужой, а с собственной верой в социальную миссию поэта они воюют в приступе отчаяния, гражданственного в своей основе или, во всяком случае, страстно антибуржуазного, — ярчайший пример тому Мюссе. Во всем французском романтизме существует прочная диалектическая взаимосвязь между полюсами искусства социального и искусства «чистого».

Без учета всего этого невозможно в полной мере осознать логику принципа «чистого искусства» во Франции, его последующее развитие и его диалектику в творчестве и эстетических суждениях Бодлера, Леконта де Лиля, Флобера; даже радикальный и внешне безмятежный эстетизм зрелого Готье непонятен без «Раздела добычи» Барбье и «Лоренцаччо» Мюссе, ибо и он психологически подготовлен тем гражданским отчаянием, которое столь ярко выразилось в указанных произведениях. Еще свидетельство тому — дух дружбы, солидарности, который объединял большинство французских романтиков, при всем различии убеждений, как объединял он, заметим кстати, и романтиков с реалистами.

В свете всего этого глубокий смысл обретает тесная связь французского романтизма с другими идейно — художественными системами — классицизмом, Просвещением, реализмом, — если учесть, что то были системы рационалистического, объективного склада. Их «силовое поле» было во Франции столь же влиятельно, сколь сильна была в Германии притягательность идеалистических философских систем. Большая посюсторонность и политизированность французского романтизма получает здесь дополнительное обоснование. Ведь не случайно, конечно, авторитет классицистической традиции был окончательно поколеблен лишь к концу 20‑х годов, когда в Германии и Англии романтизм уже перешел за свой зенит. Но даже и тогда излучение «классического века» во Франции не прекратилось. Романтики ниспровергли тиранию «правил» и табу, перестали быть данниками давно состарившегося «хорошего вкуса» — однако дух и пафос творений великих писателей XVII в. не только остается для них священным национальным достоянием, но и легко обнаруживается в творчестве многих из них, начиная от Шатобриана и кончая Виньи, Ламартином, Гюго. Он живет в торжественной и страстной элоквенции, в приверженности гражданственной идее, в пристрастии к поэтике антитез, к конфликтам чувства и долга; даже в самой метафорике романтического стиля маячат явственные тени столь бесповоротно, казалось бы, скомпрометированных и самими же романтиками осмеянных перифраз.

Весьма восприимчивым оказался французский романтизм и к просветительскому складу мышления. Публицистическая активность зачинателей романтизма в эпоху Первой республики и Империи прямо продолжает эту традицию, и здесь нагляден пример не только Сталь, но и Шатобриана: как бы ни ополчался тот начиная с «Опыта о революциях» на принципы просветителей, сам стиль мышления (как, скажем попутно, и у идеолога крайней реакции де Местра) обнаруживает солидную выучку у «философов». В 30–40‑е годы традиция просветительского дидактизма (уже не только в формально — логическом, но и в идейно — содержательном смысле) продолжится у Жорж Санд, Гюго, Сю.

Наконец, реализм, становящийся с начала 30‑х годов могучим компонентом литературной и духовной жизни Франции, также заметно воздействует на дальнейшее развитие многих романтиков, в частности зрелого Мюссе, Жорж Санд и Гюго.

Все эти факторы обусловили постоянную тенденцию к «посюсторонности» у французского романтизма и, напротив, замедляли развитие в нем черт фантастического, ирреального. Фантастика появляется у французов только начиная с 20‑х годов (повести Нодье и Готье); помимо того, что генетически она почти всегда возводима к немецким и английским моделям, она вообще существует все — таки на периферии французского романтизма и к тому же часто нейтрализуется рациональным объяснением («Инес де Лас Сьеррас» Нодье), либо отчетливой иронической стилизацией («Тысяча вторая ночь» Готье), либо тем и другим одновременно («Любовь и чернокнижие» Нодье).

Более органична во французском романтизме линия мифологическая, непосредственно связанная с религиозной символикой. Апологетом христианства с самого начала выступает Шатобриан, религия играет существенную роль в поэзии Ламартина, особенно в 20‑е годы. Но нейтрализующие или даже противодействующие — «заземляющие» — силы сильны и здесь: религиозность Шатобриана оказывается на самом деле весьма далекой от отрешенности, во всяком случае используется им для целей вне — религиозных — либо эстетических, либо политических; она предстает как образная форма для философской и общественно — политической символики в «Моисее» и «Элоа» Виньи, «Жослене» и «Падении ангела» Ламартина. И как показательно, что к моменту зрелости французского романтизма в 30‑е годы религиозный принцип начинает тяготеть к демократическим социальным доктринам, как бы возвращаясь к истокам христианской религии, к той ранней ее поре, когда она оставалась религией гонимых и угнетенных; свидетельство тому — и деятельность Ламенне, и роль, отводимая религии у сен — симонистов, и трактовка христианских мотивов в творчестве Ламартина, Гюго, Жорж Санд. Спиритуализм и мистицизм в наиболее чистой, «потусторонней», сугубо «духовной» форме представлен во французском романтизме лишь на позднем этапе его развития — в творчестве Нерваля. Но и спиритуализм Нерваля демонстративно космополитичен, далек от христианской ортодоксии; к тому же, как и в случае с логикой принципа «чистого искусства», он коренится в предельно обостренной романтической антибуржуазности.

Вызревание романтических идей и художественных форм в период Первой республики и Империи. Сталь. Шатобриан. Сенанкур. Констан

А. В. Карельский

Конец XVIII — начало XIX в. — это период, когда, осмысляя эпохальные исторические события и роль литературы в новых, созданных ими условиях, писатели Франции взвешивают многие из тех идей, которые несколько позже лягут в основу романтического мироощущения. Просветительское и отчасти классицистическое миросозерцание остается еще базой этой литературы, хотя оно уже поверяется новыми художественно — эстетическими и философскими идеями, в тенденции ведущими к последовательному романтизму.

При этом из просветительской традиции берется прежде всего сентименталистско — руссоистский идейный комплекс. Почти все значительные писатели новой эпохи начинают с осмысления принципа чувства и «страсти»: это и «Письма о сочинениях и характере Руссо» Сталь (1788), и трактаты Сталь («О влиянии страстей на счастье отдельных лиц и целых народов», 1796), Сенанкура («Мечтания о естественной природе человека», 1799), Балланша («О чувстве, рассмотренном в отношении к литературе и искусству», 1801), и раздел «О смутности страстей» в «Гении христианства» (1802) Шатобриана. Но принцип чувства конституируется теперь не просто как необходимое диалектическое дополнение к принципу разума, а как главная основа и ценность человеческого существования. Понятие чувства все более романтизируется, превращаясь из психологического в онтологическое и эстетическое. Само тяготение к чувствам «смутным», зыбким, возведение меланхолии в способ существования свидетельствуют об этой универсализации принципа тем более, чем меланхолия, чувствительность неразрывно связываются с художественной способностью, как это особенно видно у Балланша и Шатобриана и явственно обнаружится в последующих произведениях Сталь.

Подобная трактовка чувства неизбежно подводит к пересмотру всей рационалистической основы просветительского мировоззрения. Степень решительности этого пересмотра различна: резкое отрицание «века речистой буржуазии» у Шатобриана, продиктованное прежде всего чисто классовой антипатией его к революции и к просветительству как ее философии; меланхолическое разочарование у Балланша и Сенанкура, отчасти унаследованное от сентименталистской традиции, а отчасти коренящееся уже в остром — по сути, романтическом — ощущении несоответствия просветительского идеала новому веку; попытка удержать и в этих условиях просветительский пафос прогресса — с поправкой на «чувство» и «страсть» — у Сталь.

Творчество Жермены де Сталь (1766–1817) представляет собою наиболее прочное соединительное звено между просветительской и романтической системами. Находясь в течение всей жизни в центре социально — политических и идейных борений эпохи, Сталь переняла от просветителей их возвышенный космополитический демократизм, их антифеодальный пафос, и потому ей оказались близки исходные буржуазно — республиканские лозунги Французской революции. Не приняв якобинского террора, она в то же время сохранила веру в идеалы революции и решительно выступила затем как против термидорианства, так и против наполеонизма, рассматривая Наполеона как душителя демократических свобод.

Эстетические взгляды Сталь были впервые систематизированы в трактате «О литературе, рассмотренной в отношении к общественным установлениям» (1800). Исходя из мысли об обусловленности литературы эпохой, т. е. утверждая исторический подход к литературе, Сталь с самого начала вступает в противоречие с канонизирующим принципом, к которому, особенно во Франции, тяготела классицистическая традиция, видевшая в античном искусстве надвременной образец гармонии, красоты, меры и вкуса, а в литературе французского классицизма — наивысший возможный предел воссоздания этих качеств в условиях нового времени.

Сталь методически расшатывает такое представление. Прогресс искусства не остановился, не застыл на достижениях «золотого века» или века Просвещения. Всякий этап его развития привносит нечто новое, неповторимое в общую художественную сокровищницу. В частности, неоправданным было сложившееся в рационалистические эпохи высокомерное отношение к искусству средневековья, формировавшемуся на основе не античных, а христианских идеалов; оно не было порождением варварства и суеверия, а тоже воплощало в себе определенный исторический склад мышления, причем основанный не в последнюю очередь на народных обычаях и верованиях. Так выкристаллизовывается у Сталь идея национальной самобытности литературы. Однако эта идея важна для Сталь не столько сама по себе, не как идея принципиальной равноценности литератур, а как средство для утверждения вполне определенной тенденции литературного развития.

На базе искусства, сложившегося в послеантичную, средневековую эпоху под знаком прежде всего христианства, развивалось, говорит Сталь, искусство «северных» народов — Англии, Германии, — и оно имеет свои неоспоримые достоинства. Ему свойственна особенная духовность, повышенный интерес к внутреннему миру человека и нравственным проблемам, более обостренное ощущение природы. Чувство неудовлетворенности судьбой, порыв души за земные пределы — вот источники особого совершенства этой литературы, гораздо более созвучной человеку нового времени. Этим объясняется огромный успех и меланхолической «оссиановской» поэзии и «вертеровской» темы.

Все эти идеи, образующие фундамент для историко — литературных и эстетических представлений романтизма во Франции, получили окончательное оформление в книге Сталь «О Германии» (1813), где она не только дает широкую панораму немецкой общественной и духовной жизни, но и обосновывает преимущества и права нового искусства, которое Сталь здесь впервые, идя вслед за немцами, называет романтическим. Сопоставление литературы «южной» и «северной» более прямо осуществляется здесь как противопоставление литературы «классической» и «романтической».

Литературе французской, «классической» Сталь ставит в упрек, что она живет «пересаженными» (transplantées) идеями, заимствованными у древних, что она «ни в коей мере не национальна» и потому доступна лишь для «образованных умов», но не для широкой народной публики. Романтическая же литература выросла на национальной почве, «из наших верований и установлений». Для классиков литература — прежде всего техника и «профессия»; для романтиков — «религиозный гимн души». Сталь утверждает приоритет вдохновения над подражанием, «гения» над «вкусом», страстного порыва духа — над «правилом».

Знаменательно то, как Сталь, оставаясь верной своей мысли о зависимости литературы от «общественных установлений», объясняет расцвет именно в Германии романтического искусства. Немцы, говорит она, в сравнении с французами менее заняты общественной жизнью и оттого духовно более независимы; сама раздробленность Германии порождает склад ума «частный», интроспективный, философический. Этой теории «частного» человека как натуры, наиболее подверженной романтизму, суждено было вскоре сыграть немалую роль в идеологических построениях французского романтизма.

В собственно художественном своем творчестве Сталь, однако, не столь радикально романтична: в ее романах «Дельфина» (1802) и «Коринна, или Италия» (1807) романтические идеи и мотивы прочно сплавлены с просветительскими и сентименталистскими. Главные героини предстают как чувствительные и пылкие натуры вообще, и уж если они порождены веком, то скорее духовной атмосферой последней трети XVIII в.

Но в то же время они отчетливо являют и движение к романтической характерологии. Обеими героинями глубина чувства осознается как благословение и проклятие одновременно; «энтузиазм» дает им бесценное ощущение полноты и достоинства бытия, но он же делает их легко уязвимыми для тягот быта с его социальными и моральными условностями. Представление о страсти как не только источнике всех возвышенных деяний, но и залоге несчастий самой страждущей души развивалось Сталь уже в трактате «О влиянии страстей». Эта мысль вообще весьма характерна для психологических представлений романтизма; но в романтической системе страсть рассматривается в значительной степени сама по себе, более изолированно от «общественных установлений»; а у Сталь эти последние играют определяющую роль. Особенно это заметно в романе «Дельфина», героиня которого — прежде всего жертва окостенелой нравственной догматики, бездушия и лицемерия светского общества.

В «Коринне» этот — по сути, столь же просветительский, сколь и романтический — пафос сохраняется, но сам образ героини получает новое измерение благодаря тому, что она теперь не просто глубоко чувствующая женщина, но еще и человек искусства, талантливая поэтесса — импровизатор; эта «отмеченность» усугубляет ее одиночество в мире общественных условностей.

Сталь предваряет здесь одну из магистральных тем романтической литературы — тему несовместимости художника и общества. Отчасти эта тема до нее была затронута в ранней повести Шарля Нодье «Живописец из Зальцбурга» (1803). Но в повести Нодье, явно подражающей гётевскому «Вертеру», профессиональная причастность к миру искусства не столь существенно определяет судьбу героя, как в жизненной истории Коринны. Во всяком случае, тема романтической «отмеченности» художника в полную силу зазвучит во французской литературе лишь с 30‑х годов.

Еще более явственно приметы романтизма как новой поэтической системы проступают в творчестве Франсуа — Рене де Шатобриана (1768–1848), причем здесь они вырастают на несколько иной традиционной основе, нежели у Сталь. Шатобриан, как и Сталь, многим обязан сентиментализму, а в более позднем его творчестве активизируются классицистические черты. Зато собственно просветительской традиции и связанной с ней буржуазно — революционной идеологии Шатобриан, аристократ по происхождению и убеждению, глубоко враждебен; он, по сути, с самого начала прочно выбрал себе роль ревностного защитника реставрационно — монархического принципа и христианской религии.

Но не в последнюю очередь именно это резкое неприятие послереволюционной современности стимулировало в творчестве Шатобриана романтические черты. И здесь следует искать объяснение специфического противоречия между консерватизмом политической деятельности Шатобриана как публициста и дипломата и новаторством его художественных устремлений. В обеих своих ипостасях Шатобриан вдохновлялся в конечном счете решительной оппозицией буржуазному веку и строю; но если в его роялистских политических программах критика буржуазного века сплошь и рядом оказывалась реакционной критикой справа, то в художественном творчестве его, демонстративно отдаленном от политической злобы дня, эта антибуржуазность выливалась в формы столь обобщенно — духовные, что они оказывались вполне созвучными романтическим идеям неудовлетворенности веком, «мировой скорби», двоемирия и возвышенно — абстрактного символического утопизма.

Это, в свою очередь, бросает особый свет и на политическую позицию Шатобриана, на его упорную приверженность идеалам прошлого. Дело в том, что его «позитивная программа» была столь романтически максималистична, его неудовлетворенность современностью столь всеобъемлюща и абсолютна, что он в конце концов оказывался не в ладах с любой конкретной формой государственного правления, даже если она вроде бы и отвечала самым заветным его идеологическим представлениям. Это необходимо учитывать, когда речь заходит о его политической и дипломатической активности как «рыцаря Реставрации». Многие современники и потомки именно на этом основании считали его отшельнические настроения лицемерием. Но, сколько бы ни было в шатобриановском скорбничестве рисовки, «кокетничанья чувствами», «театральности, напыщенности», по известным определениям Маркса (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 33. С. 84), фактом остается то, что «не ко двору» он каждый раз оказывался в самом прямом смысле слова: у Наполеона и у руководителей последующих монархических кабинетов. Получалось так, что христианство и роялизм Шатобриана, сколь бы истово они ни провозглашались в теории, практикам этих принципов оказывались ни к чему. Шатобриану — политику мешал Шатобриан — романтик: это еще один своеобразный вариант столь характерного для романтизма напряженного противоречия между максималистской утопией и реальной жизнью.

Глубинным основанием ретроспективной утопии Шатобриана стала христианская религия. В книге «Гений христианства» (1802), в «Замогильных записках» (1848–1850) он представлял свое обращение к религии как откровение и озарение. Между тем трактовка проблемы религии в художественном творчестве Шатобриана весьма далека от того, чтобы явить читателю образ просветленного, умиротворенного неофита. Это творчество, напротив, свидетельствует о том, что обращение Шатобриана было результатом глубочайшей растерянности и неукорененности во враждебном мире. История романтизма знает немало примеров атеизма с отчаяния; богоборчество — один из существенных элементов (точнее — этапов) этого мироощущения; Шатобриан демонстрирует по видимости противоположный вариант — религиозную экзальтацию с отчаяния; но по сути методика здесь одна — попытка испробовать крайний, беспримесно чистый принцип; попытка эта максималистична, утопична и потому принципиально романтична.

Для понимания истинного смысла религиозной утопии Шатобриана важно осознать ее исходные посылки, присмотреться к тому «наличному» образу человека, которому в художественном мире Шатобриана еще только предстоит «чудо» обращения. Это один из самых ранних героев Шатобриана, Рене в одноименной повести (1802) и в эпопее «Начезы», написанной в основном в последние годы XVIII в., но опубликованной полностью лишь в 1826 г.

Рене — один из первых в европейской романтической литературе носителей «болезни века», той самой меланхолии, которую Шатобриан теоретически анализирует в главе «О смутности страстей» книги «Гений христианства». В образе сильны традиционные элементы: гётевский Вертер — его предок по прямой линии, в ламентациях Рене по поводу бренности всего сущего явственны отзвуки кладбищенской поэзии и оссианизма. Но это уже и герой нового типа. С одной стороны, «комплекс бренности» в нем далек от элегической умиротворенности сентименталистов: за его внешней отрешенностью от земного кипит еле скрываемая гордыня, жажда вполне посюстороннего признания и поклонения, внутренняя тяжба с враждебным социумом. Но, с другой стороны, современный мир не допускается в саму образную структуру повести, «неосуществимость желаний» как причина меланхолии нигде не подтверждается реальным личным и общественным опытом, как это было в «Вертере», она предстает априорной. И та и другая черты знаменуют собой отклонения от традиционной сентименталистской основы в сторону романтического «гениоцентризма», для которого внешний мир мыслится как заведомо враждебный и достойный отрицания целиком, без погружения в детали.

Но если многие романтики начинали в этой ситуации с воспарения к высотам духовности и строили там, в «надмирных» сферах, альтруистические утопии будущего всеслияния, то шатобриановское отдаление от мира являет иную тенденцию: оно не в распахнутости навстречу «космосу», а в радикальном сосредоточении на внутренней жизни индивида, в последовательном отсечении всех связей с внешним бытием. Так, в рассказе Рене о его европейских скитаниях перед нами предстает мертвенный мир, где господствуют руины и бесплодные воспоминания, — мир как бы закончившийся, без будущего, без надежды. И этому соответствуют бесконечно варьируемые образы «замкнутости» в поэтической структуре шатобриановской прозы: мотивы самоубийства и добровольного заточения в монастыре, сопровождающие все его творчество — от «Атала» (1801) до «Жизни Рене» (1844); тема могил, гробниц и погребений; непроизвольное, как бы органическое себялюбие Рене, которое так отчетливо выражается в истории несчастливого супружества с Селютой в «Начезах» и венцом которого предстает призрак инцеста, замкнутости даже любовной страсти в сфере собственной семьи и «крови» (тема Амели в «Рене»). Дух разочарования и безверия веет над сочинениями этого апостола веры.

На этом — то основании тотального безверия возникает у Шатобриана его религиозная утопия. Что религиозность Шатобриана не столько органична, сколько по — романтически демонстративна, обнаруживается особенно отчетливо как раз в самую пылкую, начальную пору его обращения. В «Атала» и «Рене» — этих, по сути, двух притчах, задуманных как демонстрация «христианской идеи», — противоречия между романтическим индивидуализмом и христианской догматикой кричащи. Прокламируемая Шатобрианом идея подавления страстей, благодаря искусной диспозиции сюжета, лишается своей абсолютности не только потому, что религиозное успокоение покупается ценой гибели (Атала) или жизненного крушения (и Атала и Амели), но еще и потому, что до «основного» — то героя даже и это двусмысленное благо не доходит: умирает Атала — но остается страдающий Шактас, обретает просветление Амели — но остается вечно безутешный Рене. Христианство тут поистине приобретает оттенок «диаволический», предвосхищая апокрифический католицизм Барбе д’Оревильи и Бернаноса.

Шатобриановское христианство в этот период насквозь литературно; оно в сфере морали призвано быть — после скептицизма и атеизма просветительской и революционной эпох — таким же возбуждающим, щекочущим нервы, какими призваны быть в сфере эстетики по сравнению с буколической идилличностью сентименталистов утрированно бурные и экзотические картины природы.

В «Гении христианства» таких противоречий меньше, апология религии проводится последовательней, но обмирщенный характер шатобриановского христианства обнаруживается и здесь. Современники Шатобриана и его исследователи не раз отмечали, что христианство в его трактовке носит характер сугубо эстетический, оно важно прежде всего как почва для искусства и его залог. Книга Шатобриана — не просто трактат в защиту религии, а, по сути, один из ранних манифестов романтического искусства в форме пространной лирической поэмы. И искусство мыслится здесь как предельно отрешенное, все ориентированное на горние сферы; вдохновенная экзальтация — его суть и единственный закон, в противовес любому — литературному (например, классицистическому) или социальному — диктату.

Но этот апофеоз романтической отрешенности, этот порыв к «чистому искусству» (конечно, в специфическом религиозном варианте) был и последним в творчестве Шатобриана. Традиционно — классицистическая закваска здесь — то и вступила в силу. Как бы устрашившись логики романтического абсолюта, писатель отступает по разным фронтам. В эпопее «Мученики» (1809) он оживляет классицистический литературный жанр, хотя и стремится обновить и «романтизировать» его, пробуя технику исторического нравоописания в изображении переломной эпохи древности, отмеченной столкновением позднеантичной, раннехристианской и варварской галльско — франкской культур; кровно шатобриановская — и романтическая — тема страсти все отчетливей обретает контуры чисто классицистического конфликта между долгом и чувством.

Однако это и не простой возврат к классицистической традиции — Шатобриан одновременно продолжает движение «по романтической линии». Общая эволюция романтического мироощущения характеризовалась движением с «надмирных» высот к проблематике «мира сего»; как один из путей такого движения нередко представала христианская религия, и в данном случае существенна была не ее официальная ипостась, а этика общности, любви к ближнему, воспринимавшаяся как своего рода противоядие от романтического индивидуализма. И вот эта сторона проблемы теперь все явственней высвечивается у Шатобриана.

Конечно, она с самого начала была писателю известна. В конце «Рене» отец Суэль уже отчитывал героя за его безмерную гордыню, за отдаление от людей. Но эффект этой морали не показывался — на сцене оставался Рене, у которого само смирение было паче гордости, и некоторые критики (например, П. Барберис) даже предполагали, что эта проповедь могла быть добавлена задним числом к изначальному, по замыслу более трагическому и «беспросветному» комплексу «Начезов». В «Мучениках» главенствует тема подвижнической смерти за идею, воспринимаемую как более гуманная. В силу этого исторически — мифологическая эпопея Шатобриана предстает и весьма современной с этической точки зрения, ибо она «в эпоху грубого гедонизма Директории и раболепия Империи» стремится утвердить «героическое презрение к личным благам, способность жертвовать жизнью ради убеждений, как бы они ни были химеричны» (Б. Г. Реизов).

Чрезвычайно существенна в этом отношении и тема сопоставления религий, постоянная для Шатобриана. В эпоху работы над «Начезами», «Атала» и «Рене» в этой теме преобладал экзотический интерес — хотя уже и там, наряду с программной апологией христианства, утверждалась красота и человечность «естественных» индейских верований. В «Мучениках» христианская религия, безусловно, приподымается над языческими, но это в принципе, а в конкретных судьбах героев (Велледа) язычество не исключает их глубокой человечности. Наконец, в «Истории последнего из Абенсеррахов» различные вероисповедания, по сути, уже рассматриваются как равноправные и вторичные по сравнению с такими общечеловеческими принципами морали, как духовное благородство, верность и честь. Но в ней смягчаются как черты демонстративной индивидуалистической экзальтации, так и черты догматической религиозности; она все больше становится утопией чисто нравственного совершенства.

По видимости более отрешенный в своих художественных произведениях, чем Сталь, от проблематики «современный человек и мир», Шатобриан, при всех его противоречиях, по — своему ее воплощает, и в этом смысле его творчество расположено на общей линии обостренного интереса французских романтиков к психологии «сына века».

Наиболее непосредственно эта психология запечатлена на данном этапе в романах Этьена Пивера де Сенанкура (1770–1846) «Оберман» (1804) и Бенжамена Констана (1767–1830) «Адольф» (1806–1807, опубл. 1816).

Роман Сенанкура часто рассматривался лишь как французская вариация на вертеровскую тему. Но эта очередная анатомия меланхолической души была и одним из самых романтических произведений эпохи. Не случайно роману суждено было пережить второе рождение в пору расцвета романтизма во Франции: в 1833 г. он был переиздан Сент — Бёвом (как «одна из самых правдивых книг века») и в этом же ключе сочувственно проанализирован Жорж Санд. Именно тогда «зазвучали» такие стороны содержания и формальной структуры сенанкуровского романа, как предельная монологичность, принципиальная несистематизированность и противоречивость размышлений «обо всем», резкий разрыв между искренней жаждой общности и столь же искренним отвращением к тем ее формам, которые являл шумный мир наполеоновской империи.

Это последнее противоречие особенно важно. Идея «частного человека» складывалась именно в эти годы — подспудно даже у пламенной воительницы и защитницы демократического принципа Сталь, все более откровенно на политически ином полюсе у Шатобриана. Сенанкур по видимости радикальней всех воплощает этот принцип: его герой, изолировавшийся от людей, шлет во внешней мир лишь письма о себе, и, поскольку ответы адресата не приводятся, впечатление изоляции усугубляется в неимоверной степени. Письма Обермана — как безответные сигналы о крушении. Крайнее романтическое одиночество воплощено в самой форме романа.

Но осмысляется это одиночество совсем иначе, чем осмыслялось оно Рене и его творцом. Внешне тут все похоже — и ощущение бессилия, и синдром замкнутости, и мысль об уходе из мира, находящая свое крайнее выражение в целой теории самоубийства. Но если «мировая скорбь» Рене в основе была эгоистична, как бы запатентована непризнанной гениальной личностью, то скорбь Обермана проистекает от осознания общей неустроенности мира как обиталища всех людей, а не только его одного. Чрезвычайно обостренным зрением он фиксирует окрест себя страдания других людей, в том числе и чисто материальное проклятие бедности, зрелище которой его «печалит и унижает». И Оберман не обольщается своей непохожестью на других — напротив, доискиваясь до ее истоков, он обнаруживает, что всему виной как раз «пылкое и необузданное романтическое воображение», влекущее его к «призрачным предметам», в мир фантазии. Истина же, продолжает он, в том, что счастье невозможно в одиночестве.

Сенанкур, таким образом, противопоставляет себя романтикам эгоцентрического типа. Оттого он и без смущения обращается к арсеналу демократической идеологии просветительства, когда резко критикует несправедливые государственные и общественные законы, официальную религию и церковь, — и в некоторых отношениях предвосхищает идеи утопического социализма.

В осознании социально — этической несостоятельности эгоцентристского принципа констановский «Адольф» находится как бы на полпути от «Рене» к «Оберману». Образ героя здесь гораздо более конкретен как психологический тип «сына века», нежели в «Рене»; он расположен в современном социальном окружении, и это придает пресыщенности и меланхолии Адольфа более определенный, не столь космически — обобщенный характер. Зато в плане этическом ему еще не свойственно то обостренное чувство общности, которое отличает Обермана, хотя он уже и перешагнул стадию всеобъемлющего эгоцентризма, воплощенную в образе Рене. Во всяком случае, и сам автор в предисловии к роману, и фиктивный «издатель» в конце его решительно отводят и романтически — метафизические, и даже социально — психологические оправдания эгоцентризма, когда он оказывается причиной страданий других людей: «Я ненавижу тщеславие, которое, повествуя о зле, им причиненном, жалеет лишь само себя… ненавижу малодушие, всегда возлагающее на других вину за собственное бессилие… Обстоятельства весьма мало значат, все дело в характере».

Конечно, романтизм у Констана критикуется в основном с тех же романтических позиций, о чем свидетельствуют и последнее обобщение, и ограничение этической проблематики в сюжете романа преимущественно камерной, субъективной сферой — сферой любовного чувства. Но сама проблема сочувствия (sortir de soi) ставится здесь очень остро, предваряя последующие этические искания французских романтиков как в аналогичной сфере (Мюссе), так и в сфере более широкой, общественной (Ламартин, Жорж Санд).

В целом в этот период новые тенденции тесно сплавлены с предшествующими литературно — идеологическими традициями, но они уже и близки к тому, чтобы «оторваться» от традиционной основы и, соединившись, образовать новое эпохальное сочетание — структуру мироощущения собственно романтического.

Кристаллизация романтических идей и художественных форм в эпоху Реставрации. Ламартин. Виньи. Ранний Гюго

А. В. Карельский

Крушение наполеоновской империи дало французским литераторам на первых порах иллюзию относительного затишья после бурных событий последних десятилетий, как бы открыло для них возможность сосредоточиться, осмыслить опыт недавнего прошлого — как исторического, так и литературного — и общими усилиями выработать новые принципы художественного творчества. Новое литературное поколение вступает в 20‑е годы на сцену, объединяясь в кружки (кружок Э. Дешана, «Общество благонамеренной литературы», кружок Нодье, «Сенакль» Гюго), группируясь вокруг периодических изданий («Литературный консерватор», «Французская муза», «Глобус»). Для этого поколения непосредственной литературной школой были уже сочинения Шатобриана и Сталь, и романтические идеи предшествующей эпохи, уточняемые и развиваемые, получают теперь все более широкое распространение.

Разумеется, иллюзорность начального затишья обнаружилась весьма скоро, равно как и скоро осознана была двуликость самой Реставрации. За внешним фасадом умиротворения и порядка, возводившимся официальной идеологией Священного союза, более проницательный взор обнаруживал грозную цепь иных, противонаправленных событий и закономерностей: жажду реванша у вернувшейся к рычагам власти аристократии и жажду сохранения добытых привилегий — у буржуазии, гул национально — освободительных движений на окраинах священно — союзнической антанты, град ордонансов Карла X — все то, что вело к новому революционному взрыву.

Однако на поверхности иллюзия стабилизации, установления «порядка» была поначалу действенной. Она стимулировала, в частности, развитие тех идейных комплексов, которые в период революции и империи находились на рубежах оборонительных. Будто пробил их час, развертывают знамена и стремятся к самоутверждению идеи легитимистского традиционализма и христианской религиозности. Если демократически — оппозиционная мысль с первых же дней начала энергичную борьбу против режима Реставрации (памфлеты Курье, песни Беранже, эстетические работы Стендаля, пропаганда идей антимонархизма и либерализма в кружке Делеклюза, теории утопического социализма Сен — Симона и Фурье), то романтизм поначалу ставит себя в оппозицию не конкретной социальной реальности, а — в ортодоксально — романтическом отвлеченном духе — бытию вообще. Как бы ощутив теперь бо́льшую гарантированность от превратностей чисто политической судьбы, романтическая личность отстраняет на второй план тяжбу с «веком» и углубляется в осмысление своего онтологического статуса, отношений с мирозданием, творцом и судьбой, соответственно этому переселяясь на время из романа, с его социальной и актуальной атмосферой, в лирику. Об этом свидетельствует не только сам расцвет лирических жанров, но и характерные их обозначения: от лирико — философских «размышлений» (méditations) у Ламартина и «воспарений» (élevations) у Виньи до интимно — лирических «утешений» (consolations) у Сент — Бёва и «плачей» (pleurs) у Марселины Деборд — Вальмор.

В русле этой тенденции отдаления от «века» активизируется и «комплекс прошлого» — поначалу безмятежный и как бы легализованный теперь реставраторский интерес к тем его культурным пластам, которые находились прежде в небрежении («Поэтическая Галлия» Маршанжи, 1813–1817; «История французской поэзии XII–XIII веков» Фламерикура, 1815, и др.).

Попытка романтизма конституироваться в своей независимости от «века», от злободневности подкреплялась активным усвоением опыта «северных» романтиков. После падения Наполеона, покровительствовавшего классицизму и в его духе насаждавшего свой «ампир», те тоже получили во Франции свободу: переводятся «Лекции о драматическом искусстве и литературе» А. В. Шлегеля, издаются сочинения Байрона, Скотта, Гофмана, Тика; французы знакомятся с идеями новейшей немецкой философии, с произведениями Томаса Мура и поэтов «Озерной школы». Эти переводы и издания осуществляются прежде всего силами романтиков и их единомышленников — философов — Нодье, Нерваля, Баранта, Гизо, Кине, Кузена. Французская литература получает от «северян» как бы дополнительные стимулы, побуждающие ее демонстрировать новые, и прежде всего «надвременные», грани романтического сознания. Именно в это время утверждается во французском романтизме тема суверенности поэтической личности, культ гения, наделяемого не просто особой духовностью, но и мессианскими чертами; эти последние отчетливо просматриваются в художнической позиции Виньи, Гюго и получают пространное обоснование в лирико — философской поэме Балланша «Орфей» (1829). Впервые в поэтику французского романтизма входит фантастика — прежде всего у Нодье («Смарра и демоны ночи», 1821; «Трильби», 1822, и др.), и это уж в откровенно немецкой, гофмановской колее — даже там, где, как в «Трильби», формальную канву сюжета составляют шотландско — скоттовские мотивы. Теоретическая аргументация антибуржуазности романтического искусства зачастую заостряется в последовательно иррационалистическом духе, как в рассуждениях Ламартина о «всемирном заговоре математиков против мысли и поэзии», о власти «цифр» над веком и людьми.

История романтизма во Франции в эти годы — это прежде всего история его попыток добиться внутренней цельности и внешней независимости. Надежда на цельность окрылила его вначале сознанием народившегося братства единомышленников, гордым ощущением сплоченности «молодой Франции», победными фанфарами кружков и манифестов, как в иенскую пору немецкого романтизма; «упоение в бою» на премьере пьесы Гюго «Эрнани» в феврале 1830 г. было кульминацией и самым ярким всплеском этой надежды. Но если эпигонский классицизм в результате романтических бурь наконец — то был погребен под обломками, если литературное полноправие романтизма было утверждено бесповоротно, то собственных проблем романтизма эта победа не разрешила и к внутренней цельности его не привела. Более того, теперь — то, «на свободе», проблемы и обнаружились тем явственней.

Стремление основать суверенное царство духа в противовес прозе и злобе дня, расширить конфликт «индивид и современный мир» до конфликта «индивид и мир вообще» с самого начала нейтрализовалось не только влиянием обостряющихся социальных противоречий эпохи Реставрации, но и противодействиями в самой внутренней структуре романтического сознания, для которого вечное напряжение между полюсами — его родовой признак, его судьба. Сами его исходные максималистские постулаты исключают цельность, гармоничность и отрешенность «классического» образца.

Пожалуй, отчетливей всего это обнаруживалось на таком относительно частном примере, как осмысление «байронической» проблемы. Дойдя до Франции, байронизм, как и везде на своем пути, глубоко впечатлил умы. Но в той кратковременной надежде на передышку, которая забрезжила перед романтическими «сынами века» с концом наполеоновской империи, байроническая мятежность их и устрашила; в известном смысле она, правда, тоже была «отрешена», тяготела к космическим сферам, но самый дух бунтарства и всеотрицания воспринимался все — таки как слишком близкий к злободневности. Так возникла полемика с байронизмом (равно как — в силу тех же причин — и со специфически национальным комплексом романтической «неистовости»). Но показательно, что Нодье, например, в промежутке между «антибайроновскими» выступлениями публикует свой вполне байронический «разбойничий» роман «Жан Сбогар» (1818); Ламартин в поэме «Человек» (1820), адресованной Байрону, пылкие опровержения соединяет со столь же пылкими выражениями пиетета, а после смерти Байрона сложит гимн ему и его подвигу во имя свободы. Безмятежная цельность не приживается в сфере романтического сознания — оно снова и снова возвращается к тревожной современности.

Такова и трансформация образа романтического гения в эту эпоху. Отвратив свои взоры от мира, он испробовал и позицию крайнего смирения, растворения в боге (ранний Ламартин), и, напротив, позицию радикального сомнения в благости творца, бунта против теодицеи («Моисей» и «Дочь Иеффая» Виньи), чтобы прийти затем, в 30‑е годы, к идее социальной миссии поэта, осознаваемой во всей ее трагической сложности.

Такова, наконец, и судьба исторической темы — одной из магистральных линий французского романтизма, открывающейся в 20‑е годы. Историография и философия истории в эпоху Реставрации стремились осмыслить прежде всего уроки недавних социально — политических потрясений. Жажда стабильности выражалась в том, что историки либерального направления (Тьер, Минье, Гизо), осуждая «эксцессы» революции, в то же время как бы снимали недавний накал страстей, ища положительного смысла в ее событиях и уроках. В этой атмосфере последовательно и радикально реставрационные и контрреволюционные идеи (например, в трактатах Жозефа де Местра этой поры) оказывались, как ни странно это поначалу выглядит именно для эпохи Реставрации, непопулярными, вызывающе крайними и «архаическими»; известно, как решительно возражал Виньи против позиций де Местра. Напротив, у французов находит сейчас сочувственный отклик уравновешенная гегелевская идея конечной правоты «мирового духа» и разумности его установлений, идея прогресса человеческой истории, осмысляемая и в сочинениях названных выше историографов, и в лекциях по истории философии Кузена, и в «Общественной палингенезии» Балланша. Философия истории во Франции тянется в этот период к оптимизму, жаждет найти в истории человечества обнадеживающие черты.

Но, преломляемая в литературе в конкретных человеческих судьбах, поверяемая не только широкими масштабами эпохи, человечества и «мирового духа», но и масштабами индивидуального жребия, проблематика исторического добра и зла утрачивает свою однозначность и обретает огромную трагическую напряженность, оборачиваясь поистине взрывчатыми конфликтами личности и истории, прогресса и реакции, политического действия и нравственности. За антимонархической и антидеспотической направленностью романтических произведений о прошлом ощущается и более общая тревога за судьбу индивида и человечества, внушаемая, конечно же, и раздумьями над современными тенденциями общественного развития. Так, у Виньи в его исторических произведениях остро ставится тема «цены прогресса», тема нравственной себестоимости исторического деяния. Ранний Дюма, еще несомый волной подлинного «серьезного» историзма, еще не отправившийся искать отдохновения в поэтике исторического приключенчества, тоже осмысляет историю как трагедию: такова тема бесчеловечной аморальности и неблагодарности сильных мира сего в его драмах «Двор Генриха III» (1829), «Нельская башня» (1832); такова картина феодальных междоусобиц в его первом историческом романе «Изабелла Баварская» (1836) — романе еще «по — скоттовски» проблемном, с его панорамой народных и национальных бедствий, с многозначительным авторским рассуждением о том, что «надо обладать твердой поступью, чтобы, не страшась, спуститься в глубины истории». Балланш наряду с величественными оптимистическими горизонтами «Орфея» и «Общественной палингенезии» набрасывает и апокалиптически — мрачное «Видение Гебала» (1831).

Не ностальгическое утешение нес с собой интерес к истории, а чувство необратимой вовлеченности индивида в общественный процесс — чувство, обострявшееся с огромной быстротой по мере обнаружения резких социальных противоречий эпохи Реставрации. Уже в 1826 г. Ламартин признается, что его голова «занята больше политикой, чем поэзией», всего лишь через восемь лет после элегии «Одиночество» с ее решительной формулой: «Что общего еще между землей и мной?» (Пер. Б Лившица).

Французский романтизм в эту — формально победную — свою эпоху на самом деле открывает по всем фронтам новые и новые противоречия самого своего сознания, его принципиальную «негармоничность», и не случайно в одном из главных романтических манифестов этой поры — предисловии Гюго к драме «Кромвель» (1827) — суть современного искусства воплощается в понятии драмы, а центральными опорами художественной системы романтизма объявляются принципы контраста и гротеска. В жанровом плане это нашло свое прямое выражение в бурном развитии романтической драматургии во Франции, несомненно стимулированном Июльской революцией. На рубеже 20–30‑х годов одна за другой театральные премьеры взрывались как бомбы, причем сшибки чисто по — романтически преувеличенных «роковых» страстей в этих драмах постоянно приобретали резкие антимонархические и антибуржуазные акценты. Расцвет этого жанра связан прежде всего с именами Гюго, Виньи и Мюссе, но на начальном этапе заметное место в этом ряду занимает и Дюма (его уже упоминавшиеся исторические драмы, драма на современный сюжет «Антони», 1831). Элементы «бурной» романтической поэтики проникают даже в популярную у тогдашней широкой публики псевдоклассицистическую трагедию Казимира Делавиня («Марино Фальеро», 1829; «Людовик XI», 1832; «Семейство лютеровских времен», 1836).

Первые по времени художественные триумфы романтизма в рамках этой эпохи связаны с именем Альфонса де Ламартина (1790–1869). Его сборник стихов «Поэтические размышления» (1820) стал не только одной из вершин романтической литературы Франции, но и первой манифестацией французского романтизма в лирике. Субъективная основа романтизма приближалась здесь к одному из самых чистых своих выражений. Все в этих стихах — сосредоточенность на внутреннем мире поэтической души, демонстративная отрешенность манеры и жеста, молитвенная экстатичность тона — являло собой контраст и социальной злободневности, и традиции патетической риторики, преобладавшей во французской поэзии прошлого. Ощущение контраста и новизны было столь велико, впечатление абсолютной интимности этих элегических излияний столь неодолимо, что поначалу осталась незамеченной глубинная связь поэзии Ламартина с традицией: бросающаяся в глаза спонтанность лирического порыва здесь на самом деле методически воспроизводится снова и снова, становится в результате не только «криком души», но и вполне рассчитанным «техническим» приемом, под стать искусной перифрастичности классицистической поэзии. Настойчивая задушевность тона не исключает на самом деле традиционно — велеречивого витийства, а лишь переключает его в иные, более интимные сферы (то, что позже, видимо, и заставило Пушкина определить Ламартина как поэта «сладкозвучного, но однообразного»).

Впечатление отрешенности создавалось прежде всего благодаря самой тематике этих стихотворений. Лирический герой Ламартина не просто уединившийся от мира и его страстей анахорет — его помыслы еще и постоянно устремлены ввысь, к богу. Но сам тон и смысл его общения с верховным существом полны глубокого и неослабного драматизма, делающего в конце концов отрешение невозможным. Ламартин избирает для себя позицию демонстративной религиозности, крайнего смирения и пиетизма.

Во многом, конечно, это продолжение шатобриановской проблематики лирическими средствами. Но если Шатобриан видел себя вынужденным пространно доказывать преимущества религии, то Ламартин напрямик, без посредников говорит с богом, чье существование для него не стоит под вопросом. Под вопросом все больше оказывается то, способен ли бог — исходно полагаемый всеблагим и разрешающим все земные сомнения — заслонить и заменить собою мир в душе безраздельно вверяющегося ему поэта.

Если восстановить хронологический порядок создания отдельных стихов первого сборника, то он явит достаточно традиционную картину возникновения религиозного пиетизма как одной из характерных для романтического сознания утопий. Самые первые стихи на эту тему навеяны глубоким личным переживанием — безвременной смертью любимой женщины. Как ранее у Новалиса, у Ламартина возникает желание переосмыслить смерть, увидеть в ней переход в иной, лучший мир («Бессмертие»), найти утешение в сознании бренности посюстороннего мира («Озеро»). То, что страдает здесь именно поэт и именно романтический поэт, ясно прочитывается в стихотворении «Слава» («Профану на земле даны все блага мира, но лира — нам дана!»). Психологически вполне понятен в этой ситуации и кощунственный ропот, приступы сомнений в благости творца, не пожелавшего дать человеку абсолютное блаженство: «Рассудок мой смятен — ты мог, в том нет сомненья, — но ты не захотел» («Отчаяние»). Так возникает образ «жестокого бога», по отношению к которому человеку дано «роковое право проклинать» («Вера»).

Ситуация оказывается много напряженней, чем даже у Шатобриана; там трагизм судеб героев (в «Атала», в «Рене») не соотносился столь прямо с божественной волей и не вменялся столь откровенно ей в вину.

Вот за этой серией «отчаянных» размышлений и последовали размышления самые покаянные, самые безоглядные в отречении от гордыни и бунтарства — «Человек», «Провидение — человеку», «Молитва», «Бог» и др. В совокупности они способны и в самом деле создать впечатление однообразной благочестивости. Но, взятые каждое в отдельности, многие из стихотворений этого ряда поражают, если воспользоваться словами самого Ламартина, «энергией страсти» в утверждении идеи религиозного смирения. Особенно это относится к поэме «Человек», и не случайно она построена на полемике с Байроном: перед нами исповедание веры не только религиозной, но еще и литературной. Ламартин развивает свой вариант романтической утопии.

Бунтарской байроновской «дикой гармонии» здесь противопоставляется позиция диаметрально противоположная — «экстаз самоуничижения и самоистребления» (Н. П. Козлова): человек должен боготворить свое «божественное рабство», не обвинять творца, а покрывать поцелуями свое ярмо и т. д. Сама демонстративная слепота этого самоуничижения уже делает его намеренно форсированным: то, что поэт безраздельно вверяет себя творцу, как бы призвано дать ему тем большее «право на ропот». Он с горечью признает, что мятежный разум бессилен против судьбы: что, собственно, не ему, Ламартину, поучать Байрона, ибо и его разум «полон мрака»; что такова судьба человека — в ограниченности его природы и в бесконечности его стремлений; сами эти стремления, сама эта жажда абсолюта — причина его страданий: «Он бог, что пал во прах, но не забыл небес».

Эта система доказательств порождает совсем иной образ человека — образ, чисто по — романтически страдальческий и величественный: «…будь он и слаб и сир — он тайною велик». Ламартин и на этом кружном пути — как бы от противного — стремится утвердить величие человека, чья родина все — таки небо (тоже излюбленный романтический мотив). Основной тон поэмы — до разрыва напряженная гармония мировоззренческих диссонансов. В одеждах религиозного пиетизма скрывается вполне светский стоицизм избранничества, у которого своя, не байроновская, но тоже притязающая на максимализм гордыня.

Эволюция Ламартина от первых «Размышлений» к «Новым размышлениям» (1823) и «Поэтическим и религиозным созвучиям» (1830) отмечена прежде всего варьированием этого дуализма, утверждаемого в самом названии последнего сборника. Постепенно приглушается фанатичный пафос новообращенчества; противовесом романтической скорби о несовершенстве мира становится преклонение перед гармонией природы и космоса. Если в «Размышлениях» отношение поэта к природе колебалось между сентименталистским умилением и трепетом перед ее безучастностью к страданиям человека, то теперь природа все определенней предстает как идеальный образец гармонических закономерностей, и поэт если и познает божественный глагол, то именно через ее посредство: «Звезды зажегся лик, звезды померкнул лик — я внемлю им, господь! Мне ведом их язык» («Гимн к ночи»). В поэтической системе «Созвучий» поза ортодоксальной религиозности уступает место мироощущению, весьма близкому к пантеистическому (хотя сам Ламартин против такой квалификации и возражал, не желая быть заподозренным хоть в каком — либо «материализме»). Тенденция к секуляризации сознания поэта проявляется также в поэме «Последнее паломничество Чайльд Гарольда» (1825), предвосхищая поворот Ламартина в 30‑е годы к социально — реформаторской проблематике («Жослен», «Падение ангела», поздняя проза).

Человек, поднявшийся над злобой дня для выяснения отношений с творцом и его миропорядком, — с этой проблемы начинает свое творчество и Альфред де Виньи (1797–1863). В первом его поэтическом сборнике 1822 г., переизданном в 1826 г. под названием «Поэмы на древние и современные сюжеты», романтический герой объективирован, в отличие от ламартиновского; но за внешней объективированностью и эпичностью отчетливо проступает лирическое «я», не менее ранимое и смятенное, чем у Ламартина, только не склонное к непосредственному самоизлиянию. Излияния в ранней поэзии Виньи перепоручаются герою мифическому или историческому — таковы Моисей и траппист в одноименных поэмах, отчетливей всего обозначающих исходные позиции Виньи.

Трагизм Виньи вполне современен, даже если он и облачен в несовременные одежды. Герой Виньи — истый романтик, он велик духовно, он возвышен над обыкновенными людьми, но избранничество давит его, ибо становится причиной рокового одиночества («Моисей»); он оставлен и богом, как тот же Моисей, тщетно вопрошающий равнодушного и безмолвного творца, или как «сестра ангелов» Элоа в одноименной поэме; воля бога потрясает его своей жестокостью, «кровожадностью», как в «Дочери Иеффая», и он внутренне напрягся в жажде бунта (в своем дневнике Виньи даже взвешивает возможность того, что день Страшного суда будет судом не бога над людьми, а людей над богом).

Эта космическая скорбь дополняется и чисто земным страданием — там, где герой Виньи оказывается в общественной истории, как в поэме «Траппист», повествующей о героической и бесцельной гибели людей за короля, их предавшего. Тема гордого страдания великого и одинокого человека — безусловно, родственная байроновской — сохранится в творчестве Виньи до самого конца.

В ранней поэзии Виньи уже приобретает явственные очертания и характерная для него этика молчаливо — стоического преодоления страдания. Если Ламартин, сомневаясь в благосклонности творца к человеку, тем исступленней уверял себя в обратном, то Виньи исходит из непроницаемого равнодушия бога как из непреложного факта. В этих условиях единственно достойной позицией для индивида и оказывается стоицизм: «презрительным сознаньем // Принять отсутствие, и отвечать молчаньем // На вечное молчанье божества» (Пер. В. Брюсова). Так гласит классическая формула из более поздней поэмы Виньи «Гефсиманский сад», но сама тема «молчания» — изначальная, кровная тема Виньи, она — одна из основ всей его философии. Открывающая первый его сборник поэма «Моисей» завершается лаконичным упоминанием о новом, очередном, сменившем Моисея избраннике божьем — Иисусе Навине, «задумчивом и бледнеющем» в предчувствии всех тягот избраннического удела. Глухим безмолвием отвечает народ на торжество Ришелье в романе «Сен — Мар». Среди поздних поэм на этом сквозном мотиве основана «Смерть волка»: «И знай: все суетно, прекрасно лишь молчанье» (пер. Ю. Корнеева).

Поэтическая позиция Виньи во многом связана с этими философскими исходными посылками. Ее основа — романтическая символизация традиционного сюжетного мотива или конкретного события, особенно отчетливо выступающая по контрасту с плотной, зримой и осязаемой материей реальных обстоятельств, «окружающих» идею. Иногда пластическое воплощение ситуации вообще исчерпывает собою художественную идею всего стихотворения (например, «Купание римлянки»), предвосхищая поэтику парнасцев. Но в лучших поэмах Виньи на внешне объективированном фоне развивается действие, предельно скупое в событийном плане, но исполненное глубочайшего внутреннего драматизма, и свое разрешение оно получает в выразительной развязке, переводящей все в субъективный, глубоко лирический план. От эпики через драматизм к лирической символизации — таков поэтический канон Виньи в его лучших стихотворениях («Моисей», «Смерть волка», «Гефсиманский сад»), тяготеющих тем самым к некоему надвременному универсальному синтезу. Эта надвременность сознательна. Все бури романтической эпохи ведомы Виньи — в «Гефсиманском саде» он говорит о «буйстве смутных страстей, неистовствующих между летаргией и конвульсиями», и хотя «по сюжету» это отнесено ко всей судьбе человеческой, реминисценция из Шатобриана («смутные страсти») адресует нас прежде всего к романтической эпохе. Но Виньи хочет эти страсти видеть «обузданными» — как этикой «молчания», так и поэтикой дисциплинированной формы. Романтизм Виньи — самый строгий среди художественных миров французских романтиков.

Разумеется, речь идет о преобладающей тенденции, а не об абсолютном каноне. Романтизм как мироощущение слишком принципиально ориентирован на осмысление самых кардинальных противоречий бытия, чтобы стать искусством покоя и отрешения, даже и трагически — стоического. Так и у Виньи субъективная лирическая стихия часто, особенно с 30‑х годов, вырывается из — под контроля, из эпического каркаса — в поэме «Париж» (1831), в романе «Стелло» (1832), во многих поэмах его итогового поэтического цикла «Судьбы», вышедшего посмертно в 1864 г. («Хижина пастуха», «Бутылка в море», «Чистый дух»).

От проблемы «человек и мироздание», «человек и творец» Виньи переходит к проблеме «человек и история». Собственно, идея истории предполагалась уже и в замысле первого сборника, и историческое (а не только мифологическое) прошлое было непосредственной темой многих стихотворений («Тюрьма», «Снег», «Рог»). Уже там «земная» история представала как частный вариант всеобщей, космической трагичности человеческого удела; в связи с поэмой «Тюрьма» Виньи в своем дневнике выразил это в метафорическом образе толпы людей, которые, очнувшись от глубокого сна, обнаруживают себя заточенными в тюрьме.

Таким образом, общая концепция истории у раннего Виньи, в отличие от «историографов», пессимистична. Его исторический роман «Сен — Мар» (1826) в этом смысле внутренне полемичен по отношению к скоттовской традиции. Как и Скотт, Виньи строит свой роман вокруг образа отдельного человека, оказывающегося втянутым в водоворот исторических событий. Но в романах Скотта история, как правило, развивалась по пути прогресса к конечному благу человека, нации и человечества. В концепции же Виньи всякое прикосновение к истории пагубно для индивида, ибо оно ввергает его в бездну неразрешимых нравственных конфликтов и приводит к гибели. Идея «частного человека», маячившая на горизонте французской литературы еще с первых послереволюционных лет, здесь становится конституирующей в проблемном эпическом произведении.

Не случайно понятие истории для Виньи почти тождественно понятию политики; этот аспект — для истории все — таки частный — у Виньи оказывается доминирующим, причем и сама политика сводится к политиканству, цепи интриг. Подобное принципиальное неверие в этический смысл истории делает историзм Виньи, в отличие от скоттовского, гораздо более романтически субъективным. В историческом конфликте, изображенном в «Сен — Маре», нет правых сторон; есть игра честолюбий, государственно — политического (Ришелье, Людовик) или личного (Сен — Мар). По — романтически идеальный Сен — Мар тоже оказывается виновным с того момента, как вступает на поприще политической борьбы, ибо тем самым предает изначальную чистоту своей души.

Эта проблематика еще более заостряется в драме «Жена маршала д’Анкра» (1831). В «Сен — Маре» на стороне героя было все — таки его неизмеримое нравственное превосходство над Ришелье, выразившееся, в частности, и в его бескомпромиссном конечном признании собственной моральной вины. Во всей романтической драме Франции (у Гюго, у Дюма), как правило, сталкивались принципы добра и зла, воплощаемые в соответствующих главных персонажах. В «Жене маршала д’Анкра» схватываются в борьбе за место у трона две равно безнравственных придворных партии — «фаворит низверг фаворита». И если образ г-жи д’Анкр тем не менее озарен трагическим ореолом и, безусловно, претендует на читательское сочувствие, то этим эффектом драма обязана прежде всего тому, что героиня, прозревая в роковой для нее момент, отвергает всякую правомочность «фаворитского» суда над нею. Да, она не лучше своих палачей, она тоже «пала» в свое время, предав «простодушную» юность и став властолюбивой фавориткой, но не им ее судить. Именно в этот момент она обретает у Виньи статус трагической героини, своеобразное жертвенное величие и в соседстве с трогательным невольником любви и чести Сен — Маром поднимается уже в надысторический, надвременной ряд как символ индивидуальной судьбы, раздавленной неумолимым роковым «колесом истории».

В то же время нравственный аспект, неразрывно связанный с этой проблематикой, сообщает исторической концепции Виньи иного рода глубину и остроту. Прогресс в истории неприемлем для Виньи не сам по себе, а прежде всего из — за цены, которую предлагают за него такие «орудия» прогресса, как Ришелье. В сцене молитвы Ришелье в «Сен — Маре» кровавый кардинал как раз и претендует на то, чтобы господь на своем суде отделял «Армана де Ришелье» от «министра»: это министр на благо государства совершал злодеяния, о которых сожалел человек по имени Арман де Ришелье. Сожалел, но иначе не мог. Виньи восстает против кардинальской двойной бухгалтерии. Крайний нравственный ригоризм запрещает ему трезво взвешивать и исторические заслуги абсолютизма как принципа централизованной власти — позиция также по — романтически субъективная. Но знаменательно, что аристократ Виньи, по инерции «наследственности» еще полагающий в это время, что дворянское происхождение связывает его долгом верноподданничества, создает произведение, объективно идущее вразрез с официальной монархической идеологией Реставрации. Здесь особое значение приобретает образ безвольного и лживого Людовика, такого же венценосного предателя, как и король в «Трапписте».

Для выяснения окончательного отношения Виньи к идее исторического прогресса чрезвычайно важно также осознать то, что в своем протесте против жестокости кардинала и беспринципности монарха Виньи, преодолевая романтически — обреченное одиночество, апеллирует к народу как к союзнику. В момент своего триумфа Ришелье поверх раболепно склоненных голов придворных направляет взоры на темнеющие на площади массы народа и ждет, жаждет как последней санкции приветственного гула оттуда. Но санкции не дается, народ безмолвствует. Мирабо в свое время сказал: «Молчание народа — урок королю». Так и у Виньи — последнее слово в истории еще не произнесено. Победы королей, министров, фаворитов — не победы народа; эта мысль проходит и сквозь всю драму «Жена маршала д’Анкра» — в сюжетной линии, связанной с слесарем Пикаром и его ополчением; представление о народе как о высшем судии подспудно присутствует и в «Стелло» (в образе канонира Блеро), и в военных повестях цикла «Неволя и величие солдата» (1835), и в поздней поэме «Ванда».

Это представление для Виньи принципиально. Есть в нем, безусловно, и черты романтического образа «патриархального», «здорового», «крестьянского» народа, противопоставляемого городской «черни» («Сен — Мар»). Но уже в «Жене маршала д’Анкра» противопоставление знаменательным образом расширяется в притче Пикара о винном бочонке: в нем есть осадок внизу («чернь»), есть пена наверху (аристократия), но в середине — «доброе вино», оно и есть народ. Именно с ним и связывается представление Виньи о прогрессе в истории. «Человек проходит, но народ возрождается», — говорит Корнель в «Сен — Маре». «На многих своих страницах, и, может быть, не самых худших, история — это роман, автором которого является народ» — так говорит сам Виньи в предисловии 1829 г. к «Сен — Мару».

Эти настроения были в значительной мере стимулированы событиями Июльской революции, во время которых Виньи окончательно распрощался со своими прежними иллюзиями относительно долга служения королю; вскоре после революции он записал в дневнике: «Народ доказал, что не согласен терпеть дальше гнет духовенства и аристократии. Горе тому, кто не поймет его воли!» В это же время расширяется и классовое представление Виньи о народе: в поле его зрения входит и рабочий класс, угнетенный городской люд — в «Песне рабочих» (1829), в драме «Чаттертон» (1835).

Особое место в истории французского романтизма в эпоху Реставрации занимает раннее творчество Виктора Гюго (1802–1885). В первую очередь имя и деятельность Гюго стали к концу 20‑х годов символом торжества романтического движения во Франции. Его предисловие к драме «Кромвель» было воспринято как один из главных манифестов романтизма, его «Сенакль» объединил самых многообещающих молодых приверженцев нового движения (Виньи, Сент — Бёв, Готье, Мюссе, Дюма), представление его драмы «Эрнани» вошло в литературные анналы как окончательная победа романтизма. Огромный творческий дар, соединенный с поистине неиссякаемой энергией, сразу позволил Гюго наполнить современную французскую литературу гулом своего имени. Он начал чуть ли не одновременно со всех жанров: сборник его первых од (1822), пополнявшийся затем балладами, выдержал до 1828 г. четыре издания; предисловия к стихотворным сборникам и драме «Кромвель», литературно — критические статьи в основанном им в 1819 г. журнале «Conservateur littéraire» («Литературный консерватор») и других изданиях сделали его одним из самых известных теоретиков нового литературного движения; романами «Ган Исландец» (1823) и «Бюг — Жаргаль» (1826) он вступил на поприще прозы; с 1827 г., когда появился «Кромвель», он обращается к драматургии.

Между тем само по себе литературное творчество Гюго, и в частности на этом раннем этапе, в основе своей далеко не столь ортодоксально — романтично, каким оно представилось в общеромантическом окружении той поры. Классицистическая традиция в поэтическом мышлении Гюго гораздо более активна, чем у других его современников — романтиков; колебания между классицизмом и романтизмом в его теоретических высказываниях первой половины 20‑х годов — еще одно тому подтверждение. Но дело не просто в колебаниях только определяющейся теоретической мысли. Художественный опыт великой литературы «золотого века» с самого начала был властен над сознанием Гюго, созвучен его поэтической натуре. Понимая, как и его современники, невозможность консервирования этой традиции в изменившихся условиях, Гюго охотно открылся новым веяниям и, убежденно отстаивая их правомочность, следовал им и сам. Но традиционные комплексы — и идейные, и чисто формальные — у него сильны и органичны. Прежде всего это рационалистический фундамент самого поэтического вдохновения. Даже там, где Гюго внешне следует наиболее бурным тенденциям романтического века, он заковывает их в броню рационалистической логики. В предисловии к «Кромвелю» он отстаивает право на изображение контрастов в литературе — контрастов, мыслимых как символ радикальнейших противоречий бытия, его изначальной двойственности и разорванности. Но сколь четко выстроенными и организованными — на разных уровнях — предстают эти контрасты в самой художественной системе Гюго, начиная с «неистовых» его романов «Ган Исландец» и «Бюг — Жаргаль» и кончая поздним романом «Девяносто третий год». Романтизм Гюго прежде всего рационалистичен, это отличает его от других современных ему романтических систем.

Это связано — в более широком плане — с самим мировосприятием Гюго, с его представлением о месте художника в мире. Как и все романтики, Гюго убежден в мессианской роли художника — творца. Как и они, он видит несовершенство окружающего его реального мира. Но максималистский романтический бунт против основ миропорядка не привлекает Гюго; идея рокового противостояния индивида миру для него не органична, неразрешимость последовательно романтического «двоемирия» ему, в общем, чужда. Гюго сплошь и рядом показывает человеческие трагедии, но неспроста окружает их серией роковых случайностей и совпадений. Эти случайности лишь по видимости роковые. За ними стоит убеждение в великой неслучайности благого общего закона прогресса и совершенствования. Гюго в каждый момент знает, где в конкретном развитии человечества и общества допущен просчет, вызвавший трагедию, и как его можно исправить. Уже в своих критических выступлениях начала 20‑х годов он говорит о долге писателя «высказывать в занимательном произведении некую полезную истину» («О Вальтере Скотте», 1823), о том, что произведения писателя должны «приносить пользу» и «служить уроком для общества будущего» (предисловие к изданию од 1823 г.). Этим своим убеждениям Гюго остался верен до конца, и они прямо соединяют его творчество с традицией просветительской, хотя поначалу он в тех же критических статьях под влиянием своего раннего монархизма и отвергал «философов».

Сама всеохватность творчества Гюго, стремление подняться над литературными спорами момента и совместить открытость новым веяниям с верностью традиции — все это связано с желанием положить в основу своего романтизма не мироотрицание, а мироприятие. В предисловии к «Кромвелю» Гюго обстоятельно доказывал драматический характер искусства новой эпохи, а эпопею объявил достоянием античных времен; и его собственное творчество бурно драматично во всех жанрах, в том числе и лирических. Но над этим драматизмом возвышается чисто эпический стимул охватить все — и век, и мир; в этом смысле общее движение Гюго к роману — эпопее (начиная с «Собора Парижской богоматери») и к лиро — эпическим циклам («Возмездие», «Легенда веков», «Грозный год») закономерно. Романтизм Гюго эпичен в своей тенденции.

Это обнаруживалось уже в ранних одах и балладах Гюго. В одах особенно чувствуется традиция классицистической эпики. Уважение к авторитетам подкрепляется роялистской позицией молодого поэта: он радуется наступлению «порядка», говорит о революционных «сатурналиях анархизма и атеизма» с такой убежденностью, будто сам их пережил, воспевает вандейских повстанцев как мучеников монархической и религиозной идей («Киберон», «Девы Вандеи»). Этот роялизм, однако, на самом деле лишь юношеская поза, дань времени. Он носит такой же эстетический характер, как христианство Шатобриана; Гюго заявляет в 1822 г., что «история людей только тогда раскрывается во всей своей поэтичности, когда о ней судят с высоты монархических идей и религиозных верований».

От крайностей роялизма Гюго очень скоро отойдет, как и от классицистических единств. Но в само́м повороте Гюго к романтизму и его, так сказать, обращении с ним явственно проступает мечта о некоем более высоком искусстве, которое соединяло бы достоинства нового и старого. Ценя традиции прошлого, Гюго в то же время решительно отделяет себя от врагов романтизма. Для него право романтизма на существование столь же бесспорно, сколь и величие Корнеля или Буало. Яростные схватки литературных консерваторов и новаторов его с самого начала смущают — к громкому разрыву он не стремится; искусство может быть и классическим и романтическим, лишь бы оно было «истинным». Поэтому он восторгается и новым искусством — Шатобрианом, Ламартином, Скоттом, ему доставляет удовольствие отметить в статье о Ламартине в 1820 г., что Андре Шенье — романтик среди классиков, а Ламартин — классик среди романтиков. При этом Гюго приемлет романтизм в его полном объеме: прекрасно осознавая различия в идейных позициях Шатобриана и Байрона и даже сожалея на этом «роялистском» этапе, подобно Ламартину, о байроновском богоборчестве, он тем не менее восхищается обоими, подчеркивая, что они «вышли из одной колыбели» («О лорде Байроне», 1824).

В результате этот поэт классической выучки начинает энергично испытывать возможности романтической поэтики. Патетические оды очищаются от наиболее одиозных стилистических штампов классицизма. К одам добавляются баллады, часто на средневековые темы, с фантастическими мотивами, почерпнутыми из старинных легенд и народных поверий («Сильф», «Фея»). В связи с этим всплывает и кровная для романтизма мысль о бесприютности фантазии в земном прозаическом мире («К Трильби»). Романы «Бюг — Жаргаль» и «Ган Исландец» демонстрируют в самых крайних формах «готическую» и романтическую неистовость, существенную роль в них играет поэтика «местного колорита». Романтический экзотизм царит в сборнике стихотворений «Восточные мотивы» (1829). Поэт все решительней расшатывает формальный каркас классицистического стиха, увлеченно экспериментируя с ритмикой и строфикой, стремясь самим ритмом передать движение мысли и событий («Небесный огонь», «Джинны»). Кстати, именно в этом «освобождении» стиха — одно из самых плодотворных поэтических новшеств раннего Гюго: многие его стихи вольней и раскованней, чем у Ламартина и Виньи, и предваряют ритмическое богатство французской лирики на следующих этапах (Мюссе, Готье, зрелая лирика самого Гюго).

Наконец, в общем русле романтического движения находился и предпочтительный интерес Гюго к истории. И именно в этой сфере формируются основы мировоззрения писателя, его отношение к проблеме «человек и мир», «человек и история».

Как и у французских историографов этой поры, у Гюго преобладает оптимистический взгляд на историю как на процесс поступательного движения человечества. Даже выражая порой ужас перед неумолимым шагом истории, Гюго тут же снимает остроту проблемы, напоминая, что «хаос нужен был, чтоб мир воздвигнуть стройный», и подкрепляет эту надежду указанием на мессианскую роль поэта, вещающего народу об этой великой диалектике истории: «Он в вихре кружится, как буря, чужд покою // Ногою став на смерч, рукою // Поддерживая небосвод» («Завершение», 1828, пер. В. Левика).

В сознание писателя входит мысль о народе как о реальной силе истории. В «Бюг — Жаргале» это пока еще взбунтовавшаяся стихия, внушающая страх и трепет, но Гюго отмечает и то, что бунт вызван притеснениями, что жестокость является ответом на жестокость; еще явственней это звучит в «Гане Исландце» при изображении повстанцев — рудокопов. В «Восточных мотивах» многие стихи посвящены героической борьбе греческого народа против турецкого владычества.

Тема истории и тема народа наиболее широко сопрягаются друг с другом в романе «Собор Парижской богоматери» (1831). Конечно, доминирует здесь первая тема — тема исторического прогресса. Этот прогресс ведет не только к смене символического «каменного» языка архитектуры, воплощенного в соборе, и мертвого языка схоластики, воплощенного в бесплодной и иссушающей душу учености Клода Фролло, языком печатной буквы, книги, широкого и планомерного просвещения; он ведет и к пробуждению более гуманной морали, олицетворенной в образах «отверженных» — Эсмеральды и Квазимодо. Народ и здесь предстает еще как стихийная площадная масса — либо нейтральная (в начальной сцене), либо устрашающая своей «беззаконностью» (Гренгуар у трюанов). Во всяком случае, массу Гюго изображает на примере отверженной и отчаянной братии нищих. Однако в пока еще слепой активности тоже пробиваются идеи справедливости; сама ее «беззаконность» — своеобразная пародия на общественное беззаконие, коллективная насмешка над официальным правосудием (так прочитываются в общем контексте романа сцена официального суда над Квазимодо и сцена суда трюанов над Гренгуаром). А в сцене штурма собора эта стихийная сила движима уже и нравственным стимулом восстановления справедливости.

Путь Гюго в 20‑е годы — это путь осознания того, что мир, история и человек действительно полны глубочайших противоречий; что история не только «поэтична», но и трагична; что надежды на монархию и ее «порядок» столь же эфемерны, как надежды на классицистическую гармонию; что романтическое искусство с его острым ощущением разорванности бытия и в самом деле более современно. Но сама идея порядка и гармонии дорога для Гюго — как прочна его вера в преобразовательную миссию поэта, одновременно и романтическая и просветительская. И Гюго предпринимает попытку организовать гармонию в искусстве и в мире средствами романтическими. Он и берется прежде всего за идею драматического контраста, гротеска (предисловие к «Кромвелю») во всеоружии уверенности, что искусству лишь надобно овладеть этим взрывчатым материалом, коль скоро он приобрел такую настоятельность, и обратить его на всеобщее благо.

Отсюда и утрированно — эксцентрический характер контрастов в раннем творчестве Гюго. Мировое социальное и нравственное зло предстает у него явлением исключительным, экзотическим — оно неспроста и переносится в географически и исторически отдаленные сферы. Проблема человеческого страдания вверяется поэтике нечеловеческих страстей (Хабибра в «Бюг — Жаргале», Клод Фролло и Урсула в «Соборе») либо поэтике гротескного контраста (Квазимодо в «Соборе», Трибуле в драме «Король забавляется»), еще усиливаемого постоянным сюжетным приемом рокового совпадения или трагического недоразумения.

Все это связано и с ломкой общественно — политических взглядов Гюго в этот период. Демократизм и республиканизм, ассоциирующиеся ныне с целостным образом Гюго — писателя, в 20‑е годы для него еще только обрисовывались в перспективе, и шел он к ним от прямо противоположных принципов (пусть и юношески наивных, как сам он их впоследствии квалифицировал). Поэтому у него сейчас проблема народа тоже предстает по преимуществу эстетически — утрированной: это не просто «бедные», «сирые», «отверженные», это непременно среда асоциальная, парии, отщепенцы (трюаны в «Соборе», благородные изгои в драмах). Это пока еще народ, увиденный со стороны, свысока — как Париж в «Соборе», с птичьего полета. Лишь с 30‑х годов представление Гюго о народе будет приобретать все более конкретный социальный характер.

Романтизм периода Июльской монархии. Поздние Ламартин и Виньи. Гюго. Жорж Санд. Мюссе. Готье. Нерваль

А. В. Карельский

Июльская революция 1830 г. вскрыла весь анахронизм реставрационной социально — политической системы. Закономерность буржуазного развития Франции, осмыслявшаяся историографами и литераторами 20‑х годов, также получила окончательное подтверждение. Но буржуазный строй предстал не только как очередная ступень социального прогресса, но еще и как система новых и острых общественных противоречий. Раздвоился сам лозунг демократии: самоотверженный героизм народных масс во время революции, так впечатливший Стендаля, Виньи, Гюго, посеял было иллюзии о всенародном характере буржуазной демократии; но последовавшие рабочие восстания уже не оставили сомнений относительно того, что демократия для буржуа еще не есть демократия для трудового народа. Больше того, воцарилась именно первая «демократия», и наиболее радикальные максималисты романтизма расценили это как окончательное крушение альтруистического романтического мессианства, отождествив само понятие демократии с понятием буржуазной посредственности и бездуховности, эгоистической морали личного преуспевания любой ценой.

В результате раздваивается само отношение романтизма и к истории, и к современности. Приверженцы идеи исторического прогресса не сдают своих позиций, но логика послереволюционного социального развития заставляет их конкретизировать свой возвышенный исторический оптимизм и все решительней делать ставку на народ. Те же из романтиков, которые склонны были абсолютизировать именно буржуазный характер прогресса (во всем романтически — негативном смысле понятия «буржуазность»), все более отворачиваются от общественной практики, как необратимо буржуазной, и впервые в истории французского романтизма начинают оформлять для этого мироощущения статус абсолютной независимости и самодостаточности, подготавливая переход к эстетике и поэтике парнасцев.

Для судеб романтизма в 30–40‑е годы чрезвычайно важно и то, что он в этот период вступает в новую и очень специфическую литературную ситуацию сосуществования с реализмом. Начавший формироваться уже в 20‑х годах, реализм именно теперь входит в центр внимания, и опыт нового художественного метода создает сложную систему взаимных притяжений и отталкиваний. Если говорить о романтиках, то этот опыт стимулирует углубление социальной проблематики у «оптимистов» (Гюго, Жорж Санд, Ламартин) и психологического аналитизма у «скептиков» (Мюссе), интерес к «обстоятельствам» и к предметному миру у тех и других. Но в то же время бескомпромиссная аналитичность реализма, его «прозаизм» активизируют у романтиков своеобразную защитную реакцию, заставляют их тем энергичней отстаивать принцип «идеала», образца нравственного (Гюго, Жорж Санд) либо эстетического (Готье).

Философию исторического и социального оптимизма во французском романтизме этого периода представляют прежде всего писатели, вышедшие из школы 20‑х годов: Ламартин, Гюго, в некоторых итоговых поэмах «Судеб» и Виньи; из нового поколения романтиков на эту линию вступает Жорж Санд. Исторический оптимизм питается здесь в первую очередь верой в потенциальные силы народных масс, в принцип демократического равенства. Не случайно именно среди романтиков встречает столь живой отклик утопический социализм, чьи идеи, сформулированные еще в 20‑х годах, широко распространяются в 30‑е годы. Эти идеи станут существенным конституирующим элементом романов Жарж Санд 40‑х годов, войдут в позднее творчество Гюго и в массовую литературу (мелодрама Ф. Пиа, романы Э. Сю). Тема народа как влиятельной силы истории приобретает все большее значение и в историографии (Мишле). Показательны также движение в эти годы религиозных мировоззренческих систем к социальной идее (Ламенне, Леру) и сама популярность идей христианского социализма среди всех романтиков этой линии.

Следует оговориться, что обращение французских романтиков к народной теме покоилось на общих для всего романтизма идеалистических философских посылках; поэтому идеи диалектического и исторического материализма, также развивающиеся на этом этапе, встречают у них гораздо более сдержанную реакцию. Даже когда Жорж Санд сочувственно говорит о коммунизме, она имеет в виду, конечно, романтически — утопическую и отчетливо христианизованную «общинность». В принципе французский романтизм повторяет здесь общую для всего романтического сознания парадигму — движение от идеи индивидуалистической к идее народной. Однако эта последняя у французских романтиков в то же время существенно отличается от более ранних форм романтического патриархального «народничества», выразившихся, скажем, у гейдельбержцев в Германии или у лейкистов в Англии. Французское романтическое «народничество», формировавшееся на более позднем общественно — историческом этапе в окружении более зрелых социально — политических учений, приняло более конкретный характер: народ осознается здесь не только как некий эталон патриархальной нравственности, но и как действенная социальная сила, как надежда и оплот будущей, более справедливой общественно — политической системы.

Все это способствует новой активизации просветительских черт во французском романтизме. Идея просвещения — воспитания масс для выполнения их будущего предназначения лежит в основе творчества и Жорж Санд, и зрелого Гюго, и позднего Ламартина. Даже христианский характер романтического «социализма» не мешает его поборникам решительно разграничивать внутреннюю религиозность и официальную религию и чисто по — просветительски критиковать властолюбивые притязания последней: еретически звучат суждения о ней Ламенне, все более антидогматической становится концепция религии у Ламартина, поднимаясь до требования независимости государственной власти от церкви и невмешательства церкви в гражданские и политические дела (что впоследствии и послужило причиной включения произведений Ламартина в церковный индекс запрещенных книг). Народ в этих идейных системах, по сути, занимает такое же место, какое занимало буржуазное третье сословие в системах просветительских: утверждается его важная, исторически прогрессивная роль, отстаиваются его права и его место в социальном организме, прокламируется задача его воспитания. Параллели можно проследить вплоть до более частных уровней поэтики: моральное противопоставление благородных отверженцев монархам и аристократам в романтической драматургии Гюго типологически во многом повторяет на новой стадии поэтику конфликта мещанской драмы, а в «Рюи Блазе» (1838) прямо ставится вопрос о том, что умный и благородный плебей имеет большее право на управление государством, чем высокородные обладатели наследственных прав. Такова же в принципе и функция народных персонажей в романах Жорж Санд 40‑х годов.

Одним из наиболее знаменательных проявлений «социализации» романтизма после Июльской революции стала эволюция Ламартина. Он переходит к активной общественной деятельности, все более склоняясь к приципам демократизма и республиканизма. Безусловно, в конечном счете это были идеи демократии либерально — буржуазной. «Ламартин олицетворял иллюзию буржуазной республики в отношении самой себя, преувеличенное, фантастическое, восторженное представление, составленное ею о самой себе, ее грезу о своем собственном величии» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 5. С. 469). Бесперспективность этой позиции была осознана и самим Ламартином после его недолгого пребывания в 1848 г. во Временном республиканском правительстве и попыток удерживать равновесие «золотой середины». Но для литературной истории французского романтизма существенно отметить, что в 30‑е годы даже «серафический» Ламартин обращается к социальной идее.

Это обращение документируется в его публицистических (статья «О разумной политике») и поэтических выступлениях 1831 г. В «Оде о революциях» он рассматривает революции как вехи исторического прогресса, как естественные формы постоянного обновления человечества в его поступательном движении. Когда революционно — сатирический журнал Бартелеми «Немезида» выразил язвительное недоумение по поводу такого поворота в мировоззрении Ламартина и напомнил ему о религиозно — монархических одах его юности, Ламартин в своем стихотворном «Ответе Немезиде» с достоинством отстаивал не столько даже свое право на идейную эволюцию, сколько свое новое убеждение в социальной миссии поэта и поэзии, в невозможности и нравственной несостоятельности позиции возвышенного отрешения: «Никто не вправе петь, когда пылает Рим». Эти же мысли он высказывает и в статье «О судьбах поэзии» (1834).

В сфере собственно художественного творчества эта новая позиция поэта выражается и в его обращении к эпическим жанрам: в 30‑е годы он пишет лиро — эпические поэмы «Жослен» (1836) и «Падение ангела» (1838), в 40–50‑е годы — прозаические произведения («Грациелла», 1849; «Женевьева» и «Каменотес из Сен — Пуэна», 1851). Среди этих попыток нового, более широкого и «земного» поэтического выражения по меньшей мере «Жослен» принадлежит к числу художественных удач поэта. По — прежнему оставаясь верным христианской идее, Ламартин, вслед за Ламенне, акцентирует теперь в христианстве черты религии угнетенных и бедных, самоотверженному служению которым посвящает свою жизнь герой поэмы. Идея социального прогресса выражается в величественной притче о «Человеческом Караване» в 8‑й части поэмы, где революции объявляются выражением высшей провиденциальной воли, указывающей человечеству путь к прогрессу. Своеобразным доказательством этой идеи от противного предстает поэма «Падение ангела», где акцент переносится на критику ложных путей развития цивилизации и где в монументальных символических главах — «видениях» резко обличается тирания. Уже сама сюжетная модель нисхождения высшего существа на землю символически выражает характерное для романтической мысли движение от «надзвездных краев» в земной мир; но она и отчетливо соединяется с идеей любви — не только к конкретному земному существу, но и к людям вообще, т. е. с идеей принципиально альтруистической. Если в раннем романтизме Ламартина Гюго отмечал «очищение» земной страсти небесной любовью, то теперь происходит как бы обратный процесс, и «небесная» любовь освящается любовью земною. В более конкретной социальной форме сочувствие к людям труда, идея их просвещения выражается в поздней прозе Ламартина («Женевьева», «Каменотес из Сен — Пуэна»), хотя эти произведения и не относятся к числу его художественных побед.

В то же время расплывчато — религиозный характер социальных идей Ламартина лишает их твердой основы и постоянно возвращает поэта к идее романтического мессианства, а эта последняя влечет за собою и весь комплекс романтических же сомнений в мессианстве, комплекс одиночества и непонятости. Отсюда ноты трагического отчаяния в истории земных приключений и страданий Седара в «Падении ангела». Разочарование Ламартина в результатах своей политической деятельности в 40‑е годы усилило эти настроения, и не случайно, очевидно, среди самых поздних его произведений наиболее совершенной стала поэма «Виноградник и дом» (1857) — поэма снова лирическая, возрождающая изначально ламартиновскую тему душевного смятения и раздвоения. Оптимизм поэта переносится снова в космические сферы, питаясь чувством единства с вечной и прекрасной природой и надеждой на благую волю творца.

Идея социального и, конкретнее, демократического служения поэта все более входит в круг мировоззренческих представлений Гюго этих лет. Июльская революция обострила прежде всего его внимание к проблемам современности: еще в преддверии революции он пишет повесть «Последний день приговоренного к смерти» (1829), а в атмосфере общего революционного одушевления начинает «Дневник революционера 1830 года», пишет оду «Молодой Франции» (1830), «Гимн жертвам Июля» (1831). В первом послереволюционном сборнике своей лирики «Осенние листья» (1831) Гюго убежденно высказывает мысль о том, что лира поэта должна быть посвящена народу (стихотворение «Друзья, скажу еще два слова…»).

Конкретизируется само представление Гюго о народе: народ все более осознается как вершитель истории, как ее высшая инстанция («Размышления прохожего о королях» в «Осенних листьях»). Образ «отверженного» впервые предстает без характерного для раннего Гюго экзотизма в повести на современную тему «Клод Гё» (1834); «отверженность» героя объясняется конкретными социальными причинами — несправедливостью общественного строя.

Вся сложность этого перелома в мировоззрении Гюго особенно отчетливо отразилась в его драматургии: «Марион Делорм» (1829, поставлена в 1831 г.), «Эрнани» (1830), «Король забавляется» (1832), «Лукреция Борджиа» (1833), «Мария Тюдор» (1833), «Анджело, тиран Падуанский» (1835), «Рюи Блаз» (1838).

Театр Гюго должен был запечатлеть окончательный переход писателя к романтической поэтике как поэтике кардинальных противоречий бытия. Действительно, поэтическая структура драм Гюго основана на контрастах. Это и противопоставление злых и добрых натур (причем к первым принадлежат, как правило, сильные мира сего, а ко вторым — изгои, отверженные), и контрастность самой человеческой натуры. Здесь, в свою очередь, активно не только противоречие между внешней, навязанной обстоятельствами «отрицательной» ролью и внутренним благородством (Марион Делорм, Эрнани, Тисба в «Анджело»), но и трагическая раздвоенность человеческой натуры как таковой, схватка в ней «мрака» и «света» (Трибуле в драме «Король забавляется», Лукреция Борджиа). Гюго жаждет воплотить именно неоднозначность, двуликость бытия и человеческой души и делает это в романтически заостренной, символизированной форме.

Такая форма, с одной стороны, дает Гюго возможность развить своеобразный романтический психологизм, основанный на раскрытии за привычной, шаблонной маской неожиданных ракурсов и глубин; но, с другой стороны, связанная с этим поэтика совпадений, узнаваний и роковых случайностей несет с собой не только утрировку и увлечение контрастами ради них самих, но и тенденцию к известному нравственному релятивизму (образы Лукреции Борджиа, Анджело).

В этом калейдоскопе контрастов, однако, намечаются и контуры более глубоких, эпохальных противоречий. От пьесы к пьесе усиливается, приобретая социальный характер, тема неправедной, деспотической власти: за исключением предложенного в «Эрнани» образа прозревающего, осознающего свою историческую ответственность короля и образа бесхарактерного, хоть и снисходительного, Людовика XIII в «Марион Делорм», монархи в драмах Гюго жестоки и бесчеловечны, а если в них и раскрываются на миг какие — то человечные стороны, то лишь в сугубо личном плане, в сфере эгоистических и, по сути, тоже уже извращенных чувств (Лукреция Борджиа, Мария Тюдор). От этого эгоизма страдают не только положительные герои, чьи судьбы роковым образом пересеклись с судьбами жестоких владык, но и управляемые этими владыками народы и государства. Так расширяется антимонархическая тема, дополняясь темой страдающего народа, и этот народ у Гюго все более осознает свою силу и свое право («Мария Тюдор»), или, во всяком случае, это право решительно утверждает за ним положительный герой («Рюи Блаз»).

Движение Гюго к республиканизму и демократизму прослеживается и в его лирике — в сборниках «Осенние листья», «Песни сумерек» (1835), «Внутренние голоса» (1837), «Лучи и тени» (1840). Здесь, в лирических жанрах, оно естественным образом сопрягается с субъективным опытом поэта. Стихи на политические темы в этих сборниках существуют как бы на равных основаниях со стихами и общефилософского, и сугубо интимного содержания: все это предстает как панорама всеобъемлющей души, которой равно ведомы тайны космоса и человеческого сердца, вершины веры и бездны сомнения, «природы вечный гимн и вопль души людской» (пер. В. Левика). При этом противоречивость, трагичность бытия, заклинаемая поэтом снова и снова, не осознается им как причина для космического отчаяния. Напротив, он стремится снять, преодолеть этот трагизм в величественном порыве мироприятия, ибо «для всего есть место в мире этом», как говорит он в стихотворении «Взгляни на эту ветвь» из сборника «Осенние листья» (пер. Э. Линецкой). А в стихотворении «Несколько слов другому» из сборника «Созерцания» (1856), многие стихи которого относятся по времени создания к 40‑м годам, Гюго, отвечая на упреки недругов, оформляет эту мысль уже в гордом — и столь типичном для него — жесте отождествления себя с миром: «Все, что во мне корят, — мой век, любимый мною» (пер. А. Ахматовой). Кроме того, здесь достигает своей кульминации и романтическая идея избранничества поэта, отчетливо звучащая и во многих стихотворениях «Осенних листьев» («Однажды Атласу…», «Пан», «Презрение»), «Внутренних голосов» («О муза, подожди…») и других сборников.

Всеохватность намерения влияет и на самые частные элементы поэтики Гюго — лирика, выражаясь, с одной стороны, в излюбленном приеме контраста, а с другой — в постоянном перечислении, нагромождении образов, как контрастных, так и одноплановых. В принципе в каждом лирическом стихотворении Гюго заложена тенденция расшириться до пределов вселенной. Дар лиризма органически присущ поэту, он выражается в умении извлечь лирическую эмоцию из любого контакта с внешним миром и любого внутреннего душевного движения, и Гюго по праву заявлял о себе, что ему подвластны «все струны лиры». Но существенно здесь именно то, что это все струны. Сколь бы пронзительно — лирическими ни были отдельные мотивы поэзии Гюго, отдельные его стихи, в совокупности своей они создают могучий хор, то необъятное и по эффекту уже близкое к эпическому многоголосие, которое отличает эту поэзию как целое.

Сходную тенденцию к всеохватности — уже в пределах прозаических жанров — обнаруживает и романическое творчество Жорж Санд (1809–1876). Начав с романов интимно — психологических (и тем возродив традицию психологического романа, прервавшуюся в 20‑е годы), Жорж Санд уже в них стремится поставить индивидуальную судьбу в более широкий контекст. Так, в романе «Индиана» (1832) стремление женщины к свободе чувства становится символом протеста против всякой, в том числе и социальной, несвободы, утверждением права человека на свободное самоосуществление. Вообще ранние романы Жорж Санд строятся главным образом на руссоистской и романтической идее самоценности чувства, «голоса сердца» как самого верного проводника в дебрях и общественных, и чисто психологических сложностей. При этом в отдельных романах на переднем плане могут оказываться сугубо психологические коллизии; прежде всего это встреча в любовном чувстве двух трудносовместимых судеб, разделенных либо социальными перегородками («Валентина», 1832), либо резким несходством натур («Жак», 1834; «Мопра», 1837), и в решении этих проблем Жорж Санд оказывается весьма проницательным знатоком и аналитиком человеческой души. Но в совокупности эти романы уже создают в общих чертах и представление о психологическом тонусе всего современного общества.

Подхватив традицию раннеромантического психологизма, Жорж Санд перенесла вместе с нею в свое творчество и весь исходный комплекс романтических идей. Ее романы «Лелия» (1833), «Леоне Леони» (1834), «Ускок» (1839) резко отличаются от вышеназванных тем, что сугубо романтическая проблематика здесь главенствует, причем она предстает именно в ранних и потому для этого этапа уже и анахронических формах. Лелия бесконечно отдалилась от своих скромных современных сестер Индианы и Валентины и обрядилась в мрачные мизантропические одежды мужчин — скорбников начала века; атмосфера роковых злодейств с философической подкладкой царит в «Леоне Леони» и «Ускоке». Но, хотя престарелый автор «Рене» и нашел прочувствованные и лестные слова для «Лелии», весь этот комплекс романов, выражающих космическую богоборческую гордыню, непомерное одиночество и зловещую диалектику романтического имморализма, выглядел неорганичным в творчестве писательницы даже на этом раннем этапе. Гений Жорж Санд — конечно же насквозь романтический по природе — тут как бы смущается чрезмерной «обыденностью» своих первых опытов и с нажимом демонстрирует искушенность в «школе»; но подобные крайности школы ему все — таки чужды. Естественен для Жорж Санд именно тон, взятый в «Индиане», «Валентине», «Жаке»; знание жизни сердца, сочувствие к гонимым и страждущим, будь то в сугубо личном или социальном смысле, всеобъемлющая и ничем не смущаемая отзывчивость, активная мечта об идеальном человеке и человечестве — вот то, что подняло эту писательницу — при всей поспешности и случайности многих из бесчисленных написанных ею вещей — к вершинам духовной культуры века, сделало властительницей дум и заставляло даже самые скептические умы приносить ей — порой как бы и невольную — дань уважения и восхищения.

Альтруистическое морализаторское начало в творчестве Жорж Санд получает особый стимул с середины 30‑х годов, когда писательница начинает активно осваивать социально — реформаторскую идеологию своего времени. «Социализм» Жорж Санд, особенно на этом этапе, далек от классовой определенности, это сочувствие к бедным и угнетенным вообще, мечта о единении всех людей и сословий как противовес индивидуализму и эгоизму; оттого она откликается прежде всего на социализм христианский (Ламенне) и утопический (сенсимонизм). Проблематика сословного и классового неравенства ее еще пугает своей взрывчатостью («Андре», 1835), и она поначалу предпочитает ограничиваться сферой чувства, обращаясь прежде всего к теме любви, разрушающей сословные перегородки. Здесь единение, даже вопреки всем препонам, наиболее представимо для ее чувствительного сердца, ибо даже если умирают любящие (как в «Валентине»), не умирает их любовь, она остается неопровергнутым заветом. Обращение же к идее людского единения в более широком плане порождает пока расплывчатые и художественно неубедительные мистико — спиритуалистические видения в духе христианского социализма Ламенне («Спиридион», 1839).

Вообще спекулятивное мышление не было сильной стороной Жорж Санд — «Лелия» и «Спиридион» остались своего рода монументальными памятниками неплодотворному увлечению романтической и христианско — спиритуалистической философией. Но зато моральный аспект философских и идеологических учений — ту точку, где слова могут воплотиться в дела, где отвлеченная идея соприкасается с реальной жизненной практикой, — Жорж Санд чувствовала очень остро. Поэтому — то она и отошла очень скоро от романтического эгоцентризма. В её «Письмах путешественника» (1834–1837) и романах второй половины 30‑х и 40‑х годов индивидуализм предстает как роковой изъян души, губительный не только для других, но и для самого пораженного им человека («Мопра»; «Орас», 1842; «Лукреция Флориани», 1847). Писательница переделывает роман «Лелия», и во втором его издании (1839) эгоцентрическая позиция также подвергается сомнению. Судьбы героев Жорж Санд все больше приводятся в связь с общественными движениями прогрессивно — освободительного характера; такова роль карбонарской темы в романе «Симон» (1836), американского эпизода в жизни героя романа «Мопра».

И все большую весомость приобретает в романах писательницы тема народа. Народ предстает прежде всего как источник и залог морального обновления, как «самая здоровая сила в каждой нации». Таков образ мудрого крестьянина — философа Пасьянса в романе «Мопра», народные персонажи в романах «Симон», «Странствующий подмастерье» (1840), «Мельник из Анжибо» (1845), «Грех господина Антуана» (1845). Как правило, сюжеты в таких романах строятся на том, что мудрость людей из народа помогает героям — выходцам из более высоких классов — не только устроить свою личную судьбу, но и определить свое место в жизни вообще, привести свое существование в соответствие с возвышенными принципами гуманности и альтруизма. Даже самая кровная для романтиков тема — тема искусства — решительно соединяется с народной темой. Народ — основа и почва всякого подлинного искусства («Мозаичисты», 1837), и высший долг художника — сохранять эту связь с народными истоками («Консуэло», 1843). Народ — это «самое ценное сокровище» на земле, говорит один из героев романа «Жанна» (1844).

Жорж Санд поднимается и до признания права народа на вооруженную борьбу (тема восстания в «Орасе»), до осознания резкого и чреватого революционным взрывом классового расслоения в буржуазном обществе («Грех господина Антуана»). Однако подобный радикализм в постановке классовой проблемы вообще несвойствен мировоззрению писательницы: для нее это скорее логика современного общественного развития, и логика нежелательная, требующая разумного вмешательства и предотвращения. Заветная мечта Жорж Санд — примирение классов, социальная гармония. Но это и не просто расплывчатый либерализм; никогда это примирение не мыслится ею как осуществленное за счет народа, в ущерб его интересам; условие примирения всегда и прежде всего — народное благо и непременная гарантия законных народных прав.

Существенная роль просветительских элементов в мировоззрении и творчестве Жорж Санд, как и у Гюго, выражается не только в общих идеях просвещения народа и общества, в дидактически — воспитательной установке, но и в самой художественной структуре произведений. Если в отвлеченных рассуждениях писательницы и ее героев могут очень остро и проницательно ставиться вопросы межклассовых отношений, то в самих сюжетах романов, в их образной системе эти отношения, как правило, приподняты над реальным положением дел, идеализированы в просветительско — утопическом духе. Например, народные персонажи у Жорж Санд не только обладают естественным и безошибочным нравственным чувством, способностью глубоко любить и страдать, но и обнаруживают уже благоприобретенную в процессе самообразования, весьма высокую эстетическую и мыслительную культуру. Галерея таких образов была начата уже в «Валентине» (Бенедикт) и продолжена в образе Пасьянса, знающего Гомера, Данте, Тассо и Оссиана («Мопра»), в образе Пьера Гюгенена в «Странствующем подмастерье». В то же время, изображая блудных сынов и дочерей аристократии и буржуазии, Жорж Санд заставляет их мучительно тяготиться своим высоким положением, жаждать «опрощения», возвращения к патриархальному бытию; эта идейная тенденция лежит и в основе постоянной жорж — сандовской темы любви между мужчиной и женщиной, принадлежащими к разным сословиям. Тема «проклятия богатства», имеющая высокий нравственный и объективно резкий антибуржуазный смысл (как в «Грехе господина Антуана»), иной раз предстает уж совсем иллюзорно — наивной в своей утрированности, как в романе «Мельник из Анжибо», героиня которого считает себя вправе ответить на любовь неимущего человека лишь после того, как разорилась сама.

Наиболее естественным образ народа предстает у Жорж Санд в знаменитом цикле «беррийских» повестей («Чертово болото», 1846; «Франсуа — Найденыш», 1848; «Маленькая Фадетта», 1849). Хотя общая концепция и здесь отмечена явственными чертами руссоистской идилличности, изображение народных персонажей «в своей среде», отсутствие всяких «литературных» сюжетных наслоений, любовно воссозданная атмосфера народного быта, труда и нравов — все это придает каждой повести особую цельность и художественную убедительность.

Здесь сказалось и влияние опыта реалистической литературы. Именно отсюда идет тенденция к более аналитичному изображению буржуазного общества; критика его становится подчас весьма конкретной, как в социологических рассуждениях героев в романе «Грех господина Антуана». В предисловии к собранию сочинений 1842 г., полемизируя с «доводами консерваторов, что не следует говорить о болезни, если вы не нашли от нее лекарства», Жорж Санд, по сути, прибегает к художественной логике реализма с ее акцентом на «диагностике» болезней современного общества.

Но в основе своей творчество Жорж Санд остается, конечно, романтическим: во всяком случае, она сама охотней и чаще осознавала его таковым, ставя перед искусством задачу «поиска идеальной правды»; она вполне признавала за своими современниками — реалистами — Бальзаком, Флобером — право изображать людей «такими, какие они есть», но за собой решительно оставляла право изображать людей «такими, какими они должны быть».

Наряду с тенденцией к социальной действенности литературы, по — разному проявившейся в эти годы в творчестве Ламартина, Гюго и Жорж Санд, активизируется, как уже отмечалось, и иная тенденция — стремление противопоставить «святое» искусство процессу стабилизации буржуазных отношений, отделить их друг от друга резкой чертой. Промежуточную, колеблющуюся позицию между этими двумя направлениями занимает Виньи.

Пожалуй, наиболее ярким и искренним выражением такой противоречивости, принципиального внутреннего разлада стала поэма Виньи «Париж» (1831) — своеобразный поэтический итог размышлений над событиями Июльской революции, над новой общественной ситуацией и местом в ней самого поэта и искусства вообще. Первоначальная конкретность суждений Виньи о роли народа, о роялизме как «политическом суеверии» — суждений, высказанных непосредственно в революционные дни, — уступает место символически обобщенному образу расколовшегося, бурлящего мира, хаоса, в котором ничто еще не ясно, все в брожении, взаимоотрицании. Виньи не решается принять ни одну из рожденных в революции противоборствующих идеологических систем, и сама надежда на прогрессивное движение истории, на возможное обновление человечества воплощается теперь также в абстрактно — символическом образе «вездесущих саламандр» — превращений и возрождений в огненном котле.

Тем острее встает для Виньи вопрос об отношении искусства к жизни, к истории, к политике. Этот вопрос ставится теперь и конкретней и абстрактней одновременно. Конкретней в том смысле, что впервые у Виньи романтический индивид вообще (герой его ранних произведений) предстает как человек искусства — в романе «Стелло» (1832), в драме «Чаттертон» (1835), — причем чаттертоновская тема, варьируемая в обоих произведениях, приобретает резко антибуржуазные, а в драме, в эпизодах с рабочими, и еще более конкретно: антикапиталистические акценты. Но в целом трактовка темы «художник и общество» тяготеет у Виньи к романтически — абстрактной концепции непреодолимого двоемирия. Это главная мысль «Стелло». В трех эпизодах романа художник, поэт оказывается жертвой общества; взятый сам по себе, каждый эпизод оформлен как тяжкий обвинительный акт конкретной социальной системе: феодально — монархической (эпизод с Жильбером), буржуазной (эпизод с Чаттертоном), системе якобинского террора, толкуемой автором тоже как буржуазная (эпизод с Андре Шенье). Виньи резко порывает и с монархическими, и с буржуазными иллюзиями. Но в сумме эти эпизоды создают картину принципиальной бесприютности художника во всяком социуме, и художественным знаком этой всеобщности становится в книге сквозной образ Черного Доктора, скорбного «консультанта» и комментатора, надевающего стоически — бесстрастную и скептическую личину.

От разверзшейся перед ним бездны пессимизма Виньи, однако, стремится уберечь хотя бы одно: убеждение в нравственной силе искусства и альтруистическом долге художника — вопреки всему, назло даже логике скептицизма. О любви к людям говорят и умирающий Жильбер, и умирающий Чаттертон; о любви к ним говорит и страждущий Стелло. Романтическая концепция искусства здесь предстает в своем самом чистом выражении: любовь к человечеству вообще — и неприятие человечества современного как бесчувственной и бездуховной буржуазной «толпы»; мессианство — и принципиальное одиночество, обреченность.

Выход из этих противоречий Виньи видит в стоицизме, в «молчании» как залоге сохранения внутреннего благородства и возможного торжества гуманной идеи в будущем. Именно в 30‑е годы окончательно складывается у Виньи его идея скептического «нейтралитета» — но нейтралитета «вооруженного», всегда подразумевающего готовность встать на защиту истины и гуманности. Не случайно он после «Стелло» снова расширяет бытийный статус своего «молчаливого» героя — стоика: в цикле повестей «Неволя и величие солдата» (1835) это уже не художник, а воин, причем именно простой, безвестный солдат, признающий только одну «неволю» — «неволю» внутренне осознанного долга, но не рабство безвольной покорности (антинаполеоновская тема цикла).

Виньи замолчал надолго и сам: со второй половины 30‑х годов его публикации редки, эпизодичны, не столь принципиальны и широки по замыслу. Но, собранные после его смерти воедино в сборнике «Судьбы», разрозненные поэмы этих лет явили ту же обобщенность философского замысла. Итогом раздумий Виньи над судьбами человека и мира стало именно стоическое приятие бытия во всей его трагической противоречивости. Однако, снова отвлеченное от земной, современной почвы, приподнятое над нею в сферу философских символов и аллегорий, оно само стало лишь абстрактной идеей — романтической мечтой. Виньи отстаивает право на надежду, но он уповает лишь на вечных подвижников духа, на этих служителей и мучеников гуманистической идеи. И хотя трагические по тону поэмы «Судеб» («Смерть волка», «Гефсиманский сад», «Оракулы», «Гнев Самсона») сохраняют в полной мере прежний напряженный драматизм, «утешительные» поэмы («Бутылка в море» или «Чистый дух») не только трогают своей альтруистической верой вопреки всему, но и обнаруживают мало свойственную прежнему Виньи многоречивость и расплывчатость: мысль как бы лишается твердой опоры, и оптимистическая вера поддерживается лишь словесными заклинаниями.

Но если Виньи из того испытания современностью, которому подвергся романтизм на рубеже 20–30‑х годов, вынес хотя бы стоическую надежду, то для многих из младших романтиков это испытание оказалось роковым. Не успев осудить экзотизм и историзм литературы 20‑х годов и призвать к изображению современности, они ужаснулись явленному ею лицу, ее морали и практике «раздела добычи», и романтическую литературу потряс новый приступ «неистовости» — на этот раз современной, вместо прежней, «готической» и экзотической. На фоне романтических литературных побед конца 20‑х годов и больших ожиданий начала 30‑х могла, конечно, представиться совсем побочным и литераторски — экстравагантным явлением истерическая эскапада Жюля Жанена (романы «Мертвый осел и гильотированная женщина», 1829; «Исповедь», 1830) или Петрюса Бореля (сборник стихов «Рапсодии», 1831, и сборник «безнравственных рассказов» «Шампавер», 1833). К тому же бунтарская поза присуща была вообще «молодой Франции», и идея бунта могла равно покрывать поначалу и радикальный нигилизм Жанена, проклинающего историю и революцию (роман «Барнав», 1831), и искренне республиканскую ненависть к буржуазному строю, лежащую в основе анархического бунтарства «волкочеловека» Бореля. Но симптоматичность этой реакции отвращения уже гораздо более серьезно выразилась в трагическом накале антибуржуазной сатиры Огюста Барбье, соединившей революционный гражданский дух с предельным человеческим отчаянием. И эта чрезвычайно обостренная эмоциональная реакция сама по себе приводила бунтующую романтическую мысль на грань скепсиса.

Трагизм этой новой ситуации романтического сознания искренней всего запечатлел в своем творчестве Альфред де Мюссе (1810–1857). Мюссе по праву претендовал на имя «сына века». Он с самого начала обнаружил уверенное владение всеми выразительными регистрами романтической ars poetica: есть у него и пылкая, вплоть до неистовости, страсть, и яркий «местный колорит» (первый сборник поэм «Испанские и итальянские повести», 1829), и гордый байронический герой, и трагедия его гордыни и его одиночества (драматическая поэма «Уста и чаша», 1832; «Ролла», 1833); есть историческая тема (драма «Лоренцаччо», 1834); есть, наконец, вдохновенный, раскованный стих, легко и свободно поднявшийся над всеми «правилами» и уже не нуждающийся в обосновании.

Но нет у Мюссе той твердости оптимистической веры, того прогрессистского «идеализма», который поддерживал его учителей и старших собратьев. Войдя в кружок Гюго, он, как свидетельствует Сент — Бёв, сразу покорил всех талантом, красотой и юношеским беззаботным легкомыслием. А несколько позже обнаружилось, что за этой беззаботностью, за горделивой уверенностью таланта скрывается глубочайшая растерянность человека.

В романе «Исповедь сына века» (1836) заключена как бы формула эволюции мироощущения Мюссе, заставляющая и самые первые его творческие шаги рассматривать в особом свете. Сюжет романа принципиально интимен, речь идет о горькой и трудной любви двух людей, причем трудности проистекают исключительно от характера героя — окружение, «обстоятельства» в этой истории не играют существенной роли. Но знаменитое историко — публицистическое вступление к роману, эта величественная и скорбная увертюра, расширяет его атмосферу до пределов века, эпохи, создает широкий фон и фундамент. Частную трагедию опустошенной души Мюссе хочет видеть как закономерное «генетическое» следствие неблагополучия всего века, как символ.

Такой же трагедией «сына века» предстает в этом свете и весь творческий путь Мюссе. Ранние его поэмы можно воспринять и как стилизацию, как талантливые упражнения на традиционные, почти тривиальные темы романтизма. Но уже в них обнаруживается весьма знаменательная черта: они в принципе тоже очень интимны, вихри неистовых страстей бушуют вокруг одного центра — вокруг чьей — либо любовной измены, обманутого чувства, нарушенного доверия. Впоследствии страсти смягчатся, спустятся на «нормальный» уровень, даже на уровень комедии, но тема эта останется одной из главных.

Мюссе начинает с образа и судьбы «частного» человека — и это принципиально. Его герой, отрешенный от всех более широких уз, видит в любви, в сердечной — а не общественной! — вере единственную опору и за обман ее мстит, от крушения ее гибнет. «Любовью не шутят» — так назвал Мюссе в 1834 г. одну из первых своих пьес — «пословиц», комедию с неожиданно трагическим концом, и эта вера в немудрящую правоту пословицы, «общего места» для Мюссе тоже принципиальна. Возвышенно — философическим «идеальным» построениям других романтиков он противопоставляет простую истину «банальностей» и единственно на ней пытается теперь основать человеческое существование. Это особенно заметно именно в драматургии Мюссе. На театре — в этой, казалось бы, цитадели романтического вселенского драматизма — Мюссе всю патетику страстей либо переключает в сугубо «приватный» план («Андреа дель Сарто», 1833), либо подвергает ироническому снижению («Венецианская ночь», 1830), либо отказывается от всякой патетики вообще и обращается к жанру комедии, которая, в свою очередь, предстает у него либо чисто лирической («Фантазио», 1834), либо психологической («Подсвечник», 1835), либо соединяет в себе черты комедии и психологической драмы («Прихоти Марианны», 1833). Обыденности проблематики соответствуют и иронически — символическая назидательность заголовков — пословиц («Любовью не шутят»; «Ни в чем не надо зарекаться», 1836), и противопоставляемое романтической торжественной зрелищности демонстративное обозначение своих пьес как «театра в кресле», т. е. для чтения.

Мюссе, таким образом, сразу противополагает свою систему общему потоку романтического движения, и это незамедлительно сказывается и на его литературной позиции. Этот типичный романтик (во всяком случае, в 30‑е годы) с самого начала позволяет себе высмеивать романтические святыни как клише, как позу. Впервые с Мюссе в систему французского романтизма входит романтическая ирония — во всех ее ипостасях. Это прежде всего ирония над самим романтизмом: битвы романтиков с классиками предстают у Мюссе как бури в стакане воды, как сражения из — за эпитетов и рифм, как литературная забава, далекая от подлинной жизни и от истинных забот искусства. В поэме «Мардош» (1829) дерзкая ирония над романтическим возвышенным парением вспыхивает чисто гофмановским огнем: «Вечерней дымке рады, // Коты на чердаках заводят серенады //, А господин Гюго глядит, как меркнет Феб» (пер. В. Давиденковой). В «Тайных мыслях Рафаэля, французского дворянина» (1831) наряду с «розовыми выбритыми классиками» достается и «сумрачным бородатым романтикам», носящимся «во мгле средневековья», — их схоластическим спорам Мюссе противопоставляет символическое содружество гениев всех веков: и Расина, и Шекспира, и Буало. В посвящении к драматической поэме «Уста и чаша» ирония жалит и «мечтателей слезливых, твердящих о ночах, озерах, лодках, ивах» — строки, которых так и не смог простить поэту Ламартин. Развернутая пародия на романтизм содержится в «Письмах Дюпюи и Котоне» (1836–1837), в «Истории белого дрозда» (1842).

Помимо этого романтическая ирония для Мюссе — это еще и ощущение искусства как вдохновенной игры, наслаждение самим процессом поэтического творчества. Такова роль лирических отступлений, захлестывающих и подавляющих романтический сюжет, как это происходит в «Мардоше» и особенно в поэме «Намуна» (1832); такова роль увлеченного внесюжетного острословия в комедии «Фантазио».

Но за этой иронической бравадой скрывается глубочайшее смятение души, разочаровавшейся в возвышенных идеалах романтизма. Поэтому наряду с задорным осмеянием в творчестве Мюссе параллельно (а иной раз и в рамках одного и того же произведения, как в «Устах и чаше») идет и другая линия — линия трагического расчета с идеологией романтизма. Трагизм этот сам по себе тоже чисто романтического происхождения: поэт осознает бесплодность романтического эгоцентризма и в то же время невозможность плодотворной активности вовне; альтруистический долг человека перед другими людьми разбивается об их непонимание, и тогда завет «служения людям» предстает уже как тягостная обязанность «торговать собой». В форме лирической медитации эта проблематика осмысляется в поэме «Бесплодные желания» (1830), в форме философической притчи — в «Устах и чаше». Историческая драма «Лоренцаччо» переводит проблему в социальный план: бунт против тирании хотя и не подвергается сомнению в моральном плане, но зато предстает абсолютно бесперспективным в плане практическом. И это не только потому, что герой выбирает крайне анархическую, уже, по сути, извращенную форму борьбы, но еще и потому, что сама республиканская идея давно уже стала фразой даже у ее «организованных» поборников, думающих на самом деле лишь о собственных интересах. Трезвое понимание ситуации проявляет народ — но он отстранен от влияния на ход исторических событий, он бессилен. Этот крайний пессимизм относительно перспектив социального переустройства подразумевает, конечно, не только Флоренцию XVI в., но и современность.

Так замыкается для Мюссе круг, и снова возникает образ опустошенного «сына века» — прямого потомка первых романтических скорбников. Преодоление этого трагизма в этическом плане Мюссе и ищет в самоограничении сферой частной жизни, культе любви и дружбы, посильной защите этих изначальных ценностей и от притязаний внешнего мира, и от внутренней язвы душевного разлада. Но романтический круг замыкается и здесь — Мюссе все больше склоняется к религиозной идее, идее христианского милосердия. Эти настроения отчетливо звучат в «Устах и чаше», в концовке «Исповеди сына века», прямо декларируются в поэтическом послании к Ламартину (1836).

Но зато сосредоточение на внутреннем мире души одарило поэзию Мюссе достоинством глубокого психологизма. Он с самого начала проявляется в его лирике — то задорно — чувственной, то печальной, но всегда очень конкретной в передаче «сиюминутного» эмоционального состояния, в «реализме воображения и страсти» (А. Пейр). И если во многих стихах психологизм предстает демонстративно интимным, в философском отношении «программно» непритязательным, то в великолепном ансамбле «Ночей» (1835–1837) он поднимается до вершин лирико — философского монументализма: здесь в полных глубочайшего драматизма диалогах с Музой равно раскрываются душа художника и душа человека. В этих поэмах «века» как такового нет; но есть пронзительно искренний самоанализ артистической и любящей души, мужественно приемлющей и любовное страдание, ибо оно очеловечивает и возвышает ее, и муку творчества, ибо оно все — таки есть самоотдача, служение если и не конкретному обществу, то человечеству, людям (знаменитый образ пеликана в «Майской ночи» — символ поэта, пишущего кровью собственного сердца).

Аналитический психологизм отличает и драматургию Мюссе, и лучшие его прозаические произведения — «Исповедь сына века», новеллы «Эммелина» (1837), «Фредерик и Бернеретта» (1838), «Марго» (1838), «Мими Пенсон» (1843). И показательно, что Мюссе в своей прозе не только тяготеет к изображению современности (хотя также ограниченной преимущественно «частным» кругом), но и все больше склоняется к демократизму мировоззрения; его героини — простолюдинки (Бернеретта, Марго, Мими) приближаются к жорж — сандовским героиням — но без того явственного налета сентиментальной идеализации, который часто был присущ народным персонажам писательницы.

В общем итоге наследие Мюссе в истории французского романтизма предстает знаменательно двуликим. С одной стороны, оно — одно из наиболее полных и чистых выражений последовательного романтизма в «общеевропейском», типологическом смысле; с другой стороны, аналитический психологизм в изображении современного человека сближает зрелого Мюссе с реализмом.

Воплотившаяся в творчестве Мюссе тенденция к «приватизации» романтизма оказалась одной из самых характерных в литературе 30‑х годов. Именно в эти годы переиздается и как бы заново прочитывается «Оберман» Сенанкура, с интимной проблематики начинает и Жорж Санд. Непритязательным, но поразительно искренним и естественным лиризмом единичной души отмечена поэзия Марселины Деборд — Вальмор (сборники стихов «Плачи», 1833; «Бедные цветы», 1839). На этой линии расположено и художественное творчество Сент — Бёва — сборники стихов «Жизнь, стихи и размышления Жозефа Делорма» (1829), «Утешения» (1830), «Августовские мысли» (1837), роман «Сладострастие» (1834). Еще в большей степени, чем у Мюссе, в лирике Сент — Бёва «частная» психология отграничивается от социальной повседневности, внушающей лирическому герою лишь отвращение и отчаяние; она окружается здесь еще и подчеркнуто прозаическими реалиями быта и совсем уж избегает всяких «высоких» обобщений.

Показательно, что такую художественную позицию занимает Сент — Бёв, проницательный аналитик литературы, положивший во Франции начало литературной критике, основанной на историческом рассмотрении явлений духовной культуры. Характерная для французской художественной мысли этого периода напряженная диалектика объективного и субъективного по — своему преломляется и в критическом методе Сент — Бёва, в котором стремление к объективности выражается в историзме, в отрицании надвременных эстетических канонов, в широте оценочного суждения, а субъективная тенденция — в повышенном внимании к личности художника, к неповторимой самоценности его таланта, определяемой не только исторической эпохой, но и индивидуальной судьбой, биографией. В этом историко — литературная ценность его пространных обозрений французской духовной культуры прошлых эпох и современности («Французская поэзия и театр XVI в.», 1828; «Литературно — критические портреты», 1832–1839; «История Пор — Рояля», 1840–1859; «Беседы по понедельникам», 1851–1862, и др.). В собственно же художественном его творчестве эта субъективная тенденция проявляется особенно последовательно, и она тоже коренится прежде всего в растущем неприятии буржуазного века, который в теоретических рассуждениях Сент — Бёва предстает как век угрожающей коммерциализации и профанации искусства (статьи «Меркантилизм в литературе», 1839; «Несколько истин о положении в литературе», 1843).

Еще более радикальные выводы из общего разочарования в буржуазной современности делает в своей эстетической теории и художественной практике Теофиль Готье (1811–1872). Он приобрел во французской литературе ранг основоположника принципа «искусства для искусства», одного из мэтров будущей так называемой «Парнасской школы», он этого ранга добивался и им дорожил. Его предисловие к роману «Мадемуазель де Мопен» (1835) дает предельно резкие формулировки этого принципа, отрицает в самой категорической, вызывающей форме какие бы то ни было притязания искусства на социальную роль. Да и в самом творчестве Готье принципы «чистого искусства» весьма действенны.

Однако «парнасец» Готье рожден романтизмом, кровно с ним связан и только его судьбою может быть объяснен. Как Мюссе и другие поэты этого поколения, он тоже обескуражен установлением царства «лавочников» вместо царства свободы и братства. Но отличие его позиции в том, что горечь он стремится не подпускать к своему сердцу. Правда, отзвуки романтического скорбничества явственно слышатся в его стихах 30‑х годов («Париж», «Сосна Ланд»); он с присущей ему язвительной четкостью обличает буржуазный век, наложивший на людской род «проклятье подлости» (сонет «Быть с веком наравне невыносимо доле»); проклятье это он считает неизгладимым и, воскрешая ламартиновский символический образ «Человеческого Каравана», вере в прогресс противопоставляет убеждение, что путь человеческий ведет лишь к смерти, небытию («Караван»).

Но, как бы формально совершенны ни были многие из этих стихов, в них уже не чувствуется той выстраданности, которой пронизаны сходные размышления Мюссе, даже когда Готье прямо варьирует мысль Мюссе о поэте, пишущем кровью сердца («Сосна Ланд»). Поэтому гораздо более характерна для него — в отношении к буржуазному «веку подлости» — реакция не возмущения, а отвращения — во всех смыслах: и психологическом, и изначально — буквальном («отвернуться» от века). Но в этом отношении он черпает и особую силу. Философский идейный мир его поэзии неширок; да Готье и принципиально возражал против возвышенных философских спекуляций, как либо бесплодных, либо фальшивых, поскольку всегда таящих в себе «утилитарный» смысл, и там, где он по инерции к ним обращался, он не столь оригинален (как в приводившихся выше примерах). Но в той сфере, которую он для себя избирает, он чувствует себя полновластным хозяином, и там он действительно может многое. Это сфера художественных форм.

Освободив искусство от «утилитарных» задач, Готье широко распахивает двери для свободы поэтической фантазии. Поначалу это была свобода романтико — иронического образца. Как и Мюссе, ранний Готье остроумно высмеивает своих собратьев — романтиков (цикл рассказов «Молодые французы», 1833); это не мешает ему тут же писать пространные поэмы и романы на романтические сюжеты («Альбертюс», 1832; «Мадемуазель де Мопен», 1835–1836; «Комедия смерти», 1838); но в разработке этих сюжетов постоянно сквозит ирония. Подобная круговерть иронии отвечает ее «немецкому» идеалу, и не случайно Готье увлекается идеями немецкого романтизма и творчеством Гофмана. Отсюда приходят в его поэзию и прозу и фантастика (повести «Ножка мумии» 1840; «Аррия Марцелла», 1852), и восприятие жизни как театра, игры («Мадемуазель де Мопен»). Все это стимулирует его программу «неутилитарного» искусства, придает остроту его противопоставлению художника и филистера. Этот последний аспект романтического двоемирия получает свое наиболее яркое воплощение в романтической литературе Франции именно в творчестве Готье (хотя, стоит снова подчеркнуть, без того трагического подтекста, который свойствен двоемирию, например, у Гофмана).

Но наиболее оригинален Готье там, где он, оставляя и романтическую философскую диалектику, и романтическую художественную игру, обращается к своему идеалу «вечного» искусства — вечного не только в эмоционально — оценочном плане («святое» искусство и т. д.), но и в том смысле, какой Готье вложил в это слово в программном своем стихотворении «Искусство» (1857): «но замысла запал влагайте в бессмертный матерьял» (пер. А. Эфрон). «Бессмертный матерьял» для Готье — это прежде всего строительный материал искусства: слово, звук, мрамор, — это сама форма, освобожденная от «привходящих» наслоений абстрактных идей и расплывчатых эмоций. По сути, это идеал искусства предметного, предельно объективированного, если и движимого эмоцией, то лишь одной — чувством наслаждения от своего господства над «матерьялом».

Эта тенденция проявлялась уже во многих ранних стихах Готье («Пейзаж», «Поле битвы», «Стена», «Грот»). Они не просто описательны, а, если точнее сказать, именно «предметны», ибо описание здесь неаморфно, детали строго отобраны и подчинены определенной художественной задаче. В полной мере это качество поэзии Готье выражается в его зрелых сборниках стихов — в «Испании» (1845) и знаменитых «Эмалях и камеях» (1852). Здесь «объективность» предстает прежде всего как виртуозная живописность и пластичность изображения. С тематической точки зрения эта поэзия традиционно романтична: прославление природы, любви, искусства, противопоставление искусства прозе жизни и течению времени и т. д. Но она уже и выходит за рамки собственно романтической традиции — именно благодаря своей очищенной предметности. Возникает характерный для поэзии Готье парадокс: по отточенности формы эти стихи могут произвести впечатление бесстрастного артистизма, но в то же время чувственная зримость и осязаемость образов сообщает им качество реальности, теплое дыхание жизни. А вместе с этим приходит и ощущение радости бытия во всей его полноте, новый оптимизм. Он выражается и в постоянном противопоставлении чувственного, языческого мира античности спиритуалистически — аскетическому миру христианства («Костры и могилы», «Поэма женщины» в «Эмалях и камеях»).

Все это определяет особое место Готье во французском романтизме. Если Мюссе на руинах романтической веры создал мир углубленного лирического психологизма, то Готье воздвигал на них памятники красоте материального, чувственно воспринимаемого мира. И здесь он тоже по — своему соприкасается с поэтикой реализма — в то время как его живописно — пластические опыты предваряют импрессионизм, а там, где он к этим опытам добавляет еще и эксперименты с музыкальной стороной стиха (например, «Вариации на тему «Венецианского карнавала»» или «Мажорно — белая симфония»), он прямо предвосхищает символическую поэтику «соответствий».

В итоге «чистое искусство» Готье предстает глубоко противоречивым. Оно оказывается вовсе не столь уж бесстрастным и «незаинтересованным», как он объявлял вначале в пылу полемики с «лавочниками» и «утилитаристами». Да он и сам внес потом существенную коррективу в свою теорию «чистого искусства», когда в 1847 г. в статье «О прекрасном в искусстве» сказал, что художник конечно же человек и не может не отражать в своем творчестве «убеждения и предрассудки» своего времени, но он должен делать это при условии, что «искусство будет для него целью, а не средством»; ни форма не может существовать без идеи, ни идея без формы. Преодолевая полемические крайности, Готье шел, таким образом, не к принципиальной «бесстрастности», а к требованию совершенной формы как непременного условия ценности искусства, в том числе и общественной его ценности, — требованию, на котором настаивал в эти годы и Флобер.

Гораздо более последовательный разрыв с объективной реальностью осуществляет в своем поэтическом творчестве Жерар де Нерваль (1808–1865). Сами названия программных сборников обоих поэтов символично — контрастны: если у Готье это «Эмали и камеи», то у Нерваля это «Химеры». Романтическое противопоставление мечты и реальности не только приобретает у него наиболее радикальные формы, но и отчетливо тяготеет к герметизму, к принципу абсолютного самовыражения, решительного исключения всякого адресата из круга поэтических намерений автора. О сборнике сонетов «Химеры» Нерваль сказал, что эти стихи «утратили бы всю свою прелесть при истолковании — если бы оно вообще было возможно». И действительно, в тенденции Нерваль — первым из французских поэтов — стремился к ограничению своего творчества кругом сугубо личного эмоционального и интеллектуального опыта, не подразумевающего никакой ответной реакции, никакого резонанса вовне. Это особенно обнаруживается в поздней поэзии Нерваля и, в частности, в «Химерах», где символическая образность чаще всего принципиально темна и рассчитана лишь на воссоздание определенной эмоциональной атмосферы посредством многозначных ассоциаций, формул скорее заклинательных, чем коммуникативно — выразительных («Обездоленный», «Мирто», «Антэрос»).

Но сама эта эмоциональная атмосфера тоже основана на романтическом мироощущении, только доведенном до крайней степени субъективности. И тут существеннейшую роль сыграл для Нерваля опыт немецкого философского идеализма и литературы немецкого романтизма, причем тоже преимущественно начального, «иенского» образца. Нерваль в этом смысле — наиболее «германский» из всех французских поэтов его поколения, и он сам это подчеркивал, говоря, что «старая Германия — наша общая мать».

В то же время внутренняя логика нервалевского романтизма основана на тех же посылках, что и у всех французских романтиков «скептического» направления. Об этом свидетельствуют объединенные в сборнике «Маленькие оды» (1852) стихотворения, создававшиеся с конца 20‑х до начала 50‑х годов и варьирующие в разных регистрах обостренное переживание романтического двоемирия («Знать и лакеи», «Дума о Байроне», «Черная точка»). Наиболее значительные произведения Нерваля в жанре художественной прозы — цикл повестей 1853–1855 гг. с «женскими» названиями и с единым внутренним замыслом («Октавия», «Изида», «Пандора», «Аврелия» и др.) — открывается повестью «Сильвия» (1853), самой конкретной из всех, и, точно так же как Мюссе, поэт не только предваряет эту свою «исповедь» обзором «странной эпохи», в которой жило его поколение, но и обобщает ее черты в том же духе, лишь еще более радикально — уже как Готье. В эту «эпоху упадка» он видит для поэта единственный выход в том, чтобы удалиться в «башню из слоновой кости», «подальше от толпы». И если Мюссе еще уповал на земную любовь, то Нерваль и любовное переживание возносит до небесных и мистических высот, переводит на статус «платонического парадокса».

Это стремление к трансценденции реального жизненного опыта — доминанта всей мировоззренческой и поэтической эволюции Нерваля. Уже в его стихах 30‑х годов романтическая тема тоски по прошлому соединяется с темой предсуществования и перевоплощения душ («Фантазия», 1832), а у позднего Нерваля демонстративно размываются грани между прошлым, настоящим и будущим — совсем в духе новалисовской мистической космогонии. Горечь от сознания невозвратимости прошлого снимается тем, что изначально обращенная к прошлому мечта расширяется до универсальных пределов, утверждается как особый и более совершенный модус бытия вообще: «Мечта — это другая жизнь, в которой нам раскрывается мир Духа». В поэтической структуре «женских» повестей это стремление заменить реальный мир миром мечты совершенно отчетливо — причем сугубо индивидуальное (а в случае с Нервалем еще и болезненное) состояние грезящей души также возводится в ранг всеобщего бытийного закона. Жажда чисто религиозного самоутешения, неизбежная на этом пути, трансформируется в мечту о некой универсальной метарелигии: христианство одно уже не в силах излечить тоску, разросшуюся до космических размеров, поэтому от традиционных для романтизма сомнений в теодицее (поэма «Христос в Гефсиманском саду» в «Химерах») Нерваль идет к идее слияния спиритуалистического христианского культа с чувственным языческим, а затем вовлекает в этот космический круг и восточные религии; образы реальных женщин, оставивших горький или радостный след в жизни поэта, сливаются с образами культовых богинь, будь то Астарта, Артемида или Мария, — они тоже соединяются в единый образ всеобъемлющей мистической любви («Изида», «Аврелия», сонеты «Химер»).

В результате художественный мир Нерваля предстает как эзотерический образ некоего нового индивидуального космоса — хаоса. Специфически романтический парадокс в том, что Нерваль настаивает на общезначимости этого мира. В повестях он прекрасно отдает себе отчет в том, что рассказывает порой о болезненных видениях (болезненных в прямом, клиническом смысле — периода пребывания его в психиатрических лечебницах), но он видит в этом свой «долг» перед людьми, и он ищет в этих видениях возможности некоего обновления для всего человечества («Аврелия»). Крайний эзотеризм уживается здесь с романтическим мессианством.

В своем романтическом радикализме Нерваль был не одинок — на той же линии, например, расположены творческие поиски Мориса де Герена, чья написанная лирической прозой поэма «Кентавр» (1840) также движима идеей растворения индивидуальной души в космосе. Французский романтизм в этих своих проявлениях непосредственно подготавливает многие существенные черты символистской поэтики и вообще философии декаданса конца века.

Демократическая и революционная поэзия. Беранже. Барбье. Моро

Ю. И. Данилин

Традиции передовой поэзии периода Великой французской революции заглохли в годы Первой империи, поскольку Наполеон преследовал всякое свободомыслие, особенно отголоски якобинства, и поставил деятельность писателей под контроль министерства полиции. Мари — Жозефу Шенье пришлось отказаться от поэзии, а поэт — республиканец Теодор Дезорг умер в тюрьме.

Протест против реакционного курса Реставрации вызвал новый подъем оппозиционной поэзии самых разных оттенков. На первых порах она развивалась как отражение униженного и негодующего национального чувства. Заглавие книги молодого поэта Казимира Делавиня (1793–1843) «Мессенские стихотворения» (1818) напоминало об унижении Мессены в борьбе со Спартой. Поэт горячо славил не только освободительную борьбу Древней Греции, но главным образом Францию, ее патриотические традиции, оплакивал поражение французского оружия при Ватерлоо. Книга вышла в ту пору, когда землю Франции еще топтали интервенты, — отсюда ее успех.

Много беспокойства доставили правящим кругам Реставрации патриотические песни поэта — бонапартиста Эмиля Дебро (1798–1831), одного из первых во Франции создателей наполеоновской легенды. Песни Дебро («Колонна», «Солдат», «Ты помнишь ли?» и др.) поэтизировали Наполеона, места его сражений, его сподвижников — офицеров и солдат. Упоминать имя Наполеона в печати до его смерти в 1821 г. было запрещено — и песни эти ходили по рукам, не только навлекая на автора судебные преследования, но и стяжав ему популярность среди бонапартистов и в народной массе; изданы были они полностью лишь в 1833 г. стараниями Беранже, уважавшего и любившего этого песенника — патриота.

Крупнейшим явлением революционной поэзии периода Реставрации явилось творчество Пьера — Жана Беранже (1780–1857). Выходец из демократических слоев, он был современником войн революции, мужественно противостоявшей полчищам интервентов, и на всю жизнь сохранил пылкий патриотизм тех лет, который, по его словам, стал «величайшей… единственной страстью» его жизни.

Первым своим песням, слагавшимся около 1800 г., Беранже сначала не придавал значения, но затем понял, что они отвечают глубоким требованиям его «музы, вполне современной и совершенно французской». Поэт стал одним из зачинателей критического реализма XIX в. и недаром так был ценим Бальзаком, Стендалем и Мериме.

Беранже многим обязан великим мастерам классицизма XVII в. Корнелю и Расину. Из их школы он вынес представление о том, что «простое — необходимый элемент возвышенного». Но еще более высоко ставил он Мольера и баснописца Лафонтена. К числу любимейших его писателей принадлежали также Рабле, Аристофан и Ювенал.

Но от эпигонов классицизма молодого поэта отталкивала их безучастность к современной французской действительности, их монархизм, привязанность к мифологической образности, а также салонно — аристократический, словно отцеженный, язык, полный чопорных и жеманных перифраз. Сам Беранже не раз подчеркивал, что своими убеждениями обязан прежде всего «народному инстинкту», и именно этот «инстинкт» утверждал его в желании работать прежде всего над жанром исстари излюбленной народом песни. Уже сам этот выбор и постоянная верность Беранже этому жанру отделяют его заметной чертой от других крупных представителей французской поэтической культуры XIX в. Если те в своих эстетических воззрениях и в своем творчестве адресовались, в общем — то, к просвещенным социальным слоям, то Беранже с самого начала подразумевал для себя в качестве аудитории широкие народные массы, стремился говорить на их языке, и там, где, к примеру, Гюго метал на тиранов громы и молнии с вершин поэтического Олимпа, Беранже припечатывал их к позорному столбу сочной издевкой во вкусе парижских предместий.

Общедоступность выражения отнюдь не исключала поэтической виртуозности, а, напротив, обогащала ее. Поэзия Беранже, жадно впитывая все красоты фольклорной песенной образности, переплавляла их в себе и возвращала народу в форме, которая в лучших его песнях отшлифована до ювелирной тонкости. При этом Беранже сохранял редкое чувство стиля — он избегал заимствовать специфические приемы «высокой» поэзии, но и никогда не стремился быть нарочито упрощенным. Его песни отточенны, но не изысканны, точно так же как они просты, но не примитивны. Их общедоступность — результат не расчетливого заискивания перед массами, имитации их языка, а глубокого, органического проникновения в стихию народной поэтической культуры, в строй народного мышления. Именно в этом величие Беранже как поэта.

Отсюда и все более частные черты песенной поэзии Беранже — юмористически — сатирическая заостренность образов, разящая афористичность, выдержанная в духе народных пословиц и поговорок, напевность, создаваемая виртуозно разработанной системой рефренов и внутристрофных повторов. Строфы песни пронизаны у него единой общей, но разными гранями повернутой мыслью, рефрен подчеркивает эту мысль, а рифма становится уже не просто «достаточной», как было у классицистов, а «богатой», т. е. с опорной согласной. Стараясь свои песни «сажать верхом» на популярные музыкальные мотивы, Беранже должен был своим текстом вытеснить их старый, всем известный текст. Это была нелегкая задача, но поэт совладал с нею не только благодаря умению откликаться на злободневные вопросы современности, но и благодаря богатству своего языка, полного разговорных интонаций, ярких метафор, веселых каламбуров, игривых двусмысленностей.

В 1815 г. вышел из печати первый сборник Беранже «Песни нравственные и другие». В нем уже проявились особенности мастерства поэта: сатирическое изображение современной жизни, искусство реалистической типизации, хорошо отработанный звучный стих. Правда, песни эти еще были проникнуты настроениями беспечной анакреонтики, эпикурейской поэтизации — в духе просветительства XVIII в. — законов природы, определяющих право человека на все земные радости; лишь изредка и приглушенно проскальзывают намеки на минувшую революцию. В сборнике оказалось немало фривольных песен — тоже дань французской песенной традиции. Политическая сатира прозвучала лишь в песне «Король Ивето», иносказательно критиковавшей наполеоновские войны и пышную роскошь императорского двора.

Шаловливое анакреонтическое «обрамление» и гривуазные интонации сохранялись во всем творчестве Беранже 1816–1829 гг. Поэт считал, что такая форма политической песни будет доходчивей для читателей из народа и не помешает им понимать основное существо дела. Так, в веселой застольной песне «Моя республика» он пропагандирует дорогую ему республиканскую идею.

Широкую известность поэту принесли новые песни, включенные в двухтомник 1821 г. и в сборники 1825 и 1828 гг. Они выражали народное недовольство Реставрацией и со своей стороны активно разжигали это недовольство.

Весьма ярок цикл антидворянских песен Беранже, где, пользуясь приемом монологического саморазоблачения персонажа, поэт создает ряд выразительных сатирических типов. Таков возвращающийся из эмиграции чванный и скудоумный вельможа («Маркиз де Караба»), такова распутная и надменная аристократка, перечисляющая целую вереницу своих любовников («Маркиза де Претентайль»). Поэт пользуется и формой хоровой песни («Челобитная породистых собак», «Белая кокарда»).

Еще резче, пожалуй, бичевал Беранже католическое духовенство, и в частности иезуитов, черной массой надвинувшихся на Францию («Святые отцы», «Миссионеры», «Смерть Сатаны»). Этим мракобесам в сутанах, сеятелям тьмы, гонителям человеческих радостей, поэт противопоставил простого деревенского аббата, который не запрещает крестьянам поплясать в воскресенье и снисходителен к легкомыслию девушек («Мой кюре»).

Хотя Беранже считал себя деистом, т. е. веровал в бога как создателя вселенной, он отвергал всю церковно — католическую догматику, ее представления о потусторонних силах («Ангел — хранитель»). Сотворив земной шар со всеми его благами на потребу человеку и являясь тем самым защитником человеческих радостей («Бог простых людей»), господь не вмешивается в земные дела, но все же решительно отмежевывается от вершащегося на земле зла («Добрый бог»).

Отрицая идею божественного происхождения монархической власти, Беранже в песне «Людовик XI», которую считал одной из самых больших своих удач, создал образ одинокого, старого, злого короля, ненавидящего всех и каждого и ненавидимого подданными. В сатирической песне «Священный союз варваров» Беранже иронизировал над реакционным альянсом монархов Европы, а в песне «Священный союз народов» торжественно воспел богиню мира, которая нисходит на землю, чтобы положить конец войнам и сплотить народы в их мирный и подлинно священный союз.

Многообразны формы и оттенки песенной сатиры, при помощи которых Беранже дискредитировал Реставрацию. «Вся сущность национального духа Франции высказалась в песнях Беранже в самой оригинальной, в самой французской и притом в роскошно поэтической форме», — писал Белинский.

Приверженцам Реставрации Беранже противопоставлял людей из народа как носителей здравого смысла, мужества, честности, чувства собственного достоинства, а главное — стойкого патриотизма. Простолюдин — его любимый герой. Это и бродячий скрипач, отказывающийся услаждать своим искусством интервентов («Разбитая скрипка»), и площадной актер, рассыпающий свободолюбивые остроты («Надгробное слово Тюрлюпену»), и старый нищий («Нищий»), и беззаботные обитатели мансард («Беднота»), и старые солдаты, ветераны войск революции и Наполеона. В песнях о солдатах благоговейная память о революции XVIII в. и осуждение деспотизма и монархических амбиций Наполеона («Пятое мая») соседствовали с апологией императора («Старый сержант», «Старое знамя», «Старый капрал»).

Революционность буржуазной демократии нашла в песнях Беранже ярчайшее выражение, потому что он с плебейской прямотой и бесстрашием боролся от имени народа против Реставрации. Галерея реалистически обрисованных современных типов дает правдивое представление об этом периоде истории Франции.

Реакционеры ненавидели поэта, и он не раз подвергался судебному преследованию, что еще больше упрочивало широчайшую популярность Беранже. По выходе из тюрьмы в 1828 г. он в песне «14 июля» воспел день взятия Бастилии; это прозвучало как пророчество о новой революции.

В сборнике «Новые и последние песни» (1833) Беранже уже отмежевывался от Июльской монархии, относительно которой питал вначале иллюзии. По — новому, более сурово звучит здесь и народная тема. В песне «Жак» («Сон бедняка» в переводе Курочкина) Беранже создал реалистический образ бедняка крестьянина, неустанного труженика, который не в силах выбиться из нищеты. А в полной возмущения и социального протеста песне «Старик бродяга» Беранже положил начало столь популярному в дальнейшем жанру песни — спора, в котором труженик обличает несправедливое к нему буржуазное общество «богачей». Правда, в сборнике 1833 г. еще не появилось ни одной из тех песен (позже опубликованных в брошюре 1847 г. и в посмертном сборнике), в которых Беранже от своего лица резко осуждал аморализм и эгоистическое самодовольство буржуазии («Улитки»), воспевал океан народного гнева, в котором потонут все монархи («Потоп»), торжество неумирающего революционного начала («Идея»).

Внутренние противоречия все более овладевали поэтом, уехавшим из Парижа в провинцию вскоре после Июльской революции. Он «не переставал быть человеком, вскормленным республиканскими идеями», но в то же время питал иллюзии относительно буржуазной демократии: он считал, что «верхи» и «низы» бывшего третьего сословия отделились друг от друга лишь в силу недоразумения, что они должны пребывать в единстве.

Эта надежда на мирное преобразование общества нашла свое отражение и в цикле «социалистических» песен, созданных поэтом под влиянием идей утопического социализма; в этих песнях отчетливо ощущается влияние романтизма. Беранже призывает к самосовершенствованию, воспевает братство, участливость к чужому горю («Четки горемыки»). В знаменитой песне «Безумцы» поэт прославляет Сен — Симона, его ученика Анфантена и Фурье как великих людей, открывших человечеству новые пути. Будущий гармонический строй мыслится поэту основанным на началах альтруизма и «демократизированного христианства» («Четыре эпохи»).

Революцию 1848 г. Беранже встретил настороженно и недоверчиво, а кровавое подавление парижского июньского рабочего восстания 1848 г. привело его в ужас. В трагической песне «Барабаны» он заявил, что тщетно верил в возможность братства людей: нет, только потоки их крови братаются на мостовой.

Настроения разочарования и утраты иллюзий омрачили последние дни и песни поэта, но неизменно верным оставался он своему стремлению воплощать в поэзии трезвый и справедливый народный взгляд на жизнь. Именно это — наряду с воспринятыми Беранже традициями просветительского реализма — обусловило глубоко реалистическую основу его песенного искусства и привлекло к нему симпатии всей передовой Франции. Следы влияния Беранже можно обнаружить не только у его современников — поэтов революций 1830 и 1848 г., но и у поэтов Парижской коммуны (Потье, Клеман), и в знаменитом стихотворении Рембо «Руки Жанны — Мари», посвященном героям Коммуны. Органическая народность поэзии Беранже сделала ее глубоко созвучной и идеям русской революционной демократии — не случайно Беранже стал одним из самых популярных в России иностранных поэтов XIX в.

Революция 27–29 июля 1830 г. вызвала к жизни свою поэзию. Многие поэты — Виктор Гюго, Марселина Деборд — Вальмор, Казимир Делавинь, Петрюс Борель, Эмиль Дебро, народные шансонье — воспевали в песнях, одах, кантатах и гимнах «три славных дня» и принесенные ими надежды на наступление некоего «золотого века». На все лады высмеивалось падение Реставрации и бегство Карла X.

Однако уже в августе 1830 г. произошло событие, прозвучавшее резким диссонансом к этой ликующей поэзии. Никому еще не ведомый поэт Огюст Барбье (1805–1882) напечатал сатиру «Раздел добычи», сразу же получившую широкую известность. Сатира начиналась с описания июльского зноя, колокольного звона, свиста пуль и вздыбившегося, подобно морю, парижского народа, идущего на приступ с пением «Марсельезы». Революция персонифицировалась в образе богини Свободы — дочери народа, плебейки, сильной, полногрудой и широкобедрой, с хриплым голосом и мужскою походкою. А элегантные завсегдатаи дворянского бульвара в страхе прятались по домам и смотрели сквозь занавески, как великая народная масса, «святая чернь», устремлялась к бессмертию. Романтической патетике начальных строф поэт с резкой контрастностью, напоминающей знаменитую картину Делакруа «Свобода на баррикадах», противопоставлял наступившие далее послереволюционные будни, когда великий Париж вдруг превратился в отвратительный, вонючий сток нечистот, в трущобу, где мошенники и бесстыжие стяжатели стремятся прикарманить кусочек галуна или окровавленный лоскут павшей власти.

Сатира Барбье, романтическая по своей образности и контрастам, по кипучей силе ямбов, по энергии намеренно — грубого языка, была исполнена жизненной правды. Словно в каком — то озарении Барбье открыл современникам механизм буржуазных революций, где так прекрасна и бескорыстна борьба народа, но где плоды народной победы достаются буржуазии. В этой поразительной способности увидеть и воспроизвести в искусстве трагедию совершившего революцию народа Барбье пошел далее Беранже. Замечательна и его сатира «Корсиканец», где поэт не менее темпераментно развенчивает культ Наполеона. В других сатирах Барбье обличает общество Июльской монархии, его унылую посредственность, продажность, упадок его культуры («Известность», «Терпсихора», «Смех», «Царица мира»). Говорит он и о том, как измельчала Франция сравнительно со временем Великой французской революции («Девяносто третий год»).

Однако политическая позиция Барбье оказалась неустойчивой — вскоре он поддался религиозным и консервативным настроениям. Это отразилось в некоторых стихотворениях сборника «Ямбы» (1831). Впрочем, после своей поездки в Англию Барбье выпустил в 1837 г. новый сборник «Лазарь», где целый цикл стихотворений посвящен неописуемой нужде английского народа и рабочего класса. Одна из таких сатир — «Медная лира» — исполнялась впоследствии на знаменитых «правительственных концертах» Парижской коммуны в Тюильрийском дворце.

Новый этап развития революционной поэзии ознаменовало собой появление еженедельного журнала стихотворной сатиры «Немезида», создателем которого был поэт Огюст — Марсель Бартелеми (1796–1867) при участии Жозефа Мери. В течение года «Немезида» клеймила правительство Июльской монархии за его внешнюю и внутреннюю политику, высмеивала его министров, с негодованием говорила о нищете и голоде трудового народа. Классицист по своим художественным приемам, Бартелеми не раз обнаруживал искреннюю боль за угнетенный народ. В сатире «Лионское восстание» он яркими красками описывал нужду и нищету лионских ткачей.

После прекращения издания «Немезиды» наиболее ярким и талантливым продолжателем боевого дела Бартелеми стал поэт — наборщик Эжезипп Моро (1810–1838).

В песнях конца 20‑х годов Эжезипп Моро славил своего учителя Беранже, заключенного в тюрьму, воспевал свободу, за которую сражаются в Греции и которой пора прийти во Францию (песня «Мне восемнадцать лет»). Во время Июльской революции юноша — поэт принял деятельное участие в уличных боях и был возмущен провозглашением Июльской монархии. В июле 1832 г. он сражался на парижских баррикадах на стороне левых республиканцев; в песне «5 и 6 июня 1832 года» воспевал негодование обманутого народа и благородные цели восстания, оплакивал гибель его борцов.

Потеряв после революции работу в типографии, поэт был обречен на голод и нищету. Тогда он пешком ушел в свой родной город Провен и с лета 1833 г. стал издавать там периодический журнал стихотворной сатиры «Диоген». В своих сатирах Моро славил якобинский террор 1793 г. как справедливую, но недостаточную расправу с врагами народа, которые быстро ожили и правят теперь свое торжество. А в сатире «Зима», исполнявшейся впоследствии на «правительственных концертах» Парижской коммуны, поэт выражал свою мечту о том, чтобы исстрадавшийся за многие века притеснений народ уничтожил под руководством нового Спартака современный роскошный Вавилон — Париж.

«Диоген» переполошил и Провен, и столицу. Власти начали травлю поэта, которому едва удалось издать девять выпусков своего журнала. Но и после закрытия журнала он создал ряд замечательных песен и сатир, в которых проступали реалистические тенденции, дававшие себя знать и в «Диогене». Так, в сатире «Жану — Парижанину» поэт развенчивал тип удачливого сердцееда — июльского буржуа, покупающего за свое золото нищих дочерей голодающего народа. В конце сатиры возникает образ Командора, дающего представителю буржуазной реакции громовую пощечину от имени расстрелянных плебеев 1830 г. Эту сатиру Моро хорошо помнили коммунары 1871 г.

Колебания, сомнения, попытки найти утешение в религии или прибегнуть к самоубийству — все это омрачило последние годы жизни Эжезиппа Моро. И все же поэт еще пытался бороться. Он создал одну из прекраснейших своих песен «Крестины», по — прежнему посвященную думам о тяжелой народной доле. До конца своих дней Моро хранил веру в приход новой социальной революции и заявлял, что и в могиле его душа будет мечтать о Свободе.

Шарль Бодлер называл Моро «полуклассиком, полуромантиком». Классицистом Моро остается по некоторым композиционным приемам, а главное — по языку. Но по сравнению с ранним «Посланием к Фирмену Дидо» (1829) александрийский стих сатир «Диогена» утрачивает обычную для классицизма размеренность и рассудочность, оживлен эмоциональностью поэта, лирической стихией революционных призывов, элегических и сентиментально — идиллических пассажей, что сближает его с поэтами — романтиками. Заметны в сатирах Моро и реалистические черты.

Особое место в истории французской революционной поэзии занимает поэтическое творчество утопистов из рабочей среды. Разочарованные неуспехом восстаний, стоивших народу стольких жертв, многие поэты — рабочие горячо увлеклись пропагандой учений Сен — Симона, Фурье, христианских социалистов. Эти учения поддерживали их энтузиазм, их веру в лучшую жизненную долю. Многие демократические писатели (Беранже, Жорж Санд, Эжен Сю, Гюго и др.) приветствовали появление плеяды поэтов — рабочих как свидетельство культурного роста пролетариата.

Крупным поэтическим событием стала опубликованная сенсимонистом Олендом Родригом антология «Социальная поэзия рабочих» (1841). Поэтов антологии объединяла страстная вера в возможность мирного общественного переустройства с помощью научного и технического прогресса, на основе разума, справедливости, братской любви и «демократизированного» христианства. Рабочему классу Франции было исторически суждено переболеть несбыточными обещаниями утопизма, которые вплоть до Парижской коммуны еще продолжали держать в плену немалое число рабочих и ремесленников. Поэтому наиболее интересно «левое» крыло этой поэзии, сильное своим разочарованием в третьесословных иллюзиях, стремлением к изображению горькой правды жизни.

Помимо представленных в сборнике Родрига талантливыми поэтами — утопистами 40‑х годов были Пьер Дюпон, Пьер Лашамбоди, Шарль Жилль и Эжен Потье.

Пьер Дюпон (1821–1870), происходивший из семьи лионских ткачей, считал своими литературными учителями Беранже и Эжезиппа Моро. Поначалу он идиллически воспевал природу и сельскую жизнь. Но уже в сборнике его песен «Крестьяне» (1846) перед читателями предстали не прежние условные «пейзане», а колоритно обрисованные труженики. В Париже молодой поэт, поняв заботы и нужды рабочих, их волю к классовому объединению, создает «Песню рабочих» (1846), которая быстро приобрела мировую известность.

Баснописец и песенник Пьер Лашамбоди (1806–1872) первоначально был сенсимонистом, но затем стал последователем утопического коммунизма. Лучшее его произведение — песня «Бедность — это рабство» (дата неизвестна), в которой поэт призывает к уничтожению частной собственности, к коренной переделке существующих социальных отношений.

В творчестве поэта — рабочего Шарля Жилля (1820–1858) запечатлелся переход от расплывчатых романтико — утопических мечтаний к реалистической манере письма. Среди многочисленных песен Жилля особенно выделяются песни о рабочих, проникнутые сердечным теплом («Старые рабочие» и др.). «Рудокопы Ютзеля» (1842) — хоровая «братская песня», песня — спор, в которой автор протестует против разительных контрастов богатства и бедности, праздности и неустанного труда. В песне «Эдикт об охоте» поэт призывает крестьян хранить ружья и порох для будущей революции, а в антибуржуазной песне «Спекулянты» уже непосредственно призывает народ к восстанию.

Наметившийся кризис буржуазно — демократической революционности особенно отчетливо проявился в пору революции 1848 г. и всего периода Второй республики (1848–1851). Революционная поэзия 1848 г. начала с восторженных дифирамбов в честь народной победы, она славила рабочих, главных участников революции, а главное — приход долгожданной республики, с именем которой на устах умирали инсургенты 30‑х годов и которая должна была спасти Францию и все человечество. В ряде сатирических песен осмеивалась павшая династия Орлеанов, король Луи — Филипп и его министры, бежавшие с ним в Англию.

Романтическая поэтизация буржуазно — демократической революционности особенно ярка у Пьера Дюпона. Поэт уповает на развитие технического прогресса: он славит паровоз, который, пересекая границы, объединяет человечество в одну братскую семью («Машинист паровоза»). Звучат у него и революционные ноты. Дюпон гордится тем, что революция 1848 г. дала толчок национально — освободительному и революционному движению в Германии, Австрии, Венгрии, Италии и Польше. В «Песне солдата» он заявляет, что перед солдатами стоит великая задача раскрепощения Европы от монархического гнета.

Крупнейшим представителем революционной поэзии был Эжен Потье (1816–1887). Сын рабочего и сам рабочий в детстве, Потье рано начал писать песни и в 1831 г. уже издал первый сборник «Юная муза», посвященный Беранже, который откликнулся на эту книгу ласковым письмом. Познакомившись с учением Бабёфа, Потье около 1840 г. создал «Бабувистскую песню», быстро ставшую популярной (она пока не найдена биографами поэта).

В самом начале революции 1848 г. Потье воспевал в сентиментальных тонах «древо свободы», защищал правительственное трехцветное знамя от красного флага («Трехцветное знамя»), а в песне «Всеобщее голосование» радовался тому, что все граждане теперь уравнены в правах. Но уже в стихотворении «Народ» Потье создал суровый образ измученного революционера — рабочего, который жаждет не золота, а лишь «Хлеба и Прав». Все более проникаясь идеологией революционного пролетариата, Потье создал песню «Роды», в которой призывал всех городских и деревенских тружеников — бедняков защитить мать — человечество, в муках рождающую ребенка — новое общество. В этих песнях отразилось возмущение рабочих, убедившихся в том, что снова обмануты; звучал здесь и призыв к восстанию.

Когда стихийно вспыхнувшее рабочее восстание 23–26 июня 1848 г. было разгромлено правительственными войсками, эта трагедия нашла широкий отзвук в поэзии. Пьер Дюпон хоть и принял участие (вместе с Шарлем Бодлером) в восстании, но и теперь не смог освободиться от своих прежних иллюзий. В «похоронной песне» «Июньские дни» он оплакивал жертвы, понесенные обеими боровшимися сторонами, и призывал забыть былые классовые раздоры во имя «братства». В отличие от Дюпона, Эжен Потье, активно участвовавший в восстании, чудом спасшийся от расстрела, на разгром восстания немедленно откликнулся песней «Июнь 1848 года», где правдиво изобразил не только отчаяние побежденных, но и их верность идеалам свободы. Жестокое подавление восстания отразилось в творчестве многих крупных французских поэтов. Под впечатлением этих событий Шарль Бодлер создал одно из самых знаменитых своих стихотворений «Авель и Каин». Луи Менар (1822–1901), леводемократический историк революции 1848 г. и один из основателей будущей парнасской школы, откликнулся на восстание стихотворениями «Gloria victis» и «Ямбы». От имени оставшихся в живых народных революционеров Менар проклинал бога, стоящего на стороне сильных, и призывал будущую революцию отомстить за погибших. Стихотворение «Ямбы» было напечатано Марксом в «Обозрении Новой Рейнской газеты» (1850, № 4).

Революционная поэзия последующего периода Второй республики приобретала все более мрачный и желчно — иронический характер (песни Виктора Рабино «Сетования белых» и «Мальтузианцы»). В песнях Эжена Потье «Картуш — банкир» и «Умеренная республика» говорится о том, что народ — в плену буржуазного владычества. «В цепях Капитала», — уточняет Дежак в сатире «Лев».

Одним из крупнейших достижений революционной французской поэзии была «Песня крестьян» Дюпона (1849), которая впоследствии была запрещена, но стала своего рода «молитвой» в кругах революционной демократии.

После переворота 2 декабря 1851 г. многие республиканские поэты были арестованы (Дюпон, Лашамбоди), другие эмигрировали (Гюго, Менар, Дежак и др.). Потье не арестовали из — за болезни, а он не замедлил откликнуться на переворот песней «Кто же отомстит?», оплакивая не столько погибшую Вторую республику, сколько попранный республиканский принцип.

Французская революционная поэзия первой половины XIX в. развивалась главным образом под влиянием буржуазно — демократической революционности, еще не завершившей свой полный цикл, еще способной вести за собою широкие массы, хотя в них неизбежно нарастало разочарование в ограниченности ее лозунгов.

Критическая сторона всех утопических учений, красноречиво обличавших противоречия буржуазного общества, помогала революционным поэтам правдиво обрисовывать бесправность и обездоленность трудового народа. Влияние бабувизма в особенности усиливало элементы реализма в революционно — демократической поэзии, обогащая ее верой в возникновение нового, трудового общества («Роды» Потье), волей к трезвому изображению июньской трагедии 1848 г. («Июньские могилы» Жилля), заставляя размышлять о будущем социалистическом обществе («Трудовой бон» Жилля).

Развитие французской революционной поэзии в первой половине XIX в. характеризовалось тесным взаимодействием критического реализма и романтизма. Начав с могучего реалистического творчества Беранже, эта поэзия приобретала далее романтический характер. Но уже к середине века романтический образ измученных многовековыми невзгодами и руководимых новым Спартаком народных масс сменился образом революционного рабочего класса, стремившегося свергнуть буржуазное общество. С этой поэзией во французскую литературу пришел новый мощный тематический и идейный пласт, новая — народная, пролетарская — точка зрения на события и вещи, и эта традиция не только повлияла на дальнейшее развитие собственно пролетарской поэзии Франции, но и по — своему преломилась в творчестве многих крупных французских поэтов второй половины XIX в. и XX в. — Бодлера, Рембо, Аполлинера, Арагона, Элюара, поэтов французского Сопротивления, Превера и др.

Французский реализм

Д. В. Затонский (раздел о П. — Л. Курье написан Ф. С. Наркирьером)

Понятие «французский реализм» ассоциируется прежде всего с именами Стендаля и Бальзака. «Красное и черное» или «Пармский монастырь», «Отец Горио» или «Утраченные иллюзии» — при всех индивидуальных отличиях творческих почерков их создателей — наиболее полно и ярко выражают суть реалистического направления, воплощают специфику реалистического метода на этой зрелой, классической стадии его развития, причем не только в границах литературы французской. Произведения Бальзака и Стендаля — образцы реализма западноевропейского, реализма мирового.

Однако величие Бальзака и Стендаля ни в коей мере не должно заслонять собою картину становления французского реализма XIX в. в целом.

Первым выдающимся французским реалистом послереволюционной эпохи был Беранже, знаменитейший, популярнейший и на родине, и за ее пределами (особенно в демократических кругах России) поэт — песенник. Совершенно естественно, что формирующийся новый реализм, делая первые свои шаги, использовал такой малый жанр, как песня. Жанр этот не только был созвучен политическим страстям пришедшего в движение общества, развивающегося во Франции от революции к революции. Его простота, его незамысловатость способствовали возникновению и утверждению той новой поэтики, которую нес с собой реализм, порожденный опытом всемирно — исторического социального переворота.

Свой вклад в становление французского реализма сделал Поль — Луи Курье (1772–1825) — крупнейший памфлетист эпохи Реставрации. «Острую полемику Вольтера, Бомарше, Поля — Луи Курье, — говорит Фридрих Энгельс, — называли „грубостями шутовской полемики“ их противники — юнкеры, попы, юристы и представители иных кастовых групп, — что́ не помешало этим „грубостям“ быть признанными ныне выдающимися и образцовыми произведениями литературы» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 22. С. 121).

Первый политический памфлет Курье «Петиция двум палатам» был опубликован в 1816 г., за ним последовали «Письма редактору „Цензора“» (1819–1820), «Петиция в защиту поселян, которым запрещают танцевать» (1822), «Деревенская газета, составленная Полем — Луи Курье, виноделом» (1823), «Памфлет о памфлетах» (1824) и др.

В политической сатире Курье запечатлены характерные явления эпохи Реставрации: полицейский произвол, беззаконие, коснувшееся и его самого (он находился под непрерывным полицейским надзором, был под судом), беспощадная цензура, происки реакционного дворянства и духовенства. «Он сделался зеркалом, — писал о Курье в мае 1870 г. русский журнал «Отечественные записки», — в котором вся тогдашняя Франция узнавала себя во всех подробностях и во всех мелочах. Но это зеркало было не аристократическое, оправленное в резную раззолоченную раму, а простое зеркало крестьянской избы, совершенно неизящное и незатейливое».

Разделяя ненависть народа к Бурбонам, Курье говорил, по его собственным словам, «от имени двадцати миллионов угнетенных крестьян».

Сатира — главное оружие Курье. Бальзак писал, что Курье создал «Мениппову сатиру» своего времени. Столь же высокого мнения о Курье был и Стендаль, который видел в нем союзника по литературной борьбе, называл его «великим и оригинальным писателем, возвратившим французскому языку прежнюю простоту». Искусство Курье — памфлетиста способствовало выработке реалистической поэтики во французской литературе. Главной целью памфлетиста было создание «сатирических портретов — типов», «олицетворяющих собой обличаемый в памфлете общественный строй» (А. Г. Потапов). Но по — настоящему памфлет разит тогда, когда конкретные факты превращаются в типические общественные ситуации, а определенные лица — в типические образы эпохи. В памфлетах Курье появляются не только сатирические, но и положительные образы, носители народной точки зрения на жизнь. Эти персонажи близки соответствующим персонажам песен Беранже; роль, принадлежавшая памфлетам Курье в литературном развитии 20‑х годов XIX в., во многом аналогична роли песенного творчества Беранже того же периода.

Формированию реализма во многом способствовал очерк — жанр, в 30–40‑е годы необычно распространенный во Франции (как, впрочем, и по всей Европе). Очерк, как и песня Беранже, — жанр малый, и, с точки зрения становления реализма, ему присущи все те преимущества, которыми обладала песня. Однако очерк имеет в этом смысле и дополнительные преимущества, так как принадлежит к жанрам прозаическим, особо созвучным реализму XIX в., определяющей тенденцией которого был социальный анализ.

Уже в памфлетах Курье наметилось усиление сатирической наполненности французского очерка. Однако не менее важным в тот период было и развитие его бытописательской линии. Этот элемент, не являющийся в целом основополагающей чертой реалистической эстетики, а во второй половине столетия отчасти даже знаменовавший собою отказ от большой общественной проблематики, в специфических условиях начала 30‑х годов оказался тем не менее новаторским.

Быто— и нравоописательный очерк имеет во Франции свою давнюю и богатую традицию. Достаточно указать на такие выдающиеся фигуры XVII, XVIII и начала XIX в., как Лабрюйер, Лесаж, Мерсье, Ретиф де ля Бретонн. В этих писателях не без основания видят не только предшественников почти безымянной массы очеркистов первых десятилетий XIX в., но и учителей Бальзака. Это в первую очередь относится к Ретифу де ля Бретонну и Мерсье. Мерсье писал в своем предисловии к «Картинам Парижа» (1781–1789): «Из своих частных наблюдений я вывел заключение, что человек представляет собой животное, способное подвергаться самым разнообразным и удивительным изменениям… в зависимости от места, обстоятельств и времени».

Бальзак развил и гениально воплотил догадку Мерсье. Однако параллельно с Бальзаком по — своему и на своем художественном уровне этим же занимался и весь французский реалистический очерк 30–40‑х годов. Он явился своеобразной массовой школой реализма, его опытным полем.

Это прежде всего относится к так называемому «физиологическому» очерку, который, являя собой некий синтез нравоописания, якобы научного подхода и легкой шутливости, более всего приблизился к бальзаковскому методу, ибо тяготел к обобщению действительности, ее типизации. В 1841 г. (т. е. еще до опубликования программного предисловия Бальзака к «Человеческой комедии») один из очеркистов того времени, Жозеф Майнцер, обнаружил стремление к реалистической всеохватности изображения общественного бытия, когда призвал своих коллег «обозреть все 86 департаментов страны, опросить один за другим все классы общества от труженика до праздного вельможи, от рабочего, в поте лица добывающего кусок черного хлеба, до утопающего в довольстве фабриканта, от пастуха до пэра Франции, подняться по всем ступеням социальной лестницы».

Весьма колоритной фигурой французской литературы первой половины XIX в. был Клод Тилье (1801–1844). За свою недолгую жизнь он сменил несколько профессий: был солдатом, школьным учителем, а с 30‑х годов стал писателем. Сначала Тилье выступал в газетах с литературно — критическими и политическими статьями, затем стал один за другим выпускать острые памфлеты, принесшие ему громкую известность и славу наследника Рабле, Монтеня, преемника Курье. Перу писателя принадлежат и четыре небольших романа, из которых пережил своего автора только один — «Мой дядя Бенжамен» (1843).

Книга эта явственно замешена на опыте революции 1789 г. и наполеоновских войн, она отражает мощный переворот в жизни и сознании человека. Многочисленные авторские отступления, касающиеся никчемности дворянства, ханжества священнослужителей, эфемерности сословных перегородок, бессмысленности социального неравенства и т. д., с несомненностью на это указывают. Подобные идеи были, конечно, характерны и для просветителей, даже для ренессансных гуманистов. Отличие, однако, состоит в форме их выражения. Тилье видит старый мир если и не ниспровергнутым, то до основания расшатанным и смеется над ним, как над уходящим: весело и уверенно. Однако это отнюдь не превращает его в оптимиста, ибо он знает уже и новый мир, строящийся на обломках старого. Этот новый мир не внушает ему ни малейшей симпатии. «Какая разница между тем временем и нашим! — рассуждает повествователь. — Человек, являющийся опорой конституционного режима, не любит смеха. Совсем наоборот. Он лицемерен, скуп и чудовищно эгоистичен; в какой вопрос он ни упрется лбом, его лоб звенит, как ящик, набитый медными монетами».

Презрение к «конституционному режиму» (т. е. буржуазному государству в годы правления Луи — Филиппа) побудило Тилье отнести действие романа к середине XVIII в. В некотором смысле это художественное решение аналогично тому, которое принял для себя автор «Пармского монастыря». Стендаля раздражала современная ему торгашеская бездуховность французов, и он сделал своей сценой Италию — более отсталую, но сохранившую природную естественность отношений между людьми. А сцена Тилье — французское дореволюционное прошлое. Но его выбор еще менее романтичен, нежели стендалевский. Тилье ни в коей мере не спасается бегством в патриархальную идиллию. Его рассказчик судит свое время бескомпромиссно, подает его в формах резко очерченных, контрастных, нередко гротескных. Бенжамен — выпивоха, бретер, очаровательный бездельник, неунывающий должник — по сути, человек деклассированный.

Однако он и носитель человечности, бессмертный народный характер, выполняющий посреди мира, в котором он существует, роль завета и одновременно примера для будущего.

Автор не только использует содержательные мотивы старых фаблио, но и строит роман по принципу нанизывания отдельных новелл о заглавном герое, его родичах, друзьях и собутыльниках. В этом смысле роман Тилье примыкает скорее к ренессансным, барочным, просветительским традициям, нежели к новым стендалевским или бальзаковским формам.

Но выделение как героя, так и его ближайшего окружения из социальной среды связано уже не столько с традицией, сколько с новым, реалистическим мировосприятием. Тилье осознает зависимость индивида от социального окружения и утверждает ее, так сказать, «от противного». Именно потому, что все его негативные образы (и те, что выступают непосредственно, и те, чьи обобщенные портреты он набрасывает в авторских отступлениях) вылеплены временем, сменой движущихся эпох, писатель чувствует себя как бы вынужденным изъять героев из потока. Пусть это и несколько наивный прием, но по сути своей он в контексте данного романа обусловлен складывающейся системой критического реализма.

Французский реализм существует в первую половину XIX в. как разветвленное, многообразное художественное направление.

Стендаль

Д. В. Затонский

Стендаль (настоящее имя — Анри — Мари Бейль) родился в Гренобле в 1783 г. В 1800–1802 гг. служил сублейтенантом в итальянской армии Бонапарта; в 1805–1812 гг. — интендантом; сопровождал императорские войска при их вступлении в Берлин, Вену, в походе на Москву. После падения Наполеона уехал в Италию, где соприкоснулся с движением карбонариев, встречался с Байроном, в 1821 г. вернулся во Францию, а в 1831 г. поселился в качестве французского консула в итальянском городке Чивитавеккья.

Стендаль жил в эпоху великого слома и обновления. На его глазах (а в какой — то мере и при его участии) менялся мир. Классовая структура общества открылась ему не в предреволюционной ее статике, а в борьбе, в момент перехода, перераспределения власти. Он понял, что сознание человека так или иначе зависит от его бытия. Поэтому социально зависимы в его представлении и литература, искусство. Они не могут исходить из абсолютного, неизменного идеала красоты; не могут особенно в XIX в., после того как на них столь решительно повлияла минувшая революция. Такие взгляды Стендаля (в целом характерные и для Бальзака и Мериме) определили метод его творчества.

Как позднее для Бальзака, предшественником, даже учителем для него был Скотт. «Знаменитый романист, — писал он, — совершил революцию во французской литературе», «признаюсь, что я многим обязан произведениям Вальтера Скотта». Но в 1830 г. в статье «Вальтер Скотт и «Принцесса Клевская»» Стендаль, отвечая на вопрос: «…описывать ли одежду героев, пейзаж, среди которого они находятся, черты их лица? Или лучше описывать страсти и различные чувства, волнующие их души?», недвусмысленно отдал предпочтение второму.

Но не следует думать, будто все разногласия со Скоттом и «его подражателями» сводятся к этому: к манере письма, к изобильности или сдержанности описаний. Расхождения лежали глубже и носили принципиальный характер.

Стендаль, поначалу благосклонный к живописцу Давиду, в «Салоне 1824 года», по сути, перечеркнул его школу. «Школа Давида, — писал он, — в состоянии изображать только тела; она решительно неспособна изображать души». Перед нами символ веры реалиста особого склада, нетипичного для XIX в. Ведь Бальзак, например, изображению «вещей», «тел» уделял значительное внимание, стремясь воссоздать осязаемую, материальную поверхность мира, его победоносную, чуть ли не возвышающуюся до поэзии прозу. Никогда — ни раньше, ни позже — непосредственный слепок с общества не мог сказать так много об общественной сущности, как в те годы. Человек был осмыслен реалистами как социальный продукт, и он прежде всего так и подавался: в его социальной функции. А Стендаля привлекает сложнейшая работа сознания. «Я хочу говорить о том, что происходит в глубине души у Моска, герцогини, Клелии», — писал он Бальзаку касательно «Пармского монастыря». Не в меньшей степени, чем других современных ему реалистов, Стендаля заботило общество, внешняя по отношению к герою жизнь, однако он оставлял больше простора для самодеятельности своего героя.

В этом смысле Стендаль как бы обогнал свое время и сам полагал, что его не станут читать и по — настоящему понимать ранее 1880 г. Предвидение сбылось, причем в обеих своих частях. Большинству современников сухая, экономная, логизированная проза Стендаля казалась скучной; ее не разбавленная пейзажами, костюмами, интерьерами густота утомляла, ее порой едва приметная ирония смущала. А потомки всем этим наслаждаются. Реализму XX столетия близко стендалевское представление об индивиде и о формах его отношения с социумом; это представление в некотором роде более «позднее», более изощренное и, главное, более соответствующее сегодняшнему состоянию мира.

Стендаль верил, что его манере письма принадлежит будущее, и в то же время находил свой образец — «Принцессу Клевскую» — в XVII в. И его творчество в самом деле — нечто вроде моста между прошлым и будущим.

Писателя волновала проблема, в его времена еще не слишком явственно проступавшая на фоне недавних блистательных буржуазных побед и даже на фоне постепенно воцарявшейся мещанской пошлости. Эта проблема — утрата личности, усыхание характера, распад индивида — лишь десятилетия спустя обрела в капиталистическом обществе формы, видимые каждому. Стендаль, однако, приглядывался к ней еще в 10‑е годы XIX столетия. Утрата самого себя человеком времен Реставрации или Июльской монархии не укрылась, разумеется, и от Бальзака. Он бичевал ее в Люсьене Шардоне или противопоставлял ей титанизм Вотрена; но при всех обстоятельствах оставался как бы внутри своего общества. Стендаль вел себя радикальнее. Он даже гиперболизировал ситуацию: болезнь, казалось ему, охватила целые народы, всю эпоху. Людей цельных, страстных, бескорыстных, непосредственных он находил только в Италии. Болезнь, которую Стендаль наблюдал, — следствие буржуазных отношений, буржуазной цивилизации: не случайно поражены ею самые передовые, самые высокоразвитые нации тогдашней Европы. А отсталая, раздробленная Италия сохранила многое от мощи предков, в частности их необузданные, гордые, импульсивные характеры. Оттого Стендаль так охотно изображал в своих книгах Италию — Италию эпохи Возрождения, где характеры эти существовали в наиболее чистом виде, и Италию первой половины XIX в., в силу ряда исторических причин не утратившую связи с Ренессансом.

Стендалевское «бегство в Италию» — бесспорно, акция в некотором роде романтическая: искать воплощения идеала или разрешения конфликта за пределами непосредственно окружающей действительности типично для романтиков. Но это не было бегством в прошлое. Правда, Стендаль писал, что энергия всех общественных классов «иссякла во Франции после семидесятидвухлетнего царствования Людовика XIV», и даже об «итальянской страсти» у него говорится, что она «начинается в эпоху возрождения общества, в XVI веке, и исчезает — по крайней мере у людей хорошего тона — около 1734 года». Однако, как бы в полном со всем этим противоречии, высказывает он и такую мысль: «Едва ли антиромантики смогут долго держать нас в заблуждении относительно того, чего хочет XIX век. Отличительная черта его — все возрастающая жажда сильных чувств…»

Стендаль столкнулся с той колоссальной человеческой энергией, которая была высвобождена Французской революцией и наполеоновскими войнами. Ему, выученику рационалистического свободомыслия XVIII в., не верилось, что энергия эта полностью поглотилась буржуазным обогащением, буржуазным накопительством и что предсказанное просветителями царство разума и справедливости оказалось на деле олигархией чистогана.

Присущая веку «жажда сильных чувств» вступала, по Стендалю, в столкновение с процветающими обезличенностью, приспособленчеством, низменным расчетом. Наполеон и его соратники в чем — то сродни папам, князьям, кондотьерам итальянского Ренессанса. С приходом Реставрации этот поток жизненной энергии ушел внутрь индивида и тем более требует к себе писательского внимания.

Стендалевские взгляды неординарны, ярки и непоследовательны. Он менялся и спорил с самим собой. Яркий пример — его отношение к Наполеону. Осенью 1799 г. (после переворота 18 брюмера) он приветствовал генерала Бонапарта, а к моменту коронации императора был уже республиканцем и потому отнесся к ней отрицательно. Но энергия, победы, слава Наполеона позднее увлекли Стендаля. Впрочем, отречение и Ватерлоо он принял равнодушно, и лишь ничтожество возвратившихся Бурбонов вновь возвысило в его глазах «маленького капрала». В целом Стендаль (как и многие его современники) любил в Бонапарте республиканского генерала и осуждал самодержца. Однако стендалевский Наполеон не укладывался в эту простую схему. Несводимые к одному знаменателю характеристики — не только плод противоречивости их объекта. Противоречив и сам Стендаль, которому в Бонапарте импонировала страсть — свойство характера, которое он ставил превыше всего. Даже подход к кардинальному политическому вопросу эпохи (монархия или республика?) усложнялся личными, человеческими приверженностями писателя.

Однако в конечном счете определяющими оказывались факторы социальные. Со стендалевскими политическими сомнениями дело обстояло примерно так же, как и с бальзаковским легитимизмом. Феодализм был разбит, к нему не было возврата. И буржуа, торжествующий лавочник теперь воспринимался в качестве главного противника свободы и цельности личности. А упадок аристократии можно было оплакивать, как делал Бальзак, или, по крайней мере, уважать в ней неординарность, ум и дерзкую отвагу, как иногда делал Стендаль.

Вслед за Руссо, но исходя из условий своего исторического момента, он отвергал мелочную, прозаическую, вещную, бескрылую «цивилизацию» и утверждал естественную человеческую «природу». Причем главные ее победы виделись ему не в прошлом, а в будущем.

«Жизнеописания Гайдна, Моцарта и Метастазио» (1814), опубликованные начинающим писателем Анри Бейлем под псевдонимом Луи — Александр — Сезар Бомбе, были сочинением довольно несамостоятельным: автор заимствовал целые страницы у своих предшественников. Показательны лишь жанр и тема этого произведения. Писатель не только начинал как публицист, он создавал жизнеописания, трактаты, воспоминания, мемуары, путевые очерки, статьи, даже своеобразные «путеводители» на протяжении всей жизни и написал книг такого рода значительно больше, чем романов или новеллистических сборников. Одна из причин — чисто экономическая: так Стендаль в течение ряда лет зарабатывал себе на пропитание. Но были и другие причины.

В «Этюде о Бейле» Бальзак датирует начало литературной деятельности автора «Пармского монастыря» 1817 годом. Может быть, «Жизнеописания» не были ему известны, а может быть, он просто не брал их в расчет. Потому что настоящий Стендаль и в самом деле родился в 1817 г., когда он издал две книги: «Историю живописи в Италии» (подписанную криптонимом М. Б. А. А.) и «Рим, Неаполь и Флоренция», на титульном листе которой впервые появилось имя, ставшее гордостью французской литературы: «барон де Стендаль, кавалерийский офицер». Имя это происходит от названия родного города Иоганна Иоахима Винкельмана, с чьей классицистской теорией искусств спорил автор «Истории живописи в Италии», «Рима, Неаполя и Флоренции», «Прогулок по Риму» (1829).

Эти книги — нечто вроде своеобразной «итальянской трилогии» Стендаля. Созданные в разное время и по разным поводам (последняя была заказана в качестве путеводителя), все они имеют целью познакомить читателя с жизнью Италии, с нравами ее обитателей, с ее историей и памятниками архитектуры, скульптуры, живописи. Но это, конечно, не самое в них интересное, тем более что конкретные оценки памятников субъективны или подсказаны временем и по большей части устарели. Важнее та общая концепция, тот совокупный образ страны, о котором говорилось выше. Он слагается из размышлений об искусстве, из зарисовок с натуры, из вкрапленных в текст «новелл» о папах, князьях, сеньорах и художниках. Их психология и характеры подаются как нечто изменчивое, непрестанно формирующееся, обусловленное политической историей, отношениями власти, труда и богатства.

Уже в этих книгах Стендаль выступает как реалист, при этом самобытный, ищущий собственные, непроторенные пути.

«Расин и Шекспир» (1823–1825) — это гимн сочинителю «Гамлета», возвышаемому за счет создателя «Андромахи». От Расина и его новейших эпигонов Стендаля в первую очередь отвращала тирания искусственных, сковывающих творческую инициативу единств места и времени. Шекспир был знаменем романтиков, против классицизма ополчившихся, и Стендаль встал под это знамя. Однако его толкование шекспировского вклада в мировой литературный процесс ближе не к исконно романтическому, а к реалистическому. Но термина «реализм» в 20‑е годы XIX в. не существовало, и Стендаль полагал себя романтиком.

Его и в самом деле многое связывало с романтизмом: помимо «бегства в Италию» еще, например, интерес к национальному своеобразию литературы. И все — таки под «романтизмом» Стендаль разумел не столько сумму признаков определенной литературной школы, сколько вечную способность к обновлению, позволяющую служить своему времени. «Романтизм, — писал он, — это искусство давать народам такие литературные произведения, которые при современном состоянии их обычаев и верований могут доставить им наибольшее наслаждение. Классицизм, наоборот, предлагает им литературу, которая доставляла наибольшее наслаждение их прадедам». В этом смысле «романтиками» были не только Шекспир, а и Софокл, и Еврипид, и даже Расин. Иными словами, каждый из этих великих художников некогда соответствовал своей эпохе. И все же между Шекспиром и прочими великими есть различия: в чем ему можно и нужно по сей день подражать — «это способ изучения мира, в котором мы живем…». Он весь — движение и учит движению, изменчивости, непредсказуемой сложности мировосприятия. Этим — то он и близок революционной стендалевской эпохе, ибо «на памяти историка», — говорил Стендаль, — никогда еще ни один народ не испытывал более быстрой и полной перемены в своих нравах и своих развлечениях, чем перемена, происшедшая с 1780 до 1823 года. А нам хотят дать все ту же литературу!»

Отождествляя себя с романтизмом, Стендаль тем не менее не принимал самой ранней и самой характерной его немецкой школы — иенской: в его глазах «Шлегель остается смешным педантом»; да и довольно типичные французские романтики, — такие, как Гюго, — раздражали его выспренностью слога и нагромождением ужасов.

Однако роман «Арманс, или Сцены из жизни парижского салона 1827 года» (1827) явственно зависит от складывавшейся тогда французской романтической традиции — куда явственнее, чем некоторые до него написанные публицистические книги Стендаля.

«Рене, или Следствие страстей» Шатобриана, «Оберман» Сенанкура, «Адольф» Констана, «Коринна, или Италия» де Сталь при всех своих различиях являют собой определенный образец романтического романа. Это романы не исторические, а посвященные современной тематике, но выбирающие из множества мыслимых тем чаще всего одну: неспособность современного человека любить. Позднее Мюссе в своей «Исповеди сына века» (1836) даже увидит в этой неспособности специфическую болезнь эпохи.

«Арманс» не только находится в этом ряду. Сюжет стендалевского романа повторяет образцы совсем уже невыдающиеся — роман герцогини де Дюрас «Оливье» и роман Латуша, носящий то же название. Юный Октав де Маливер страдает от неудовлетворенности жизнью; он предпочитает одиночество, даже мечтает о монастыре. Лишь повинуясь воле матери, он бывает в свете и в одном из салонов знакомится с Арманс Зоиловой, полуфранцуженкой — полурусской, привлекающей своей необычностью — бескорыстием, благородством, пренебрежением к законам высшего общества. Октав и Арманс, поначалу того не замечая, влюбляются друг в друга. Но слишком много препятствий у них на пути. Бедность Арманс еще самое незначительное (тем более что под конец она получает наследство после погибших родственников — декабристов). Хуже — козни врагов, злословие света и беззащитность, ранимость Арманс. Однако главное препятствие — это сам Октав, какая — то его «ужасная тайна»: то ли он не смеет, то ли не может любить. Все завершается трагически: Октав кончает жизнь самоубийством, Арманс удаляется в монастырь.

Первый роман Стендаля не имел никакого успеха. Рецензенты особенно осуждали его за «немецкий и романтический стиль». То он выспрен и экстатичен, то излишне, почти конспективно сух. В обрисовке персонажей преобладает либо черная краска (командор де Субиран), либо белая (Арманс). И все же два по меньшей мере признака заставляют угадывать в этой книге (пусть даже ретроспективно) зрелого Стендаля.

Второе название романа — «Сцены из жизни парижского салона 1827 года». Точное указание на место и время здесь симптоматично. Мы имеем дело именно с Парижем и именно в годы Реставрации.

Возможно, что многое в «Красном и черном» и в «Пармском монастыре» не нашло бы своего завершения, если бы книгам этим не предшествовала такая проба пера, как «Арманс». И тем не менее зрелость «Красного и черного», вышедшего в свет лишь через три с небольшим года после «Арманс», способна удивить.

Стендаль здесь, по словам Горького, поднял «весьма обыденное уголовное преступление на степень историко — философского исследования общественного строя буржуазии в начале XIX века».

Заимствование сюжетов — это особенность Стендаля. Он брал их из чужих романов, как в «Арманс», из судебной хроники, как в «Красном и черном», или из старых итальянских хроник, как в «Пармском монастыре». И его обвиняли в отсутствии воображения. Но причина была в ином: в известном равнодушии к поверхности жизни, к чистым ее фактам, оттесняемым интересом к внутренним сцеплениям причин и следствий, к подоплеке событий, к их обобщающему, типизирующему истолкованию.

Судебную хронику Стендаль превратил в «хронику XIX века». Показал провинциальный Верьер, где буржуа Вально соперничает с обуржуазившимся аристократом де Реналем и одерживает над ним победу, потому что еще более нагл, беззастенчив и бесхребетен, чем тот. Показал Париж, аристократический отель маркизов де Ла — Молей, разъедаемое ржавчиной великосветское общество, комедии ультрароялистских заговоров и панический страх перед призраками якобинства. Еще показал он церковь — одну из властительниц тогдашней Франции, — показал как в ее низах, в безансонской семинарии, где улавливаются и растлеваются души тех, кто составит будущую опору господствующей системы, сельских кюре и викариев, так и в верхах, где епископы в лиловых рясах и кружевных стихарях делят тепленькие местечки между своими родичами и единомышленниками. Весь этот мир последних лет Реставрации (действие романа охватывает примерно 1826–1830 гг.) — при всей его острой конфликтности, при всей разобщенности интересов, при всей непоправимой атомизации сознаний — изображен Стендалем как мир единый и цельный, именно как система отношений, причем уже изменившихся и продолжающих меняться в ходе общественного взаимодействия.

Связующее звено — это Жюльен Сорель. И не просто в композиционном смысле (т. е. не только потому, что он живет в верьерском доме де Реналей, учится в семинарии, является секретарем де Ла — Моля и выполняет тайные поручения маркиза). Жюльен Сорель — нечто большее, чем обычный главный герой романа, стягивающий узел интриг и формируемый соприкосновением с различными социальными сферами. Вся сущность современного ему мира как бы воплощается в его индивидуальной судьбе. С этой точки зрения Жюльен Сорель нов и для французской литературы, и для самого Стендаля.

У Октава де Маливера в «Арманс» была «ужасная тайна», есть своя «тайна» и у Жюльена Сореля. Это спрятанный в матрасе портрет Наполеона, который, если бы был обнаружен, повлек бы за собой изгнание из роялистского дома де Реналя, вообще крах всякой карьеры для сына лесопильщика во времена, когда правящим классам ничто не внушало такого ужаса, как пробужденные революцией плебеи. Но насколько же символ этот осязаемее, реальнее маливеровского; причем не только житейски, а и социально, исторически.

Жюльен Сорель — часть той колоссальной человеческой энергии, что была высвобождена 1793 годом и войнами Наполеона. Но он опоздал родиться и существует в условиях безвременья: при Наполеоне Жюльен Сорель мог бы стать генералом, даже пэром Франции, ныне предел его мечтаний — черная сутана.

Впрочем, Жюльен Сорель готов сражаться и за черную сутану. Он жаждет карьеры, денег, а более всего — самоутверждения. И если он не достигает цели, так не от недостатка желания. Все дело в средствах ее достижения.

Казалось бы, почти все удается Жюльену. Он влюбляет в себя г-жу де Реналь; он становится необходимым маркизу де Ла — Молю; он кружит голову его дочери, бежит с нею, становится шевалье и офицером, без пяти минут женихом. Но всякий раз карточный домик рушится, ибо, точно плохой актер, он переигрывает или вовсе выходит из роли. Однако он не плохой актер, он актер из совсем другой пьесы. Ему надо было влюбить в себя г-жу де Реналь, а он сам в нее без памяти влюбился; ему надо было подчинить себе Матильду де Ла — Моль, а он внес в это столько страсти, что почел бы себя несчастным, если бы не добился ее. Он вообще слишком страстен, слишком порывист, слишком честолюбив, слишком горд.

И все же Жюльен — вовсе не излюбленный Стендалем «итальянский характер». Ему недостает не ведающей грехопадения наивной цельности. Он сам — ристалище, арена борьбы между «цивилизацией» и «природой». Он — именно порождение своего времени и зеркало этого времени.

Итак, с одной стороны, Жюльен — типичный современный француз, который разучился быть самим собой, а с другой — личность, индивидуальность, уже не вмещающаяся в границы навязанной роли. Такие личности — залог социального прогресса, в который верил Стендаль; они — при всех своих противоречиях, при всей двойственности — люди будущего.

Быть самим собой Жюльен способен (во всяком случае, поначалу) лишь в сфере сугубо частной — когда приставляет лестницу к окну г-жи де Реналь или Матильды и устремляется в темноту, из которой, быть может, раздастся пистолетный выстрел. А в семинарии он скромно опускает глаза долу; и он послушно отправляется в Англию по делам ультрароялистского заговора де Ла — Моля. Оттого в «Красном и черном» так важны любовные истории Жюльена, так существенна частная его жизнь. И она не могла бы быть вскрыта никакими иными средствами, кроме сопровождающего действие скрупулезного, тончайшего психологического анализа. Он у Стендаля одновременно и анализ социальный. Потому что вне его весь комплекс поведения Жюльена (как, впрочем, и поступки многих других персонажей) оставался бы непостижимым. Ведь их связи со средой непросты, опосредованны, многообразны. Они и сами сложны как индивиды, сложны внутри себя, в себе. Поэтому Стендаль издавна оттачивал психологический анализ на материале самой частной, самой интимной сферы человеческой жизни. Пример тому хотя бы трактат «О любви» (1822). Однако истинным орудием реализма анализ этот стал только в «Красном и черном».

Социальный строй, в конце концов убивший Жюльена, осужден бесповоротно. И бескомпромисснее через самого Жюльена (через органическую неспособность «человека будущего» врасти в новое буржуазное ничтожество), чем в описании соперничества между де Реналем и Вально или в сцене королевского посещения Верьера. Финал романа в этом смысле и его апогей.

Выстрел в церкви не был последней отчаянной попыткой спасти карьеру. Не был он даже актом мести. Стреляя в г-жу де Реналь, Жюльен по — своему признал окончательность своего поражения и одновременно утвердил свою победу над временем и над собой. Он вернул себе свое естество, позволил себе роскошь бесповоротно выйти из роли, швырнуть к ногам противника маску послушания. Он снова любит г-жу де Реналь и все — таки хочет своей смерти, потому что понял, вполне ощутил, что в этом мире нельзя жить, невозможно дышать.

Суд и приговор Жюльену Сорелю чаще всего рассматривают как расправу общества над взбунтовавшимся плебеем. Но это не совсем так. Годы послушания и лицемерия принесли свои плоды. Жюльен стал частью судящего его общества. Но он и сам отправил себя на гильотину, своей речью в суде; он бросил вызов этому обществу, разорвал какие бы то ни было связи со всеми ними, противопоставил себя их корыстным классовым интересам. Этого теперь уже полностью свободного Жюльена они и казнили. Тем самым он как бы вынес приговор и себе и им, их продажности, их безликости.

Предпринималось немало попыток объяснить название романа, и вполне однозначный ответ тут труден. Но думается, что «красное» и «черное» — это контрастное выражение непримиримости двух миров — мира Реналя, Вально, Костанеда, Фрилера и мира Жюльена Сореля.

Роман населен разными персонажами. Одни более или менее одномерны как в положительности своей, так и в своей отрицательности. А другие, подобно Жюльену, не укладываются ни в какую схему. Это и г-жа де Реналь с ее очаровательной женственностью и сословными предрассудками; это и старый янсенист аббат Пирар — жестокий поборник веры и мягкий наставник героя; это, наконец, маркиз де Ла — Моль, аристократ, реакционер до мозга костей, но личность незаурядная, сильная, по — своему обаятельная.

Однако никто из них по страстности, порывистости, по непредсказуемости деяний не стоит ближе к Жюльену Сорелю, нежели Матильда де Ла — Моль. В какой — то мере она — партнер ему равновеликий. Матильда даже более естественна, более цельна. Она, так сказать, стендалевский «итальянский характер» чуть ли не в чистом виде. Здесь, однако, и начинаются различия.

Матильда — носительница громкого имени, потомок древнего рода — обращена в прошлое. Достаточно вспомнить отправляемый ею культ далекого предка, Бонифаса де Ла — Моля. Она и в самом деле похожа на итальянок эпохи Возрождения или на француженок XVI в., в которых еще не иссякла страсть и способность действовать по первому, эмоциональному побуждению. Это старая энергия, не та, что была высвобождена штурмом Бастилии. Правда, Стендаль полагал, что она при случае может слиться с революционной и перешагнуть через буржуазное ничтожество, подавить его. И все — таки делал различие между этими двумя видами человеческой энергии.

Еще в 1829 г. он написал новеллу «Ванина Ванини». Ее героиня — итальянская аристократка, графская дочь, натура, родственная Матильде. Она влюбляется в карбонария Пьетро Миссирилли, совершившего дерзкий побег из тюрьмы, ибо покорена мощью его характера. Чтобы спасти и удержать при себе любимого, она выдает его товарищей. Но, узнав от нее об этом предательстве, Миссирилли отвергает Ванину. «О чудовище! — в ярости крикнул Пьетро и бросился к ней, пытаясь убить ее своими цепями».

Стендаль считал карбонариев мечтателями. Однако не только симпатизировал им, а и предпочитал их патриотический порыв индивидуалистской, на самое себя направленной страсти. Но даже такая страсть для него много выше притворства и анемии чувств, порождаемых буржуазной цивилизацией. Потому «итальянский характер» оставался предметом его восхищения.

Хотя прочие новеллы Стендаля — как завершенные, так и неоконченные: «Сундук и привидение» (1830), «Любовный напиток» (1830), «Минна фон Вангель», «Еврей», «Шевалье де Сент — Имье», «Федер» — написаны не на итальянские темы, действуют в них герои, подобные Ванине Ванини. Под стать им и композиция, и манера повествования. Все происходит быстро, решительно, неожиданно. Никаких медитаций, никаких длиннот. В центре — бурный характер, безрассудные поступки. Это по жанру своему воистину классические новеллы.

Около 1832 г., роясь в рукописях одной из частных римских библиотек, Стендаль наткнулся на старые хроники, рассказывавшие о кровавых убийствах и громких судебных процессах Папского государства. Они пленили его наивной безыскусственностью повествования и «итальянскими характерами» героев. Часть из них — «Витторию Аккорамбони» (1837), «Семью Ченчи» (1837), «Герцогиню ди Паллиано» (1838) — он издал, почти не подвергнув переработке. А «Аббатиса из Кастро» (1839) и незаконченные новеллы «Сан — Франческо — а-Рипа», «Чрезмерная благосклонность губительна», «Suora scolastica» — это оригинальные стендалевские произведения, лишь опирающиеся на сюжеты найденных рукописей. Впрочем, различие между почти не тронутыми Стендалем хрониками и их переработками не так уж велико: один и тот же сухой тон, один и тот же скупой слог, одни и те же странные поступки и чувства персонажей.

Новеллы и хроники Стендаля указывают на специфичность его писательских пристрастий. Интересны они и в качестве подготовительной работы к «Пармскому монастырю».

Однако в 1834–1836 гг. Стендаль писал произведение иного рода — роман «Люсьен Левен» («Красное и белое»).

Перечитывая «Красное и черное», он пометил на полях, что роману этому недостает «живописности», что в нем мало описаний лиц и предметов, что стиль его напоминает Тацита (иными словами, деловит, лишен образности, эмоциональности). Возможно, это было попыткой объяснить себе неуспех романа у широкого читателя. Во всяком случае, в «Люсьене Левене» писатель сделал шаг навстречу наиболее распространенным в его время вкусам. И не только в области стиля.

«Люсьен Левен», можно сказать, самый «бальзаковский» из романов Стендаля. Там больше, чем в «Красном и черном», действующих лиц, и живется им как был просторнее и неспешнее. Их окружает дотоле мало интересовавшая Стендаля атмосфера быта кавалерийских казарм, префектур, министерских кацелярий. Сопоставляя «Люсьена Левена» с «Красным и черным», писатель сам говорил о новом своем романе как о «фреске» в сравнении с «миниатюрой». Впрочем, сознательно за образец он брал не своего современника Бальзака, а автора «Тома Джонса» Филдинга.

Внешне «Люсьен Левен» построен похоже на «Красное и черное»: сначала провинция, потом Париж, и все увязано между собой через фигуру центрального героя. После того как за участие в антиправительственных выступлениях герой был изгнан из Политехнической школы, его отец, банкир Левен, пристроил его офицером уланского полка в Нанси. Это позволяет Стендалю развернуть широкую картину провинциальной жизни времен Июльской монархии.

Эволюция буржуа закончилась. Он стал силой целиком реакционной. Теперь самое его естественное чувство — это страх. И армия, предводительствуемая бывшими наполеоновскими генералами, героями Ваграма и Аустерлица, ныне охраняет его от ненависти ничего не получившего, нищего народа. Все ощущают слабость, ненадежную временность новой власти и потому норовят поскорее что — нибудь урвать для себя.

На этом фоне и развиваются отношения колеблющегося республиканца Люсьена (человека умного, отважного, ироничного, терпимого, давшего зарок не связывать себя любовью к женщине, человека, в котором Стендаль во многом повторил самого себя) с окружающими его людьми. Это командиры корнета Левена, местные аристократы, чиновники, партийные лидеры. И прежде всего очаровательная госпожа де Шастеле, в которую Люсьен вопреки всем зарокам влюбился. Его наивный, нежный и чуть смешной роман, представленный, как всегда у Стендаля, во всей тонкости психологических нюансов, заставил Люсьена бежать из Нанси.

Люсьен и как человеческий характер, и как романный герой во многом отличен от Жюльена. Как герой он более обычен для реализма того времени. Его главная композиционная функция — функция связки, объединяющей все происходящее в романе в единый сюжет. Поэтому отдельные сцены романа могут обойтись и без него, существовать вне его сознания — например, та цепь событий, которую порождают парламентские интриги банкира Левена (зримое подтверждение прямой политической власти капитала). Вообще старик Левен, списанный с Талейрана (Стендаль охотно пользовался не только чужими сюжетами, но и живыми прототипами), не уместился бы в таком романе, как «Красное и черное», где каждый персонаж существовал затем, чтобы оттенять Жюльена, и ни один персонаж не мог его перерасти. Люсьен и Жюльен отличаются друг от друга и как индивидуальности, и как социальные феномены. Дело не просто в том, что Жюльен сын крестьянина, а Люсьен — знаменитого банкира. Важнее, что эпоха, в которую живет Люсьен, — это его эпоха. Он может понимать всю ее никчемность, всю бесперспективность, презирать все выработанные ею условности, но другой эпохи для него просто нет. Так что в «Люсьене Левене» не существует того столкновения времен, которое питало и образ Жюльена Сореля, и весь роман «Красное и черное».

Роман не окончен (надо думать, Стендаль потерял к нему интерес). Из авторских заметок известно лишь, что Люсьен, который после смерти отца потерял состояние, должен был соединиться с любимой и преуспеть на дипломатической службе.

В 1839 г. вышел в свет «Пармский монастырь». Это второй великий роман Стендаля. Здесь он наконец вполне реализовал свою итальянскую тему — тему страсти, человеческой активности, самопожертвования. Герои «Пармского монастыря» мало похожи на «француза» Люсьена Левена. И все же годы работы над «Люсьеном Левеном» не прошли для Стендаля бесследно: в отличие от «Красного и черного», «Пармский монастырь» — широкий и композиционно свободный роман.

«Пармский монастырь» открывается обширнейшей экспозицией. Она относится к 1796 г. и резкими мазками набрасывает исторические перемены, принесенные в австрийскую Ломбардию итальянской армией Бонапарта. Далее Северная Италия представлена в годы консульства и Империи, вплоть до битвы при Ватерлоо, в которой в качестве неискушенного, удивленного свидетеля участвует юный Фабрицио дель Донго. Эти батальные главы можно было бы рассматривать как начало собственного действия романа, если бы Фабрицио был настоящим главным героем (т. е. рядом с ним не возвышались бы еще по меньшей мере две ключевые фигуры — герцогиня Сансеверина и граф Моска) и если бы основной сюжет книги не замыкался вокруг княжества Парма. Так что и сам Стендаль считал главы эти чуть ли не лишними.

Однако в определенном смысле они весят не меньше всего остального текста. Л. Н. Толстой писал: «Я больше, чем кто — либо другой, многим обязан Стендалю. Он научил меня понимать войну. Кто до него описал войну такою, какова она есть на самом деле?..» И нечто похожее годы спустя говорил Э. Хемингуэй: «Стендаль видел войну, и Наполеон научил его писать. Он учил тогда всех, но больше никто не научился».

Самое поразительное, что Стендаль по — настоящему войны не видел, т. е. не участвовал ни в одном сражении, и изобразил ее только раз, на страницах «Пармского монастыря». Там нет красочных батальных сцен, как, скажем, в «Шуанах» Бальзака или «Отверженных» Гюго. Показано лишь то, что попадает в поле зрения Фабрицио. Откуда — то стреляют, куда — то движутся войска, где — то ломается хребет некогда непобедимой армии. Но Фабрицио ничего не понимает в этой неразберихе, ничего не примечает, кроме отдельных, никак между собою не связанных эпизодов боя. А ведь он был какое — то время в самой гуще событий, ибо прибился к свите маршала Нея…

Перед нами новый способ изображения войны, да и жизни вообще, способ, которому Стендаль и правда «учился у Наполеона» (иными словами, у быстро меняющейся, стремительно движущейся истории). Это понял еще Бальзак. «В последнем своем шедевре, — писал он, — г-н Бейль… не взялся за полное описание битвы при Ватерлоо, он прошелся по арьергарду и дал два — три эпизода, рисующие поражение наполеоновской армии, но столь мощен был удар его кисти, что мысль наша идет дальше: глаз охватывает все поле битвы и картину великого разгрома». Итак, большое в малом, общее, воплощенное в частном, внешнее, слитое с внутренним, претворенное и проясненное сознанием личности. Без преувеличения можно сказать, что батальные сцены «Пармского монастыря» — открытие в мировом искусстве.

Присущее Фабрицио ви́дение отбрасывает свет и на него самого. То, как он воспринимает окружающее, что при этом чувствует, на чеч останавливает свое внимание, оттеняет его образ рельефнее, чем мог бы сделать прямой авторский комментарий.

Он — «итальянский характер», развернутый во всей своей стендалевской мощи, подвижности, непредсказуемости, даже неинтеллектуальности. Недаром некоторые из его приключений (убийство комедианта Джилетти, побег из Пармской цитадели) повторяют черты биографии Алессандро Фарнезе, будущего папы Павла III, и знаменитого скульптора, золотых дел мастера, писателя Бенвенуто Челлини. Но история его и его тетки — прекрасной, гордой и страстной Джины — отнюдь не романтическая сказка о героях, преодолевающих любые обстоятельства или погибающих из великолепного нежелания с ними считаться. Джина, Фабрицио и его великая любовь Клелия Конти живут в историческом времени (действие романа завершается где — то около 1831 г.). Не только существенно ограничена их свобода; вся их судьба — вопреки непрестанному индивидуальному бунту — определяется самою жизнью, как бы насильственно вводится в ее русло.

Детский бонапартизм, побудивший Фабрицио бежать из дома пресмыкающегося перед Габсбургами отца и прийти на помощь обожаемому императору, сделал его преступником в глазах австрийских властей. Для него нет иного пути, как надеть черную сутану, стать главным викарием, а потом и архиепископом Пармы. Это, мы помним, единственно возможная карьера и для Жюльена Сореля.

И несравненная Джина, некогда супруга нищего наполеоновского ветерана, после его гибели презрительно отказавшаяся продать себя обладателям двух колоссальных состояний, Джина, выбравшая Моску не потому, что он всесильный министр, а оттого, что он выдающийся человек, эта Джина вынуждена играть роль придворной дамы и с головой уйти в мелкие пармские интриги. Во имя спасения Фабрицио она может с помощью влюбленного в нее карбонария и поэта Ферранте Палла убить принца и устроить революцию, но она не способна помешать естественному ходу вещей, который привел ее в постель к новому принцу.

Стендалевское «бегство в Италию» — отнюдь не бегство от жизненной правды. Княжество Парма есть модель деспотии, т. е. нечто легкообозримое и одновременно общезначимое, типичное. Первым обратил на это внимание Бальзак. «…Княжество Парма, — писал он, — вы охватываете без труда: Парма помогает вам, mutato nomine, понять интриги более значительного двора». Но думается, что серьезного внимания заслуживает историческая обусловленность стендалевской Пармы. В первую очередь перед нами именно возродившаяся деспотия, парализованная страхом перед якобинской революцией и уже по одному этому анахроничная. Капризный, развращенный, трусливый самодержец; до шутовского раболепные придворные; либералы, строящие козни стоящим у власти консерваторам и, как две капли воды, похожие на них; беззаконие, бесправие, превратившиеся в норму и в то же время ставшие нечистой совестью принца и его министров; казнокрадство, тотальный сыск, тотальная подозрительность, тотальная неуверенность в завтрашнем дне — вот что такое стендалевская Парма.

Картина ее жизни сложна, неоднозначна и в то же время подчинена подспудной закономерности. Каждый из участников придворного спектакля, даже такой цельный негодяй, как главный фискал Расси, — это индивидуальность, характер. И все они, вместе взятые, накладывают отпечаток на функционирование социальной системы. Тем не менее она действует не по их воле, даже если это воля принца. Рануций Эрнесто IV (прототипом ему послужил герцог Моденский) — это тиран вполне последовательный, а его сын — юноша слабый, даже по — своему добрый. Но с воцарением Рануция Эрнесто V, если что — нибудь и изменилось в Парме, так к худшему: Расси сменил на посту премьера графа Моску.

Моска еще более разительный пример всевластия системы (возможно, ему приданы черты Меттерниха). Странным образом в нем проступает нечто родственное Жюльену Сорелю, только Сорелю умудренному опытом, более ироничному, терпимому, даже более гуманному. Как и Сорель, он чужд новейшему безвременью; его эпоха — в прошлом, когда он был наполеоновским офицером. Но, подобно Сорелю, он и сегодня стремится к карьере, а еще больше к реализации своей энергии, к самоутверждению. И он служит принцу (хоть и не прислуживает ему), умеет стать необходимым, главой реакционеров, душителем революции. Но роль, которую играет он, использует как средство, а не ценит ее как цель. Ради Джины он в любой момент готов все бросить, уйти из Пармы почти нищим, потому что любит в ней не просто женщину, а воплощенную бескомпромиссность и тем самым свой собственный неосуществившийся жизненный проект.

Такой Моска, как Жюльен Сорель, может быть вполне понят, если брать его в обоих измерениях, внешнем и внутреннем, как актера придворной трагикомедии и как человека, проясненного всеми оттенками психологического анализа, да еще в сцеплении, взаимодействии со всей структурой романных образов и событий. С Джиной, которую любит и за которую боится, с Фабрицио, которому помогает ради нее и к которому ее ревнует, и даже с той широкой исторической перспективой, которую создает намеченная первыми главами экспозиция.

Бальзак в уже упоминавшемся «Этюде о Бейле» дал «Пармскому монастырю» чрезвычайно высокую оценку. Но он предложил автору свести до минимума экспозицию и отбросить последние страницы романа, ибо, по его мнению, конец наступил, «когда граф и графиня Моска возвращаются в Парму и Фабрицио назначен архиепископом. Великая придворная комедия (которую Бальзак считал истинным сюжетом этого романа. — Д. З.) окончена». А последующая история любви Фабрицио и Клелии и их смерть не имеют к ней прямого касательства. Стендаль, обрадованный и смущенный восторженным отзывом популярного писателя, попытался провести соответствующую правку. Но без успеха: у него ведь имелось свое представление о романной композиции и романной логике. Однако с одним критическим замечанием Бальзака Стендаль сразу же и весьма решительно не согласился. Оно касалось стиля.

Разногласия сводились к следующему: Стендаль смотрел на стилистическое оформление исключительно как на средство донести до читателя мысль, а Бальзак оставлял за слогом известную самостоятельность — слог должен быть «закругленным», «хорошо построенным», т. е. украшающим, независимо от конкретного своего наполнения.

Стендаль не принимал романтический стиль по причине его выспренности, ложной патетичности, «красивости». Впрочем, по той же причине не устраивал его и стиль Руссо, даже «Жак Фаталист» Дидро. Его отвращала не определенная школа, а более общая тенденция. Он стремился к правдивости, ясности, точности («Сочиняя «Монастырь», — писал он Бальзаку, — я прочитывал каждое утро, чтобы найти надлежащий тон, две или три страницы Гражданского кодекса»). Однако достигал он большего — согласованности между содержанием рассказываемого и его формой, формой не только словесной, но и эмоциональной.

Последний свой роман «Ламьель» Стендаль не закончил. Но на этот раз точку поставила не изменчивость настроений или исчезновение интереса, а апоплексический удар, последовавший 22 марта 1842 г.

Бальзак

Д. В. Затонский

Оноре де Бальзак (наст. фамилия — Бальса, 1799–1850) начал писать немногим позже Стендаля. Ему не довелось сопровождать наполеоновскую армию в ее успешных и безуспешных походах, вообще не пришлось тратить годы на какую бы то ни было военную и государственную службу. Окончив парижскую Школу права, прослушав курс литературы в Сорбонне, он решил стать писателем. С этого момента и до конца жизни (если не считать краткого периода между 1826 и 1828 гг., когда он пытал счастья на издательском, газетном, типографском поприщах) Бальзак по преимуществу занимался сочинением романов, рассказов, повестей, очерков, пьес, статей. Он — классический тип профессионального писателя нового времени.

За литературную работу он взялся ради заработка, надеясь, что это приведет к успеху быстрее и надежнее, чем трудное продвижение по иерархической лестнице адвокатской конторы. И начал (после нескольких незавершенных проб пера) с того, что, как ему представлялось, лучше всего удовлетворит спрос, но что было органически чуждо его таланту: со стихотворной классицистической трагедии «Кромвель». Она провалилась. Впрочем, немногим больше счастья принесли ему и первые прозаические опыты. То были по преимуществу «готические» романы, сочинявшиеся в подражание Радклиф и Уолполу поначалу в соавторстве с поднаторевшими ремесленниками, а затем и самостоятельно, — «Бирагская наследница» (1822), «Арденнский викарий» (1822) и др. Декорацией там служили обветшалые замки, скелеты, тайны, действовали кошмарные злодеи, совершались кровавые убийства, господствовали сатанинские страсти и романтически — бестелесная любовь. В 1836 г., уже став знаменитым, он переиздал некоторые из этих романов, но под псевдонимом Орас де Сент — Обен. Хотя псевдоним был не более как секретом полишинеля, Бальзак так и не решился признать книги эти своими.

У исследователей не раз возникало искушение вовсе отсечь ранние сочинения от бальзаковского творчества. Однако без них образ писателя полным не будет. Кроме того, они сыграли роль своеобразного опытного поля, поскольку после них и после перерыва, заполненного заботами об издательстве и типографии (во время которого, правда, была в основных чертах набросана «Физиология брака»), Бальзак явил себя миру в качестве сочинителя столь зрелого, что у некоторых его интерпретаторов появилось другое искушение: считать, будто начиная с «Последнего шуана, или Бретани в 1800 году» (1829) и особенно со «Сцен частной жизни» (1830) как художник он уже почти не рос.

«Последний шуан» — первое произведение Бальзака, подписанное его настоящим именем. Об этом романе он заметил Ганской в 1843 г.: «Здесь — весь Купер и весь Вальтер Скотт и сверх того — страсть и своеобразный дух, которых нет ни у одного из них». Тем самым намечены традиции, на которые он опирался и которые преодолевал. От Купера в романе меньше (по преимуществу это подробное описание быта бретонских крестьян, выполненное в подражание куперовской «индейской» экзотике); от Скотта — больше.

Здесь, вслед за Купером и Скоттом, Бальзак нагромождал подробности видимого, материального бытия, вслед за Скоттом связывал судьбу любящей пары с общественной ситуацией (в данном случае с роялистским восстанием в Вандее и Бретани, с усилиями республики его подавить, с противоречиями самой республики, приведшими к перевороту 18 брюмера, с кознями и предательством Фуше и ему подобных). Однако в смысле изображения страсти Бальзак не пошел за Скоттом. «Роковая» страсть выдвигается на передний план романа. Оба героя — натуры непоследовательные, порывистые, легко переходящие от пламенной любви к жгучей ненависти, — в финале оказываются жертвами своей благородной страсти.

«Шуаны» — своего рода переход от Бальзака раннего к Бальзаку зрелому, можно бы сказать — от романтика к реалисту, если бы своеобразный бальзаковский романтизм не жил, так или иначе трансформируясь, во всем его последующем творчестве.

«История быстро старела, ибо возникали все новые жгучие интересы», — сказано в «Темном деле» (1841). А вот что сказано в «Мелких буржуа», неоконченном романе, над которым Бальзак работал в 1843–1844 г.: «То, что было уместно в 1806 году, в 1826‑м выглядело смешным». Эти сентенции (их число можно бы значительно умножить) свидетельствуют о наблюденной писателем изменчивости социальной жизни, о быстроте исторического движения. Это видели все. Но далеко не все разглядели истинный смысл событий, их внутреннюю диалектическую связь. А Бальзак прозрел суть эпохи: она состояла в грандиозном, решительном и бесповоротном перераспределении богатств, собственности, т. е. в феномене прежде всего экономическом, повлекшем за собой постепенный переход власти из рук дворянства в руки буржуазии. На сцене жизни маячили красные шапки санкюлотов, строгие складки республиканских тог с полотен Давида, сюртуки членов Директории, наполеоновские орлы и расшитые золотом маршальские мундиры, плюмажи королевской кавалерии и черные сутаны священников, а в тени этих меняющихся декораций шла «настоящая» жизнь: макаронщики спекулировали мукой, виноградари скупали земли, ростовщики давали деньги в рост, банкиры наживались на мнимых банкротствах, владельцы газет, содержавшие свору наемных писак, формировали общественное мнение, управляющие имениями обкрадывали их владельцев, и все они вместе теснили, загоняли в угол, пускали по миру бывших хозяев положения — герцогов и графов, старых, королевских или новых, имперских.

Таким образом, главные, решающие перемены происходили (или, по крайней мере, подготавливались) не в тронных залах, не на полях сражений, не на конгрессах дипломатов, а, так сказать, в сфере быта — в гостиных, в нотариальных конторах, в будуарах певичек, посреди семейных драм и идиллий. Частная жизнь приобретала первостепенное значение, но не как собственно частная, а как слагаемое, даже как специфическая форма жизни общественной, форма, порождаемая новым буржуазным идолом — всепроникающим индивидуализмом.

Этот взгляд на эпоху определял бальзаковское мироощущение, оказывал влияние на характер бальзаковского реализма. Примат экономики обусловливал весомость, ясную определенность материального мира; взаимозависимость между бытием сугубо приватным и сугубо официальным побуждала строить причинно — следственные ряды, устанавливать связи, упорно, настойчиво, последовательно искать сцепления, объединяющие лица и события; это, в свою очередь, диктовало восприятие действительности — и прежде всего социума — в виде нерасторжимого единства; а сознание динамичности исторического существования сообщало этому единству сложность, неустойчивость, делало его в каждый данный момент самому себе неравным; и личность виделась атомом неустанного движения, им подхваченным, им формируемым.

Бальзак осознавал необратимость революционных завоеваний, обнажал их прежде всего экономическое значение, констатировал, что в новых — мирных — формах революция все еще продолжается. Революция 1789 г. — точка отсчета для всей эпохи и одновременно основа ее единства. И единство, подмеченное Бальзаком на сравнительно ограниченном отрезке политической истории, дает толчок к исканиям более универсального, философского характера. В «Поисках абсолюта» (1834) Вальтасар Клаас, занимаясь своими химическими опытами, не столько жаждет овладеть тайной изготовления алмазов, сколько тайной сущего, проникнуть к началам всех вещей. Изначальное единство мира декларирует и Луи Ламбер, герой одноименной повести (1832).

Но как бы ни увлекало Бальзака единство, оно не виделось ему нечленимым монолитом. Старый нотариус Шенель из романа «Музей древностей» (1838), размышляя о «разрушительнях деяниях» 1793 г., думает: «После пахоты и сева наступило время жатвы». Это и есть время, которое застал Бальзак.

Истинное бальзаковское творчество началось на пороге революции 1830 г., и оно замыкается периодом Июльской монархии. Но значительная часть его произведений имеет своей темой Реставрацию. Вот лишь некоторые из них: «Гобсек» (1830–1835), «Шагреневая кожа», «Полковник Шабер» (1832), «Покинутая женщина» (1832), «Турский священник» (1832), «История тринадцати» (1834), «Отец Горио» (1835), «Лилия долины» (1835), «История величия и падения Цезаря Бирото» (1837), «Музей древностей», «Утраченные иллюзии» (1837–1843), «Блеск и нищета куртизанок» (1838–1847), «Крестьяне» (не окончен, 1837–1844). Как видим, в списке этом оказалось большинство самых прославленных произведений писателя.

Через много лет после создания «Сцен частной жизни» Бальзак написал в «Предисловии к „Человеческой комедии“»: «…я придаю… событиям личной жизни, их причинам и побудительным началам столько же значения, сколько до сих пор придавали историки событиям общественной жизни народов». Реализация этого тезиса начата в «Доме кошки, играющей в мяч», в «Загородном бале», в «Побочной семье». Художник влюбился в дочь торговца сукном, они поженились, но брак их несчастлив, потому что искусство и мещанство несовместимы; юная аристократка пренебрегла любовью молодого человека, служившего в магазине, ибо мечтала о муже — пэре Франции и была наказана: молодой человек унаследовал пэрство; высокопоставленный судейский чиновник, не найдя взаимопонимания с женой, завел содержанку, скромную девушку — сиротку, дочь погибшего наполеоновского офицера, но в конце концов идиллия рухнула: «побочная жена» влюбилась в другого, и ревность иссушила графа.

Интерес к бытовому, обыденному, современному на переломе 20–30‑х годов отличал не только творчество Бальзака; присущ он, скажем, и таким романам Ж. Жанена, как «Мертвый осел» (1829), «Исповедь» (1830). Однако бальзаковское решение темы отмечено самобытностью.

«Чтобы понять сущность этой сцены, надо на время забыть об ее действующих лицах и выслушать рассказ о предшествующих событиях ‹…›. Тогда из этих двух частей получится единая история, которая по законам парижской жизни пошла по двум различным направлениям» — так в «Побочной семье» вводится предыстория графа де Гранвиля. Подобного рода авторское вмешательство весьма характерно для манеры Бальзака; оно прослеживается по всей «Человеческой комедии». Его функция — по возможности обнаружить, выявить для всех следствий все причины.

Этот метод требует описаний внешности персонажей, потому что внешность выдает личность; одежды, потому что одежда — не только примета времени, но и зеркало имущественного, социального положения; интерьера, потому что, «если права поговорка, что о женщине можно судить по двери ее дома, то обстановка квартиры должна еще лучше отражать характер хозяйки»; улиц и зданий, потому что, «ежели когда и была доказана истина, что архитектура является выразительницей нравов, то уж конечно после восстания 1830 года в царствование Орлеанского дома».

Работая над «Сценами частной жизни», Бальзак все еще продолжал симпатизировать республиканцам и либералам. Это сказывалось на его отношении к буржуазии и дворянству.

Революцию 1830 г. он встретил не без энтузиазма. Однако вскоре пришло отрезвление. «После бойни, — писал он в очерке «Две встречи в один год» (1831), — победа; после победы — дележ; и тогда победителей оказывается больше, чем было сражавшихся».

Между 1830 и 1837 гг. Бальзак написал произведения, которые позднее составили «Философские этюды». Ведущий, с точки зрения Бальзака, признак всех этих вещей — философская насыщенность. Но если на «Шагреневую кожу», «Луи Ламбера», «Поиски Абсолюта» он распространим безоговорочно, а на «Неведомый шедевр» (1831), «Эликсир долголетия» (1831), «Прощеного Мельмота» (1835), «Серафиту» (1835) — с известными оговорками, то «Прощай!», «Иисус Христос во Фландрии» (1831), «Красная гостиница» (1831), «Мэтр Корнелиус» (1831), «Мараны», «Драма на берегу моря» (1835), «Проклятое дитя» (1831–1836), «Гамбара» (1836) могут быть названы сочинениями философскими лишь в смысле, какой обычно придавали этому слову поэты немецкого романтизма.

Другим признаком будущих «Философских этюдов» обычно считают фантастику. Но она присутствует только в «Шагреневой коже», «Эликсире долголетия», «Прощеном Мельмоте», «Серафите» и, может быть, в «Поисках Абсолюта», да и то в разной степени, функции, форме.

В «Шагреневой коже» фантастична лишь центральная сюжетная посылка — мифотворческий символ и своеобразный deus ex machina романа: покрытый древними письменами кусок шагрени, выполняющий все желания владельца, но при этом сжимающийся, так что каждое желание становится шагом к роковому концу. В остальном же роман, если и лишен черт бытовизма, то никак не лишен исторической достоверности. История Рафаэля де Валантена — это история растления и убиения молодого человека равнодушным, корыстным, эгоистическим обществом, один из вариантов «утраты иллюзий».

В «Шагреневой коже» не столько представлены язвы общества времен Реставрации, сколько выражена их убийственная суть: погоня за деньгами, за карьерой, за чувственными наслаждениями, суета, не приносящая ни достойного человеку удовлетворения, ни духовной свободы. Когда Рафаэль узнает, что стал наследником шести миллионов, и видит, что шагреневая кожа уменьшилась в размерах, Бальзак замечает: «Мир принадлежал ему, он все мог — и не хотел уже ничего».

Вычленив ситуацию де Валантена из естественного, жизнеподобного причинно — следственного ряда, Бальзак получил возможность довести ее до крайности и тем самым до абсурда, сделать осязаемым свидетельством того распада социальной системы, который тогда еще не наступил, но который уже грезился писателю где — то в конце ее вероятной эволюции.

В «Прощеном Мельмоте» функция фантастики иная. Сюжетный ход из «готического романа» английского писателя Ч. Р. Метьюрина «Мельмот Скиталец» (1820) — повести о человеке, продавшем душу дьяволу, — использован для обнажения власти денег. И фантастика здесь пародийно снижена. О том свидетельствует озорная концовка рассказа: дьявольская сила, при перепродаже душ переходившая из рук в руки, в конце концов затерялась: чрево парижского быта переварило демонологию…

«Поисков Абсолюта» фантастика (ее можно бы назвать «научной») лишь слегка коснулась: ведь так и остается неясным, создал ли Вальтасар Клаас искусственный алмаз, постиг ли перед смертью тайну Абсолюта, или это только так казалось — другим и ему самому. В сущности, оно и не важно. Важен не результат, а процесс — то, что Клаас, забросив жену, разоряя детей, десятилетиями не может думать ни о чем, кроме своих химических опытов, всю жизнь проводит у реторт и тиглей.

Маниакальная страсть не является индивидуальной особенностью этого персонажа. Ею заражено большинство героев «Философских этюдов» — и старый художник Френхофер, исступленно работающий над своим «неведомым шедевром», постепенно превращающий его в «беспорядочное сочетание мазков», и старый композитор Гамбара, фанатически преданный своей «нелепой музыке», и патологический скряга Корнелиус, и генерал де Сюси из рассказа «Прощай!», застрелившийся посреди полного благополучия с тоски по любимой, и юный Луи Ламбер, доведший себя до безумия непосильным умственным трудом.

Однако невольники страсти населяют и бальзаковские произведения, написанные в те же годы, но в несколько ином ключе.

Бальзак указывал на дядю Тоби из «Тристрама Шенди» (1759–1767) Лоренса Стерна как на модель, по которой лепил характеры своих героев. Стерн делал это «на основании… конька», т. е. некоей примечательной особенности, из ряда вон выходящего чудачества. Так же поступал и Бальзак: Гранде у него прежде всего скряга, Гобсек — скупец, Горио — чадолюбивый отец. Сказалось здесь и влияние очень им высоко ценимого Мольера. Но в первую очередь Бальзак — сын своего века, эпохи высвобождения колоссальной человеческой энергии. И для него, как и для Стендаля, страсть — проблема не просто художественная, а и мировоззренческая. Однако если Стендаль всегда и безоговорочно на стороне страсти, то Бальзак испытывает к ней двойственное отношение. С одной стороны, по его мнению, «страсть сообщает самому изнеженному, самому слабому по внешности человеку силу сопротивления, превышающую все естественные силы», и потому «убить страсти значило бы убить общество…». А с другой — «страсть — это крайность, это зло». Так он ее и изображает. Не осуждает окончательно даже Гобсека и Гранде, хотя они жрецы Мамоны, и не оправдывает слепоту Горио. Еще сложнее дело обстоит с Френхофером и Гамбара. Оба — большие художники; в их уста писатель вкладывает немало своих мыслей об искусстве, но их творческий экстремизм маниакален, разрушителен. Сказанное относится и к ученым — Вальтасару Клаасу, Луи Ламберу: их великая цель не освящает средства.

«Философские романы и повести» Бальзака обнаруживают генетическую связь с эстетикой и поэтикой романтизма, особенно, в отличие от Стендаля, с их немецким вариантом. Однако у Бальзака связь эта противоречива. Она включает в себя и элементы притяжения к романтическому методу, и одновременное отталкивание от его постулатов. Это, так сказать, романтизм, состоящий на службе у складывающегося реалистического метода Бальзака.

Реакция Бальзака на исход Июльской революции не ограничилась «Философскими романами и повестями» и другими произведениями, написанными в манере «неистовой школы», такими, как, например, «История тринадцати», где действуют люди из могущественного тайного общества, льется кровь, совершаются леденящие душу преступления. Параллельно он продолжал начатое «Сценами частной жизни».

То, что происходит в «Евгении Гранде», по словам самого Бальзака, — «буржуазная трагедия без яда, без кинжала, без пролития крови, для действующих лиц более жестокая, чем все драмы, происходившие в знаменитом роде Атридов». Обстоятельства, посреди которых развертывается действие этого романа, столь же материальны, прозаичны, банальны, что и в «Доме кошки, играющей в мяч» или «Загородном бале». Но нечто новое в нем все — таки есть. Уроки революции существенно изменили отношение, подход автора к буржуазии: не случайно творящиеся в тиши ее быта трагедии, по его разумению, затмевают и убийство Агамемнона, и ярость эриний, которые гонят Ореста.

Теперь Бальзак склонен был отождествлять либерализм с кликой наглых, жадных временщиков, окруживших трон Луи — Филиппа, «короля банкиров». Он отдалился от республиканской «Карикатюр», в которой некоторое время сотрудничал, сблизился с легитимистами, печатался в их газетах, даже написал в 1831 г. рассказ «Отъезд», в котором выражал симпатии к Карлу X и сетовал на его изгнание.

Бальзак был, однако, легитимистом не слишком последовательным — не столько другом свергнутой династии, сколько врагом ее врагов. Он ставил на Бурбонов как на «меньшее зло». Через посредство ряда своих героев — Даниеля Д’Артеза («Утраченные иллюзии», «Тайны княгини де Кадиньян», 1839), доктора Бенаси («Сельский врач»), кюре Бонне и инженера Жерара («Сельский священник», 1839–1841) — он защищал монархию и католицизм, возможно, не веря в бога и уж, во всяком случае, не испытывая никаких верноподданнических чувств. Самодержец и церковь для него политические плотины, призванные удержать бурный общественный поток от непоправимого разлива. Но сам этот поток виделся ему буржуазным и никаким иным.

В «Сельском враче» — романе, не претендующем на особые художественные достоинства, однако программном и поэтому выдержавшем несколько изданий еще при жизни автора, — Бенаси, который своими реформами облагодетельствовал глухой и нищий горный край, подробно излагает собственные (они же и бальзаковские) взгляды, как политические, так и экономические. Сильное элитарное государство; незыблемость сословных преимуществ; избирательное право только для тех, кто обладает деньгами, умом и талантом, — вот кредо политическое. Опираясь на него, Бенаси критикует жизнь современной Франции.

Однако в то же время он говорит, что «ныне все изменилось, и мы должны принять наше время таким, каково оно есть», иными словами, что с буржуазными победами следует считаться как с неизбежностью. Они — при всем ими творимом зле — пока еще слагаемое социального прогресса, даже движущая его сила. Бальзак бичует пороки века, выставляет напоказ его язвы, но он и влюблен в него, в его контрасты, в его мрачную поэзию, в его беспримерную подвижность.

Бальзак явственно предпочитает аристократию буржуазии — прежде всего как обладающее традиционными преимуществами сословие, без которого, в его представлении, никакое социальное равновесие немыслимо. Однако аристократы еще и лучшие, более совершенные человеческие особи не столько даже как носители утонченной культуры (так было у Стендаля), а как воплощения веками воспитывавшейся нравственности, чуждой заботам о пользе, о низменном расчете. Таковы старый маркиз д’Эгриньон из «Музея древностей», маркиз д’Эспар из «Дела об опеке» (1836), Феликс де Ванденес — но не из «Лилии долины», а из «Дочери Евы». Нет, и они неидеальны: д’Эгриньон — это наивный, полный предрассудков анахронизм; д’Эспар, во что бы то ни стало жаждущий исправить зло, содеянное предками, по — своему маниакален; де Ванденес, спасая жену, охваченную страстью к дутой литературной знаменитости, плетет искусную интригу. И все же д’Эгриньон — величественен, д’Эспар — благороден, де Ванденес — всепонимающе терпим.

Б. Реизов называет еще одну причину бальзаковской симпатии к аристократам: она соответствовала той части его философии, которая опиралась на взгляды консервативного писателя виконта де Бональда и прежде всего на их антииндивидуалистический пафос. «Я рассматриваю, — писал Бальзак, — как подлинную основу общества семью, а не индивида». Но что же полнее воплощает идею семьи, как не дворянский род, как не монархия, возглавляемая «отцом отечества»?

Не исключено, наконец, что во всем этом присутствовала и некая толика снобизма. И все же не вполне был прав Белинский, когда иронизировал: «…этот господин де Бальзак, Гомер Сен — Жерменского предместья, знакомого ему только с улицы…», ибо господин де Бальзак знал свою аристократию, видел и ее «блеск», и ее «нищету». «Его великое произведение, — писал Энгельс, — нескончаемая элегия по поводу непоправимого разложения высшего общества; все его симпатии на стороне класса, осужденного на вымирание. Но при всем этом его сатира никогда не была более острой, его ирония более горькой, чем тогда, когда он заставлял действовать именно тех мужчин и женщин, которым он больше всего симпатизировал, — дворян» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 37. С. 35–37).

Вряд ли все это возможно толковать как взгляды идеолога буржуазии, скорее — как позицию независимого реалиста, хотя и противоречивого в своем осмыслении творящейся на глазах истории.

Водонос Буржа из «Обедни безбожника», опекавший будущее светило медицинской науки Деплена, когда тот был еще молод и нищ, выписан с искренней теплотой; то же можно сказать и о старом солдате Верньо из повести «Полковник Шабер», который приютил героя этой удивительной и типичной истории (тот числился убитым при Эйлау и не был признан женой, завладевшей его громадным состоянием). Легенда «Иисус Христос во Фландрии» целиком построена на противопоставлении добрых бедняков злым богачам. Да и в романе «Крестьяне» читаем: «Крестьянин велик своею тяжелою жизнью, а богач ничтожен своими смешными притязаниями…» Бальзак на страницах многих своих сочинений не раз (хотя и мельком) упоминает о притеснениях, об эксплуатации трудящихся, о нарастающем гневе, чреватом взрывом.

И все же переоценивать его народолюбие тоже не нужно. В предисловии к только что цитированному роману «Крестьяне» он насмехался: «Мы поэтизировали преступников, мы умилялись палачами, и мы почти обоготворили пролетария!» А крестьянство охарактеризовал так: «Этот противообщественный элемент, созданный революцией, когда — нибудь поглотит буржуазию, как буржуазия в свое время пожрала дворянство…»

В немалой степени бальзаковские симпатии и антипатии выражают персонажи, которых можно было бы назвать положительными в более узком и строгом смысле. Чаще всего персонажи такие периферийны. А у Бальзака это означает, что они в большей мере взяты из жизни, наблюдены автором, чем обобщенные и типизированные центральные герои. И примечательно, что среди них немало республиканцев, вроде Мишеля Кретьена («Утраченные иллюзии», «Тайны княгини де Кадиньян»), героя, павшего на баррикаде, или Низрона («Крестьяне»), этого воплощения честности и прямоты.

Тем не менее Бальзак обычно не закреплял человеческие достоинства за тем или иным исповеданием веры. Взять хотя бы знаменитое Содружество ученых и поэтов из романа «Утраченные иллюзии». В него входили республиканцы Кретьен, Жиро, Бьяншон, но душа кружка — монархический писатель д’Артез, соединение таланта и благородства, д’Артез, который, возможно, есть идеализированное зеркало своего создателя.

Легитимизм и народолюбие, историзм и «экономизм» Бальзака, его симпатии к аристократии и восхищение сокрушившим ее XIX веком, взятые вместе, очерчивают его концепцию главной социальной силы эпохи — буржуазии.

В бальзаковских произведениях 30‑х годов перед нами предстает нравственная критика целой эпохи, но именно как эпохи буржуазной, поставившей деньги во главу угла и тем самым извратившей, обесчеловечившей человеческие отношения. И это весьма характерно для Бальзака — реалиста. Не только каждого человека он берет в его разнообразных связях, но и класс, сословие, общественную прослойку рассматривает в контексте окружающей действительности и оценивает, исходя из ее исторической роли в тот или иной момент развития.

«В коммерции г-н Гранде был похож на тигра и на боа: он умел лечь, свернуться в клубок, долго вглядываться в свою добычу и ринуться на нее; потом он разевал пасть своего кошелька, проглатывал очередную долю экю и спокойно укладывался, как змея, переваривающая пищу; все это проделывал он бесстрастно, холодно, методически». Гранде — типичнейший буржуазный хищник, лишенный совести, жалости, вообще каких бы то ни было человеческих чувств. «Не был ли он, — вопрошает Бальзак, — воплощением единственного божества, в которое верит современный мир, олицетворением могущества денег?» Сомюрский миллионер — фигура незаурядная, даже величественная в своей цельности, в той абсолютной последовательности, которая побуждает его предсмертным «страшным движением» схватить золотой крест, поднесенный священником.

Из породы бальзаковских титанов и барон Нусинген. Его злостные банкротства — род воровства, за которое рядовых членов общества ссылают на каторгу. Но именно в воровстве проявляется финансовый гений барона; и в этом смысле Бальзак сравнивает своего Нусингена с Наполеоном. Император французов, завоевавший и перекроивший Европу, создавший наиболее рациональный в своей тотальности государственный механизм, вообще своего рода символ титанизма буржуазной эры. Оттого выдающийся преступник Жак Коллен (он же Вотрен, он же испанский аббат Карлос Эррера), действующий в «Отце Горио», «Утраченных иллюзиях», «Блеске и нищете куртизанок» и пьесе «Вотрен» (1839), именуется «Наполеоном каторги». Он — тоже титан, хотя исследователи Бальзака до сих пор спорят о том, является ли он силой асоциальной, бунтующей против господствующей системы, или силой, интегрированной в систему.

Бальзаковские титаны диктуют свою волю не только соприкасающимся с ними персонажам, но и, как правило, всему строю вмещающих их романа, повести, рассказа. Это обычно небольшое по объему произведение биографического типа, наполненное описаниями, материей, финансовыми выкладками или, соответственно, теоретическими рассуждениями. Оно будто грубо вытесано из единой скальной глыбы. Таковы, в первую очередь, «Евгения Гранде» и «Гобсек» (хотя последний рассказ и разжижен несколько сентенциями повествователя Дервиля и замечаниями его слушателей), а в какой — то мере «Поиски Абсолюта» и «Луи Ламбер».

Однако Бальзак 30‑х годов строил свои книги не только так. Более для него органичным (по крайней мере, более распространенным) было сочинение, концентрировавшееся не вокруг фигуры буржуазного хищника, а вокруг результатов его опустошительной в нравственном отношении деятельности.

«Ныне жизнь каждого человека связана с жизнью огромной страны», — читаем в повести «Турский священник» (1832), и цитируемые слова могли бы стать эпиграфом к этому не самому популярному, но чрезвычайно характерному произведению Бальзака, столь точно выражают они его смысл и композицию.

Все начинается с пустяка, с досадной мелочи. Аббат Бирото, человек не очень умный, не слишком проницательный, заметил, что его квартирная хозяйка, старая дева м-ль Гамар, старается выжить его с квартиры. Ее недоброжелательность вызвана не только тактическими промахами Бирото; за спиной старой девы стоит аббат Трубер, другой постоялец: его комнаты хуже, и он вообще движим местью. Так начинается война, завершающаяся полным поражением героя. Аббат Трубер оказывается влиятельным деятелем Конгрегации, в тяжбу вмешиваются парижские министерства, в ход идет клевета, и светские защитники Бирото, спасая собственное благополучие и карьеру, отступаются. Воистину здесь «жизнь каждого человека связана с жизнью огромной страны»!

Единство при написании такого произведения становится первейшей заботой. Его требует не только мироощущение, поэтика Бальзака, видевшего мир как нерасторжимую цельность, но и литературная техника: лишенное центральных опор здание рухнет. Опоры — это и сквозная интрига, и неослабевающий интерес. «Беритесь за ваш сюжет, то сбоку, то с хвоста, — советовал в «Утраченных иллюзиях» д’Артез Люсьену Шардону, — короче, обрабатывайте его в разных планах, чтобы не стать однообразным».

Но все эти ухищрения нужны скорее ради читателя, сами же по себе они в глазах Бальзака большой цены не имели. В «Принце богемы» г-жа де ла Бодрэ, сочинительница этой правдивой повести, говорит: «Я не верю развязкам… Их надо придумать несколько, да получше, чтобы показать, что искусство не уступает в силе случаю. Ведь литературное произведение, мой дорогой, перечитывают только ради подробностей». А в представлении Бальзака книгу и в первый раз стоит читать «только ради подробностей». «Подробности» — это и описания, и связи, и причины, подоплека событий, и почти непереваренные (лишь обобщенные, типизированные) пласты действительной жизни. «Случай, — твердил Бальзак, — величайший романист мира; чтобы быть плодовитым, нужно его изучать. Самим историком должно было оказаться французское общество, мне оставалось только быть его секретарем».

В этом смысле особый вес приобретают бальзаковские очерки. Уже было сказано, что так называемый «физиологический очерк» явился для многих европейских литератур первичной школой реализма. Для Бальзака собственные очерки такой роли, по — видимому, не играли, хотя бы потому, что очерки он стал по — настоящему писать почти одновременно со «Сценами частной жизни». Но было другое — органическое сродство со всем его творчеством, позволяющее в очерках с особой наглядностью увидеть специфические черты бальзаковского реализма. Не столько по причине их размера, сколько из — за чуть ли не предельной концентрации этих черт.

«Ростом рантье от пяти до шести футов, движения его по преимуществу медлительны… — читаем в «Монографии о рантье». — Почти все особи этой породы вооружены тростью и табакеркой… Подобно всем особям из рода «человек» (млекопитающих), он имеет семь лицевых клапанов и, по — видимому, обладает полной костной системой… Его лицо бледно и часто имеет форму луковицы, лишено характерности, что и является его характерным признаком». Это — описание предельно, окончательно обобщенное.

Тип, типическое — столпы реалистической поэтики XIX в. А в поэтике Бальзака они несут особенно большую нагрузку. Он не устает подчеркивать типичность, общезначимость своих героев и окружающих их житейских обстоятельств. Вот хотя бы пример из «Брачного контракта» (1835): «Сцены этой комедии, навсегда определившей будущность Поля и с трепетом ожидавшейся г-жой Эванхелиста, — сцены препирательств при составлении брачного контракта, — происходят во всех дворянских и буржуазных семьях, ибо человеческие страсти разжигаются одинаково сильно и крупными, и мелкими денежными расчетами».

Бальзак, как видим, не скрывал, что каждая его книга написана, чтобы осветить какую — нибудь сторону общественного бытия, поддержать людскую добродетель, разоблачить распространенный социальный порок.

Такая цель уже сама по себе требует заострения, преувеличения образов, концентрации действия. И, как бы вступая в спор с самим собой, Бальзак твердит: «Я не устану повторять, что правда природы не может быть и никогда не будет правдой искусства…»

Противоречие между суверенной бальзаковской свободой «поэта» и его же ролью «историка», «секретаря», разумеется, существует. Но оно не так велико, как может показаться. Это две стороны единой концепции реализма, только взятые порознь, даже в искусственном противопоставлении. И одна указывает на материал, а другая — на средства его обработки, специфические художественные средства, обусловленные, кстати, в каждом данном случае историческим материалом.

Бальзак заостряет не только внешность персонажей, но и их поступки и провоцирующие поступки ситуации. Г-жа Марнеф в «Кузине Бетте» откровеннее, чем допускает вероятность, издевается над своими престарелыми любовниками, бароном Юло и Кревелем; Теодоз де ля Перад, этот новый Тартюф, в «Мелких буржуа» переигрывает, точно провинциальный трагик, приударяя за предполагаемой тещей Флавией Кольвиль; несчастная Эстер в «Блеске и нищете куртизанок», не найдя иного выхода, убивает себя в тот самый момент, когда становится известно, что она — наследница Гобсека. Все это — не недостаток умения, а писательская цель, реализуемая более или менее сознательно.

Словом, бальзаковская правда не слишком совпадает с правдоподобием. Сказанное относится ко всему его творчеству. И если между 30‑ми и 40‑ми годами с этой точки зрения есть различие, то оно состоит в том, что в 30‑е годы Бальзак в большей мере приподнимал действительность, а в 40‑е — в большей мере ее окарикатуривал.

«Третья манера» Бальзака («первой» считается та, в какой он писал «Бирагскую наследницу» или «Столетнего старика») прежде всего проистекает из изменений в самой французской действительности. А они, в свою очередь, несколько изменили взгляд Бальзака на природу буржуазных отношений.

Во второй половине 30‑х годов в полной мере выявилась сущность Июльской монархии, вызрели все ее пороки. Деньги и во времена Империи, и во времена Реставрации были главной силой, верховным божеством. Но эта буржуазная истина в меньшей мере лежала на поверхности. Теперь ее уже не нужно стало скрывать. И не нужно стало ни с кем сражаться за ее утверждение. Титаны вымерли, наступило царство посредственностей. «Если раньше у нас были Гобсек, Жигонне, Шабуассо, Саманон, эти последние римляне, — говорит Биксиу в «Комедиантах неведомо для себя», — то теперь мы имеем удовольствие вести дело с Вовине, покладистым на вид заимодавцем — щеголем… Понаблюдайте за ним внимательно… — вы увидите комедию денег…»

Эта «комедия денег» отбрасывает отрезвляющий свет и на прежние представления о буржуа. События, описанные в «Блеске и нищете куртизанок» (как и действие «Банкирского дома Нусингена»), приходятся на дни Реставрации, но Бальзак здесь уже отказывается сравнивать Нусингена с Бонапартом: он для Бальзака уже не титан.

Развенчание буржуазного титанизма достигает своеобразного апогея в «Депутате от Арси». Тут коммерческие успехи тупицы Бовизажа сопоставляются с наполеоновскими кампаниями ради сатирического снижения того и другого.

Разрушительность капитализма по отношению к нравственности, его чуждость всему человеческому в человеке никогда не была секретом для Бальзака. В этом смысле он был и оставался критическим реалистом. Однако на исходе 30‑х годов писатель начинает замечать, что капитализм становится разрушительным и по отношению к самому себе. Это дает новый толчок критицизму, сообщая ему новое направление. Бальзак более не испытывает к своему XIX в., к своей Франции ненависти, смешанной с восторгом и обожанием; он их презирает. Теперь буржуазный мир нередко выходит из — под его пера в виде шутовском, водевильном, хотя многие маски этой клоунады ужасны.

Все эти бальзаковские прозрения, весь новый бальзаковский пессимизм не могли не сказаться на форме, стиле, строе поздних произведений писателя. Самое в этот смысле среди них показательное — «Комедианты неведомо для себя», некое ревю, опирающееся на зачатки условного сюжета. Однако «Комедианты неведомо для себя» и самая слабая книга Бальзака этого периода. Книги более сильные и сложные — «Утраченные иллюзии», «Блеск и нищета куртизанок», «Кузен Понс», «Кузина Бетта», «Крестьяне» — не обнаруживают столь явственных особенностей периода (что, между прочим, свидетельствует о том, что между периодами бальзаковского творчества нет четкой границы; «манеры» автора «Человеческой комедии» взаимопроникаемы).

«Индивидуум постоянно борется с системой, которая его эксплуатирует, меж тем как он стремится эксплуатировать ее в своих интересах» — на эту тему, сформулированную еще в «Турском священнике», и написаны «Утраченные иллюзии», точнее, те части романа, главным героем которых является Люсьен Шардон. Красавец, поэтическая натура, наделенная многими талантами, он жаждет завоевать общество, занять подобающее место под солнцем. И терпит поражение. От неизбежного в финале самоубийства его чудом спасет Жак Коллен, явившийся в облике аббата Эрреры и превративший Люсьена — уже на страницах «Блеска и нищеты куртизанок» — в послушное орудие своего дьявольского честолюбия. Растиньяк, начавший свой путь в «Отце Горио» и прошагавший по многим произведениям «Человеческой комедии», из наивного и нищего провинциала превратился в богача и члена кабинета министров. А Люсьен свою схватку с социальной системой проиграл. Почему выиграл именно Растиньяк, можно только догадываться: он не показан в самом процессе карьеры или показан лишь в отраженном свете — в «Банкирском доме Нусингена», о его успехах повествует Биксиу. Но поражение Люсьена прослежено на всех этапах. И причины его — в неумении, а подчас и нежелании героя целиком приспособиться к продажности, подлости, равнодушию окружения. Люсьен — натура непостоянная, разорванная, слабая, однако по — своему незаурядная.

«Утраченные иллюзии» — большой роман не только по художественному охвату, но и по объему. И это, по мнению ряда исследователей, — одна из примет позднего периода в творчестве Бальзака. Б. Грифцов, например, относит к ним «крупный объем, захват огромного количества действующих лиц, чередование мелких сцен … растяжимость сюжета и, наконец, более острую саркастичность».

Если, однако, учесть, что и «Утраченные иллюзии», и «Блеск и нищета куртизанок» постепенно сложились из отдельных повестей (каждый роман — из трех), то более надежными покажутся другие признаки. В частности, то, что интерес к «процессу борьбы» порождает сквозную, почти детективную интригу, вовлекающую в свою орбиту множество лиц и событий. В «Музее древностей» (Д. Обломиевский полагает, что им открывается «третья манера» Бальзака) это козни дю Круазье, буржуазного выскочки, ненавидящего д’Эгриньонов за отказ с ним породниться; в «Кузине Бетте» — осуществляемая руками г-жи Марнеф месть заглавной героини семейству Юло, месть обиженной бедной родственницы; в «Кузене Понсе» — возня вокруг картин умирающего коллекционера.

Особенно социально значима такая интрига в «Крестьянах». Бывший наполеоновский вельможа генерал Монкорне выгнал Гобертена, прежнего управляющего купленного им имения. Снюхавшись с сельским ростовщиком Ригу и бывшим жандармом Судри, натравливая на помощника крестьян, издавна воровавших в его лесах дрова, а на полях — колосья, Гобертен в конце концов выживает генерала. Здесь перевешивает не столько обида, чувство мести, сколько жажда наживы. Лесоторговец Гобертен и его компаньоны — сущие посредственности (если не считать Ригу, обнаруживающего отдаленное сходство с Гранде) — представляют страшную силу. На троне еще сидят Бурбоны, и Монкорне не лишен влияния: у него родственные и дружеские связи в префектуре, в правительстве. Но это лишь тень власти. Настоящая власть у враждующего с ним «триумвирата». Как раковая опухоль, она проела мэрию, административные инстанции, судебные присутствия.

Бальзак не на стороне генерала (тот тоже по — своему нувориш), но он — враг его врагов.

В поздних вещах Бальзака — особенно в «Блеске и нищете куртизанок» и «Кузине Бетте» — неожиданно возрождаются элементы «неистовой» поэтики. Правда, в своеобразном преломлении: более или менее упорядоченный аристократически — буржуазный мир насильственно сталкивается (через Жана Коллена и страшную старуху Сент — Эстэв) с подпольным, «готическим» миром преступности. Обращение Бальзака 40‑х годов к детективным сюжетам и урбанистической «экзотике» иногда объясняют уступкой правилам «романа — фельетона»: с тех пор как Эмиль де Жирарден ввел в своей «Прессе» раздел романа — фельетона, Бальзак, постоянно нуждавшийся в деньгах, охотно печатал свои книги отрывками в газетах. Таким путем была опубликована, например, большая часть «Блеска и нищеты куртизанок».

К синтезу, к единству замысла и его воплощения Бальзак тяготел чуть ли не с самого начала, тяготел в качестве историка общества и в качестве художника. Уже первое издание «Сцен частной жизни» мыслилось как цикл, с 1831 г. зреют планы циклизации еще более широкой. В 1834–1836 гг. они реализуются в форме 12-томного собрания «Этюдов о нравах XIX века». Наконец, в 1840–1841 гг. (в двух письмах к Э. Ганской) определилось окончательное название труда всей творческой жизни Бальзака: «Человеческая комедия». В знаменитом предисловии к ней писатель изложил и обосновал строение своей гигантской эпопеи: первая часть — «Этюды о нравах», вторая — «Философские этюды», третья — «Аналитические этюды».

«Человеческая комедия» — это прежде всего «Этюды о нравах». Они делятся на «Сцены частной жизни», «Сцены провинциальной жизни», «Сцены парижской жизни», «Сцены политической жизни», «Сцены военной жизни», «Сцены сельской жизни» и представляют собой не только самую большую, но и самую весомую часть колоссального бальзаковского сочинения.

Значение всех этих «сцен» не исчерпывается темой, материалом, его социальной насыщенностью, многообразием людских типов и аспектов наблюдения исторической действительности. Хотя и с такой точки зрения содеянное Бальзаком — подвиг.

«Этюды о нравах» — это не только удивительная энциклопедичность, это и беспримерная цельность, органическое внутреннее взаимодействие всего в них собранного. «…Каждая книга автора, — писал о себе Бальзак, — всего лишь глава грандиозного романа об обществе». Общество едино, и уже одно это способно сплотить посвященную ему хронику. Но не сделать ее романом. А «Человеческая комедия» — и правда «роман», который в себе растворяет, наново переплавляет отдельные, в разное время, даже по разным частным поводам, написанные куски. Но, попав в него, они как бы жертвуют своей особостью, включая и особость жанровую, — это уже «главы» некоего более крупного произведения.

В «Отца Горио» из «Шагреневой кожи» пришел Растиньяк, из «Гобсека» — семья де Ресто и Максим де Трай. Они первые «возвращающиеся» персонажи «Человеческой комедии». С каждой последующей книгой таких героев становится все больше, их связи усложняются и укрепляются. Так устанавливается своеобразная непрерывность действия. Сюжеты отдельных романов, повестей, рассказов, составляющих «Человеческую комедию», отступают на задний план, а на передний выходит бесконечное, как сама жизнь, движение — разнонаправленное, хаотичное и в то же время закономерное, движение, на пути которого что — то обрывается и снова сцепляется, которое отклоняется в сторону, упирается в тупики и опять попадает в колею.

Здесь и следует в первую очередь искать объяснения бальзаковскому недоверию к развязкам: оно продиктовано в значительной мере структурой «Человеческой комедии» как синтеза, как единства.

Бальзак критиковал Стендаля за то, что тот не поставил в «Пармском монастыре» точку, когда Фабрицио дель Донго стал архиепископом, но, решая собственные архетектонические проблемы, поступал в принципе не иначе. Он вообще предпочитал не ставить точек внутри «Человеческой комедии».

Там сталкиваются два встречных потока: произведение, которое требует для себя определенной — в том числе и жанровой — формы, и огромный «роман», все эти формы ломающий. Первое приносится в жертву второму. Более того, изначально (во всяком случае, с тех пор, когда мысль о единстве уже достаточно созрела) Бальзак предпочитал формы «открытые», такие, что легко разнимаются и складываются вновь. Может показаться странным, что у писателя, так стремившегося к цельности, повесть «Тридцатилетняя женщина» сложена из трех совершенно разных рассказов, что части романов «Утраченные иллюзии» и «Блеск и нищета куртизанок» поначалу печатались в виде отдельных повестей, над которыми он одно время работал параллельно. Бальзак вообще легко соглашался на публикацию отрывков. Шел он на это ради денег, но мог позволить себе потому, что был безразличен к внутренним, частным структурам, держа в голове структуру общую, совпадавшую в основном своем ритме с тяжеловесной и неравномерной поступью жизни. Присутствие в последующих книгах героев, известных читателю, уже само по себе создает ощущение невыдуманности, чуть ли не документальности повествования. Однако Бальзак изыскивает средства, способные еще усилить эффект. Ради иллюзии достоверности всеведущий автор то и дело напоминает нам о событиях, случившихся в его книгах, как о чем — то несомненном, само собой разумеющемся, придавая всему ту естественность, которая невольно побуждает не замечать вымысла, не принимать во внимание условность, нарочитую выстроенность мира «Человеческой комедии», сопереживать его героям, проникаться писательским чувством гнева или радости, повиноваться власти сочинителя, идти за ним.

В написанном в 1839 г. предисловии к первому изданию тома «Дочь Евы» — «Максимилла Дони» — Бальзак обращает внимание на то, что образы многих героев «Человеческой комедии» при последовательном ее чтении будут являться не в виде завершенных биографий, а как нечто раздробленное, хронологически неупорядоченное. «Словом, — продолжает он, — вы будете знакомиться с серединой жизни персонажа до ее начала, с началом — после конца, с историей смерти — до истории рождения». Он называет это «пороком», однако добавляет, что «быть может, позднее его будут воспринимать как достоинство»

Части «Человеческой комедии», в большинстве случаев писавшиеся, как уже упоминалось, порознь, затем складывались в согласии с позднее возникшим планом, который не желал, да и не мог уже, считаться с отдельными внутренними сюжетами. Кое — что в процессе подготовки новых изданий переделывалось, так или иначе друг к другу подгонялось (некоторые «возвращающиеся» персонажи возникали, так сказать, задним числом: например, дю Геник в «Шуанах» явился из позднее написанной «Беатрисы»). Но переделывалось и подгонялось далеко не все. Оттого Растиньяк сначала показан в «Шагреневой коже» готовым светским человеком, а потом в «Отце Горио» наивным провинциалом, делающим первые шаги. «Впрочем, ведь так бывает и в жизни, — объясняет Бальзак. — … Нет ничего цельного в нашем мире, все в нем мозаично. Можно излагать в хронологической последовательности лишь события, случившиеся в прошлом; этот метод неприменим к настоящему времени, которое непрерывно движется. Образцом для автора является XIX век …»

«„Человеческая комедия“, — писал Золя, — походит на Вавилонскую башню, которую архитектор не успел, да и не имел бы времени когда — либо окончить. Отдельные части стены как будто готовы рухнуть от ветхости, загромоздив землю обломками. Рабочий употреблял в дело первый попавшийся под руку материал — известь, цемент, камень, мрамор, песок, даже простую грязь. Работая своими грубыми руками при помощи этих материалов, взятых иногда совершенно случайно, он построил колоссальную башню, не заботясь о гармонии линий и пропорциональности ее частей». Натуралистическая доктрина подсказывала Золя представление о Бальзаке как о гении только грубом и только стихийном. Это представление ложное. Бальзак непрестанно обдумывал свои книги, заботясь прежде всего о завершенности целого. Он в этом смысле работал как ученый, как историк. Но в качестве творца не в меньшей степени, чем на мысль и план, полагался на самое жизнь, на ее материал и на те законы художественности, законы реализма, которые предполагают саморазвитие произведения искусства. «Человеческая комедия» — плод такого саморазвития. Это не умаляет ее величия, скорее его умножает.

Мериме

Ю. Б. Виппер

Проспер Мериме (1803–1870), в отличие от Стендаля и Бальзака, не стал властителем дум целых поколений; воздействие, оказанное им на духовную жизнь Франции, было менее мощным. Однако значение его творчества велико.

Писатель прошел длинный и сложный творческий путь. Как художник он завоевал известность и признание раньше Стендаля и Бальзака, в годы, когда романтики еще только поднимались на штурм твердыни классицизма, а литература критического реализма давала первые ростки. А предпоследняя новелла Мериме «Локис» увидела свет в 1869 г., за два года до событий Коммуны, одновременно с «Воспитанием чувств» Флобера и сборником стихотворений Верлена «Галантные празднества».

Внутренний облик Мериме, присущие его мироощущению противоречия, особенности его художественной манеры невозможно постичь, не учитывая своеобразия пережитой им эволюции. Художественное развитие Мериме оказалось теснейшим образом связанным с ходом общественной жизни страны, хотя сам писатель и не стремился эту связь теоретически обосновывать и публицистически декларировать. Объективно, однако, основные вехи творческой деятельности писателя совпадают с переломными, ключевыми моментами истории Франции, и прежде всего с революциями 1830 и 1848 гг.

Интерес к самостоятельному литературному творчеству стал проявляться у Мериме еще в начале 1820‑х годов, в студенческую пору. Чрезвычайно важную роль в становлении творческого облика Мериме (хотя сам он впосследствии и пытался приуменьшить значение этого воздействия) сыграло знакомство в 1822 г. со Стендалем, к тому времени человеком сложившимся, обладающим незаурядным жизненным и литературным опытом.

Стендаль увлек Мериме боевым духом своих политических убеждений, непримиримостью вражды к режиму Реставрации. Именно он, знакомя Мериме с учением Гельвеция и Кондильяка, с идеями их последователей Дестюта де Траси и Кабаниса, и направил по материалистическому руслу эстетическую мысль будущего автора предисловия к «Хронике царствования Карла IX». Мериме начал литературный путь под знаменем романтизма (его художественным завоеваниям он оставался многим обязан на протяжении всего творческого пути). Именно Стендаль привил своему младшему соратнику вкус к романтизму, проникнутому либеральным духом, острой политической злободневностью, враждебностью к феодальной и клерикальной реакции, стремлением использовать в своей борьбе идейные заветы Просвещения. Под воздействием Стендаля складывалось у Мериме и тяготение к реалистическому переосмыслению эстетических открытий, осуществленных романтизмом. Но эти черты со всей очевидностью обозначились не сразу, а развивались постепенно.

Характерный пример тому «Гузла, или Сборник иллирийских песен, записанных в Долмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине» (1827) — произведение с ярко выраженной романтической окраской. Первое издание «Гузлы» («Гуслей») состояло из 29 прозаических баллад, сочиненных самим Мериме, и одной поэмы — перевода сербской народной песни. Но Мериме выдал всю книгу за сборник подлинных творений сербского фольклора. (В тяге автора «Гузлы» и «Театра Клары Гасуль» к мистификациям сказывались, помимо всего прочего, обостренное самолюбие и ранимость, свойственные писателю и побудившие этого чувствительного по природе человека воспитывать в себе внешнюю жесткость, скрытность, стремление «носить маску».) Замысел Мериме увенчался блестящим успехом. Пушкин и Мицкевич приняли эти произведения за создание славянской народной поэзии и переложили их на родной язык (Пушкин включил в свои «Песни западных славян» переработку 11 стихотворений «Гузлы»).

Восприятие фольклора как источника высочайших художественных ценностей — характерная черта эстетики романтизма. Увлечение фольклором было неизменно присуще Мериме. В «Гузле», прибегая к художественным средствам, свойственным фольклору, Мериме стремился создать поэтический образ народа, величественного в своем единстве и героического в борьбе за свободу против иноземных поработителей. Мериме воплощал свою задачу, однако, отнюдь не для того, чтобы увести читателя в мир далекого прошлого. В 20‑х годах XIX в. в условиях подъема национально — освободительного движения на Балканах, в Греции, на Пиренеях эти мотивы звучали политически очень остро.

Ведущее место в творчестве Мериме 1820‑х годов занимает, однако, драматургия. Впервые Мериме привлек к себе внимание, опубликовав в 1825 г. сборник «Театр Клары Гасуль». Позднее, в 1830 г., Мериме добавил к сборнику, состоявшему из шести драматических произведений, еще две пьесы. И это произведение молодого писателя было связано с мистификацией, вызвавшей немало толков. Мериме выдал свой сборник за сочинение некоей — придуманной им — испанской актрисы и общественной деятельницы Клары Гасуль.

«Театр Клары Гасуль» — весьма самобытное явление во французской драматургии 20‑х годов XIX в. Пьесы Мериме звучали задорно, дышали верой в неизбежность победы передовых общественных сил. Произведение начинающего писателя было вместе с тем одной из самых ранних и наиболее решительных попыток низвергнуть иго окостеневших в своем догматизме эпигонов классицизма, которые продолжали господствовать на французской сцене. В то время как наиболее известные драматурги тех лет (Лебрен, Казимир Делавинь) отважились лишь на частичные робкие отступления от классицистических канонов, Мериме за несколько лет до выхода в свет «Кромвеля» Гюго выступил с пьесами, знаменовавшими собой ломку освященных классицистической эстетикой представлений о законах драматургии.

Современных читателей, привыкших к пространным рассуждениям и растянутым, выспренним монологам драматургов — классицистов, поражало в пьесах Мериме стремительное развитие действия, непрерывное чередование кратких выразительных сцен, полное игнорирование правил о трех единствах, неожиданные и резкие переходы от сатирических эпизодов к пассажам, насыщенным высокой патетикой и трагизмом.

Работа над «Театром Клары Гасуль» была неразрывно связана с увлечением Испанией, которое зародилось у Мериме в начале 20‑х годов. Революционные события в этой стране пробудили в Мериме (как и в Пушкине) живой интерес к цивилизации испанского народа, его национальному характеру, его художественной культуре, и в первую очередь к драматургии XVII в. В наследии Лопе де Вега и Кальдерона Мериме увидел художественные устремления, близкие собственным эстетическим пристрастиям: сжатость художественных характеристик, широкий охват действительности, драматическую напряженность, бурное и острое развитие сюжета. В литературных традициях испанской драматургии XVII в. Мериме искал опору для осуществления смелых сценических нововведений.

Характерная для эпохи романтизма попытка проникнуть во внутренний облик другого народа, иной национальной культуры, «Театр Клары Гасуль» остается в то же время произведением, органически связанным с современной французской действительностью. Наглядное свидетельство тому мы находим прежде всего в сатирических тенденциях, пронизывающих пьесы Мериме. Годы Реставрации были периодом расцвета сатирической литературы. В это время ожесточенной борьбы за окончательное низвержение ненавистной народу власти церковников и вернувшихся из эмиграции «маркизов де Караба» даже литературные трактаты перерастали в памфлеты. Наглядный пример тому — «Расин и Шекспир» Стендаля. «Театр Клары Гасуль», сатирические персонажи которого воплощают черты, типичные для реакционных кругов французского общества эпохи Реставрации, был наряду с песнями Беранже и памфлетами Курье одним из наиболее блестящих проявлений этого расцвета сатиры во французской литературе 1820‑х годов.

Сатирический аспект «Театра Клары Гасуль» показателен еще в одном отношении. Он убедительно свидетельствует о теснейшей связи творчества Мериме с лучшими достижениями французской сатирической традиции XVII–XVIII вв. (Мольер, Лесаж, Вольтер). С особенной очевидностью национальные истоки сатиры Мериме выступают в одноактной комедии «Карета святых даров» (1829). Эта пьеса тонкого психологического рисунка, озаренная иронической, лукавой усмешкой, могла быть создана только писателем, воспитанным на литературных традициях таких замечательных комедиографов, как Мариво, Лесаж и Бомарше.

Большинство пьес «Театра Клары Гасуль» построено на резком противопоставлении света и тени, отрицательных и положительных персонажей. Разработке образов положительных героев, утверждению романтики светлых человеческих устремлений Мериме уделял не меньше внимания, чем сатирическому разоблачению зла. С годами поиски в окружающей действительности героических чувств все более отчетливо приобретали у Мериме реалистический характер. Очень ясно это выявилось в пьесах «Инес Мендо, или Посрамленный предрассудок» и «Инес Мендо, или Торжество предрассудка». Эта дилогия начинает творческую полемику Мериме с романтизмом и его эстетическими принципами. Полемика эта построена в виде непосредственного сопоставления романтического и реалистического решения одной и той же темы. Первая из двух пьес представляет собой некое выдержанное в романтической манере утверждение прекраснодушных либеральных мечтаний. Вторая же содержит одновременно и реалистический пересмотр, и углубление той художественной концепции, которая заключена в вводной части.

Дилогия «Инес Мендо» подготавливает переход Мериме к созданию широких социальных полотен, к подчеркнуто объективному осмыслению общественных противоречий. Историческая драма «Жакерия» и роман «Хроника царствования Карла IX» — яркие свидетельства и этой тенденции, и того живого интереса к национальной истории, который характерен для многих французских писателей во второй половине 20‑х — начале 30‑х годов XIX в. Этот период — своеобразная вершина в развитии исторического жанра во Франции (достаточно вспомнить в этой связи исторические романы и драмы, созданные в те годы Бальзаком, Гюго, Виньи, Дюма и др.).

Расцвет исторического жанра был предвосхищен Стендалем в «Расине и Шекспире», где была выдвинута задача создать национальную историческую трагедию. Следуя за Стендалем, литераторы либерального лагеря начали писать драматические произведения, которые называли то историческими сценами, то историческими эскизами или хрониками (с этими жанровыми определениями перекликается и подзаголовок, данный Мериме «Жакерии», — «сцены феодальных времен»). «Жакерия» из всех этих драматических опытов является, бесспорно, наиболее значительным.

В этой драме Мериме изобразил события XIV в. Последовательное воспроизведение хода Жакерии, крупнейшего антифеодального восстания крестьянства, и составляет сюжетный стержень драмы. Хроника, созданная Мериме, свидетельствовала о наличии ярко выраженных материалистических тенденций в подходе писателя к истолкованию прошлого. Жизнь средневекового общества предстает в «Жакерии» в виде суровой непрекращающейся социальной борьбы, принимающей к тому же в соответствии с нравами эпохи особенно жестокий и кровопролитный характер. Реалистическое представление о социальной обусловленности характера определяет и принципы типизации в пьесе Мериме, произведении глубоком по проникновению в противоречия общественной жизни, написанном мастером тонкой нюансировки драматических характеров, но в целом несколько суховатом и аналитически рассудочном.

В романе «Хроника царствования Карла IX» Мериме вновь обратился к изображению значительных, переломных по своей роли общественных потрясений. Действие его романа протекает в годы религиозных и гражданских войн, охвативших Францию во второй половине XVI в. Кульминационный момент в развитии этого действия — Варфоломеевская ночь, страшная резня гугенотов, учиненная католиками. Выбор темы был и в данном случае внутренне связан с острыми, волнующими проблемами современности. Толчком для возникновения замысла «Жакерии» послужила освободительная борьба народных масс в годы господства режима Реставрации. В «Хронике» же Мериме изображает общественную смуту, развязанную правящей верхушкой. Эта тема звучала не менее злободневно во Франции конца 20‑х годов XIX в. Ведь близкие к правительству круги дворянской реакции собирались насильственно изменить конституцию и подготавливали восстановление абсолютистской диктатуры (художественное преломление этих зловещих политических тенденций мы находим также в «Красном и черном» Стендаля, в эпизодах заговора маркиза де Ла — Моль).

Однако было бы заблуждением искать в «Хронике» прямолинейных аналогий между политической борьбой эпохи Реставрации и исторической действительностью XVI столетия. Осмысляя события далекого прошлого, Мериме не подгонял их под современность, а искал в них ключ к закономерностям интересовавшей его эпохи, а тем самым и к открытию более широких исторических обобщений.

Об историзме Мериме — художника, о его стремлении к объективному изображению явлений прошлого наглядно говорит, прежде всего, предисловие к роману — один из примечательных эстетических документов в истории становления реалистической литературы Франции. В своем предисловии Мериме полемизировал с концепцией исторического романа, выдвинутой романтиками, и в частности с литературными воззреньями Виньи, автора «Сен — Мара». Романтический подход к истолкованию истории представлялся Просперу Мериме произвольным и упрощенно тенденциозным. Мериме оспаривал также склонность романтиков выдвигать на первый план выдающиеся исторические личности.

Истинные причины исторических сдвигов надо, согласно Мериме, искать в нравственной жизни страны в целом, в умонастроениях различных социальных слоев общества. Руководствуясь такой точкой зрения, Мериме и осмысляет события гражданской войны XVI в. Варфоломеевская ночь для него своего рода государственный переворот, осуществленный сверху, но государственный переворот, ставший возможным лишь благодаря тому, что он был поддержан широкими кругами рядовых французов. Что же побудило их решиться на жестокое избиение гугенотов? Истинные корни Варфоломеевской ночи заключаются для Мериме не в коварстве и безжалостности отдельных представителей правящих кругов Франции XVI в., не в чудовищной аморальности и преступности Карла IX, Екатерины Медичи или Генриха Гиза. Основная вина за братоубийственную смуту, поставившую Францию на грань национальной катастрофы, падает на религию и ее фанатических служителей, которые разжигают в народе предрассудки и изуверские инстинкты. «Хроника царствования Карла IX» — одно из наиболее глубоких проявлений убежденного антиклерикализма Мериме.

Нетерпимость, насаждаемая церковью, находит особенно благодатную почву в дворянской среде. Однако дворянство XVI в. — не только кружки циничных прожигателей жизни и отряды отчаянных головорезов. Это не только толпа придворной знати, развращенной бездельем и властью. Дворянство выдвигает из своей среды и благороднейших людей эпохи. К лучшим представителям французского дворянства второй половины XVI в. принадлежат и главные действующие лица романа, братья Бернар и Жорж де Мержи — выходцы из кругов бедного провинциального дворянства. Бернар и Жорж глубоко привязаны друг к другу, но им суждено оказаться в противоположных, враждебных общественных лагерях. Таким образом, уже с самого начала жестокий общественный конфликт эпохи придает трагический оттенок личной судьбе героев. Окончательную развязку этот мотив получает в концовке романа. Под стенами Ла — Рошели Бернар вовремя не опознает брата, и тот гибнет, сраженный пулей. В братоубийстве, в котором невольно оказывается повинен главный герой, бесчеловечность и жестокость гражданской междоусобицы, развязанной от имени религии и церкви правящими кругами страны, находит свое предельное, почти символическое выражение.

Своеобразие художественной манеры, в которой написана «Хроника царствования Карла IX», определяется стремлением широко и объективно охарактеризовать общественную атмосферу, господствовавшую в стране в годы религиозных войн, выдвинуть на первый план изображение нравов и настроений рядовых людей. Такой подход обусловил особенности композиции романа, близость его жанру исторической хроники (эта черта не случайно выделена автором в заглавии произведения).

«Хроника царствования Карла IX» завершает первый этап литературной деятельности Мериме. Существенные изменения в жизни писателя и в его творческой эволюции вызывает Июльская революция. В годы Реставрации Мериме увлекается изображением общественных катаклизмов, воспроизведением широких социальных полотен, разработкой исторических сюжетов, его внимание привлекали крупные монументальные жанры. В своих художественных произведениях 30‑х и 40‑х годов он, за редким исключением, непосредственно не затрагивает политической проблематики, углубляясь в изображение конфликтов этических, внутренних и вместе с тем уделяя бо́льшее внимание тематике современной, чем исторической. Теперь Мериме — художник отходит от романа и почти не занимается драматургией, сосредоточивая свой интерес преимущественно на малой повествовательной форме — новелле — и достигая в этой области выдающихся творческих результатов.

Критические и гуманистические тенденции находят в новеллистике Мериме столь же яркое воплощение, как и в его предшествующих произведениях, но они меняют свою направленность. После Июльской революции противоречия, порождаемые буржуазными отношениями, становятся ведущими во французской действительности. Эти общественные сдвиги отражаются в творчестве писателя, и прежде всего в проблематике его произведений. Внутренний идейный пафос его новеллистики — в изображении буржуазных условий существования как силы, нивелирующей человеческую индивидуальность, воспитывающей у людей мелкие, низменные интересы, насаждающей лицемерие и эгоизм, враждебные формированию людей цельных, способных на всепоглощающие бескорыстные чувства. Охват действительности сужался в новеллах Мериме, но писатель глубже, чем в произведениях 20‑х годов, проникал во внутренний мир человека, реалистически более последовательно показывал обусловленность его характера внешней средой.

После творчески исключительно плодовитого 1829 года художественная деятельность Мериме развивается в дальнейшем менее бурно. Он теперь значительно реже публикует свои произведения, подолгу их вынашивая, добиваясь предельной чеканности и простоты их формы. После Июльской революции Мериме (как и Стендаль) поступает на государственную службу. Знаменательной вехой стал 1834 год, когда писатель был назначен главным инспектором исторических памятников Франции. Занимая эту должность в течение почти двадцати лет, Мериме сыграл почетную роль в истории художественной культуры родной страны. Ему удалось спасти от разрушения много прекрасных памятников старины, церквей, скульптур, фресок, способствовать развитию интереса к романскому и готическому искусству, его научному изучению. Мериме и сам написал целый ряд специальных археологических, исторических и искусствоведческих трудов. Литературную деятельность он рассматривал отныне лишь как некий «любительский» аспект своей общественной активности.

И в новеллистике Мериме продолжал сохранять связь с романтической традицией, разрабатывая темы и мотивы, введенные в литературный обиход романтиками. Это и увлечение экзотикой («Таманго»), изображение нравов людей, не зараженных буржуазными предрассудками («Матео Фальконе», «Коломба», «Кармен»), и интерес к вторжению иррационального, фантастического начала в действительность («Видение Карла XI», «Венера Илльская», «Локис»), к анализу смутных, подсознательных душевных побуждений («Партия в триктрак»); а с другой стороны, тяга к воспроизведению колорита и духа минувших исторических эпох (заря Возрождения в «Федериго», коллизии времени заката Возрождения в «Душах чистилища»), разоблачение опустошенности светского общества («Этрусская ваза», «Двойная ошибка»), проникнутое сочувствием внимание к судьбам деклассированных низов, «дна» общества («Арсена Гийо»). Однако вся эта многообразная тематика решается, как правило, писателем в реалистическом ключе.

Характерным примером в этом отношении может служить одна из ранних новелл Мериме «Таманго» (1829). В этой новелле автор с язвительной иронией рисует образ лицемерного и бездушного буржуа, работорговца капитана Леду. Капитану Леду и его помощникам противостоят в новелле негритянский вождь Таманго и его соплеменники. Выступая против колонизаторской деятельности белых и угнетения негров, Мериме подхватывал тему, распространенную во французской литературе 20‑х годов. Так, большой популярностью пользовался в эти годы роман Гюго «Бюг — Жаргаль» (второй его вариант был напечатан в 1826 г.). В отличие от романтика Гюго Мериме не создавал идеализированного и приподнятого над действительностью образа вождя чернокожих. Он подчеркивал первобытность и дикость своего героя. Однако Таманго присущи и глубоко человечные черты, возвышающие негра над его поработителями. Так, постепенно читатель приходит к выводу, что в цивилизованном, но гаденьком буржуа Леду скрыто, по сути дела, больше варварства, чем в дикаре Таманго.

Поэтому таким острым сарказмом насыщается концовка новеллы, рассказывающая о жалкой и мрачной участи, которая ожидала Таманго в плену. Здесь каждое слово писателя заключает в себе глубокий иронический подтекст. Плантаторы были убеждены, что они облагодетельствовали Таманго, сохранив ему жизнь и превратив его в примерного полкового литаврщика. Однако привыкший к свободе чернокожий гигант зачах от этих «благодеяний», запил и вскоре умер в больнице. Концовка «Таманго» обозначает новую веху в решении колониальной тематики западноевропейской литературой. Трагическая судьба негров в условиях двуличной буржуазной цивилизации предстает здесь в ее неприкрашенно обыденном, прозаически тягостном виде. Ее изображение не только далеко отходит от рационалистических утопий просветителей XVIII столетия (вспомним Робинзона Крузо у Дефо и его идеальные, подчиненные воспитательным задачам взаимоотношения с дикарем Пятницей). Оно принципиально отлично и от патетически возвышенной трактовки этой темы романтиками.

Вместе с тем, как уже отмечалось, Мериме, работая над «Таманго», не проходил мимо творческого опыта романтиков. Наоборот, писатель использовал и своеобразно преломлял его. Свидетельством тому служит не только проблематика новеллы; об этом красноречиво говорят, например, страницы, рисующие слепой, но одновременно могучий и глубокий человеческий порыв невольников к свободе. Именно романтические ассоциации помогли Мериме придать широкий обобщающий смысл образу корабля, захваченного неграми и гонимого по бескрайним морским просторам.

Существенную роль в новеллах Мериме играет художественное воплощение писателем его положительного идеала. С годами взор Мериме в поисках этого идеала все более настойчиво обращается к людям, стоящим за пределами господствующих кругов, к представителям народной среды. В их сознании Мериме открывает те дорогие его сердцу черты, которые, по его мнению, уже утрачены буржуазией. Тема народа как хранителя жизненной энергии нации, как носителя высоких этических идеалов играет значительную роль в творчестве Мериме 30–40‑х годов.

Вместе с тем Мериме был далек от революционно — республиканского движения своего времени, враждебно относился к борьбе рабочего класса. Волновавшую его воображение романтику народной жизни Мариме (этот «гений безвременья», согласно крылатому выражению А. В. Луначарского) пытался искать в странах, еще не поглощенных буржуазной цивилизацией, на Корсике («Матео Фальконе», «Коломба») и в Испании («Кармен»). Однако, создавая овеянные суровой поэзией образы героев, людей из народа, Мериме отнюдь не стремился на руссоистский или романтический лад идеализировать патриархальную или первобытную сторону их жизненного уклада. С сочувствием изображая благородные, героические стороны их внутреннего облика, он не скрывал и отрицательных, порожденных, в свою очередь, окружающей их дикостью, отсталостью и нищетой.

Революция 1848 г. вызвала новый поворот и заметный спад в творческом развитии Мериме — новеллиста. На заключительном этапе своего творческого пути Мериме написал всего лишь несколько новелл. Конечно, и в них мы найдем проявление отточенного художественного мастерства. В «Локисе» (1869) мы ощущаем горячую и неизменную любовь Мериме к миру народных представлений, чувств и верований. И все же в последних новеллах Мериме нача́ло занимательное, склонность к мистификации стеновятся самоцелью. Эти новеллы уступают с точки зрения художественной ценности предшествующим достижениям писателя.

Своеобразные приметы художественной манеры писателя особенно выпукло проявились в новеллах конца 20–40‑х годов.

В этой связи следует отметить прежде всего тяготение к подчеркнуто объективному, безличному тону повествования, прямо противоположному сугубо субъективной манере изложения, присущей романтикам. Автор предпочитает оставаться в тени, избегает лирических отступлений, не сливается с героями, а держится на расстоянии от них, пытается придать своему рассказу характер беспристрастного исследования жизненных явлений.

Мериме — новеллист значительно углубил в литературе изображение внутреннего мира человека. Психологический анализ в новеллах Мериме неотделим от раскрытия тех общественных причин, которыми порождены переживания героев. В отличие от романтиков, Мериме не любил вдаваться в пространные описания эмоций. Он предпочитал раскрывать переживания персонажей через их жесты и поступки. Его внимание в новеллах сосредоточено в первую очередь на развитии действия: он стремится максимально лаконично и выразительно мотивировать это развитие, передать его внутреннее направление.

Композиция новелл Мериме всегда тщательно продумана и взвешена. В своих новеллах писатель, как правило, не ограничивается изображением кульминационного момента в движении конфликта. Он охотно воспроизводит его предысторию, набрасывает сжатые, но насыщенные жизненным материалом биографические характеристики своих героев. Большое значение писатель придавал обрамлению и образу рассказчика, способам ввода его в ткань повествования. Произведения Мериме часто построены на контрасте между обыденностью и заурядностью той действительности, которая возникает в обрамляющем новеллу рассказе, и драматизмом, необычностью тех событий, о которых читатель узнаёт из самой новеллы.

Во многих новеллах Мериме, как и в его творчестве в целом, значительную роль играет сатирическое начало. Сатира Мериме в новеллах носит эмоционально более сдержанный характер, чем в его юношеских произведениях, скажем в «Театре Клары Гасуль». Его любимым оружием становится теперь не сарказм, не сатирическая гипербола, а ирония, скрытая, но, несмотря на свою завуалированность, весьма язвительная сатирическая усмешка.

Тяжелый и длительный кризис, который переживал после 1848 г. Мериме — художник, не означал, что его интеллектуальная активность ослабла. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с многообразнейшей перепиской, которую он особенно интенсивно вел в этот период. Переписка Мериме (она занимает в полном издании 17 томов) — выдающийся литературный памятник эпохи. Прогрессивные устремления не глохнут в сознании писателя. Если ему больше не удавалось выразить их в художественной форме, то он находил другие пути для их воплощения: как историк, литературный критик, переводчик. В этом отношении особенно значительную роль сыграло увлечение Мериме Россией, русской историей и литературой, достигшее своего апогея именно в 50–60‑х годах.

Мериме находил в русской литературе те высокие эстетические ценности, которыми так дорожил и которые, по его мнению, частично начинала утрачивать современная ему литература Запада: непреодолимое стремление к правде, какой бы жестокой и неприглядной она ни была, а вместе с тем неугасимую веру в человека, жажду идеала, глубокую идейность и простоту. Мериме стал страстным пропагандистом лучших достижений русской литературы. Любимым писателем, своего рода недосягаемым мерилом прекрасного в литературе на протяжении всей жизни Мериме оставался Пушкин. Мериме посвятил ему большую развернутую статью (1868). В глазах Мериме Пушкин был не только величайшим русским писателем, но и наиболее значительным европейским поэтом. В конце 40‑х годов французский писатель начал усиленно заниматься изучением русского языка. Эти занятия позволили Мериме взяться за перевод «Пиковой дамы» (опубл. 1848). Кроме того, он перевел в прозе «Цыган», «Гусара» и еще несколько стихотворений Пушкина. В 1856 г. Мериме опубликовал свой перевод «Выстрела».

Внимание Мериме привлекало и творчество Гоголя (статья 1851 г. и перевод «Ревизора»). В 1857 г. Мериме познакомился с Тургеневым. Постепенно между обоими писателями завязалась тесная дружба и литературное сотрудничество, сыгравшее очень важную роль в истории русско — французских культурных связей. Мериме посвятил Тургеневу две большие статьи («Литература и крепостное право в России», 1854, — о «Записках охотника» — и «Иван Тургенев», 1868). Кроме того, его перу принадлежат предисловия к французскому изданию «Отцов и детей» и «Дыма», им же самим и отредактированного. Важный историко — литературный памятник — переписка Мериме и Тургенева.

Широкую известность и признание, со своей стороны, Мериме завоевал в России. Еще Пушкин выделял Мериме на фоне современной литературной жизни Франции. Высокую оценку литературной деятельности Мериме дал и Гоголь. Заслуги Мериме как популяризатора русской культуры во Франции были, в свою очередь, по достоинству отмечены Тургеневым. В некрологе, посвященном памяти французского друга, Тургенев заявил: «Мы, русские, обязаны почтить в нем человека, который питал искреннюю и сердечную привязанность к нашему народу, к нашему языку, ко всему нашему быту…»

Обращение Мериме к передовой русской культуре, к осмыслению русской общественной жизни стало своеобразной отдушиной, позволившей ему в сложные для него годы удовлетворять дорогие его сердцу и уму духовные интересы. Факт этот отражает, прежде всего, возрастающее мировое значение общественных и духовных устремлений русского народа. В то же самое время пример Мериме показывает, как углублялись в XIX в. в Европе международные литературные связи и какое плодотворное воздействие этот процесс оказывал на умонастроения выдающихся писателей. Фигура Мериме, умевшего тонко постигать национальный характер других народов, в этом отношении весьма симптоматична.

Преемственно связанное с классическим наследием французской литературы прошлого творчество Мериме прокладывало путь и художественным завоеваниям будущего. Настойчивое стремление к сугубой объективности повествования предвосхищало поиски Флобера. Новеллы «Матео Фальконе», «Двойная ошибка» или «Арсена Гийо» подготавливали почву для будущих достижений Мопассана — новеллиста. Очень многое почерпнул в наследии Мериме и Анатоль Франс. Именно с создателем «Венеры Илльской» и «Душ чистилища» его непосредственно связывают и гуманистические устремления, и тонкое владение иронией, и размах культурно — исторических устремлений, и великолепное мастерство исторической стилизации, и подчеркнуто объективная манера повествования.

Глава 6. Итальянская литература

Е. Ю. Сапрыкина

Художественные тенденции в литературе начала века

Последние годы XVIII в. — это начало длительной и сложной эпохи борьбы Италии за свое национальное освобождение и объединение (Рисорджименто). Итальянская литература в этот период получает мощный импульс к перестройке эстетической системы, унаследованной от века предыдущего.

В первой половине XIX в. эта художественная переориентация идет особенно интенсивно. Она вызывает существенные сдвиги в творчестве тех писателей, которые остаются на позициях классицизма. Растущее самосознание нации наиболее органично воплощается в произведениях романтиков, чья эстетическая платформа формируется в первые десятилетия века в сложном взаимодействии с традициями просветительской эпохи. Наконец, подъем национального самосознания выводит на магистральные художественные пути издавна существовавшие в некоторых итальянских провинциях литературы на местных диалектах, где складываются реалистические принципы изображения действительности.

В духовной жизни Италии рубеж XVIII–XIX вв. обозначен яркой вспышкой патриотических и революционных настроений, вызванных победоносными походами наполеоновской армии, которая уничтожила монархии и превратила все итальянские провинции в республики. И хотя вскоре якобинские иллюзии сменились разочарованием в освободительной миссии Наполеона, политическое и национальное самосознание народа было разбужено. Годы Империи, а затем и начавшееся в 1814 г. восстановление старых порядков и австрийского господства еще более укрепили уверенность итальянцев в том, что им самим надлежит добиваться независимости и единства страны.

В первые годы XIX в. устремления начинающейся эпохи Рисорджименто выражаются в литературе классицизма. Это время расцвета творчества Винченцо Монти (1754–1828). Еще в 80‑е годы предыдущего столетия поэт завоевал громкую славу певца свободы, справедливости и возрождения порабощенной родины. Правда, тогда, да и позже, эти идеалы рисовались Монти весьма отвлеченно; он воспевал их и в тираноборческой трагедии «Аристодем» (1784), и в антиякобинской поэме «Басвилиана» (1793). Мироощущение самых первых лет XIX в. — жажда итальянцев окончательно избавиться от гнета вернувшихся в 1799 г. австрийцев — отражено в поэме «На смерть Лоренцо Маскерони» (первые три ее части были напечатаны в 1801 г.). Монти скорбит о вновь униженной родине, пафос нравственных сентенций и обличений, которые произносят четыре героя поэмы — выдающиеся ломбардские просветители XVIII в., — призван укрепить в соотечественниках волю к борьбе за грядущее освобождение.

В трагедии «Гай Гракх» (1802) по — новому трактуется традиционная для поздней классицистической традиции тема противоборства героя с тиранической властью, поправшей все человеческие законы: народ предстал в «Гае Гракхе» сознательным защитником своей свободы. Он борется с притеснителями, и в гражданской войне, возникшей в результате вражды патрициев и плебеев, Гай Гракх, верный своему идеалу справедливости, оказывается во главе сражающегося плебса.

Поэма «На смерть Лоренцо Маскерони» и трагедия «Гай Гракх» Монти входят в число немногих произведений итальянского классицизма начала XIX в., пафос которых передает дыхание того времени.

Творчество Монти в период Империи и в годы Реставрации, когда развитие классицизма поощрялось в придворных кругах, свидетельствует, однако, о все большей утрате классицистической литературой той действенной роли, которую она играла еще на рубеже XVIII–XIX вв. в годы республиканского правления. Хотя мастерство Монти как стилиста по — прежнему очень высоко, после «Гая Гракха» он уже не создает произведений, богатых общественным содержанием. Признанный первым поэтом Италии, он, как правило, пишет теперь лишь стихотворения «на случай» и все более отдаляется от главной линии литературы Рисорджименто.

Классицистические художественные формы не раз использовал и Уго Фосколо (1778–1827), у которого они своеобразно, часто противоречиво сочетались с романтическим мироощущением.

Ранний Фосколо — поэт — лирик — заплатил богатую дань традициям академии «Аркадия». Но бурные события 1796–1799 гг., в которых Фосколо принял самое деятельное участие, направили художественные поиски поэта в другое русло. В одах «Венеции», «Новым республиканцам», «Бонапарту — освободителю» (1797) возобладало влияние Альфьери. Фосколо в этих одах поэт сильных гражданских страстей: жажды подвига, ненависти к угнетателям родины, отчаяния патриота, чувствующего свое бессилие. Произведениям этих лет свойственны резкая смена тональности, диссонансы стиля.

В 1802 г. был напечатан в Милане роман «Последние письма Якопо Ортиса» (окончательная редакция, мало отличающаяся от миланской, относится к 1816 г.). В этом романе соединились черты романа — исповеди и романа в письмах — жанров сентименталистской прозы, по существу не имевшей корней в итальянской литературной традиции. Но принципиальная новизна «Последних писем», позволяющая расценить этот роман как романтический, заключается в другом. Роман Фосколо — первое произведение литературы Рисорджименто, в котором растущее национальное сознание выразилось в душевной борьбе героя, во многом мотивированной событиями эпохи и драматической судьбой его угнетенной страны.

Рассказанная в «Последних письмах» история Якопо Ортиса в значительной степени автобиографична. Трагедия, пережитая героем Фосколо, созвучна тому духовному разладу, который испытал сам автор романа после предательского по отношению к Венеции Кампоформийского сговора Бонапарта с Австрией и после падения первых итальянских республик. В «Последних письмах» почти повторен сюжет гётевского романа «Страдания юного Вертера». Но романтические краски в образе Ортиса — этого «итальянского Вертера» — у Фосколо преобладают. С первых же страниц романа Ортис резко противопоставлен всему, что его окружает. Мироощущение отчаявшегося юноши, чьи иллюзии развеяла жестокая действительность, отразило чувства итальянца, испытавшего разочарование в просветительских лозунгах, разуверившегося в иноземных «освободителях». Якопо Ортис переживает трагедию патриота, обреченного в условиях политической реакции на скитания, бездействие и одиночество. Самоубийство Якопо — акт отчаяния, обусловленный не только безнадежной любовью, но и неприятием угнетенного положения его родины. Судьба Якопо, его жизненные неудачи воспринимаются у Фосколо как знамение времени. Стиль романа, необычный для итальянской прозы начала XIX в., — нервный, то драматически — лаконичный, то многословно — описательный, передает обостренную чувствительность молодого героя.

Новаторское осмысление единства индивидуальных и исторических судеб было развито Фосколо в наиболее значительном его поэтическом произведении — поэме «Гробницы» (1807). Это сохраняющий классицистическую строгость рассказ о мироощущении человека нового века. Гробницы, почитаемые потомками, становятся у Фосколо не символом всеразрушающего времени, но, напротив, как бы свидетельством вечного подвижного сцепления прошлого и будущего. Подобно Вольнею в «Руинах», Фосколо доказывает, какую высокую нравственную и гражданскую ценность имеет хранимая людьми память о прошедшем.

Такой взгляд на прошлое придал поэме «Гробницы» особый патриотический акцент. Слава великих соотечественников составляет разительный контраст с ничтожным настоящим; но память о свершениях предков делает всякого причастным к национальной славе. А поэзия, обессмертив великие деяния, сама становится важным фактором истории народа, она формирует его самосознание.

Воспетые поэтом старинные верования и традиции, глубоко личные воспоминания и чувства, питающие гражданское сознание человека, — все это открывало новые горизонты перед итальянской поэзией.

Три трагедии, написанные в разное время («Фиест», 1797; «Аякс», 1811; «Риччарда», 1813, опубл. в Лондоне в 1820 г.), свидетельствуют о том, как неуклонно трансформировалась творческая манера Фосколо: от подражания Альфьери в «Фиесте» он шел к созданию трагедии романтической по настроению и образной системе. Романтические черты заметны уже в герое трагедии «Аякс» — благородном юноше, разочарованном в человечестве и по собственной воле обрывающем свою жизнь при виде торжествующего зла. «Риччарда» — наиболее романтическая трагедия Фосколо. Романтичен ее навеянный историей сюжет, воскрешающий мрачные времена средневековой феодальной вражды. Романтичны образы персонажей, то неистовых, то меланхолических, раздираемых противоречивыми страстями. Как это типично именно для итальянского романтизма, трагедия Фосколо непосредственно обращена к национальным чувствам современников. История братоубийственной феодальной распри, кончающейся лишь со смертью Риччарды и ее преступного отца, Гвельфо, несла в себе глубоко жизненную для Рисорджименто мысль о необходимости гражданского единства.

После 1809 г. в сознании поэта обостряются кризисные настроения. В 1815 г. Фосколо навсегда покидает родину, где восторжествовала реакция, и последние годы своей жизни проводит в Англии, полностью утратив веру в то, что его идеи будут поняты и продолжены молодыми отечественными писателями.

Перед отъездом на чужбину Фосколо в 1812–1814 гг. работал над поэмой «Грации», которая так и осталась незавершенной. Три больших фрагмента ее представляют собой три гимна античным божествам — символам нетленной красоты, облагораживающей низменный мир людей. Эти гимны, «последний цветок итальянского классицизма», по выражению Фр. Де Санктиса, рождены воображением, погруженным в мифы древности. Разуверившийся в действенности творчества, поэт ищет умиротворения в лирическом созерцании, в классической уравновешенности и гармонии стиха и не делает никакой попытки связать их с тревогами и духовными исканиями современности. И это весьма знаменательно: предаваясь радости творить в тех формах, которые всегда притягивали его своим совершенством, поэт словно бы уже знал, что время их проходит и не им предстоит во всей полноте выразить характер наступившей эпохи. Поэтому «Грации» — гимн классицизму и в то же время приговор его условностям.

Как целостное художественное направление, которому принадлежит ведущий голос в литературе Рисорджименто, романтизм заявил о себе после 1816 г., когда стали появляться первые теоретические манифесты новой школы.

В стремлении пробудить общественное и гражданское самосознание в самых широких кругах соотечественников, романтизм стал действенной формой сопротивления всем проявлениям реакции, воцарившейся в Италии в годы Реставрации. Романтики своим творчеством горячо откликались на выступления революционных сил, а нередко и сами активно участвовали в национально — освободительном движении.

В первой половине XIX в. романтизм проходит в своем развитии два этапа. Их хронологическое совпадение с главными фазами национально — освободительной борьбы — еще одно свидетельство того, что судьбы романтизма теснейшим образом связаны в Италии с судьбами Рисорджименто.

Ранний период романтизма открывается 1816 годом и распространяется на 20‑е годы — на время карбонарских заговоров и восстаний. Именно в это время в Ломбардии, одной из наиболее развитых итальянских провинций, принадлежавших тогда Австрии, появляются первые манифесты миланской романтической школы, выходит журнал романтиков «Кончильяторе» («Примиритель», 1818–1819).

«Если у нас нет единой политической родины … то кто нам может запретить … создать единую литературную родину», — писал Джованни Берше в первом манифесте итальянского романтизма «Полусерьезное письмо Златоуста сыну» (1816). Основная концепция романтизма — концепция национального искусства, одновременно народного и современного по духу и при этом вписывающегося в панораму развития европейского художественного поиска. Романтики признали нужным не отвергать отечественную традицию, а находить в ней плодотворные импульсы для изображения нравов своей страны.

В «Полусерьезном письме» Берше, в «Литературных приключениях одного дня» (1816) Пьетро Борсьери и в других статьях сотрудников журнала «Кончильяторе», издававшегося поэтом и критиком Сильвио Пеллико, неприятие устарелых канонов классицистической поэтики сочеталось, как правило, с высокой оценкой наследия просветителей. Так, в журнале не раз подчеркивалось актуальное для итальянцев гражданское содержание в трагедиях Альфьери; создателями современного по духу театра предстают на страницах издания и трагедии Шиллера на исторические сюжеты, и «Карл IX» М. — Ж. Шенье.

Романтики выработали своеобразную теорию жанра исторической драмы, проливающую свет на самую сущность итальянского романтизма. В некоторых своих пунктах эта теория оказала значительное влияние на становление эстетических концепций таких неотделимых от судеб всего европейского романтизма художников, как Стендаль и Гюго.

Так, Эрмес Висконти ставил современное звучание исторической драмы в зависимость от того, насколько правдоподобно раскрыта в ней последовательная связь событий и насколько естественно вписывается в панораму коллективных судеб личная судьба героя. В «Диалоге о единстве времени и места в драме» (1818), являющемся одним из важнейших теоретических документов итальянского романтизма, Висконти утверждает новый, по сравнению с классицистическим, романтический принцип правдоподобия действия. Основа его — «воспроизведение происходящего во времени»; имеется в виду изображение естественно и постепенно совершающейся эволюции в сознании, поступках и судьбе героев.

Перекликаясь с романтическими школами других стран Европы, а иногда и отталкиваясь от их опыта, итальянские романтики создали высокие образцы лирики и сатиры, разработали самобытные жанры исторического романа и драмы.

Алессандро Мандзони

Крупнейший писатель итальянской романтической школы — Алессандро Мандзони (1785–1873).

На рубеже 20‑х годов он много писал о задачах литературы романтизма. Правило «трех единств» и обязательное в классицизме подражание античным образцам Мандзони подверг критике с точки зрения народности искусства. Он доказывал, что Италии нужна литература, интересная и доступная возможно большему числу читателей, а не наиболее образованным. Взамен «системы подражания», принятой классицистами, Мандзони выдвинул понятие «исторической системы», основанной на верности фактам и их историческим причинам. В «Письме г-ну Ш… о единстве места и времени в трагедии» (1823) и в письме Ч. Д’Адзельо «О романтизме» (1823, опубл. 1846) писатель раскрыл сформулированный им еще в ранних своих набросках тезис: «Историческая правда — вот тип правдоподобия». Признавая, что единственным объектом романтического искусства является «истинное» (vero), Мандзони рекомендовал писателю — романтику обращаться лишь к сюжетам, интерес которых «порожден жизненным опытом и впечатлениями повседневной жизни». То «истинное», что заключено в истории, выявляется особым историческим видением, в котором участвуют и художнический вымысел, и точное знание фактов. Подчиняясь чувству реально возможного, писатель создает образы, согласованные с «материальной правдой времени». Мандзони требовал, чтобы поэтическое воображение проникло в сущность исторических фактов и передавало ее в характерных для данной среды и эпохи ситуациях и конфликтах. Как и Висконти, он призывал романтиков учиться у Шекспира, чтобы создавать правдивые образы, в которых проступало бы своеобразие исторического момента. В этих теоретических принципах ясно предстает важный аспект романтического художественного мировосприятия, который связывает эстетику романтиков с реалистической и который горячо поддержал в итальянской романтической теории Стендаль.

Однако отчасти уже из некоторых положений «Письма г-ну Ш…», а в еще большей мере из позднейших работ Мандзони по эстетике романтизма явствует, что исторически правдивое у него мыслится как образная форма некоей идеальной нравственной истины, стремление к которой и есть главное условие выполнения литературой ее высокой миссии. В духе католических идеалов, распространенных в период Реставрации среди итальянских либералов и сочетавшихся у них в 20–30‑е годы с критикой феодальных пережитков и иноземного произвола, Мандзони отождествлял эту высокую идею литературы с верностью духу Евангелия, а нравственный смысл истории видел в проповеди христианского милосердия. В этом представления Мандзони примыкают к тому типу европейского романтического мироощущения, в системе которого обращение к христианской религии представало как одна из обобщенно — духовных форм неудовлетворенности веком, как одна из утопических попыток противостоять его бесчеловечности.

Внук знаменитого итальянского просветителя Ч. Беккариа, Мандзони испытал влияние французских «идеологов» — философов республиканского толка, с которыми он сблизился во время своего пребывания в Париже в 1805–1810 гг. Это влияние сказалось и на его нравственно — исторических представлениях, и в его первых стихотворных опытах — подражаниях Монти, Парини, Альфьери. Более оригинальна написанная белым стихом поэма «На смерть Карло Имбонати» (1805–1806), где выразились идеалы молодого поэта, близкие к просветительским.

В пяти «Священных гимнах» (1812–1822) Мандзони отказывается от классицистической риторики, от мифологических и чисто литературных ассоциаций, переходя к риторике иного типа, передающей экстаз верующего человека, которому открывается его причастность к судьбам и чувствам всех, кто верует. Божественное милосердие, как понимает его Мандзони, даровано в первую очередь безвестным, оно раскрывается перед простыми душами, «затерянными в жестоком мире». Появление таких героев в поэзии и составляет новаторство «Гимнов», а прозвучавшая в них демократическая мысль в дальнейшем легла в основу той философии истории, которую Мандзони воплотил в наиболее значительных своих произведениях.

Наибольшую известность Мандзони — лирику принесла ода «Пятое мая», написанная на смерть Наполеона и воплотившая романтическое понимание истории, места личности в ней. Знаменательна, в частности, та широкая историческая перспектива, на фоне которой предстает титаническая фигура Наполеона. В трактовке судьбы Наполеона контрастно сочетаются у Мандзони восхищение этим необычайным человеком и умиротворенная радость верующего, который видит высшую мудрость в том, что могущественному баловню фортуны, как и простым смертным, под конец жизни дарована только одна надежда — на божью милость.

20‑е годы — время наивысшего творческого взлета А. Мандзони. Большим событием в становлении романтизма стали две его исторические драмы. Действие первой из них — «Граф Карманьола» (1820) — относится к XV в., времени междоусобных войн и борьбы за власть внутри феодальных городов — коммун. В основу сюжета легла история венецианского военачальника Франческо Карманьолы, ошибочно обвиненного в измене Венеции и осужденного на смертную казнь. В соответствии с принципами своей «исторической системы» Мандзони в эту драму ввел исторических и вымышленных героев, стремясь передать характерный колорит времени. Драма проникнута трагическим чувством бессилия добрых начал перед несправедливостью. Оклеветанный, умирает позорной смертью честный, любимый солдатами военачальник. Один из венецианских сенаторов Марко, питавший дружеские чувства к Карманьоле, вынужден под давлением политических соображений предать друга.

Если учесть, что эту драму Мандзони начал писать еще в 1816 г., т. е. почти сразу после Венского конгресса, станет понятным, что выраженное в ней сомнение в возможности противостоять злу коренилось в том разочаровании, которое охватило итальянскую патриотическую оппозицию под натиском реакции. Глубокие идеологические корни, связывающие Мандзони с Рисорджименто, явственно проступают в словах хора. Этот новый для итальянского театра коллективный персонаж говорит о бедствиях страны, раздираемой междоусобными войнами. Так романтический конфликт благородных человеческих стремлений и враждебного общества проецируется в драме на исторические судьбы всего итальянского народа.

Введение в историческую драму персонажа, который олицетворяет народ в целом и говорит от его имени, — подлинно новаторская черта «Карманьолы». Плодотворность такого обращения к проблемам, затрагивающим жизненные интересы всего народа, обращения пока еще лирического, но уже включенного поэтом в русло исторической драмы, подтвердилась во второй драме Мандзони — «Адельгиз» (1822).

«Адельгиз» знаменует важный этап в формировании романтической концепции истории Мандзони. Драма создавалась одновременно с первым наброском исторического романа «Обрученные», ставшего высшим художественным достижением итальянской литературы XIX в. В «Адельгизе», как и в романе, Мандзони попытался, наряду с традиционными «героями» истории, фигурировавшими обычно и в хрониках, и в драматических произведениях, — королями, членами их семей, их приближенными, изобразить народ как таковой, рассказать и о его судьбе. Значительное место в драме занимают массовые сцены, в эпизодах предстают целые социальные группы, показаны разные области Италии.

Рупором настроений Мандзони выступает в «Адельгизе» хор. В его песне звучит скорбь порабощенного народа Италии, чья земля стала предметом спора между чужеземцами. Это плач тысяч гонимых, «не имеющих имени». Лирическая песнь об обманутых надеждах безвестных поколений органично связана в «Адельгизе» с трагедией короля лангобардов Дезидерия и его детей Адельгиза и Эрменгарды.

В судьбах этих героев проявляется нравственная истина, заложенная, по мысли Мандзони, в истории. Добродетельный Адельгиз гибнет, став жертвой несправедливости, принесенной на землю Италии его соплеменниками. Гибнет и любящая, далекая в своих помыслах от какого — либо зла Эрменгарда. То, что оба идеальных героя Мандзони погибают, воспринимается в «Адельгизе» как нравственный приговор «расе завоевателей», которой чуждо все человечное и которая должна поэтому понести расплату за посеянное ею прежде зло. Сблизив судьбы положительных героев Эрменгарды и Адельгиза с судьбами угнетенных, слив их отчаяние со скорбью тысяч безвестных, Мандзони уже в этой драме делал критерием справедливости всякого исторического деяния участь тех, кого притесняют.

Роман «Обрученные» был начат в 1821 г., первый его набросок — «Фермо и Лючия» — увидел свет в 1823 г. Мандзони затем многое изменил в этом варианте. Завершенный роман «Обрученные» вышел в свет в 1827 г. (в 1842 г. писатель несколько обновил текст 1827 г. стилистически). Это одна из вершин не только итальянского, но и европейского исторического романа эпохи романтизма.

Здесь изображен один из самых трудных периодов в жизни Миланского герцогства XVII в. Это было время, когда в условиях феодальной реакции и испанского гнета разоренная и раздробленная Италия оказалась вовлеченной в Тридцатилетнюю войну и по ее разграбленным деревням маршировали немецкие ландскнехты. Обращаясь к этой эпохе, писатель затронул самые острые проблемы итальянской современности: его роман говорит о беззакониях, чинимых в отсталой, лишенной единства стране, и о тяготах господства местных и чужеземных ее правителей.

События частные и события исторические осмысляются у автора «Обрученных» как проявления нравственно — религиозного конфликта между верностью долгу перед богом и перед ближним, с одной стороны, и забвением идеаалов Евангелия — с другой. В реальности истории, в движении и взаимосвязи человеческих судеб сталкиваются два полюса конфликта — мир высокой мудрости и его антипод — мир низменных побуждений, корысти, презрения к слабому.

Романтический контраст пронизывает все уровни повествования, организует действие, сообщает ритм движению сюжета, определяет эмоциональность тона, характер местного колорита. В соотношении эпизодов внутри глав тоже скрыта идея нравственного противоборства разнонаправленных сил: писатель ставит героев в ситуации событийно — параллельные, но противоположные по нравственному решению.

Религиозно настроенный писатель склонен объяснять постоянный процесс чередования горя и счастья, зла и добра высшей волей провидения, мудрость которой могут постичь лишь души, искренне следующие христианским заповедям. Но в романтически контрастной картине эпохи, которую рисует автор «Обрученных», предстает широкая социально — историческая проблематика. В освещении ее Мандзони обнаруживает плодотворные реалистические тенденции: интерес к конкретным фактам, характеризующим историческую специфику эпохи, наблюдательность исследователя явлений социальной жизни.

В романтически — двуплановую концепцию бытия вплетаются у Мандзони элементы просветительской философии и морали. На него оказали сильное влияние антифеодальные тенденции ломбардского Просвещения — разоблачение нравственных устоев дворянства и острая постановка проблем государственной пользы и общественной справедливости. Конфликт «ложного» и «истинного» предстал в «Обрученных» как противопоставление власть имущих и народа, вынужденного терпеть их произвол.

Чередуя обстоятельные экскурсы в историю испанского правления в Ломбардии с картинами деревенской и городской жизни и с рассказом о злоключениях отдельных персонажей, Мандзони сплетает в единую цепь причин и следствий индивидуальное и общее. Главный объект его внимания — низшее звено цепи, бесправные и обездоленные люди из народа. Из этого подхода к отечественному прошлому проистекают наиболее важные художественные открытия Мандзони, во многом определившие пути итальянской прозы всего XIX в.

Крестьяне Ренцо, Лючия и их среда предстали в «Обрученных» как хранители высоких нравственных ценностей. Поставив в центр конфликта деревенского прядильщика и его скромную невесту, соотнеся именно с их судьбами события частной жизни других персонажей и общественно — политической жизни всей Ломбардии, Мандзони, по определению современного итальянского писателя Д. Реа, «совершил революцию в прозе Италии». Его исторический роман еще более «безгероичен», чем у Скотта (Э. Бонора), а в исторически характерном экзотическое, «колоритное» начало сведено до минимума. Крестьянский колорит проступает в зарисовках повседневных занятий и быта деревенских жителей, в передаче их пересудов и пр.

Наиболее своеобразно проецированность индивидуальных судеб на общие народные судьбы сказалась в непосредственном присутствии в повествовании «героя — массы». Масса может выступать и как участник действия, активный и, главное, подчиняющий себе судьбы героев. Такова толпа миланской бедноты в сцене хлебного бунта, в картинах Милана, пораженного чумой. Писатель создает коллективный образ страдающего народа, горести и надежды которого едины с переживаниями главных героев повествования.

Своеобразна структура романа. Интрига то и дело прерывается пространными историческими описаниями. За это автора «Обрученных» упрекнул Гёте: очень высоко оценив роман, он, однако, считал, что ради исторических описаний Мандзони пренебрег главной задачей романиста — «описывать любовь и страдания своих обрученных». Действительно, Мандзони отдаляется от традиционного принципа построения романа вокруг судьбы и приключений отдельного человека — главной композиционной модели романа XVII и XVIII вв., дающей себя знать и у такого новатора романной формы, как Скотт.

С развитием реалистической тенденции, наиболее ярко представленной в итальянской романтической прозе «Обрученными» Мандзони, и было связано будущее повествовательной традиции в Италии. Однако сами писатели — романтики первой половины века не сумели углубить эту тенденцию, хотя вслед за автором «Обрученных» многие из них обращались к историческому прошлому и даже пытались следовать примеру Мандзони в воспроизведении характерных черт эпохи (из числа этих романистов выделяется Т. Гросси, автор исторического романа «Марко Висконти», 1834).

Проза и драма 30–40‑х годов

В 30‑е и 40‑е годы в общественной жизни страны усиливаются революционные и демократические тенденции, шире разворачивается политическая деятельность «умеренного» крыла Рисорджименто — либералов и более радикального — демократического лагеря патриотов. В итальянском романтизме задачи пропаганды идей Рисорджименто выдвигаются на первый план. Как писал вождь демократических сил, видный общественный деятель и критик Джузеппе Мадзини, романтики должны творить «песнь битвы» для самых широких масс народа, призванных осуществить дело национального освобождения Италии. Вдохновляясь романтическим пафосом Шиллера, Фосколо и Байрона, эта литература должна была создавать титанические образы и воспевать героику революционной борьбы, подвиг борца, устремленного мыслью к будущему.

Драматургия Джованни Баттиста Никколини (1782–1861) дает один из примеров такого осмысления национальной истории. Первые драмы этого флорентийского мастера, написанные в начале 20‑х годов, были типично классицистическими. Наиболее полно романтические художественные искания Никколини проявились в его исторических трагедиях 30–40‑х годов, в пору сближения поэта с Мадзини, в таких, как «Джованни да Прочида» (1830) и «Арнольд Брешианский» (1843). Характеры героев Никколини очерчены резкими штрихами, страсти их противоречивы и выражены в высшей степени патетически. Романтическим вкусам тех, кто сочувствовал революционной пропаганде Мадзини, особенно импонировало изображение на сцене разгневанного, вооруженного народа, идущего на бой с иноземцами. Герой — тираноборец, показанный в толпе народа, готового разделить его подвиг, — в этом и состояло основное художественное открытие Никколини.

Исторический роман ливорнского писателя Франческо Доменико Гверрацци (1804–1873) являет собой своеобразное соединение повествовательного начала с лирическим пафосом и нравственно — философским настроем. Таков роман «Битва при Беневенто» (опубл. 1827) и наиболее значительное явление в исторической прозе этого круга — роман «Осада Флоренции» (1836), написанный в пору дружбы с Мадзини и ему посвященный.

В этих произведениях Гверрацци в крайних формах воплотился тип итальянского романа 30–40‑х годов, на исторических примерах воспитывавшего патриотизм своего широкого читателя и горячо пропагандировавшего идеи возрождения нации. С одной стороны, в нем изобилуют драматически острые, часто неправдоподобные ситуации, в которых герои проявляют свою экзальтированную натуру, с другой — эпизоды, в которых героизм, благородство, гражданские добродетели защитников справедливости противостоят низости, трусости, коварству злодеев.

Повествовательная тенденция «Обрученных» более органично соединилась с животрепещущей проблематикой Рисорджименто 30–40‑х годов в исторических романах пьемонтского писателя и политического деятеля Массимо Д’Адзельо (1798–1866).

Замысел первого его романа «Этторе Фьерамоска, или Барлетский поединок» (1833) был, по признанию самого автора, продиктован стремлением возродить в национальном характере итальянцев долго подавлявшиеся в нем благородные и возвышенные чувства. Политическая патетика, обилие общих для прозы романтиков сюжетных ходов в изображении борьбы добродетельного и злодейского начал сближают повествование Д’Адзельо с романами Гверрацци. Но, в отличие от последних, в рассказе Д’Адзельо о поединке итальянских патриотов с французами много юмора, сочных красок в воспроизведении духа эпохи, динамичны и естественны характеры многих героев, составляющих колоритный фон трагической истории Этторе и его возлюбленной.

В романе «Никколо де’Лапи» (1841) сквозь типичную для итальянского исторического романа этого времени сюжетную усложненность и лирико — патриотическую патетику проглядывает политическая полемика либерала Д’Адзельо с мадзинистом Гверрацци, изобразившим в своей «Осаде» те же самые флорентийские события, что и автор «Никколо». В отличие от безудержных в своей ненависти к врагу, могучих героев «Осады Флоренции», в нарисованных Д’Адзельо образах патриотов преобладают более спокойные краски. Доблесть защитника родины сочетается в главном герое романа — Никколо — с религиозным смирением, с добродетелями семьянина. Наиболее привлекательный персонаж романа — весельчак Фанфулла, монах и воин одновременно.

В условиях Рисорджименто именно исторический роман обозначил магистральное направление в развитии романтической прозы Италии. Произведения других повествовательных жанров, характерных для европейского романтизма, пока малочисленны: в 30‑е годы появляются отдельные романы из жизни бедняков (Дж. Каркано, А. Раньери); психологическая проза делает первые шаги, ориентируясь в изображении борьбы добродетели со страстью на Сент — Бёва и раннего Бальзака (роман Н. Томмазео «Вера и красота», 1840).

Вехой на пути становления психологической прозы было творчество Сильвио Пеллико (1789–1854). Глава журнала «Кончильяторе» карбонарий Пеллико в 1820 г. был приговорен к смерти. Но казнь заменили десятилетним заточением в крепость Шпильберг, по выходе из которой Пеллико опубликовал книгу своих воспоминаний — лирическую повесть «Мои темницы» (1832). Она получила широкую известность.

Доминирующая тема в произведениях Пеллико — духовная стойкость человека, сопротивляющегося враждебным обстоятельствам или собственным страстям. Еще в трагедии «Франческа да Римини» (1815), вдохновленной эпизодом дантовской «Божественной комедии», а по своей структуре приближающейся к произведениям Альфьери, Пеллико изобразил драматические метания двух любящих душ, пытающихся обрести власть над своим чувством во имя идеала добродетели.

Автобиографическая повесть «Мои темницы» — исповедь заключенного, от беспредельного отчаяния пришедшего к духовной умиротворенности. Герой, поначалу страдающий от одиночества, обретает силу духа вместе с проснувшейся в нем верой в бога. Художественное своеобразие книги Пеллико — в безыскусно правдивом рассказе героя обо всем, что было пережито в заключении им самим и обретенными им в тюрьме друзьями. Христианской тенденциозностью далеко не исчерпывается нравственное и гражданское значение «Моих темниц»; книга Пеллико — взволнованный, психологически точный рассказ о способности человека преодолеть трудности, о победе гуманных начал в его душе вопреки самым антигуманным обстоятельствам.

Духовному величию человека, спокойно и разумно переносящего испытания, Пеллико посвятил и другую свою книгу — трактат «Об обязанностях человека» (1834). О нем восхищенно отозвался А. С. Пушкин.

Основные направления в развитии поэзии. Джакомо Леопарди

Романтизм существенно изменил и обогатил художественный диапазон итальянской поэзии XIX в., вызвал к жизни новые жанры, по — новому поставил вопрос о нормах литературного языка, которыми может пользоваться поэзия.

Стремлением дать лирическое изображение реальных конфликтов своего времени отмечено творчество ломбардского поэта и переводчика Джованни Берше (1783–1851). Участник романтических баталий с «классиками» и сотрудник «Кончильяторе», Дж. Берше был выслан из Италии за участие в карбонарском восстании 1821 г. В лиро — эпических поэмах «Беглецы из Парги» (1823), «Фантастические сны» (1829) и в цикле «Романсы» (1822) события современности — поражение освободительного движения в Греции, ужесточение австрийского режима в Италии, неудачи и победы патриотов в борьбе с ним — преломляются в переживаниях отдельных героев: греческих беженцев, рассказывающих о несчастьях своего народа; молодой итальянки, страдающей от сознания того, что ее муж — австриец, враг ее соотечественников; изгнанника, которому снится оставленная им родина.

Разновидностью лиро — эпической поэмы стал у романтиков жанр «стихотворной новеллы», наиболее яркие образцы которой создал Томмазо Гросси (1790–1853).

В новелле «Беглянка» (1816) поэт ведет повествование от имени простой девушки, которая, тревожась за своего возлюбленного — солдата в армии Наполеона, прошла за ним по всем дорогам войны. Большая общественная трагедия, которая вовлекла в свою орбиту сотни безвестных судеб, предстает как серия картин — воспоминаний, вкрапленных в исповедь влюбленной героини. Эпическое начало более развито в новелле «Ильдегонда» (1820), где воссоздан определенный средневековый колорит, намечено несколько пересекающихся сюжетных линий. Авторский голос звучит в этих произведениях преимущественно на характерных для романтизма Италии патетических нотах и, одушевляя повествование, вносит в него представления современности.

Романтики проявили интерес и к народной поэзии. Немецкие народные баллады переводил Берше. Никколо Томмазео (1802–1874) издал сборники собранных им тосканских, сербскохорватских, греческих, корсиканских народных песен (1841–1842), переводы сербскохорватских псалмов, других памятников фольклора славянских народов.

Романтизм принципиально пересмотрел и сложившееся в эпоху господства классицизма представление о диалектальной поэзии как поэзии окололитературной, второсортной. В условиях многовековой раздробленности страны диалект — язык повседневности, доступный и культурным слоям, и массам, — воспринимался рядом сотрудников журнала «Кончильяторе» и некоторыми другими теоретиками романтизма с точки зрения его возможностей донести до сознания широкого народного читателя новые идеи и новую культуру. Поэтому в первой половине XIX в. диалектальное начало присутствует в итальянском романтизме. Примером взаимодействия литературного стиля и диалектных форм может служить роман «Обрученные» в редакции 1827 г.

Развивается поэзия на диалектах. Т. Гросси пишет на ломбардском диалекте сатирическую поэму «Принеида» (1816). Наиболее значительные явления в диалектальной поэзии XIX в. — творчество поэтов — сатириков Карло Порты и Джузеппе Джоакино Белли.

Порта (1775–1821) ввел в поэзию Ломбардии актуальную гражданскую проблематику, усилил традиционно присущий ей нравственный и социальный пафос. Поэт, идейно близкий кружку первых ломбардских романтиков, решал в рамках диалектальной поэзии ряд важных художественных задач, которые формулировали романтические манифесты. Острие своей сатиры Порта направляет на главные из общественных зол Италии периода Реставрации: засилье католического духовенства и вернувшейся с приходом австрийцев дворянской аристократии. Тенденция к гротескному преувеличению соединяется у ломбардского поэта с резкой очерченностью и масштабностью социального конфликта («Назначение капеллана», 1819; «Молитва», 1820; «Менегин, слуга бывших монахинь», 1820).

В поэзии Порты ломбардские читатели еще до Мандзони познакомились с новым положительным героем — простолюдином, с его особыми духовными ценностями, противоположными сословному сознанию духовенства и аристократии. Слуга Менегин, наблюдательный и ироничный, появляется во многих сатирах Порты, воплощая народный здравый смысл и стремление к справедливости. Простосердечный Джованнин Толстяк, портной из лавки старьевщика («Несчастья Джованнина Толстяка», 1812–1814), бывшая рыбная торговка Нинетта, постепенно скатившаяся на самое дно жизни («Нинетта с рынка», 1814–1815), сапожник Хромой Мельхиор, взывающий к сочувствию своей исповедью («Жалоба Хромого Мельхиора» 1816), — типы простых людей, обездоленных, но пытающихся сохранить в изуродованных душах зерна задавленной человечности.

Под непосредственным влиянием ломбардской литературы начала века возник интерес к народной жизни у римского поэта Джузеппе Джоакино Белли (1791–1863). Создавая цикл сонетов на римском диалекте в 30–40‑е годы, в обстановке, когда в общественном сознании всей Италии (и в том числе в папском Риме) усиливаются радикальные тенденции и все громче заявляют о себе критические настроения в среде народа, Белли пошел значительно дальше Порты в реалистическом изображении социальных антагонизмов эпохи и особенностей народного сознания.

Поэт стремится, как он сам признается во «Введении» (1831) к сонетам, создать своего рода «памятник» народу Рима, постичь его особую «оригинальность»: его язык, понятия, привычки, нравы, обычаи, занятия… Всю красочную поэтическую «энциклопедию» жизни Рима, написанную на римском диалекте (а им, в отличие от миланского, пользовались только плебеи), Белли как бы пропускает сквозь сознание римского простолюдина.

В динамичных диалогах, а чаще — в кратких, эмоциональных монологах обитателей бедных римских кварталов предстает у Белли жизнь насквозь прогнившего государства пап и кардиналов; звучит язык римлян, насмешливый и дерзкий, с его иронической интонацией, с его яркой гротескной образностью и энергичным ритмом. Эти особенности сонетов Белли покорили Гоголя, увидевшего в них образец поэзии истинно народной (письмо М. П. Балабиной от апреля 1838 г.).

Поэт присоединяет свой голос к коллективному «мы» своих персонажей, смеется и возмущается вместе с ними. Это особенно характерно для антипапских сонетов Белли. В их фокусе находятся папа и римское духовенство всех родов и уровней, их пороки, политические и социальные последствия их правления.

Один из ярчайших сатирических талантов, рожденных в острой идеологической борьбе 30–40‑х годов, — флорентийский поэт Джузеппе Джусти (1809–1850). Критический накал и устремленность к идеалам свободы и борьбы делают его творчество заметным явлением в европейской демократической поэзии эпохи.

Жанровая форма стихотворной «шутки», ведущая свою родословную от тосканского бурлеска, под пером Джусти приблизилась по содержанию и напряженности мысли к памфлету, а по лексико — стилистическому и ритмическому строю стала близка к народной речи и к хлесткому песенному куплету. Лучшие сатиры — «шутки» Джусти соединяют разоблачение и карикатуру с социальной зарисовкой, в которой предстают типы современной ему буржуазно — монархической Италии. В этом проявилось новаторство Джусти в области отечественной сатиры — новаторство, сближающее флорентийского поэта с Беранже. Так, в шутливом дифирамбе «Тост флюгера» (1840) предстает тип беспринципного политика, с легкостью (и с немалой выгодой) меняющего свои так называемые «убеждения». Обыватель, «окаменевший» в осторожном бездействии, заклеймен в «шутке» «Ископаемое» (1848); благонравный студент — карьерист, добившийся высокого полицейского чина, разоблачается в поэме — «шутке» «Проныра» (1844–1845). В комическом пространстве сатиры — «шутки» нашлось место и реалистической точности общественных примет времени, и романтическим символам и аллегориям («Паровая гильотина», 1833; «Сапог», 1836), и фантастике («Посвящение в кавалеры», 1839), и политической карикатуре («Король — Чурбан», 1841), и патетической инвективе («Земля мертвецов», 1842).

Вершиной итальянской поэзии XIX в. стало творчество Джакомо Леопарди (1798–1837). В нем обрела наиболее оригинальное и глубокое выражение та философская тенденция романтической поэзии, которая намечалась уже в «Гробницах» Фосколо и в «Пятом мая» Мандзони. В произведениях Леопарди, проведшего почти всю свою недолгую жизнь в провинциальном захолустье и из — за слабого здоровья обреченного на безрадостное, одинокое существование, отразились многие характерные стороны романтического мироощущения, прочно связанного с духовным наследием предшественников и чутко реагирующего на изменения общественной атмосферы своего времени.

Философская система Леопарди, отраженная в «Дневниках», которые поэт вел с 1817 по 1832 г., оказалась в высшей степени созвучной бунтарским умонастроениям эпохи. Она во многих моментах и глубже, и полемичнее по отношению к итальянской действительности, чем представления его соотечественников — итальянских романтиков первой половины века.

Концепция Леопарди строится на воспринятом от философии XVIII в. противопоставлении «природы» — «разуму»: радостное, близкое природе восприятие мира древними было у Леопарди антитезой разъедающему душу рационализму современного поэту общества. Но, вечно воспроизводя человеческий род, природа сама же обрекает людей на болезни, старость, смерть. Враждебное начало разлито, таким образом, и в природе, и во вселенной вообще, но глубже всего оно проникло в современное общество: люди там прозябают в состоянии бездействия, естественные стремления и страсти уступили место эгоизму, упадку духа.

Эта концепция — краеугольный камень философского пессимизма Леопарди. Его космический, всеобъемлющий характер — типично романтическое проявление нетерпимости поэта к обстановке, его окружающей.

В поздний период своего творчества, в 30‑е годы, Леопарди полемизирует с характерными для эпохи Реставрации в Италии идеалистическими философскими представлениями, с христианским спиритуализмом и «умеренными» концепциями прогресса. Леопарди видит во всех этих теориях попытки примирить человека с существующей несправедливостью. Трезвый разум, знающий о том, что зло неизбежно, но не отказавшийся от естественного стремления к счастью, — вот идеал позднего Леопарди.

Леопарди спорил с романтизмом, но вместе с тем уточнял и углублял многие его положения — такие, например, как понятие сущности поэтического творчества. В «Рассуждении одного итальянца о романтической поэзии» (1816) Леопарди предлагал следовать примеру греческих поэтов; но поэзия для Леопарди — это единственно возможное излияние ярких и сильных чувств, это плод работы воображения, чуждого рационалистическим схемам. Именно такой видит Леопарди античную поэзию и, подобно романтикам, противопоставляет естественность и величие фантазии Гомера тем, кто фантазию подменяет мифологией, верностью правилам и стилистическим канонам.

Леопарди полемизировал также с выдвинутым ломбардскими романтиками требованием говорить в поэзии обыденным «современным» языком о нравах и событиях сегодняшнего дня. «Как может поэт употреблять язык, следовать идеям и изображать нравы того поколения, для которого слава — ребячество, чьи мечты развеялись и все страсти, не только высокие и благородные, но все вообще страсти угасли?» — спрашивает он в своих дневниковых записях, склоняясь к мысли, что истинный поэт, воодушевленный возвышенным чувством, должен говорить языком классической поэзии — языком высоких страстей и благородных мыслей, способных оживить в современниках бездействующую духовную энергию.

Лирический сборник «Песен» Леопарди — высочайшее художественное явление в итальянской поэзии XIX в. Стихотворения Леопарди 1818–1821 гг. отразили стремление поэта создать по образцу гражданской классицистической поэзии Альфьери, Монти, Фосколо героическую лирику, выражающую патриотические чувства юного поэта. В эти годы Леопарди находит своеобразную поэтическую форму «канто» (песни) — разновидности лирической поэмы, в которой свободно разворачивается мысль поэта, пробужденная его личными переживаниями, органично связанная с сокровенным настроем его души.

В первых канто — «К Италии», «Памятнику Данте» (1819), «На свадьбу сестры Паолины» (1821), «К Анжело Маи» (1820) — молодой поэт старается заключить романтический пафос в строгую классицистическую форму. В лирике начала 20‑х годов воплощаются пессимистические настроения поэта, его сомнения в возможности героического деяния. Тема трагического диссонанса между прекрасной иллюзией и бессмысленной жестокостью жизни соединяется в философско — аллегорических канто «Брут младший» (1821), «Последняя песнь Сафо» (1822) с романтической темой мятежной личности, погибающей в противоборстве с тиранией судьбы.

В начале 20‑х годов Леопарди пишет также несколько «идиллий» («Бесконечность», «К луне», «Вечер праздничного дня», «Уединенная жизнь») — лирических стихотворений, где затихают мятежные ноты, а тон становится спокойным, проясненным. Те же темы: хрупкость человеческого бытия, несоответствие идеала и действительности — предстают в сугубо личном, эмоциональном преломлении в воспоминаниях о пережитом, далеких видениях, пейзажах, навевающих мечты, сожаления, размышления о счастье.

Характерная для мироощущения Леопарди спаянность романтически — субъективного и рационалистического сказалась в том, что его лирика не порывает с традициями классицистической выразительности. Образный мир его «идиллий» графически четок, мысль облекается в отвлеченные понятия и метафоры, «слова выступают в своем основном логическом значении, и в этой обнаженности, рельефности, сдержанности и заключена поэзия» (Н. Г. Елина).

В 1824 г. Леопарди приступает к работе над прозаическими диалогами и очерками, объединенными под заглавием «Нравственные сочинения» (1824–1832). Этой книгой начинается в творчестве Леопарди сатирическая линия, представленная также философско — сатирической поэмой «Паралипомены к Батрахомиомахии» (1830–1837), сатирой «Новые верующие» (1835) и канто «Палинодия» (1835). В этих произведениях отчетливо проявилась неудовлетворенность поэта его веком.

Леопарди чутко уловил, как либеральная философия эпохи Реставрации искажала великие оптимистические представления просветителей о неуклонном прогрессе общества, соединяя их с теологией и религиозной моралью. В то же время — и автор «Сочинений» проницательно подметил эту тенденцию — либеральная общественная мысль его эпохи подходила к социальным и научным теориям просветителей сугубо утилитарно, отчего великие идеалы становились «жалкими холодными истинами», неспособными противостоять натиску пошлости, духовного ничтожества, практицизма.

Главная мишень сатиры Леопарди — цивилизация XIX в., воплощенная в фетишах и мифах, неутомимо пропагандируемых либеральной прессой. Он низвергает общественные институты, политические и социальные идеи, нравственные ценности, признанные в его время неоспоримыми. Поэт осмеивает их с сарказмом, заставляющим вспомнить ядовитые насмешки Вольтера. Многие аспекты поэтики «Нравственных сочинений» свидетельствуют о глубоком усвоении Леопарди многовековой традиции философской сатиры.

Публицистичной и злободневной пародией на итальянскую действительность 20‑х годов стала поэма «Паралипомены к Батрахомиомахии». Используя мотив античной комической поэмы о войне мышей с лягушками, Леопарди возвращается к волновавшей его в юности гражданской теме. Но теперь, в сатирическом преломлении, она выливается в саркастические раздумья о политической обстановке в Италии начала XIX в., об уязвимости некоторых идеологических позиций, бытовавших в среде сторонников национально — освободительного движения, о состоянии просвещения, об уровне общественной мысли в это время. Гротескная картина изображенной в «Паралипоменах» Мышатии многозначна, при всей определенности ее политического пародийного подтекста. Для поэмы характерна подвижность жанровых границ, позволяющая Леопарди переходить от политического памфлета к пародии, лирическому раздумью и к фантастике, от одной поэтической тональности к другой.

Сатирическое канто «Палинодия» (1835) построено как ироническое «отречение» лирического героя от его мнимоложных суждений о XIX в. «Палинодия» проникнута романтически — непримиримым духом отрицания всех форм буржуазного прогресса, который и был, как чувствовал Леопарди, идеалом для либерального крыла Рисорджименто. Леопарди высмеивает поверхностные социальные требования и модные спиритуалистические теории, вдохновлявшие, в первую очередь, «умеренных» идеологов национального возрождения.

В лирике позднего Леопарди появляется более проясненное понимание судеб человечества. В последнем из «Нравственных сочинений» — в написанном в 1832 г. «Диалоге Тристана с другом» и в канто «Ночная песнь пастуха, кочующего в Азии» (1830) лирический герой Леопарди обретает бо́льшую нравственную стойкость. Он бесстрашно смотрит в глаза судьбе. Правда о горестях жизни и о неизбежности смерти уже не может сломить его; наоборот, она придает ему гордую уверенность в том, что его собственная мысль способна отбросить любые иллюзии, преодолеть любые запреты. Самый стиль лирической поэзии Леопарди последнего периода более энергичен, напряжен.

В последнем канто «Дрок, или Цветок пустыни» (1836) как бы соединились все мотивы поэзии Леопарди — мотив сожаления о недостижимости счастья, характерный для «идиллий», мотив иронического неверия в идеалы века, высмеянные в сатирах поэта, мотивы сурового познания человеком своего безрадостного удела и мужественного сопротивления судьбе. Вместе с тем в этом канто Леопарди как бы возвращается и к героическому идеалу своей юности — но героическая тема подвига обогащена в его последнем произведении гуманистическим содержанием: лирический герой Леопарди — «сильный и великий в страданиях» — ощущает теперь себя причастным к бедам и надеждам других и полагает, что в борьбе с испытаниями люди могут стать сплоченней и сильней. В помощи людям, в любви к ним и в умении твердо смотреть в лицо всеобщей враждебной судьбе видит он достойную, благородную жизненную цель.

В 1848–1849 гг. по Италии прокатилась революционная волна. Во всех провинциях были приняты конституции, к власти — пусть ненадолго — пришла национальная буржуазия. С этого времени Рисорджименто выходит за рамки заговоров и восстаний. Начинается общеитальянская война за независимость, надолго приковавшая к себе внимание всех прогрессивных сил Европы.

Расширение фронта национально — освободительной борьбы после революции 1848–1849 гг. привнесло в итальянскую литературную жизнь ряд существенных изменений. Но эстетический опыт предшествующей эпохи для второй половины века оказался весьма плодотворным. Еще долгие годы — вплоть до полного объединения страны в начале 70‑х годов — романтизм оставался в литературе художественной доминантой. Отодвинувшись в первой половине века на периферию художественной жизни, не прервалась и классицистическая традиция. Ей суждено еще было пережить новый подъем в творчестве Дж. Кардуччи — крупнейшего поэта последних лет Рисорджименто. Реалистические тенденции, наметившиеся в первой половине века в творчестве некоторых романтиков, а также в диалектальной поэзии и в сатире Джусти, послужили той почвой, на которой укоренилось и обрело свою национальную самобытность ведущее художественное явление 70–80‑х годов — литература веризма.

Глава 7. Испанская литература

И. А. Тертерян

Литературное движение в первые три десятилетия XIX в

Испания вошла в XIX век чрезвычайно отсталой в экономическом, социальном и культурном отношении страной. Бесстыдный фаворитизм, интриги и заговоры придворной камарильи, повседневный инквизиционный надзор над всеми видами интеллектуальной деятельности, нравственный упадок испанской знати, самой богатой и могущественной в Европе, — все это создавало впечатление, что Испания Бурбонов находилась в состоянии безнадежного разложения. Наполеон счел ее легкой добычей. Но видимость была обманчивой. Хорошо известны слова К. Маркса о том, что «Наполеон, который — подобно всем людям своего времени — считал Испанию безжизненным трупом, был весьма поражен, убедившись, что если испанское государство мертво, то испанское общество полно жизни, и в каждой его части бьют через край силы сопротивления». Маркс назвал все то, что Испания свершила и претерпела с момента захвата ее Наполеоном, — почти пятидесятилетний период трагических эпизодов и героических усилий, — «поистине, одной из самых волнующих и поучительных глав современной истории» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 10. С. 433).

Речь идет не только о том, что в Мадриде в 1808 г., в то время как королевская семья и гранды униженно оспаривали милости французского императора, вспыхнуло восстание, вылившееся в народную войну — герилью — против захватчиков. Речь идет также и о том подспудном идеологическом движении, начавшемся еще в конце XVIII в., в результате которого в ходе антинаполеоновской войны и первой революции (1808–1814) была выработана первая испанская конституция (1812) — один из самых смелых политических документов в Европе той эпохи. Пять буржуазных революций в течение XIX в. безуспешно пытались осуществить положения конституции 1812 г. Слова Маркса о том, что конституция «представляет собой самобытное и оригинальное порождение умственной жизни Испании, возрождающее древние и национальные учреждения, вводящее преобразования, которых громким голосом требовали наиболее видные писатели и государственные деятели XVIII века, и делающее необходимые уступки народным предрассудкам» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 10. С. 467), могут быть отнесены ко всему значительному, что породила духовная жизнь Испании в первой половине XIX столетия.

Обращение к самобытным и древним национальным традициям, неразорванная, невзирая на полемику, связь с просветительской мыслью XVIII в. и отражение специфических черт испанского народного сознания — таков идейно — художественный комплекс, определивший и великое искусство Гойи, и литературные достижения романтиков.

Условия, в которых развивалась общественная и художественная мысль Испании в первой половине XIX в., были исключительно тяжелыми.

Испания пережила изнурительную войну с захватчиком, две имевшие большой международный резонанс буржуазно — демократические революции (1808–1814 и 1820–1823) и вслед за каждой из них два периода самой изуверской реакции, самого безжалостного контрреволюционного террора. Трудно найти испанского писателя, который не перенес бы эмиграции, тюремного заключения или иных преследований. К тому же в годы антинаполеоновской войны испанская интеллигенция претерпела мучительный раскол: некоторые видные писатели из просветительского лагеря, связывая с французами надежды на преобразования в стране, поддержали режим короля Хосе (Жозефа Бонапарта) и вынуждены были бежать вместе с разгромленными оккупантами. В изгнании, во Франции, закончилась жизнь крупнейшего поэта XVIII в. Мелендеса Вальдеса и крупнейшего драматурга той эпохи Фернандеса де Моратина.

В 1833 г. Испания вступила в третью буржуазную революцию, сопровождавшуюся длительной гражданской войной между ультраправой феодально — клерикальной партией (карлистами) и либерально — консервативной буржуазно — дворянской коалицией. Карлисты были побеждены, а борьба между либералами и консерваторами продолжалась до 1843 г., когда в результате очередного военного переворота были отменены или приостановлены те половинчатые буржуазные реформы, которым Испания была обязана заметным экономическим и культурным подъемом конца 30‑х — начала 40‑х годов. Цикличность социального развития Испании, чередование революционных вспышек и периодов реакции, спада и медленного накопления сил, отразилась и в литературном движении.

Принято считать, что в первые десятилетия XIX в. в Испании длится еще предшествовавшая литературная эпоха. И в годы войны за независимость, и в годы второй революции циркулирует множество памфлетов, брошюр, издаются боевые сатирические журналы. Литературные формы сатирической публицистики восходят в основном к просветительской сатире: это «письма», «словари», пародийные «апологии» и т. п. Выделяются в потоке этих злых и остроумных обличений «Критический и бурлескный словарь» Бартоломе Хосе Гальярдо (1811) и анонимная серия памфлетов «Письма бездельника» (1820), автором которых был Себастьян Миньяно. Хотя эти произведения разделяет десятилетие, но цель у них общая — осмеяние тех сил старого режима, что злобным воем встретили как первую, так и вторую революции. Так же как в философской публицистике Просвещения, здесь широко используется бытовой факт. Миньяно рисует десятки достоверных сценок, выводит множество фигур: священников, монахов, судейских, фискалов, служителей святейшей инквизиции и т. п., заставляет читателя услышать их голоса, посмеяться над их самооправданиями.

Классицистической традиции просветительства следовал и виднейший поэт начала века Мануэль Хосе Кинтана (1772–1857). Он культивировал и элегию, и послание, и анакреонтическую поэзию, но излюбленным его жанром была возвышенная героическая ода. Кинтана посвящал свои оды успехам науки («На изобретение книгопечатания», 1800; «На посылку испанской экспедиции с вакциной против оспы в Америку», 1806), восхвалению человеколюбия («К маленькой негритянке, взятой под покровительство герцогиней Альбой»), обличению деспотизма и прославлению самопожертвования борцов за свободу («К Хуану де Падилье», «Пантеон Эскориала»). Но самые пылкие оды Кинтаны вызваны угрозой французского нашествия («На Трафальгарскую битву»). Уже накануне антинаполеоновской войны Кинтана понял, какое значение обретает патриотическая тема обороны страны от иноземных захватчиков. В 1805 г. он поставил трагедию «Пелайо» — о легендарном астурийском вожде, первым вступившем в борьбу с арабами. Трагедия была написана с соблюдением всех классицистических «единств» (об их пользе Кинтана говорит в стихотворном трактате «Правила драмы»).

В годы войны Кинтана стал одним из самых энергичных пропагандистов либерально — революционного лагеря. Он сочиняет «Патриотические стихи», издает журнал «Семанарио патриотико», составляет манифесты и прокламации Центральной хунты, участвует в заседаниях кортесов в Кадисе. По возвращении на трон Фернандо VII поэт был подвергнут инквизиционному суду и длительному тюремному заключению. Освобожденный революцией 1820 г., он принял в ней участие как журналист, а на подавление революции откликнулся ярким антибурбоновским памфлетом «Письма к лорду Холланду». На этот раз Кинтана был сослан. Вернувшись в Мадрид лишь в 1828 г., он возобновил работу над начатой им еще в 1807 г. серией «Жизнеописаний знаменитых испанцев». В конце жизни Кинтана был окружен официальным признанием и даже публично увенчан королевой как поэт — лауреат.

Хотя Кинтана всю жизнь оставался верен эстетике классицизма, сам он воспринимал свое поэтическое и публицистическое творчество периода войны за независимость как неизбежный отход от классицистического идеала: в речи при вступлении в Академию в 1814 г. он подчеркнул, что бурные исторические события повлекли за собой бо́льшую свободу, смелость и страстность литературного языка. «Критик, который требует от писателя правильности, упорядоченности и уравновешенности, станет ли требовать подобной умеренности от моряка, необузданными криками побуждающего товарищей спасать корабль во время бури?».

Это заявление Кинтаны, свидетельствующее о том, что и писатель, приверженный к эстетике предыдущего этапа, осознавал необходимость перемен в художественном мышлении, вплотную подводит к вопросу о генезисе романтизма в Испании. По устоявшейся точке зрения, романтизм в испанской литературе утверждается в начале 30‑х годов; в первые же десятилетия века налицо лишь теоретические предпосылки романтизма: первые статьи, пропагандирующие европейские романтические доктрины, полемика сторонников и противников новой литературы. Начало этой пропаганде было положено в 1814 г. Иоганном Николасом Бель де Фабером, пересказавшим для испанцев «Лекции о драматическом искусстве и литературе» Шлегеля. Вслед за Шлегелем Бель де Фабер требовал пересмотреть отношение испанцев к драме Золотого века и в особенности к Кальдерону. Он считал классицизм, осуждавший испанскую драму как «неправдоподобную» и «варварскую», временным отклонением от столбовой дороги европейской и, уж во всяком случае, испанской литературы. Бель де Фабер ценил в искусстве героическое, коллективное начало, но связывал его с христианством и средневековым рыцарским духом. По своим политическим установкам Бель де Фабер был консерватором, сторонником традиционной католической монархии. Возражал ему Хоакин де Мора, защищавший установления классицистической эстетики как соответствующие веку разума и прогресса. Эта полемика тянулась несколько лет. Когда в 1820 г. Бель де Фабер собрал свои выступления по этому поводу (статьи, памфлеты, пародии, переводы) в книжку под названием «Защита Кальдерона и старого испанского театра против офранцуженных в литературе», то выявилось, что наряду с обновленной трактовкой испанской классики Бель де Фабер вел широкую пропаганду романтической эстетики, отнюдь не сводившуюся к переводам и пересказам из Шлегеля. Он ссылается на Скотта, Вордсворта, Байрона, особенно часто на де Сталь; возражая против обвинений в ненависти к просвещению и энциклопедистам, он в то же время протестует против «механистической морали», «тирании разума», не считающегося с особенностями национальной действительности. Искусству необходимо, заключает Бель де Фабер, «живое и всеобъемлющее воображение, способное воссоздать давние времена и самые далекие от нас нравы».

Знакомство с романтической доктриной продолжилось благодаря выступлениям других критиков. Наиболее значительным было «Рассуждение о влиянии современной критики на упадок испанского театра» Агустина Дурана (1828). Возможности пропагандистов европейского опыта были ограничены цензурными запретами: ведь до конца 1820‑х годов в Испании не могли быть изданы даже романы Скотта. Конечно, некоторые писатели знали их в подлиннике или во французском переводе. Рафаэль Умара, автор первого романтического романа на историческую тему «Рамиро, граф Лусены» (1823), в прологе говорит, что его задачей было приспособить к запросам испанской публики опыт Скотта и других, еще неизвестных в Испании европейских романистов.

Наряду с пропагандой и усвоением европейского опыта, существенную роль в подготовке испанского романтизма сыграл и другой фактор, пока что недостаточно проясненный исследователями. Не следует придавать исключительное значение манифестам, полемике и т. п. — это искажает облик испанского романтизма, связывая его изначально с антипросветительской и реакционной (если иметь в виду идеологическую позицию Бель де Фабера) мыслью. На самом деле в те же годы романтическое миросозерцание самозарождалось в творчестве ряда испанских художников в момент кризиса просветительских иллюзий. При этом, однако, не происходило решительного разрыва с идеологией Просвещения. Так, еще в 1800 г. в Париже на испанском языке вышел роман в письмах «Корнелия Бороркия, или Жертвы инквизиции», автор которого укрылся под инициалами А. К. Г. Книга была запрещена цензурой, но печаталась в Испании в годы революции 1808–1814 гг. и вновь в 1820–1823 гг. Неизвестный автор был воспитан в духе просветительской идеологии. Но в поступках и монологах персонажей, оказывающихся бессильными перед громадой старого режима, в их отчаянной и безуспешной защите права на личную свободу и счастье, в победе общего порядка над отдельным человеком уже угадывается образ новой коллизии, силуэт нового героя.

Вскоре появились творческие личности с огромным потенциалом, самостоятельно вырабатывающие романтическое миросозерцание. Их присутствие в духовной жизни Испании первых двух десятилетий века заставляет пересмотреть теорию, по которой возникновение романтизма в Испании ставилось в зависимость от проникновения извне отдельных романтических идей, в частности эстетики братьев Шлегелей.

Прежде всего романтизм рождается уже на рубеже веков в творчестве Франсиско Гойи, а к 1814 г., т. е. в момент завершения картин «Атака мамелюков 2 мая 1808 г.» и «Расстрел на холме принца Пия 3 мая 1808 г.», выражается художником с такой полнотой и экспрессией, как, может быть, нигде в Европе. Даже при том, что «Черные картины из Дома Глухого», эти настоящие романтические мифы, созданные Гойей в начале 1820‑х годов, не были известны современникам, все же воздействия полотен о мадридском восстании, «Бедствий войны», рисунков и портретов тех лет достаточно, чтобы в духовной атмосфере страны почувствовать могучее дыхание романтического искусства.

Замечательна в этом плане и личность Хосе Марии Бланко Уайта (1775–1841), журналиста, поэта и прозаика, участника войны за независимость, либерала, сбросившего священнический сан и вынужденного окончить жизнь в изгнании. Еще в 1803 г. он прочитал в Экономическом обществе Севильи «Речь о поэзии», содержащую некоторые постулаты романтической эстетики. В начале 1820‑х годов в эмигрантских изданиях Бланко Уайт опубликовал несколько очерков в романтическом духе и статью «О наслаждении невероятным вымыслом» — замечательный манифест романтической эстетики. Как и Бель де Фабер, Бланко Уайт нападает на просветительскую рассудочность: «Напрасно тщатся те, кого именуют философами, искоренить самую способность нашего ума рисовать неведомые миры и воображать себя их частью. В этих созданиях воображения содержится высшая поэзия. Без них не может существовать романтический жанр в стихе или в прозе — источник всего лучшего, что уже дала или даст современная поэзия». При этом он отнюдь не разделяет политических взглядов Бель де Фабера. В 1821–1822 гг. Бланко Уайт печатает в Лондоне на английском языке «Письма из Испании» (в Испании полностью опубликованы лишь в наше время). Их можно рассматривать в ряду, начатом книгой Ж. де Сталь «О Германии», как вклад в национальную типологию культур, которую стали разрабатывать романтики.

Таким образом, уже в первые десятилетия XIX в. испанский романтизм существует как влиятельное духовное движение, хотя собственно литературные его достижения еще невелики. Но последовавшее затем подобно взрыву утверждение нового литературного направления было бы невозможно, если бы новые художественные идеи, новый вкус не укоренились бы уже в умах широкого круга образованных испанцев.

Испанский романтизм. Общая характеристика

Снятие цензурных запретов, возвращение либералов — эмигрантов дали сигнал романтическому наступлению, хронику которого можно составить буквально по месяцам 1834–1835 гг. В начале 1834 г. выходит двухтомник стихов Анхеля Сааведры. В предисловии к этому изданию общественный и литературный деятель А. Алькала Галиано развивает широкую концепцию романтизма как явления, вырастающего из национальной почвы, тесно связанного с традициями и обычаями каждого народа, но не ограничивающегося изображением этих традиций. Романтизм, говорится в предисловии, воплощает воспоминания о прошлом и наши сегодняшние чувства. В мае того же года в приложении к журналу «Ревиста эспаньола» опубликованы две анонимные статьи о двухтомнике Сааведры (авторство приписывается тому же Алькала Галиано или М. Х. де Ларре). По мнению критика, Сааведра «придал испанский облик романтизму». Наиболее близким и сопоставимым с поэмой Сааведры «Мавр — подкидыш» критику кажется творчество Мицкевича. Эта параллель свидетельствует не только о литературном кругозоре критика, но и о том, что «лицо» испанского романтизма уже достаточно выявилось, определилось.

В том же мае 1834 г. состоялась премьера драмы «Заговор в Венеции» Фр. Мартинеса де ла Росы (1787–1862) и появилась рецензия Ларры на этот спектакль, провозглашающая новую эстетику театрального зрелища: экспрессия, нарастающий драматизм, резкие контрасты вместо правдоподобия и рассудочной правильности. В сентябре была представлена драма самого Ларры «Масиас», а в марте следующего года увидела свет рампы наиболее значительная драма испанского романтизма «Дон Альваро, или Сила рока» Сааведры. В безбрежном потоке романтических пьес, захлестнувшем мадридские и барселонские подмостки в последовавшие годы, выделяются «Трубадур» (1836) А. Гарсии Гутьерреса (1813–1884) и «Теруэльские влюбленные» (1837) Х. Э. Артсенбуча (1806–1880). Оба спектакля были тут же замечены и откомментированы Ларрой. Критическая мысль идет рука об руку с поэтическим вдохновением. На следующий же день после премьеры романтические драмы анализируются в свете общих художественных идей направления.

Романтическое движение торопится к своей кульминации. В течение нескольких лет создаются все лучшие произведения Ларры, Эспронседы, Сааведры. В 1844 г. после нескольких несовершенных драматургических опытов молодой поэт Хосе Соррилья (1817–1893) выводит на сцену своего «Дон Хуана Тенорио». Также в 1844 г. печатается один из лучших исторических романов — «Сеньор Бембибре» Э. Хиля — и–Карраско (1815–1846).

На этом заканчивается период оригинального и значительного творчества испанских романтиков. Еще долго живут и много пишут Соррилья, Гарсия Гутьеррес, Артсенбуч, но это, за крайне редкими исключениями, бесконечные самоповторения. Меняется и тон литературной критики: теперь господствует брюзгливое недовольство эксцессами новой школы, порицаются и высмеиваются выспренность, нагромождение ужасов, нарушение правдоподобия ради пущего эффекта. Тот же Алькала Галиано, который провозгласил приход романтизма, в 1849 г. констатировал: «Романтизм уже окончился и даже стал смешным, потому что стал вульгарным…»

Испанских романтиков при всех различиях в политических взглядах объединяла общность художественного мышления, общность видения мира. Взлет испанского романтизма пришелся на те годы, когда гребень романтической волны в Англии, Франции, Германии уже спадал. Испанцы имели возможность в течение почти трех десятилетий вживаться в романтические идеи и образы. Испанские писатели обычно не маскируют влияния или даже заимствования: они открыто указывают на них эпиграфами, реминисценциями, мемуарными признаниями. Но совершенно неверно на этом основании считать испанский романтизм явлением вторичным, эпигонским. И дело, конечно, не в том, что талант иногда позволял им превзойти источник заимствования. (Так, исследователи, заметившие, что «Песня пирата» Эспронседы написана, по — видимому, в подражание «Фрегату Ла Серьез, или Жалобе капитана» А. де Виньи, признают, что стих Эспронседы ритмически богаче, поэтические формулы афористичнее и чеканнее, вольнолюбие и безрассудная удаль пирата переданы патетичнее). Испанский романтизм впитал чужие идеи — но он высказал и свои, и высказал их со страстной убежденностью. Вдохновляясь чужими образами, он дал мировому искусству и свои, отмеченные неоспоримой оригинальностью.

Конституирующее свойство испанского романтизма — ярко выраженная национальная окрашенность. Практически все декларации испанских романтиков включают в той или иной форме требование «использовать традиции и народные сюжеты в качестве новой мифологии, дабы возбудить таким образом сильные чувства и национальные воспоминания» (Хиль — и–Сарате). При этом самая страстная апология национального прошлого вышла из — под пера не консерватора Бель де Фабера, а революционера Эспронседы. Фабулы заимствовались романтиками из средневековых хроник или исторических сочинений, народных эпических и лиро — эпических произведений. Иногда писатели пользовались местными легендами или семейными преданиями. Романтики не боялись браться за сюжеты, уже рассказанные, обросшие литературной традицией, — таков сюжет «Теруэльских влюбленных», не говоря уже о легенде о Дон Хуане. Романтики иногда сопровождали свои сочинения историческим и лингвистическим комментарием (так поступал, например, Артсенбуч). Однако в 1830‑е — начале 40‑х годов художники чуждались как искусственной стилизации (доходящей до жеманности в поздних «Легендах» Соррильи), так и педантичной археологической реконструкции прошлого. Интенсивного национального колорита они добивались, вольно обращаясь с историей. Их путь — освоение и продолжение национальной художественной традиции.

Прежде чем продолжать традицию, ее надо было лучше узнать. И в этом отношении было сделано чрезвычайно много. Бель де Фабер составил две ценные антологии средневековой испанской поэзии и драмы. Агустин Дуран подготовил знаменитое издание народных романсов. Начала публиковаться популярная в XIX в. серия «Достопримечательности и красоты Испании». Во всех романтических текстах отразилось осознанное стремление вникнуть в традицию и обнаружить нечто коренное, придающее традиции долговечность и силу.

Традиция понималась романтиками весьма широко и включала не только фольклор и литературу, но и изобразительное искусство. В описаниях, столь обильных в поэмах Сааведры и Эспронседы, поражает особая пластичность, свойственная испанской живописи и основанная на игре света и тени, на высвеченности пластических форм, обретающих скульптурную объемность (как на картинах Риберы и Сурбарана). Когда открывается занавес в «Доне Альваро» Сааведры, зритель видит продавца воды, как будто сошедшего с полотна Веласкеса. Таких прямых живописных реминисценций немало в произведениях романтиков. В «Саламанкском студенте» Эспронседы и «Дон Хуане Тенорио» Соррильи фантасмагорическая образность финальных сцен — скелеты, черепа, разверстые гробы, погасшие светильники и другие символы бренности земного существования — явно восходит к аллегорическим картинам художника XVII в. Вальдеса Леаля «Иероглифы смерти».

Вальдес Леаль привлекал внимание романтиков уже тем, что писал портрет Мигеля де Маньяры, которого в Испании считают одним из воплощений (или прототипов) Дон Хуана. Поэты — романтики, использовавшие легенду о Маньяре, сохранили ее первоначальный образный строй, ее живописную окраску.

«Национальное предание в испанском романтизме предстает, однако, лишь в качестве объекта романтического восприятия и истолкования; само же это восприятие глубоко современно…» (З. Плавскин). Идейное ядро испанского романтизма — это особое видение взаимоотношений человека и мира, особое противостояние человека и мира. Фактически все протагонисты произведений испанских романтиков варьируют один и тот же образ. Все они состоят в кровном родстве с Дон Хуаном. Романтический Дон Хуан, однако, не похож ни на фольклорного, ни на «севильского озорника» Тирсо де Молины, ни на мольеровского Дон Жуана. Это не аристократ, уверенный в своем праве губить чужие жизни, не вольнодумец — либертин и вовсе не беззаботный гуляка, откладывающий в долгий ящик помышления о душе и вечности. Иногда романтический Дон Хуан действует в традиционных фабульных ситуациях соблазнения и воздаяния, но нередко и в совершенно иных, не совпадающих с легендой. Главное, что его отличает, — неспособность почувствовать себя счастливым, неудовлетворенность, переходящая в дерзкий бунт против социального и космического порядка.

Соблазнение женщин привлекает романтического Дон Хуана только опасностью предприятия; честь женщины охраняется обществом, невинность — богом. Именно разрушение, даже надругательство над этой двойной оградой — цель персонажа. Дон Хуан Тенорио из драмы Соррильи хладнокровно намечает себе жертвы. Женщина, собирающаяся стать женой друга, и девушка, готовящаяся принять пострижение, — их честь надежнее всего ограждена законом и моралью, а значит, поругание их чести — самый дерзкий вызов, какой можно бросить в лицо обществу. При этом риск, игра со смертью — обязательная черта романтического бунта: в каждом из Дон Хуанов есть нечто, напоминающее о матадоре, тореро. Нередко это сходство подчеркнуто: персонажи Сааведры Дон Альваро и граф Вильямедиана знамениты как тореро — любители.

Важнейшее свойство этого характера — абсолютный и неукротимый максимализм. Ларра, разбирая «Трубадура» и «Теруэльских влюбленных», подчеркивает всегдашнюю готовность героя перейти любую границу: «…преступление кажется ему единственным выходом — и он его совершит; люди стали препятствием на его пути — и он их победит…» Титанизм — вот отличительное свойство романтического героя. Но это свойство его мятежа — всеохватность и окончательность. Нанести удар быку — и самому погибнуть от ответного смертельного удара.

В той или иной форме — детально или эскизно — в романтических произведениях всегда изображено столкновение героя с обществом. В «Теруэльских влюбленных» донья Маргарита скорбит о том, что «тирания законов чести» вынуждает ее настаивать на браке дочери с нелюбимым человеком. Леонор в «Трубадуре» восклицает: «О наша несчастная юность, загубленная тиранами!» В «Доне Хуане Тенорио» Соррильи последовательность стадий несколько смещена. Поначалу дерзкое попрание всяких общественных установлений кажется вызванным только жаждой самоутверждения и бунтарским характером героя. Однако наступает момент (и такой момент есть в каждом романтическом произведении), когда герой оказывается лицом к лицу с обществом. В драме Соррильи — это объяснение с Комендадором доном Гонсало. Дон Хуан говорит ему о том, что красота и любовь Инес сулят спасение от зла. «А какое мне дело до твоего спасения?» — эта фраза Комендадора является ключевой в конфликте драмы. Каменно неподвижному испанскому обществу нет дела до человека с его жаждой гармонии и красоты, с манящим его идеалом. За несправедливостью общественной, человеческой стоит еще более могущественная несправедливость — божественная. «Я воззвал к небу, но оно меня не слышит», — дважды повторяет Дон Хуан Тенорио.

Так бунт героя разрастается и приобретает уже не только социальный — космический размах. Отчаявшись получить «обещанную радость», герой попирает могилы, тревожит сон мертвых, оскорбляет святыни, дьявольским хохотом отвечает на увещевания, призывы и небесные угрозы. Во всех без исключения произведениях испанских романтиков этого периода различные узы, наложенные церковью, воспринимаются героем как незаконно сковывающие его стремление к счастью. Профанация обета — один из наиболее часто повторяющихся мотивов испанского романтизма. В «Трубадуре» Гарсии Гутьерреса Леонор бежит с Манрике уже после того, как приняла монашеский постриг. В «Теруэльских влюбленных» Диего Марсилья в ответ на убеждения, что брак его возлюбленной заключен в церкви и, значит, освящен богом, богохульственно заявляет: «Мое присутствие его разрушает». Ларра восхищался этим ответом Марсильи, именуя его «возвышенным». Церковные узы дважды препятствуют счастью Беатрис и Альваро в «Сеньоре Бембибре» Хиля — и–Карраско: сначала брак Беатрис, затем монашеский обет Альваро. При этом брак Беатрис вызван религиозным шантажом: умирая, мать Беатрис во имя своего загробного спасения заклинает дочь выйти замуж за графа Лемуса. Точно таким же обманом и злосчастным стечением обстоятельств вынужден обет целомудрия, данный сеньором Бембибре.

Обрабатывая многократно легенду о Дон Хуане, никто из писателей этой эпохи не воспользовался финалом одного из известных вариантов этой легенды — севильского предания о Мигеле де Маньяре (хотя Эспронседа в «Саламанкском студенте» безусловно отталкивается именно от этого варианта). Никто не изобразил Дон Хуана обращенным, раскаявшимся, замаливающим свои преступления. Только Соррилья показал Дон Хуана Тенорио прощенным. Все остальные — герои Сааведры, Эспронседы, Гарсии Гутьерреса — гибнут нераскаявшимися, зачастую с кощунственными словами на устах. Да и прощение Дон Хуана Тенорио получено не покаянием — до последней минуты он сохраняет позу бравады и ведет тяжбу с богом. Он отказывается воззвать к богу до того самого мига, когда Комендадор накладывает на него каменную десницу, чтобы увлечь в ад. Кажется, что Дон Хуан и тут протягивает руку к небу только для того, чтобы не дать восторжествовать Комендадору, чтобы утвердить свою, а не подчиниться чужой воле. И призрак Инес вещает, что не покаяние Дон Хуана, а ее, Инес, любовь вырвала у бога прощение преступнику.

Романтики далеки от того, чтобы осуждать своего титанического героя за богоборческий бунт и требовать смирения человека во имя религиозной нормы. Тем не менее шаткость позиции такого героя они улавливали. От века Просвещения испанские писатели унаследовали убеждение в необходимости разумно устроенного общества и самоограничения человека во имя общего блага. Именно с позиций просветительской этики романтики (Ларра, отчасти Сааведра и Эспронседа) приблизились к критической оценке романтического героя. Но чем решительнее расправлялось время с просветительской верой в могущество разума, тем чаще мысль романтиков, испуганная размахом мятежного своеволия, обращалась к христианской этике. Но только на позднем этапе истории испанского романтизма, после 1845 г., это обращение приобрело формы официального католицизма. Вплоть до «Дона Хуана Тенорио» и «Сеньора Бембибре»» в центре внимания все — таки романтический бунтарь, и надежда на его самообуздание во имя христианской любви никогда не приводит к торжеству догмы над личностью, к осуждению и наказанию «гордого человека». Через несколько лет писатель — реалист Х. Валера бросил испанскому романтизму упрек в том, что тот «симулировал веру, которой не чувствовал». Валере уже чужд строй романтического искусства, и специфическая двойственность романтизма — колебание между наличным и возможным, желаемым и иллюзорным — кажется ему «симуляцией». Но суть отношения романтиков к вере — смешение упования и недоверия — Валера уловил.

Такова картина мира, созданная испанскими романтиками. В своих основных чертах она была общей для всех значительных писателей 30–40‑х годов. Но испанский романтизм не монолитен, в нем ощущаются серьезные идеологические членения. По ряду кардинальных вопросов Ларра и Эспронседа занимали значительно более левую, последовательно революционную позицию, нежели Артсенбуч и Гарсия Гутьеррес. В отличие от других романтиков Ларра и Эспронседа видели дряблость и бессилие буржуазного либерализма, разоблачали его в публицистике. Их духовная драма состояла в ужасающем чувстве одиночества и обреченности. «Нам выпала печальная судьба отряда, брошенного генералом на произвол вражеских пушек, чтобы гибелью немногих спасти всю армию», — писал Эспронседа. «Немногочисленный класс, жертва или детище эмиграции, который чувствует себя в Испании одиноким и который на каждом шагу ощущает себя на сто локтей впереди остальных» — так характеризовал Ларра своих сподвижников.

Кульминационным в поэме Эспронседы «Мир — дьявол», бесспорно, является эпизод народных беспорядков в Мадриде. С упоением рисует поэт буйную мадридскую толпу, ее могучий натиск, напоминающий о народных восстаниях 2 мая 1808 г. и 7 марта 1820 г. Но жертвой этого натиска оказывается герой поэмы — юноша Адам, готовый отдать людям «сердца всю любовь». Есть в этой сцене воспоминание о том, как в 1814 г. и в 1823 г. народ, подстрекаемый монахами и реакционерами, кричал: «Да здравствуют цепи!» И в поэме Эспронседы, и в очерках Ларры народ не раз именуется вулканом, а его волнение — слепым и неуправляемым извержением лавы. Ларра и Эспронседа мучительно задумывались над первопричиной поражений и вырождения трех революций. Народ был главной проблемой революции: неподвижность и косность «человека — тверди» (выражение Ларры) повергали в отчаяние, слепо вырывающаяся лава вызывала ужас. У романтиков из стана умеренных нет такого трагически — двойственного отношения к народу. В «Доне Альваро» и «Сеньоре Бембибре» народ всегда поддерживает героя, народ — как дядя Пако у Сааведры или Косме Андраде у Хиля — и–Карраско — справедлив и бескорыстен. Все романтики вдохновлялись героическим порывом испанского народа, поднявшегося в 1808 г. против войска Мюрата, но художники, стремившиеся к революционному разрешению острейших противоречий социальной жизни Испании, не скрывали своей глубокой неудовлетворенности дальнейшим ходом событий в стране — отсюда и доходящее до самых высоких нот трагизма представление о мире — дьяволе (Эспронседа), мире — кладбище (Ларра).

Сааведра. Эспронседа

Подобно многим испанским романтикам, Анхель Сааведра, герцог Ривас (1791–1865) был активным участником всех общественных событий того времени: юный воин, тяжело раненный в битве под Байленом, либерал — заговорщик, эмигрант, потом парламентарий, в 40‑е годы «поправевший» вместе с испанским либерализмом. Параллельно общественной деятельности шла его литературная работа. Он начал с лирических и героических стихов в классицистическом вкусе, но очень рано в его поэзии проступили черты новой эстетики. Поэма «Перекресток чести» (1812) еще написана размеренным стихом («королевской октавой»), но выбором сюжета, заимствованного из средневековой хроники, характером героя, бросающего дерзкий вызов сразу всему рыцарству, обстановкой действия уже предвещает романтическую поэзию. Точно так же его ранние драмы («Альятар», 1816; «Лануса», 1822; «Ариас Гонсало», 1826–1827) говорят о настойчивом стремлении перейти от классицистической трагедии к романтической драме. С 1823 по 1834 г. он жил в эмиграции в Англии, Франции и на Мальте, где сблизился со многими писателями — романтиками, хорошо узнал новейшие течения европейской романтической литературы. Еще в эмиграции он написал многие из стихов и первый вариант драмы «Дон Альваро, или Сила рока», свидетельствующие о решительном переходе на позиции романтизма. Есть предположение, что с первым вариантом драмы познакомился тогда же Мериме, это объясняет определенное сходство сюжетных ситуаций «Дона Альваро» и новеллы Мериме «Души чистилища».

Одно из лучших стихотворений Сааведры — «Мальтийский маяк» (1828) — открывается великолепной картиной бури на море, заставляющей вспомнить «Плот «Медузы»» Жерико. Гибель ждала бы безрассудных гребцов, рискнувших помериться силами с разбушевавшейся стихией, если бы не мальтийский маяк, «царь хаоса», чья огненная корона указывает моряку верный путь: «Вот так же пылает факел разума в яростном вихре страстей».

Столкновение ярко романтической образности и классицистической формулы кажется неожиданным и заставляет многих исследователей относить произведения Сааведры этого периода к литературе переходной (вместе с драмами Мартинеса де ла Росы). Однако и «Мальтийский маяк», и другие произведения конца 20‑х — начала 30‑х годов знаменуют полную победу романтизма, хотя, как и испанский романтизм в целом, Сааведра не порывает полностью с классицистической традицией. Мысль, что порывы страстей прекрасны до величественности, но гибельны и что только разум спасает человека, звучит и в других произведениях Сааведры, в том числе и в его лучшей драме «Дон Альваро, или Сила рока».

Вернувшись на родину, Сааведра выпускает двухтомник, в котором центральное место занимает поэма «Мавр — подкидыш, или Кордова и Бургос в X веке», немедленно признанная программным произведением национальной романтической школы. Сюжет заимствован из средневекового предания: герой поэмы Мударра, сын испанского воина и мусульманки, воспитанный при дворе халифа в Кордове, но возвращающийся в христианский Бургос, чтобы отомстить за отца и погубленных злодеем братьев, являет собой первый, еще эскизно намеченный и не вполне выдержанный романтический характер, о котором шла речь выше.

С поразительной энергией и последовательностью этот характер воплощен в образе дона Альваро из одноименной драмы. Здесь наиболее детально разработан основной конфликт героя — столкновение с обществом. Сословные предрассудки, законы чести, требующие мщения, и пылкость самого героя, не сносящего угроз и оскорблений, влекут его от катастрофы к катастрофе. Раскрытие тайны рождения Альваро — он сын вице — короля Перу и инкской принцессы — подготовлено мотивом солнца, часто звучащим в монологах героя. Кажущийся привычной метафорой, этот образ неожиданно выявляет скрытый смысл: ведь инки поклонялись солнцу и считали своего короля сыном солнца. Воспользовавшись войной за испанское наследство (действие драмы происходит в середине XVIII в.), отец Альваро «бежал в горы к диким индейцам и богохульственно поднял знамя предательства и мятежа». Драма была написана менее чем через десять лет после окончания войны за независимость в американских колониях Испании. Герой драмы, родившийся «под знаменем мятежа», воплощал реальную стихию борьбы за свободу.

Акт королевского прощения в драме Гюго, решительно меняющий характер и социальное положение Эрнани при сходной фабульной ситуации, здесь оказывается иллюзорным. Индейская кровь инков обрекает Альваро на вечное отщепенство. Альваро терпит сокрушительное поражение от испанского общества, фанатично охраняющего привилегии крови, отметающего и сострадание, и доводы рассудка, когда колеблются вековые устои. Как и в других романтических произведениях, невыносимыми узами для героев оказываются церковные обеты, данные в минуту слабости и отчаяния. И Альваро, и его возлюбленная Леонор готовы их нарушить — стеснения свободы непосильны для их страстных натур. «Весь этот мир — какая тесная темница!» — восклицает дон Альваро, имея в виду не только социальную, но и метафизическую несвободу человека. «Да обрушится небо! Да сгинет род людской! Истребление, разрушение…» — таковы последние слова отчаявшегося Альваро.

Каждый акт драмы делится на две части. В одной действует многоликий народный хор, в другой — центральные персонажи, ведущие интригу. Толпа: торговцы, цыганки, солдаты, нищие — комментирует события, ее поддержка — всегда на стороне Альваро. Герой как бы окружен народным хором, поднят им на авансцену. И если все связанные с церковью персонажи (каноник, брат Мелитон и отец Гуардиан) — на стороне «устоев» и самобытность личности Альваро их пугает, то продавец воды Пако утверждает гуманистический лозунг: «Каждый — сын своих дел».

Близки к Альваро и персонажи первого выпуска «Исторических романсов» Сааведры (1841): король Педро Жестокий, граф Вильямедиана и др. Это такие же неукротимые личности, бросающие вызов власти, правосудию, богу, судьбе. Даже исповедуя патриархальные добродетели, они утверждают их с безоглядной и разрушительной неукротимостью, так что превращают саму верность в гордыню и своеволие («Верный кастилец»).

Своего рода эпилогом творчества Сааведры стала драматическая сказка «Разочарование во сне» (1842). Написанная на сюжет, давно известный испанскому театру, о вызванном магией поучительном сне, эта пьеса Сааведры выдает глубокое влияние Кальдерона, очевидное, впрочем, уже и в «Доне Альваро», где монологи героя, написанные десимами, развивают центральную мысль первого монолога Сехисмундо из драмы Кальдерона «Жизнь есть сон». «Разочарование во сне» — это притча о романтике, о романтическом отношении к жизни. В волшебном сне Лисардо переживает романтическую судьбу, испытывает и победы и поражения, влекомый максималистскими претензиями к жизни. Но если конечный вывод Альваро — это сопротивление до предела, а когда все возможности борьбы и мщения исчерпаны — последнее проклятие человечеству и самоуничтожение, то вывод Лисардо — отказ от борьбы, бегство в блаженное убежище мечты и искусства. Так в творчестве Анхеля Сааведры заканчивается развитие ведущей темы испанского романтизма.

Хосе Эспронседа — и–Дельгадо (1808–1842) не только в творчестве, но и в жизни был воплощением романтического бунтарства. В 15 лет он стал одним из организаторов тайного политического общества, был арестован и осужден, а после освобождения решительно вступил на путь революционной борьбы с тиранией. Длительная эмиграция, заговоры, аресты, ссылки, участие в уличных боях, революционная публицистика — вот его жизнь вплоть до безвременной смерти. Как политический мыслитель (брошюра «Правительство Мендисабаля», ряд статей) Эспронседа эволюционировал к последовательным революционно — демократическим, республиканским взглядам. В брошюре, посвященной анализу буржуазных реформ правительства Мендисабаля, Эспронседа обвиняет правительство в том, что оно покровительствует «капиталу богатых, но увеличивает при этом число и нищету пролетариев». Гибельной слабостью всех испанских революций Эспронседа считал неучастие в них «тех, кого называют грубым или низким народом».

Все творчество Эспронседы — грандиозная метафора его бунтарства. Хорошо узнав за годы эмиграции европейское романтическое движение, Эспронседа развивал чуть ли не все жанровые формы (исторический роман, фантастическая новелла, драма, философская поэма, политическая и философская лирика), связывая их с комплексом идейных и образных мотивов испанского романтизма. Деятельнее, чем кто — либо из испанских романтиков, Эспронседа создавал пугающе — таинственный и мрачный образ героя — мятежного отщепенца, не способного и не желающего совладать со своими страстями и требующего от жизни абсолютной свободы и абсолютной полноты самоосуществления. Таковы персонажи «ролевой лирики» («Песня пирата», «Песня казака» и др.), таков совершивший множество преступлений, но в душе жаждущий чистой красоты и любви Санчо Салданья из исторического романа в вальтер — скоттовском вкусе «Санчо Салданья, или Кастилец из Куэльяра» (1833–1834). Рыцарь XIII в., Санчо Салданья предстает затем в поэме «Саламанкский студент» (1837–1840) в облике дона Феликса де Монтемара, одного из дон хуанов XVII в. В этой поэме первые главы, в которых герой тщится превзойти всех смертных в своеволии и цинизме, — лишь краткая экспозиция к центральному эпизоду преследования ускользающего видения, когда все небесные силы разгневанно ополчаются против дерзкого человека. Белая тень — мираж счастья, «обещанная радость» — оборачивается скелетом, рассыпается в прах. И отчаяние «саламанкского студента» перекликается с заключительной строкой стихотворения Эспронседы «Солнце. Гимн»: поэт предсказывает, что «наш взорвется мир и рухнет в бездну» с его несправедливым родом людским и глухим к страданию богом.

Философски обобщенный, символический характер обретает схема романтического бунта в поэме «Мир — дьявол» (1839–1840). Во вступлении к поэме в фантастических образах, напоминающих Вальпургиеву ночь Гёте или шабаш ведьм Гойи, в видениях войн и оргий, идиллий и вакханалий история рисуется как вихревое сплетение добра и зла, насилия и любви. Поэт хочет познать «правду бытия», «тайны смерти и существования», понять и оценить пути человеческого духа. Сюжет поэмы отдаленно напоминает историю Фауста. Старик на пороге смерти вновь обретает юность, приходит в мир «новым Адамом». Ему предстоит оказаться в Мадриде в «год сороковой столетья, что зовем мы меркантильным», встретиться с мадридскими обывателями, с толпой, бурлящей, как в дни восстания, побывать в тюрьме, в притонах, в аристократическом особняке… Человеческая «фауна» в поэме напоминает испанский плутовской роман. Однако путь Адама лишь внешне повторяет путь пикаро. Постановка проблемы у Эспронседы не столько социально — этическая, сколько философская. Адам — не естественный человек, испорченный средой, но Человек, вместилище духа, «гордого разума». Становясь заключенным, беглецом, разбойником, Адам не меняется по глубинной сути. Между навязанной ему социальной ролью и его духовностью зияет провал. В последней песне над телом юной покойницы в публичном доме стоит и посылает проклятие богу не плут, не прожженный циник, не буржуазный эгоист, но мятежник, отмеченный каиновой печатью бунта, Человек, против которого объединились социальная и божественная несправедливость.

К песне второй, посвященной Тересе Манча, первой возлюбленной поэта, Эспронседа сделал примечание: «Эта песнь — крик моей души; пусть тот, кто не захочет, не читает ее, ведь она ничем не связана с поэмой». По — видимому, поэт был несколько смущен непривычным для тогдашней испанской литературы открытым биографизмом своего творения. Но исповедальный лиризм песни не исключает высокой символической обобщенности. В этом лирическом отступлении сжато повторен весь замысел поэмы, только не в параболическом, а в реальном плане.

История Тересы — та же история столкновения Адама с дьявольским миром. Тереса сама — вечный скиталец, преследующий «белую тень» счастья и обреченный на гибель. Ее душа сосредоточена на ожидании полной и беззаветной любви. Тереса — двойник Пирата и героических персонажей политической лирики Эспронседы. Те готовы купить ценой жизни свободу — она платит жизнью за недосягаемую полноту любви.

Человеческая духовность несравненно шире конкретного сегодняшнего человека. Поэтому беспредельная жажда идеала может увлекать и беспутного «саламанкского студента», и развращенного обществом Адама. Анонимный автор статьи, опубликованной в 1834 г. в газете «Эль Сигло» и приписываемой ныне Эспронседе, писал: «В противоположность холодным доктринам XVIII в., которые сводят нравственного человека к машине, управляемой точными математическими законами, которые презирают воображение и высмеивают высокие порывы человеческого сердца, мы верим, что чувства человека выше его интересов, желания — больше потребностей, а воображение — шире реальности».

Но стремления духа — не ложный призрак, у них есть опора в жизни, превращающая бесплотную мечту в предощущение должного. Для Эспронседы такая опора — чувственная красота мира, весеннее цветение земли, — пышной картиной его начинаются и заканчиваются и песнь, посвященная Тересе, и поэма «Саламанкский студент».

В целом «Мир — дьявол» остался незаконченным. Посмертно были опубликованы два фрагмента. В одном из них, названном при публикации «Ангел и Поэт», Эспронседа как бы подводит итог своим поэтическим поискам: стих его в этом фрагменте звенит от страстного напряжения, изливая скорбь поэта, ведь он «так и не нашел ни слова, ни крика, ни жалобы, чтобы передать этот тайный голос мысли, это непрерывное смятение души…».

Костумбризм. Ларра

В эпоху романтизма видное место занимало особое течение — так называемый «костумбризм» (от исп. слова, означающего «обычай, нрав»), культивировавший очерк быта и нравов разных слоев населения. Огромной популярности костумбристского очерка способствовало расширение влияния прессы, увеличение периодических изданий. Ведущими костумбристами были Ларра, Рамон Месонеро Романос (1803–1882), писавший под псевдонимом Любознательный болтун, и Серафин Эстебанес Кальдерон (1799–1867), укрывшийся под псевдонимом Отшельник. Но и почти каждый из романтиков написал хотя бы по одному костумбристскому очерку. Выходят журналы, целиком отданные очеркам, а в 1843–1844 гг. публикуется популярная антология «Испанцы глазами испанцев», содержащая 98 лучших очерков.

Костумбристский очерк существовал в Испании с XVII в., а корни его уходят еще глубже — к ренессансной и средневековой сатире. В XVIII в. он служит оружием философской публицистики испанского Просвещения; в 10–20‑е годы XIX в. очерком пользуются публицисты первых революций. Жанр сохранил свою устойчивость вплоть до наших дней, подвергаясь, однако, изменениям в лоне того или иного направления. Сложный процесс происходил в костумбристском очерке в 30–40‑е годы: в нем явственно прослеживается столкновение разнонаправленных тенденций, среди которых романтическая не была главенствующей.

По — прежнему оставалась сильна и заметна просветительская линия в бытописании. Кроме раннего Ларры (до 1835 г.) ее придерживался Месонеро Романос. Даже там в его «Мадридских сценах» и «Мадридской панораме», где он явно любуется дорогим его сердцу традиционным бытом, он не забывает о своем долге критиковать невежество, безделье, претенциозность, увлечение иностранщиной и другие пороки плохо устроенного общества. Почти в любом очерке Месонеро Романос не только рисует бытовой факт, но и размышляет, сравнивает, негодует. Так, в очерке «Вторник карнавала и среда поминовения» нас увлекает красочное зрелище карнавальных «похорон сардинки», а следующее затем описание скромной и страдающей добродетели вовсе не кажется более привлекательным, чем разгульный народный праздник. Лишь в некоторых, главным образом поздних, очерках Месонеро Романоса любовное переживание быта безусловно превалирует над критической оценкой и поучением.

Очерк Эстебанеса Кальдерона, напротив, лишен морализаторской установки. Его «Андалусские сцены» содержат отнюдь не только идиллические картины патриархальных нравов. Горечь в его голосе иногда сгущается до сатирической резкости («Дон Опандо, или Выборы»). Но у Эстебанеса Кальдерона нет противостояния отвлеченной нормы и уродливой действительности. Чувство, владеющее портретистом Андалусии, лучше всего определил он сам: «Я испытываю слепую страсть ко всему, что пахнет Испанией…» Оттого его влечет к традиционному, устойчивому, а под его пером вообще обретающему вневременный, вечный характер. В романтическом костумбристском очерке, образцом которого может служить очерк Эстебанеса Кальдерона, идеальное сращено с зарисовкой с натуры, чувство с наблюдением. Рассудительный наблюдатель, каким выступал обычно автор просветительского очерка, счел бы поведение и наряды персонажей «Андалусских вечеринок» Эстебанеса Кальдерона дикими и нелепыми, но автор этого очерка испытывает наслаждение от бесхитростного и необузданного веселья и передает это чувство читателю.

Костумбристский очерк обращался к современной действительности. Лишь в середине 40‑х годов появились романы из современной жизни: прежде всего роман — фельетон во вкусе Э. Сю (наиболее знаменитый «Мария, или Дочь поденщика» В. Айгуалс де Иско, 1845), а затем романы Фернан Кабальеро (псевдоним Сесилии Бель де Фабер, 1796–1877), сочетающие костумбристское описание быта с романтической фабулой и элементами романтического психологизма: «Чайка» (1849), «Семейство Альвареда» (1849). Но главным средством художественного познания оставался очерк быта и нравов. В недрах этого жанра (и лишь отчасти в романе, еще сохранявшем романтические параметры) шло медленное вызревание реалистической тенденции. Водораздел между романтическим и тяготеющим к реализму достаточно четок: по одну сторону — изображение застывшего, статичного быта, нередко сиюминутная зарисовка; по другую сторону — изображение общественного быта в развитии и уяснение причин и перспектив развития. О достижении этой цели реалистического исследования жизни в ту эпоху говорить еще рано, но такая задача осознавалась художниками (например, Месонеро Романосом).

Энрике Хиль — и–Карраско в нескольких написанных им очерках нащупывает свой путь к реализму: его интересуют не обычаи и нравы, а социальные обстоятельства, его персонажи — крестьяне Леона — показаны не в красочном быту, а в тяжком труде, притом описанном со всей точностью вещных и социальных деталей (условия работы, поденная плата и т. п.).

В сопоставлении с этими попытками понять и изобразить общественное развитие нагляднее становится преднамеренный отказ костумбриста — романтика от углубления в почву быта. Таким своеобразным манифестом звучит полное заглавие книги Эстебанеса Кальдерона: «Андалусские сцены, щедроты нашей земли, блестки корриды, народные нравы, картины обычаев и другие статьи о том, о сем, написанные там и сям, нынче и давеча, так и сяк, но всегда об исконном и испанском, предает печати Отшельник».

Наиболее решительный шаг в сторону реализма сделал Ларра.

Творчество Мариано Хосе де Ларры (1809–1837) сохраняет непреходящую актуальность и в последующей истории испанского общества. Имя Ларры возникает в испанской литературе всякий раз на переломе эпох, в моменты обострения социального критицизма, когда литература помогает хоронить отживший строй или выступает застрельщиком новой социальной схватки. «Поколение 1898 г.» ценило в Ларре «беспокойный и разрушительный ум» (Асорин). Писатели — антифранкисты 1950–1960 гг. находили в очерках Ларры «проницательный диагноз испанских бед» (Х. Гойтисоло).

Литературное наследие Ларры невелико: творческий путь писателя был оборван самоубийством. Кроме костумбристских очерков и публицистики Ларра оставил исторический роман «Паж дона Энрике Слабого» (1834), драму «Масиас» (1834) на тот же сюжет и несколько других, менее оригинальных драматических произведений.

Обычно очерки и статьи Ларры делят по четырем рубрикам: «нравоописательные очерки», «статьи о театре», «статьи о литературе», «политические статьи». Но на самом деле границы между жанрами в публицистике Ларры размыты. Театральная рецензия или политическая статья нередко приближались к бытоописательному очерку: в них включались сценки, диалоги, портретные зарисовки; рассуждения об эстетике или политическая инвектива переходили в сатирический гротеск. Бытописание, наблюдение жизни было стихией Ларры, и искусство и политику он видел слитно с бытом и через быт.

В очерках Ларры обнаруживаются реминисценции не только из испанских бытописателей и сатириков XVII и XVIII вв., но и из очерков Аддисона или француза Жуи. Но все же особенно часто он пользуется приемами сатирического обозрения, выработанными Кеведо и его прямым наследником Торресом Вильярроэлем. Среди этих приемов — видения и сны, путешествия с «чичероне» («Асмодей, или Время» у Ларры), демонстрирующим изнанку жизни, пародийные классификации и описания типов и т. п. Вместе с тем Ларра охотно обращается к приемам, более свойственным просветительской публицистике XVIII в. Таковы разнообразные письма (переписка Андреаса Нипоресаса с бакалавром, послания местного либерала либералу иноземному и пр.), пародии на официальные документы («Хунта в Кастел — у–Бранку»), на научную статью («Новое растение, или Мятежник»). Возникает в ранних очерках Ларры и некая страна Батуэкия, наподобие Персии Монтескье. Но чаще всего Ларра выбирал тот тип очерка, который несколько позднее получил название «физиологического». Таковы «Заклады и выкупы», «Новый трактир», «Общественные сады», «Первое представление», «Дилижанс», «Способы жить, которыми нельзя прожить» и др. В европейском масштабе Ларра был одним из «сородителей» «физиологического очерка», именно в 30‑е годы распространившегося и во Франции. Но авторы «физиологий» претендовали на бесстрастно — объективный подход, тогда как Ларра, становясь наблюдателем, никогда не переставал быть критиком. Дело не только в политической активности Ларры, но и в испанской бытописательской традиции, моральной и сатирической, которой Ларра всегда оставался верен.

Творческий путь Ларры делится на несколько этапов. После юношеских опытов в газете «Эль дуэнде сатирико дель диа» («Сатирический оборотень современности», 1828) Ларра публикует ряд очерков в своем журнале «Эль побресито абладор» («Простодушный болтун», 1832–1833). С 1833 по 1835 г. Ларра под псевдонимом Фигаро, подчеркивающим преемственность по отношению к просветителям, печатается в журналах «Ревиста эспаньола» и «Эль обсервадор». Для этого периода характерно преобладание политической публицистики, что объясняется быстрым развитием третьей буржуазной революции. После длительного путешествия по Европе в 1836 — начале 1837 г. Ларра пишет для журналов «Эль эспаньоль», «Эль обсервадор хенераль», «Эль мундо» и некоторых других наиболее значительные свои очерки и статьи.

На раннем этапе, примерно до 1835 г., Ларра настроен по — просветительски оптимистично. На все вокруг он смотрит как человек, знающий разумную норму того, как надо жить, воспитывать детей, кого назначать на государственные должности. С точки зрения этой ведомой ему (как и всем образованным передовым людям) нормы он замечает и высмеивает все отклонения от нее. Такова отчетливо просветительская позиция сатирика.

В очерках Ларры почти нет пороков индивидуального человека, есть пороки социального образа жизни, воплощением которых выступает та или иная фигура, а чаще сонм фигур. «Приверженец кастильской старины» из одноименного очерка сам по себе вовсе недурен, даже добр, но образ жизни, приверженцем которого он остается по привычке и умственной лени, идиотичен и невыносим. Перед глазами старых испанских сатириков, включая Кеведо, проходила длинная вереница людских несовершенств — перед глазами Ларры всегда стоит общество как целое, как организм, живущий единой жизнью. Поэтому он особенно любит темы, дающие возможность как бы «измерить температуру» больного организма («Среди каких людей мы находимся», «Приходите завтра»).

В очерках, написанных до 1835 г., Ларра оставался в пределах просветительской этики и просветительского реализма. Однако его эстетическое сознание в эти годы уже расходится с его художественной практикой как публициста. И в статьях на эстетические темы, и в историческом романе, и в драме он уже отстаивает эстетические положения романтизма. В качестве критика (а он был авторитетнейшим критиком 30‑х годов) Ларра всегда вставал на сторону нового искусства, приветствовал и внимательно анализировал премьеры программных произведений испанского и европейского романтического репертуара. В романтизме он видел детище революций, «разрушителя прошлого и созидателя будущего, врага политических, религиозных и социальных оков». Но при всем том программа Ларры неоднородна. Он высмеивал классицистическую элоквенцию и строгие предписания классицистической поэтики, но выступал поборником «литературы полезной и прогрессивной… полностью отражающей научные знания эпохи», отстаивал пафос гражданского, познающего и поучающего искусства. Дух свободы и наставление в истине, образ человека, не такого, каким он должен быть, а такого, каков он есть, — эти эстетические постулаты восходят к разным системам. Ларра сознательно стремится выработать свою систему, преодолевающую ограниченность и классицизма и романтизма. При этом он делает шаг вперед, к новому творческому методу.

В очерке «Вымогатели, или Поединок и смертная казнь» (1836), отталкиваясь от газетного факта — драки двух бандитов в мадридской тюрьме, Ларра исследует возникновение этого факта, выясняет, как индивидуальная судьба, единичное явление подготовлены, обусловлены общими социальными законами, и приходит к выводу об антинародности современного ему общественного устройства. Таким образом, Ларра вступает на путь критического реализма — он идет от индивидуального к общему, проявлявшемуся в индивидуальном. О том, что Ларра хотел превратить очерк быта и нравов в орудие социального анализа, свидетельствует опубликованная в том же году большая статья, посвященная проблемам жанра в связи с выходом в свет «Мадридской панорамы» Месонеро Романоса. В ней Ларра уже решительно отделяет современных бытописателей от бытописателей XVIII в.: те рисовали универсального человека — современный бытописатель должен видеть человека «в его взаимоотношениях с новыми и специфическими формами общества». Ларра теперь отвергает всеядность, поверхностность физиологического описания, не отделяющего бытовые пустяки от сущностных черт, определяющих лицо общества. Окидывая взглядом то, что сделано литературой в этой области, Ларра без колебаний называет первое и главное имя — Бальзак.

Ларра безусловно стремился стать «испанским Бальзаком». Но общественные и личные обстоятельства сложились таким образом, что последние месяцы его жизни ознаменовались не кропотливой и вдумчивой работой реалиста, а бурным всплеском романтизма. В конце 1836 г. Ларра охвачен тяжелым, граничащим с ужасом и отчаянием пессимизмом. Это состояние Ларры и появление в его творчестве самых черных красок романтической палитры объяснялось гораздо более общими причинами, нежели любовное разочарование и крушение планов политической деятельности. Ларра, ждавший, торопивший третью революцию, теперь бесповоротно в ней разочарован: революция вырождалась в военную диктатуру, буржуазия всякий раз уступала и шла на компромисс. Последние очерки Ларры «День поминовения усопших 1836 года» и «Ночь под рождество 1836 года» (с многозначительным подзаголовком «Философический бред») свидетельствуют о глубоких изменениях во взглядах художника на реальность. В общественной психологии он видит теперь противоречия, которые не исправишь ни образованием, ни вразумлением. Как художник — провидец, он ужасается открывшейся ему зловещей бездне. История кажется ему непроглядным кошмаром.

Ларра обратился к «кладбищенскому жанру», уже известному тогда испанской прозе. Популярной была повесть Кадальсо «Скорбные ночи», написанная под влиянием Юнга в начале 1780‑х годов, опубликованная посмертно в 1798 г. и многократно переиздававшаяся после 1815 г. Герою повести Тедиато после утраты возлюбленной смерть кажется единственной жилицей мира — автору «Дня поминовения» вся Испания представляется нагромождением склепов после утраты надежды. В очерке «Ночь под рождество», построенном на контрасте яркого света и сгущающегося мрака, беспечности и отчаяния, Ларра включает в общую картину разлада и самого себя как личность, подвергая свой внутренний мир анализу в духе романтического психологизма. Все тут проблематично и загадочно: собственное «я», взаимоотношения «я» с действительностью, взаимоотношения разума с неразумным, идеального с материальным, интеллигенции и простонародья. Разговор писателя с астурийцем — слугой, разговор ночной, невероятный, бредовый, как бы выворачивает мир и человека наизнанку. Идея сна или кошмара, в котором открываются устрашающие черты действительности, днем кажущейся благополучной, хорошо известна испанскому романтизму. «Сон разума рождает чудовищ» — эта подпись Гойи под знаменитым офортом из серии «Капричос» может служить эпиграфом к последним очеркам Ларры, да и вся образность этих очерков близка к офортам и рисункам Гойи. Романтизм Ларры, как и романтизм Гойи, рождался из сознания, что пути истории трагичнее, нежели это представлялось передовому разуму.

Глава 8. Португальская литература

И. А. Тертерян

Португалия вступила в XIX век чреватая кризисом. Эта маленькая и отсталая феодальная монархия еле удерживала в своих руках гигантскую колониальную империю. Наполеоновское нашествие послужило катализатором бурного процесса перемен. Бегство короля Жоана VI и двора в Рио де Жанейро (1806) вынудило снять ряд запретов во внутриполитической жизни и внешней торговле Бразилии, что привело к постепенному укреплению самостоятельности колонии и к провозглашению в 1822 г. независимой Бразильской империи.

В самой Португалии борьба против наполеоновского владычества, воздействие революционных событий в соседней Испании приблизили эпоху первых буржуазных революций. Сформировались два противостоящих общественных лагеря: буржуазно — либеральный, поддерживающий принца, а затем короля Педро IV, и феодально — клерикальный, группировавшийся вокруг другого претендента на престол принца Мигела. После гражданской войны 1831–1834 гг. мигелисты были изгнаны, в стране утвердилась конституционная монархия и началась длительная борьба за проведение буржуазных реформ, борьба, знавшая свои подъемы (сентябрьская революция 1836 г.) и поражения (военный мятеж 1842 г. и установление диктатуры Кабрала, подавление народного восстания 1846–1847 гг.).

Вполне объяснимо, что общественные и культурные события в Португалии обнаруживают черты сходства с событиями в Испании. Причина этого — не только и не столько прямое воздействие испанского примера, сколько типологическое сходство социального развития. Однако в литературном развитии обеих стран при явном подобии заметны хронологические несовпадения и разные идеологические и эстетические акценты внутри близких по основным параметрам систем.

На рубеже XVIII–XIX вв. и в первые два десятилетия нового века в Португалии еще господствует классицизм, но уже дают себя чувствовать и преромантические тенденции. Наряду с поэтом Барбозой ди Бокажи, чье творчество освещено в предыдущем томе «Истории всемирной литературы», предшественниками романтизма были Франсиско Мануэл ду Насименто (1734–1819), вступивший в литературное общество «Аркадия» под псевдонимом Филинто Элизио, и Леонор де Алмейда, маркиза Алорна (1750–1839). Оба пользовались признанием как поэты, но их роль — не столько творческая, сколько посредническая: они были первыми пропагандистами романтизма в Португалии. Оба провели немало лет в эмиграции, где установили тесные контакты с европейскими романтиками. Филинто Элизио дружил с Ламартином (тот даже посвятил ему стихотворение), переводил Шатобриана. Маркиза Алорна, женщина с поистине романтической судьбой (до 27 лет она была заключена родными в монастырь, затем бежала в Европу), близко сошлась с Ж. де Сталь, переводила Гёте, Юнга, песни Оссиана. Вернувшись в Лиссабон, она стала хозяйкой литературного салона, частыми посетителями которого были будущие вожди португальского романтизма.

В 20‑е годы вызревание романтических тенденций происходило главным образом в эмигрантских кружках. Наконец, после окончания гражданской войны наступил самый плодотворный период в истории португальского романтизма. Выходит литературный журнал «Панорама», на страницах которого формулируются требования романтической эстетики, делаются попытки создания национального театра. Две выдающиеся личности всецело определяют литературную жизнь этих десятилетий: Алмейда Гарретт и Алейшандре Эркулано. Совершенно разные в психологическом и творческом плане, они исходили из общей теоретической установки. Оба осознавали и выражали центральную задачу португальского романтизма как задачу исследования и воссоздания национального характера в его историческом развитии. При этом в их понимании обращение к национальному прошлому, к средневековью — эпохе, когда португальский характер выявился наиболее полно и активно, отнюдь не было призывом к возвращению вспять, к отжившим общественным формам. Героика, которую оба писателя искали в прошлом, должна была послужить уроком и поддержкой обществу, вступившему в стадию необходимых перемен.

Жоан Баптиста да Силва Лейтан, принявший фамилию Алмейда Гарретт (1799–1854), был характернейшей личностью романтической эпохи. Еще в студенческие годы он руководил революционным движением в Коимбрском университете и привлекался к суду за «богохульную и безнравственную» поэму «Портрет Венеры». Заговорщик, эмигрант, затем солдат либеральной армии принца Педро, язвительный журналист и пламенный парламентский оратор в годы мира, он отличался незаурядной политической и исторической проницательностью. Замечательны суждения Алмейды Гарретта о России и декабристском движении, которым он восхищался. «Неудача этой попытки не умаляет ее значения. Говорят, что там аристократия борется за свои привилегии. Но это вульгарная ложь. Там, где есть угнетение, будет революция; там, где правительство препятствует духу времени, неминуемо состояние войны между правительством и управляемыми…» — пишет он в книге «Португалия в европейском балансе» (1830).

Пылкий революционер в молодости, с годами Алмейда Гарретт эволюционировал к умеренному либерализму. Этот духовный компромисс (в 1851 г. писатель принял от королевы титул виконта) оплачивался ценой нарастающего пессимизма и разочарования: Гарретт видел издержки капиталистического прогресса.

Литературное творчество Гарретта начиналось в русле аркадийского классицизма, но уже в предисловии к ранней трагедии «Катон» (1822) он заявляет, что «романтический и классический жанры, соединяясь и взаимообогащаясь, образуют новый жанр с ярко выраженной оригинальностью и неоспоримой красотой». Оказавшись в Англии после поражения революции, Гарретт усердно знакомится с английским романтизмом и пробует силы в разных романтических жанрах: пишет поэмы, лирические стихи, путевые очерки. Предисловие к сборнику «Лирика Жоана Маленького», изданному в Бирмингеме в 1828 г., можно уже рассматривать как ранний романтический манифест: «Если я выбираю сюжет национальный и современный, который нуждается в чудесном, но тоже национальном и современном, если вместо лиры древних поэтов я беру лютню менестреля или арфу барда, как могу я не быть романтиком?» Но и позже, ссылаясь на вторую часть «Фауста», Гарретт утверждал, что современную поэзию должно определять соединение классического и романтического.

Вернувшись на родину, Гарретт собирает и изучает народную поэзию; в 1843 г. он издает первый том своего «Романсейро», впоследствии расширенного. Выбирая исторические, нередко полулегендарные сюжеты для своих драм («Ауто о Жиле Висенте», 1838; «Дона Филипа де Вильена», 1840; «Оружейник из Сантарена», 1842; «Фрей Луиш ди Соуза», 1844), Алмейда Гарретт насыщает их фольклором или подражаниями фольклорной поэзии, так что, например, «Оружейник из Сантарена» скорее следует назвать народной оперой, нежели драмой.

Исторические сюжеты у Алмейды Гарретта сохраняют явственную связь с современностью. Показательна в этом смысле творческая история романа «Арка святой Анны» (т. 1 — 1845, т. 2 — 1850). Еще во время гражданской войны, попав в город Порто, писатель собрал в местном архиве материал для исторического романа в духе Вальтера Скотта, но вернулся к работе лишь значительно позже, под впечатлением актуальных событий. «Внезапно, в последние два года, церковная олигархия снова подняла голову. Пока только в мечтах, но она уже готова разжечь костры аутодафе и благословить виселицы на площади святой Анны… Поэтому сегодня стоит вспомнить, как в прошлом народ и короли объединялись, чтобы ослабить феодальную и церковную аристократию». Алмейда Гарретт, относя действие своего романа к XIV в., подчеркивал при этом, что его «страсть к готике» не имеет ничего общего с попытками реакции приспособить всеобщее увлечение средневековьем к своим политическим целям. «Стихами и легендами мы должны воспрепятствовать этой низкой уловке».

В романе изображено восстание жителей Порто против деспота — епископа, управляющего городом. Любовная интрига разворачивается на фоне нарастания мятежа от первого, легко рассеянного епископом всплеска до организованного возмущения, не теряющего, впрочем, специфической окраски средневекового бунта. Особенно выразительна и красочна сцена уличного шествия взбунтовавшихся ремесленников и лавочников. Однако хитрый и волевой епископ берет верх, заманив народ в ловушку, и только появление короля, высшего авторитета, перед которым склоняются все копья, спасает повстанцев от расправы, восстанавливает справедливость и обеспечивает счастье юных героев. Алмейда Гарретт видел слабость народного бунта, но после победы либеральной революции питал иллюзии относительно возможности союза королевской власти и демократии.

Драма Гарретта состояла в том, что, участник буржуазной революции, сознательно способствовавший реформам, т. е. преобразованию феодальной структуры страны в капиталистическую, он в то же время испытывал отвращение ко всему буржуазному. Эстетическое чувство влекло его к двум полюсам: народу и высшей аристократии. Сближение этих полюсов — его культурный идеал, который он пытался согласовать с политическим. Герои его — обычно люди из народа, гордые, цельные, активные. В изображении Гарретта все подлинно значительное в португальской истории достигалось благодаря объединению народа и лучших элементов аристократии, но объединению на основе признания народного суверенитета, уважения плебейской гордости, справедливой оценки бескорыстного народного патриотизма. Именно такова развязка «Оружейника из Сантарена», где после многих столкновений и тяжких испытаний дружески обнимаются два легендарных персонажа португальской истории: простой оружейник и коннетабль Нуналвареш, вместе отстоявшие независимость Португалии.

Но в реальности XIX в. такого рода надежды были иллюзорны — реформы, достигнутые в результате революций и гражданских войн, были куцы, цивилизация не меняла к лучшему жизнь нации, зато множились ненавистные Алмейде Гарретту внешние приметы буржуазного прогресса. Уже в драме «Фрей Луиш ди Соуза» звучат ноты, диссонирующие с мажорным, героическим звучанием «Оружейника из Сантарена». В этой драме Гарретт осуществил свой план слияния «романтического и классического»: среди персонажей нет злодея, герой и героиня принимают на свои плечи груз трагической вины, будучи, по сути дела, повинными лишь в неведении (они наслаждались счастливым супружеством, в то время как был жив первый муж донны Мадалены, которого считали погибшим в битве с турками). Но в нарастании напряжения, в контрастах счастья и мрачных известий, во взаимосвязанности личной драмы и фона общественных событий сказываются уроки романтической эстетики. Гибель недавно счастливой семьи сопутствует гибели страны: Португалия утрачивает независимость, правители предают страну испанцам, для государства, как и для героев, нет выхода и спасения. Романтическое начало усилено тем, что среди персонажей есть совершенно невинная жертва — ребенок, расплачивающийся страданием за невольное преступление родителей. Именно с ее уст срывается возглас: «Что же это за бог, который с высоты алтаря отнимает у дочери мать и отца?» Таких бунтарски — богоборческих нот ни раннее творчество Гарретта, ни вообще португальская литература той эпохи не знали.

О творческом развитии Алмейды Гарретта свидетельствует и роман «Поездка на родину» (1846). Это оригинальный и многообещающий опыт романа из современной жизни, причем проблемы, символически претворенные в «Фрей Луиш ди Соуза», здесь рассматриваются с полным и ясным осознанием их исторического генезиса — как проблемы, рожденные буржуазным развитием.

Фабула романа — история своего рода «лишнего человека» — вплетена в описание поездки автора на родину. Рассказчик непринужденно переходит от истории персонажа к дорожным впечатлениям и встречам, излагает местные легенды, рассуждает на литературные темы, зло издевается над злоупотреблениями эпигонов романтизма. Маленькие пародии на штампы романтического исторического романа и романтической драмы как бы подготовляют историю крушения романтика. И в том и в другом пласте повествования господствует ирония, выявляющая основную тему — расставания с иллюзиями, утраты надежд.

Гибнет прелестная Жоанинья, беззаветно любившая оказавшегося несостоятельным героя, а Карлос становится преуспевающим биржевым спекулянтом. Впрочем, по мнению автора, это та же смерть. Эта «обыкновенная история по — португальски» заканчивается сном автора: ему снится дождь разноцветных кредиток, изливающийся на родину. «Их были миллионы, миллионы и миллионы… Наутро я проснулся и ничего не увидел. Только бедняков, просивших милостыню у наших дверей».

Бунтарь — республиканец, ставший биржевиком, омертвевшие клише романтической литературы, осквернение и разрушение при неумолчной патриотической болтовне памятников старины — все это, соединяясь воедино в сознании автора, заставляет его воскликнуть: «Десять лет господства «баронов» (титул барона жаловался крупным банкирам. — И. Т.) — и от агонизирующего тела нашей Португалии отлетел последний вздох духа!»

Развенчание романтики, элементы трезво — аналитического подхода к общественной реальности заставляют говорить о движении Алмейды Гарретта к реализму. Но вместе с тем психологический анализ в романе — сугубо романтический, в значительной мере условный, с пунктирным соединением контрастных душевных состояний. Однозначны роли женских персонажей, да и сама стилистика романа, основанная на соединении естественной, ироничной речи рассказчика и несколько выспренных лирических излияний персонажей, по сути своей романтична.

Последние годы жизни Алмейды Гарретта были посвящены поэзии. В особенности замечателен сборник «Опавшие листья» (1853). Душевная жизнь поэта предстает в его поздней лирике как серия противоречащих друг другу состояний, взлетов и падений, восторга и отчаяния. Одно из лучших стихотворений португалоязычной поэзии — элегия «Скалы» — рисует два момента жизни, разделенные годами, но объединенные горным пейзажем. В настоящем — опустошенность, апатия, безлюбие. В прошлом — полнота чувств, наслаждение, счастье. Оба состояния переданы с поразительной для португальской романтической поэзии простотой лексики. Но посредующие звенья опущены, перерождение никак не мотивировано.

В целом в своей прозе и лирике последнего десятилетия жизни Алмейда Гарретт, в значительной мере отойдя от задачи воссоздания национального характера и национального прошлого, сосредоточился на современной проблематике и анализе личности современного человека средствами романтического психологизма.

Алейшандре Эркулано (1810–1877) также был заговорщиком, эмигрантом, солдатом либеральной армии в гражданской войне. Затем он руководил журналом «Панорама», в котором печатал свои статьи на эстетические темы и исторические повести. Влиянием христианского социализма Ламенне проникнуты его стихи, собранные в книге «Арфа верующего» (1837). В 40‑е годы Эркулано пишет все свои исторические романы, две пьесы: либретто оперы «Инфанты в Сеуте» и драму «Начальник пограничной стражи, или Три роковые ночи» и работает над многотомной «Историей Португалии», навлекшей на него яростные атаки клерикальных кругов. Он издает также: «Историю происхождения и учреждения инквизиции», занимается общественной и политической деятельностью. Разочарованный ее результатами, он с середины 60‑х годов уединяется в своем поместье, лишь изредка публикуя статьи и заметки, и отказывается принимать какие — либо почести и награды властей.

Эркулано не раз, подчеркивал нравственное значение исторической темы в литературе: «…вспоминать прошлое — это род морального служения, похожего на священнослужение». Как и для Алмейды Гарретта, обращение к прошлому было для него ответом на требования современности. Наилучший урок современным португальцам могло, по его мнению, преподать средневековье — эпоха, когда португальцы освободились от арабского нашествия, отстояли свою независимость от посягательств Кастилии и подготовились к будущим мореплаваниям и географическим открытиям. В средневековье Эркулано привлекает крупность характеров, энергия своеволия и страстей, большая свобода, которая, по его мнению, была тогда предоставлена личности. В средневековых хрониках он находил материал для создания образов по своему вкусу: «В романах мне нравятся герои и героини, когда в их характерах есть нечто глубокое и страшное. Они похожи на кошмар, только не приснившийся, а описанный. Ведь нередко кошмар доставляет нам некое наслаждение ужасом, и это меня привлекает». Таковы загадочные и страстные герои романов Эркулано: отрекшийся от любви и счастья, чтобы стать Черным Рыцарем, грозой мавров, пресвитер Эурико из одноименного романа (1842–1844), шут — политик Дон Бибас и хранящая верность и мужу и возлюбленному Дулсе («Шут», 1843), юноша Васко, который даже монашеским обетом не может заглушить ревность и жажду мести обидчику («Монах — цистерцианец», 1841–1848).

Эркулано не раз писал о стоящей перед литературой задаче исследования национальной психологии. Свои книги он рассматривал как своего рода этюды по национально — исторической психологии: ему хотелось воссоздать характерологические особенности рыцаря, монаха, шута и т. п., соблюдая при этом дух и колорит каждой эпохи. Наиболее удачен в этом смысле роман «Монах — цистерцианец»: его населяет множество прекрасно обрисованных фигур, представляющих все сословия феодального общества, все, как традиционные, так и едва нарождающиеся, социальные типы: от короля до менялы — банкира, от кардинала, канцлера и аббата до цехового старшины, еще робкого, но уже предчувствующего свое будущее значение вожака «третьего сословия». Менее убедительно воспроизведен склад мыслей и чувств человека VIII в. в романе «Пресвитер Эурико». В роман включены своего рода документы — письма и стихи Эурико, однако язык и слог писем чуть архаизированы, а стихи являются подражаниями поддельным песням Оссиана.

Эркулано следовал в основном урокам Вальтера Скотта: в «Шуте» можно расслышать сюжетные отголоски «Айвенго», а в «Монахе — цистерцианце», кроме того, и «Квентина Дорварда». Но чувствуются и другие влияния: исторические повести Эркулано, с их полусказочной, полулегендарной атмосферой, мавританским колоритом, восходят скорее к немецкой романтической повести. Однако Эркулано отнюдь не ограничивался освоением авторитетных образцов: «Пресвитер Эурико» свидетельствует о целенаправленном эксперименте с жанром исторического романа. Эркулано попытался создать лирическое повествование на сугубо историческую тему: фабульное развитие ослаблено, внутренний мир героя раскрывается в лирических монологах — стихах и письмах. Биографы считают, что в этом романе чрезвычайно силен автобиографический элемент: в молодости писатель отказался от любви, дабы ничто не мешало литературному призванию, и лишь на склоне лет соединился с женщиной, которую любил в юности.

Однако в «Эурико», как и во всех других произведениях Эркулано, любовные переживания героев занимают подчиненное место, оттеснены на второй план. Главное — судьба родины и мера участия человека в этой судьбе. Эркулано всегда выбирает поворотные пункты национальной истории и заставляет своих персонажей участвовать в событиях, определяющих жизнь на столетия вперед (битва при Гуадалете в «Пресвитере Эурико», битва при Алжубарроте в «Монахе — цистерцианце»). Государи, политики, воины — все они оцениваются по степени их патриотической дальнозоркости и преданности национальным интересам. Те же чувства пламенного патриотизма и скорби из — за того, что пик могущества Португалии — в прошлом, выражены в стихах и драмах Эркулано. «Инфанты в Сеуте» напоминают фабулой «Стойкого принца» Кальдерона, но решается тема иначе: для Эркулано главное в его героях — патриотическая солидарность.

Эркулано, с его сосредоточенностью на выявлении и утверждении национальной самобытности, на создании портрета нации, понятой как индивидуальность, как исторически развивающийся характер, воплотил своеобразие первого и наиболее плодотворного этапа португальского романтизма. Лишь с большим запозданием португальские романтики приступили к освоению иного круга проблем — к анализу общественного положения и мироощущения романтически трактованной личности.

Глава 9. Швейцарская литература

С. В. Тураев

Важной вехой в истории Швейцарии явился март 1798 г., когда французские войска вступили на территорию северных кантонов и была провозглашена «единая и неделимая Гельветическая республика», конституцию которой декретировал Наполеон. Образование Гельветической республики явилось первым ударом, нанесенным средневековой политической системе пестрого конгломерата слабо связанных между собой кантонов, господству старинной патрицианской аристократии. Но, несмотря на активную деятельность швейцарских демократов, боровшихся за коренное преобразование средневековой структуры страны, Гельветическая республика просуществовала недолго. По уровню своего экономического и социального развития Швейцария еще не созрела для коренных буржуазных преобразований. В 1803 г. Наполеон был вынужден дать Швейцарии другую конституцию, восстанавливавшую и права кантонов, и многие политические институты, существовавшие до 1798 года.

Ф. Энгельс отмечает, что вторжение французов не смогло поколебать консервативный уклад страны. В особенности так называемая «старая Швейцария», т. е. горные кантоны, фанатически сопротивлялась идее централизации страны. «С чисто животным упрямством она отстаивала свою оторванность от всего остального мира, свои местные нравы, моды, предрассудки, всю свою местную ограниченность и замкнутость» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 4. С. 355).

Падение Наполеона и установление режима Священного союза в Европе еще более укрепило позиции консервативных сил. Только в 30‑е годы начинается новый подъём демократического движения, социально — политические противоречия обостряются и, наконец, разрешаются гражданской войной 1847 г. между Зондербундом (основанным в 1843 г. союзом семи наиболее отсталых кантонов) и войсками федеративного правительства. В ноябре 1847 г. армия Зондербунда была разбита, и Швейцария обрела современную форму правления. Разобщенность кантонов накладывала свой отпечаток на весь уклад жизни. Этому партикуляризму способствовали многие факторы: и тогдашние трудности передвижения и связи (в высокогорных областях), и принадлежность к разному вероисповеданию, и, наконец, различия в языке.

В разных кантонах родным языком считается один из четырех: немецкий, французский, итальянский или ретороманский. Последний делится на несколько диалектов. Швейцарская литература развивалась на всех этих языках, хотя, естественно, художественный вклад четырех ее языковых зон не был равноценным. (Само распределение населения по языковой принадлежности неравномерно. Главенствуют два: немецкий (около трех четвертей населения) и французский (около четверти). На итальянский приходилось 5 %, на все ретороманские диалекты — 1 %).

Понятие национальной швейцарской литературы вообще нередко ставилось под сомнение, поскольку многие швейцарские писатели становились участниками литературного процесса соседних, общих по языку стран (Германии, Франции, Италии). Однако в зависимости от общественной и культурно — исторической ситуации в разные периоды побеждали то одни, то другие тенденции: национальной самобытности, объединяющей швейцарских писателей независимо от языковой принадлежности, или, наоборот, фактически полного включения в соответствующую языковую сферу, т. е. в литературу соседней страны.

В период 1798–1848 гг. возобладала первая тенденция: в это время швейцарские писатели выступали прежде всего как деятели литературы своей страны и были меньше всего связаны с соседними литературами. Именно в эти десятилетия остро проявилось отставание Швейцарии в историческом развитии от других европейских стран.

Особенности швейцарской идеологии этой поры достаточно отчетливо раскрываются в учении Симонда де Сисмонди (1773–1842), историка и экономиста, получившего европейскую известность.

Он был уроженцем Женевы, и поэтому навсегда сохранил приверженность социальному укладу швейцарских кантонов. В своих исторических и экономических трудах, в критике общественного строя современной Англии и ее экономической системы (главная мишень его нападок), в идеализации строя итальянских городов — республик эпохи Возрождения, наконец, в своей настойчивой защите мелкотоварного хозяйства он не терял из виду ту модель общественного порядка, которая сложилась в Швейцарии и которую он тем самым защищал от напора новых исторических сил — развивающегося промышленного капитализма.

В. И. Ленин характеризовал политическую экономию Сисмонди как «экономический романтизм». В другом месте он говорил о «сентиментальной критике капитализма», о том, что Сисмонди «в своих экономических воззрениях не пошел дальше поверхностного сентиментального романтизма» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 202–203). Хотя понятие романтизма в таком контексте не совпадает полностью с понятием романтизма как художественного направления, оценка идеологии Сисмонди как романтической и сентиментальной имеет принципиальное значение для понимания процессов, происходивших в духовной жизни Швейцарии в первой половине XIX в. В отличие от других европейских литератур, где в начале XIX в. совершается глубокая переоценка художественных ценностей, в швейцарской литературе традиции предшествующего периода остаются живыми, действенными и старые идеи лишь медленно и постепенно сменяются новыми. Не возникает и острого конфликта между романтизмом и Просвещением, как это было во Франции или Германии. На протяжении первой половины XIX в. в литературе сложно переплетаются черты просветительства, романтизма, а к концу периода — и критического реализма. Своеобразно преломляется в литературе и специфическая традиция швейцарского сентиментализма.

Характерна роль Иоганна Генриха Песталоцци (1746–1827), выдающегося швейцарского педагога — просветителя. Он продолжает разрабатывать и развивать педагогические идеи, которые выдвинул в последние десятилетия XVIII в., в частности в своем дидактическом романе «Лингард и Гертруда» (1781–1787). На протяжении всей своей долгой жизни, полной забот, множества огорчений и непрекращавшейся борьбы с рутиной, Песталоцци настойчиво работал в поисках наилучшего метода воспитания, такого, который бы полностью отвечал естественным задаткам ребенка, был бы сообразен с природой человека и в котором гармонически сочетались бы задачи образования и воспитания, воспитания физического, умственного и нравственного — т. е. «силы умения», «силы знания», «силы хотения». Последняя книга «Лебединая песня» (1826), отделенная от романа «Лингард и Гертруда» сорока годами, уточняла, разъясняла его позиции, подводила итоги, как бы замыкая в единое целое всю систему его педагогических идей. Эти идеи, уходившие своими корнями в просветительскую мысль XVIII в., продолжали свою жизнь и в художественной литературе первых десятилетий XIX в. Близость к воспитательным идеям Песталоцци обнаруживается в системе взглядов таких писателей, как Г. Цшокке и И. Готгельф.

Приверженность просветительским идеям Песталоцци сочетал с очень трезвым, свободным от иллюзий пониманием реальных трудностей, стоявших перед педагогом, который имел дело с детьми, выросшими в условиях всеобщей отсталости и невежества. «Я знаю народ. Я видел его нужду», — писал он. Вот почему он называл книгу Ж. Ж. Руссо «Эмиль, или О воспитании» «в высшей степени непрактичной книгой мечтателя». Произведения самого Песталоцци воссоздавали реальные картины народной жизни. В частности, «Лебединая песня» вошла в историю швейцарской литературы как правдивая, исповедальная книга, подготовившая художественные свершения И. Готгельфа и Г. Келлера.

Консервативность, неподвижность швейцарского уклада объясняет и редкое в европейских литературах этой эпохи явление — устойчивость сентиментальной идиллии как жанра и шире — как выражения мироощущения писателя. Саломон Геснер остается кумиром многих швейцарских поэтов и писателей первой трети XIX в. Идиллия явилась выражением неприятия капиталистического прогресса, протестом против любых исторических перемен, она воплощала утопический идеал патриархального быта. В истории швейцарского романтизма идиллия составила важную грань и в известной мере определила его специфику.

Самое понятие романтизма в швейцарской литературе может рассматриваться по крайней мере в двух аспектах. Во — первых, как это видно уже на примере Сисмонди, позиция ведущих швейцарских идеологов была по сути своей романтической, ибо буржуазному прогрессу противопоставлялось патриархальное состояние как якобы исконно присущее швейцарскому народу. Отпечаток такого мироощущения лежал на творчестве всех виднейших швейцарских писателей — не только собственно романтиков, но и, например, реалиста Готгельфа. Во — вторых, можно говорить о группе собственно романтических писателей. В немецкоязычной Швейцарии они группировались главным образом вокруг альманаха «Альпийские розы», который выходил в Берне с 1810 по 1830 г. Его основателем и редактором был Иоганн Рудольф Вис — младший, философ — моралист и историк, друг Уланда и Шваба, близкий им своим интересом к национальной старине. В 1815 г. И. Р. Вис опубликовал сборник «Идиллии, народные саги, легенды и повести из Швейцарии». Альманах «Альпийские розы» также предоставлял свои страницы для того, чтобы, как говорилось в его первом номере, «передать некоторые черты отдаленного прошлого». Как и в других странах в эту романтическую эпоху, в Швейцарии собираются и публикуются народные песни, изучаются памятники культуры прошлого.

Особый смысл обращение к сокровищам фольклора приобрело в землях ретороманского языка. Здесь родной язык находился под угрозой исчезновения. Обращение к духовному наследию родной почвы, самый культ родины даже в узкокантональном смысле — все это способствовало развитию и утверждению национального языка. Неожиданно открылся целый художественный мир: легенды о любви, баллады о животных, стихотворения, насыщенные древнейшей символикой, легенды, в которых показаны старинные обычаи и ритуалы, хранящие нравственные понятия отдаленных времен. Крупных поэтов ретороманская Швейцария не выдвинула, но лирическое творчество этих лет заметно обогащало язык, как бы вливая в него новые силы. С защитой ретороманского языка выступил Конрадин де Флюджи д’Аспермунт (1787–1874), наиболее известный поэт — романтик этой области Швейцарии.

Среди зачинателей немецко — швейцарского романтизма был Иоганн Мартин Устери (1763–1827). Как и многие другие швейцарские писатели, как и его кумир и учитель Геснер, Устери сочетал талант поэта с талантом художника и сам украшал свои книги иллюстрациями. В 1806 г. он основал «Общество художников» и до конца жизни возглавлял его. Первая самостоятельная работа — иллюстрации к переводам баллад Перси (1771). К Французской революции он отнесся враждебно, ибо она угрожала, по его мнению, устоявшимся нормам швейцарской жизни. После вторжения французских войск в Швейцарию он писал эпиграммы и рисовал карикатуры на французов.

Автор ряда песен для домашних и публичных праздников, Устери завоевал широкую популярность песней «Радуйтесь жизни» (1793), которую консервативные поклонники поэта рассматривали как швейцарскую антитезу «Марсельезе». По замыслу это застольная песня, гимн товариществу, призыв к дружбе и верности.

Перу Устери принадлежат и опыты в жанре исторического рассказа. Он был большим знатоком швейцарских древностей, преимущественно цюрихских, всю жизнь собирал и изучал рукописи и гравюры, проявляя особенный интерес к деталям быта, и писал свои рассказы на цюрихском диалекте той эпохи, которую изображал. Простые нравы и строгую добродетель XVI в. он стремился представить как пример для подражания. Бескрылый бытовизм исторических рассказов Устери — лишь еще одна иллюстрация мелкомасштабности, духовного провинциализма «романтики альпийских роз», как нередко иронически именуют литературную продукцию бернского альманаха.

Среди романтических писателей франкоязычной Швейцарии наибольшее признание получил Родольф Тепфер (1799–1846). Как и в произведениях других швейцарских писателей, родная природа, Альпы — предмет восхищения и преклонения писателя. В одной из своих главных книг «Путешествие по извилистым дорогам» (1838) Тепфер пишет, что, как бы ни были прекрасны Альгамбра и Ватикан или семь чудес света, никакие музеи и памятники не могут заменить созерцания природы. «Разве не говорят на тысяче языков могучие леса, выгоревшие от солнца поляны, мерцающие глетчеры, вечный лед на вершинах?»

И все же в центре изображения Тепфера — не природа, а человек, его характер, его чувствования. Внимание писателя не привлекают бурные события современной истории, он не изображает острых конфликтов, социальные противоречия эпохи почти не проникают на страницы его книг. Его герой живет в узком замкнутом мире. Повесть «Библиотека моего дяди» — одно из самых популярных произведений писателя. Герой ее — молодой художник Жюль; показано становление его личности, вступление в жизнь. По сюжету повесть отдаленно напоминает жанр немецкого воспитательного романа. Но школа жизни, которую проходит Жюль, ограничена узким кругом. Соприкосновение героя с внешним миром носит случайный характер. Он сталкивается лишь с теми, кто появляется в доме его дяди, или с кем он поднимается по лестнице дома, или кого он видит из окна своей комнаты, встречает на лестнице, и этот маленький мир описан любовно, с легким юмором, который многие исследователи соотносят то с Жан Полем, то с Диккенсом. Как и для немецкоязычных швейцарских писателей, для Тепфера романтическое неотделимо от сентиментального.

Во Франции «Библиотека моего дяди», как, впрочем, и другие книги писателя, хотя и была издана, но не вызвала большого интереса: в стране острых политических и социальных конфликтов она звучала как голос из другого мира. Но, переведенная на немецкий язык, она имела успех в Германии. Гёте незадолго до смерти высоко оценил одну из повестей Тепфера и особенно авторские рисунки к ней. «Библиотека моего дяди» привлекла внимание и молодого Л. Толстого.

Формирующийся в эту эпоху швейцарский реализм тесно связан с просветительскими традициями XVIII в. Главные его представители выступали в немецкоязычной части страны. И Песталоцци как писатель, и Цшокке, и Готгельф открыто ставили перед собой просветительские задачи, видя в литературе важное средство воспитания народа, хотя и придерживались разных политических взглядов: Цшокке был сторонником и участником демократического движения в стране, Готгельф стоял на консервативных позициях.

Многообразная литературная деятельность Иоганна Генриха Даниеля Цшокке (1771–1848) принесла автору известность не только на родине, но и далеко за ее пределами. Участник революционных событий 1798 г., активный сторонник Гельветической республики, он вынужден был бежать из Граубюндена, где одержали победу консерваторы. В кантонах Берн и Ааргау он издавал ряд журналов и газет, вел разного рода педагогическую работу. Его «Швейцарский вестник» (1804–1837) пользовался огромной популярностью во всей стране. Литературное творчество Цшокке обширно: труды по истории Швейцарии и Баварии, исследование о швейцарских лесах, труднообозримое количество публицистических статей по разным вопросам. В его собственно художественном наследии — исторические романы, драмы в духе молодого Шиллера, новеллы, большая автобиографическая книга «Обозрение моего пути» (1842).

И как публицист, и как писатель Цшокке видел свою задачу в просвещении народа, пропаганде современных идей, как он их понимал. Не будучи революционером, он, однако, неизменно примыкал к прогрессивному лагерю. В 1830 г. он с восторгом принял Июльскую революцию в Париже, немедленно включился в политическую борьбу по реформе конституции в Ааргау и был избран заместителем председателя Совета по выработке конституции.

Популярность Цшокке не в последнюю очередь связана с тем, что он своеобразно сочетал приверженность укладу швейцарских кантонов с новыми демократическими идеями: конституции, народного просвещения и т. д. Для его творчества характерно сочетание просветительских иллюзий с романтической экзальтированностью в изображении ситуации и героев, при этом Цшокке всегда прямолинейно дидактичен. Переведенная на все европейские языки повесть «Деревня делателей золота» (1817) — в России к 1909 г. она выдержала 12 изданий — имела подзаголовок «Приятная и правдивая история для сельских школ и рассудительных людей». В ней рассказывалось, как в некой захолустной деревне, шедшей к полному разорению и моральной деградации, появился молодой энергичный учитель, который повел борьбу против шинкаря за души крестьян, пробудил в них интерес к труду, отучил от пьянства, и деревня преобразилась: разум и труд принесли неслыханное богатство. В этом смысле Цшокке оставался типичным швейцарским идеологом. Творчество его — одно из проявлений того же «экономического романтизма», о котором писал В. И. Ленин, критикуя Сисмонди.

Иеремия Готгельф (1797–1854) — самое значительное явление в литературе этой эпохи. Вместе с Г. Келлером и К. Ф. Мейером, выступившими несколько позднее, он вывел немецко — швейцарскую литературу XIX в. на мировую арену. Свой первый роман «Крестьянское зеркало» (1837) 40-летний бернский пастор Альберт Бициус (таково его настоящее имя) написал, опираясь на свой многолетний опыт церковного проповедника и организатора воспитательных учреждений для детей бедняков. В романе рассказывается история мальчика — сироты, отданного на «воспитание» в дом богатого крестьянина и обреченного тем самым на тяжкий жребий дарового батрака. Но содержание этого своеобразного воспитательного романа шире. В предисловии к роману Готгельф раскрывает смысл названия: «Мое зеркало показывает вам теневые, а не солнечные стороны вашей жизни». Он заверяет читателя, что делает это во имя правды, и ссылается на пример английских и русских писателей, которые изображают простых людей такими, какие они есть на самом деле.

«Крестьянское зеркало» историки литературы рассматривают как первый крестьянский роман в литературе немецкого языка. Значение его было тем более важным, что Готгельф своим первенцем взрывал традицию идиллии, которая была столь живуча в самой Швейцарии и — со времен Галлера и Геснера — накладывала отпечаток на суждения многих европейских писателей, идеализировавших патриархальный быт швейцарских пастухов.

Наиболее полно мировоззрение писателя раскрылось в его дилогии: «Ули — работник» (1841) и «Ули — арендатор» (1849). Как и роман «Крестьянское зеркало», эта дилогия тяготеет к жанру воспитательного романа. Но история Ули существенно отлична от жизненного пути героя первого романа. Если путь Миазли был трагичен, то в дилогии писатель изображает непрерывное, хотя и связанное с трудностями и срывами, восхождение героя к материальному благополучию. Идиллические отношения между Ули — батраком и его хозяином Иоганнесом отражают идеальное представление автора. Подзаголовок первого издания романа гласил: «В дар слугам и хозяевам». Автор сознательно ставит перед собой дидактическую задачу: показать, каким внимательным, терпеливым и настойчивым должен быть крестьянин в своих отношениях с наемным работником и как трудолюбие и добропорядочный образ жизни дают возможность каждому честному работнику стать самостоятельным хозяином. В то же время Готгельф не совсем утрачивает чувство действительности, реальные противоречия швейцарской жизни врываются в тщательно разработанную морально — дидактическую схему. Кругом царит дух собственности, люди оцениваются в зависимости от материального достатка.

Если обратиться к жанру немецкого воспитательного романа, к традиции которого примыкает дилогия Готгельфа, то именно у Готгельфа нагляднее всего выражена просветительская идея: человек формируется в труде, моральное его совершенствование становится возможным в процессе полезной деятельности. С изображением трудовых усилий человека и его нравственного подвига — преодоления ошибок, соблазнов, порочных наклонностей — связано эпическое величие первого романа дилогии. Т. Манн даже отмечал, что Готгельф здесь приближается к гомеровской манере.

Во втором романе «Ули — арендатор» эта эпическая цельность утрачивается. Здесь острее встает вопрос о материальном благосостоянии героя. В творчестве мастеров европейского критического реализма в те же годы была наглядно продемонстрирована несовместимость высших моральных принципов со стремлением выжить и тем более победить в обществе, где сталкиваются эгоистические интересы собственников. Готгельф же верит в особый швейцарский путь развития общества, он убежден, что благосостояния можно добиться упорным честным трудом. Но если в первом романе дилогии путь нравственного возвышения Ули был убедителен — можно было поверить, что Иоганнесу удалось воспитать из Ули честного труженика, — то во втором романе финал повествования ничем не подтверждает его воспитательную идею, ибо Ули становится самостоятельным хозяином лишь благодаря случайности (неожиданно объявился тесть и передал ему свое хозяйство).

Готгельф завоевал большое признание и своими новеллами. В них отражен тот же этический пафос писателя, то же настойчивое его желание внушить читателю высокие представления о долге человека. При этом в лучших его новеллах проявилось выдающееся мастерство в изображении человека из народа — не в идиллическом ракурсе (и не в прямолинейном осуждении слабостей и пороков), а во всей сложности его душевного склада и непростых отношений с окружающим миром. Такова героиня новеллы «Эльзи, странная служанка» (1843) — девушка трудной судьбы, болезненно переживающая то, что она считает для себя унизительным (разорение отца). Она гордо отказывает в своей руке любящему ее крестьянину, а затем самоотверженно вместе с ним погибает, потому что тоже любит его.

Особое место занимают в наследии Готгельфа новеллы на исторические и легендарные темы. Мировую известность завоевала новелла Готгельфа «Черный паук» (1842). Точнее сказать, это большая повесть, действие которой развивается в двух планах: почти идиллическая, неторопливо рассказанная история семейного праздника в современной писателю деревне и повествование о далеком прошлом, средневековой Швейцарии, когда издевательства феодала толкнули крестьян на союз с дьяволом, последствием чего явилась «черная смерть» (т. е. чума). Только благородные и мужественные люди смогли замуровать «черного паука» — материализованный образ дьявольской силы. Подтекст этой истории очевиден: писатель призывает строго следовать религиозно — нравственным установлениям предков, охранять исконные порядки. Так Готгельф, зачинатель критического реализма в Швейцарии, вводит в некоторые свои новеллы романтические образы и романтическую мотивировку. И обе тенденции сочетаются у него с просветительской убежденностью в победе моральной проповеди.

В 40‑е годы, по мере нарастания социальных противоречий, Готгельф все более упорно утверждается на консервативных позициях. До поры до времени он поддерживал демократическое движение, но его пугали радикальные перемены, которые угрожали существованию патриархального уклада.

Во второй половине 40‑х годов Швейцария стояла на пороге коренных исторических перемен. Новое время породило новую поэзию. В 40‑е годы начинается литературная деятельность Готфрида Келлера (1819–1890). На формирование Келлера — поэта большое влияние оказывает рост демократического движения в Германии предмартовского десятилетия и в самой Швейцарии, куда эмигрировали многие немецкие политические поэты (в Цюрихе жили Гервег, Фрейлиграт, В. Шульц и др.). Выступления политических поэтов находят живой отклик у молодого Келлера. «Стихи живого человека» Г. Гервега он воспринимает как «трубный зов». Не без влияния Гервега он и свое поэтическое призвание рассматривает как служение общественным целям. Позднее (в 1854 г.) Келлер ясно выразит свою мысль о месте поэта: «Кто гордо мнит себя стоящим над партиями большей частью оказывается где — то далеко ниже их. И поэтому не доверяй тому, кто не занимает ясной позиции».

В стихотворении «В горах» (1843) он обнаруживает достаточную социальную зоркость, чтобы видеть, что «плодоносные земли возделываются мозолистыми руками только для бездельников». Это стихотворение приобретает особый смысл в перспективе развития всей швейцарской лирики со времен Геснера: только теперь происходит полный разрыв с традицией сентиментальной идиллии. Стихотворение Келлера «Прядильщица» (1844) перекликается с многочисленными стихотворениями о силезских ткачах. Поэт воспевает и борьбу поляков за независимость («Польская песня», 1844). Тема Французской революции органически входит, как и у немецких поэтов, в политическую лирику Келлера («Ça ira», 1845). Правда, боевые призывы его выражаются в столь же отвлеченных образах, как и у Гервега.

В 1847 г. в Швейцарии разгорелась гражданская война. В ноябре 1847 г. Ф. Энгельс приветствовал коренной поворот в судьбах страны. Победа демократии в Швейцарии положила начало революции в Европе. «В горах раздался первый гром», — писал Фрейлиграт.

Келлер с воодушевлением воспринял весть о начале революционных боев в Париже, Вене, Берлине. Революционные 1848–1849 гг. он провел в Германии — в Гейдельберге. В теоретическом плане важную роль для него сыграла материалистическая философия Фейербаха, лекции которого о сущности религии он слушал в Гейдельберге. Борьбу немецких революционеров он рассматривал как часть общего европейского движения. Баденскому восстанию он посвятил стихотворение «Лодочница на Неккаре» (1849) — поэтический рассказ о героической девушке, которая перевозит через реку отряд отступающих участников восстания, преследуемых солдатами королевских войск.

Реалистическое мастерство Келлера — прозаика проявится позднее. Но в эти ранние годы своего творчества, озаренные огнем революционных битв, он приобрел общественный опыт, позволивший занять позицию, существенно отличную от той, что занимали писатели первой половины века, завороженные идеей исключительности швейцарского пути развития. Так за полвека литература Швейцарии проделала стремительный путь развития. В начале века патриархальные иллюзии отделяли ее от других литератур. В середине века она включается в общеевропейский литературный процесс.

Глава 10. Бельгийская литература

Л. Г. Андреев

Бельгия обрела независимость в результате революции 1830 г. После 1789 г. бельгийские земли были присоединены к Франции, затем (в 1815 г.) — к Голландии. Уделом Бельгии на протяжении веков была иностранная оккупация, политическая неустойчивость, разрушительные войны. Отсутствие государственного единства и независимости, твердых границ, различный этнический состав, мозаика языков — все это затрудняло развитие литературы.

Но все же и до революции 1830 г. заметно было некоторое оживление, особенно в 20‑е годы, когда сказалось влияние французских и английских романтиков. Было организовано несколько литературных обществ и литературных изданий. В критике обсуждалась необходимость литературной реформы, оспаривались классицистические правила.

Накануне революции стала популярной историческая тематика, что было прямо связано с ростом патриотических настроений. Анри Моку (1803–1862) принадлежат «История Бельгии», романы «Морские гёзы», «Лесные гёзы» и другие произведения на исторические темы.

Завоевание независимости немедленно отразилось на литературе Бельгии. Складывается общественно — литературное движение с определенной и ясной задачей — создания национальной бельгийской литературы. В 1834 г. образуется «Национальное объединение», начинают выходить журналы с подчеркнуто патриотической ориентацией. В этих условиях еще большее влияние приобретает романтизм, и особенно французский, причем не только во франкоязычной литературе валлонских регионов, но и во фламандскоязычной литературе.

Своей любви к Виктору Гюго не скрывал самый заметный из бельгийских поэтов — романтиков 30–40‑х годов Андре Ван Хассельт (1806–1874). Он родился в Голландии, начинал писать по — голландски, но затем перешел на французский язык и называл себя писателем бельгийским. Сборник стихотворений Ван Хассельта «Примулы» (1834) создан в русле романтической, несколько условной и книжной поэзии. Отвлеченно понятой «современности» поэт противопоставляет весьма абстрактные мятежные порывы. Национальная конкретность еще не стала содержанием поэзии, хотя поэт и декларирует патриотические чувства.

В 1842 г. Ван Хассельт написал большое стихотворение «Бельгия» — восторженную песнь во славу героических страниц родного прошлого, которые для него являются залогом единства и преуспевания государства. Образ родины, однако, достаточно условен. Бельгия для поэта — олицетворение свободы, обиталище «отважных и прекрасных», идеализированных героев. Итог многолетнего поэтического труда Ван Хассельта — поэма «Четыре воплощения Христа», в основу которой поэт положил библейские мифы, труды историков, свои собственные утопические прогнозы. Мрачной действительности, по — романтически порицаемой, Ван Хассельт противопоставил символ добра, истины и терпения, т. е. Христа, и шествие народа к гробу Господню изобразил как олицетворение порыва народов к истине, свободе. В финале поэмы звучит слава будущему человечества, когда воцарится разум и справедливость, восторжествует доброе, естественное начало в человеке.

Гуманизм Ван Хассельта сдерживался и ограничивался его консервативно — романтическими утопиями. Однако эти утопии были свободны от самого большого порока, отметившего бельгийскую литературу с момента ее интенсивного развития, — от национализма, от упоения тем общественным укладом, который сложился в Бельгии после 1830 г., «раем», но «раем землевладельцев, капиталистов и попов» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 16. С. 365). Несвободен от этого был другой видный бельгийский поэт, вдохновитель «Национального объединения» Теодор Вестенрад (1805–1849). Участник революции, политический поэт, отразивший эпоху величайших перемен в жизни Европы, Вестенрад воспевал промышленное переустройство Бельгии.

В бельгийской литературе, воспринявшей пафос революции 1830 г., преобладала историческая проблематика. Возрождались, разумеется, наиболее славные страницы прошлого, которых было немало в истории Бельгии, ее народа.

Наиболее крупный романист, разрабатывавший историческую тему, писатель не франкоязычный, а фламандскоязычный — Хендрик Консьянс (1812–1883). Его роман «Лев Фландрии» (1838) начинает историю фламандского романа вообще. Эта книга послужила стимулом так называемого «фламандского возрождения», т. е. движения за возрождение фламандской культуры, за права фламандского языка в рамках бельгийского государства, где доминировала французская культура и французский язык, несмотря на сложный этнический состав населения страны. Двухтомный роман Консьянса рисует борьбу фламандцев против французов в конце XIII — начале XIV в. Герои романа — вожди освободительного движения: граф, получивший прозвище «Лев Фландрии» за свои ратные подвиги, и старейшина корпорации ткачей. Консьянс не жалеет ярких красок и восторженных определений, рассказывая о героизме патриотов.

Смелый, свободолюбивый народ — вот что такое Фландрия в прошлом, по представлению Консьянса. Убеждение писателя в том, что «Бельгия — родина свободы», отражало пафос послереволюционной эпохи и вело к идеализации бельгийской действительности. Подобная идеализация очевидна в произведениях Консьянса, особенно идеализация Фландрии (писателю не были чужды антифранцузские настроения).

Первая половина XIX в. — «инкубационный период» истории бельгийской литературы, время поисков и попыток. Сильно сказывалась неопределенная привычка оглядываться на французскую литературу. Возникла даже доходная отрасль издательского дела: немедленная перепечатка и продажа по дешевой цене (дешевле, чем во Франции) всех сколько — нибудь заметных произведений французской литературы (перепечатки были запрещены в 1852 г.).

Бельгийскому писателю было нелегко освободиться от гнета консервативных традиций. Демократическое направление с трудом пробивало себе путь, преодолевая давление консервативной идеологии правящих классов, использовавших лозунги патриотизма и революции 1830 г., в которой эти классы играли важную роль. Традиции средневекового корпоративизма цепко держались в стране, которую принято было выдавать за единый организм, за дружную семью во главе с монархом. Соединение свободы с «порядком», патриотизма с верноподданничеством стало общим местом официальной идеологии, именовавшей себя либеральной. Правящие классы заботились о том, чтобы национальная литература развивалась в русле официального национализма, под покровительством государства и благосклонного к музам монарха.

Обострение социально — политических противоречий, усиление демократического движения было условием продвижения бельгийской литературы вперед, к ее подлинным достижениям. Такое нелегкое, неспешное продвижение стало фактом лишь после революции 1848 г.

Глава 11. Нидерландская литература

В. В. Ошис

В начале XIX столетия Нидерланды оказались под властью французского диктата. Голландия вынуждена была распрощаться с республиканскими традициями и стать королевством под скипетром Луи Бонапарта, а в 1810 г. официально вошла в состав империи Наполеона I. Экономический, политический и национальный гнет восстановил против оккупантов широкие слои населения. В 1813 г. после разгрома наполеоновской армии в России в Нидерландах вспыхнуло национально — освободительное движение.

Однако, как и во многих других странах Европы, монархическому дворянству и крупной буржуазии удалось повернуть это движение в русло своих интересов. Общественно — политическая жизнь после 1813 г. проходит под знаком реставрации. Нидерландская буржуазия расчищает пути для развития в стране капитализма.

Для нидерландской общественной и художественной мысли первой половины XIX в. характерны практицизм и фидеизм. Практицизм по — прежнему опирался на «философию здравого смысла». Но если в XVIII в. эта философия не позволяла обольщаться иллюзиями и обещаниями просветителей, то в XIX в. она «уберегала» от полного разочарования в разуме, неизменно придерживаясь «золотой середины». Фидеизм же укоренился благодаря активной роли теологии, которая под влиянием просветительского рационализма оправдывала веру с помощью разума.

В первой половине XIX в. культурная атмосфера в Нидерландах, пронизанная «здравым смыслом» и «рациональной» религиозностью, оказалась неподходящей для того, чтобы на ней могла вырасти теоретически основательная романтическая эстетика. Впрочем, нидерландские романтики вообще теоретизировали мало, больше обращались к жизненной практике — к национальной реалистической традиции (помимо литературы и ярче, чем литература, эту их склонность выразила гаагская школа живописи), к духовным связям человека с конкретностью бытия, родной природы, национальной истории, фольклора. Такова первая характерная особенность нидерландского романтизма.

Вторая заключается в тесном переплетении и даже взаимодействии романтизма с просветительскими традициями, которые в XIX в. приспосабливаются к новым историческим условиям. Этот процесс инфильтрации одного культурного исторического этапа в другой протекает нередко в рамках творчества одного писателя (В. Билдердейк, А. Старинг). Такое же сосуществование двух типов мировоззрения наблюдается и в теоретической мысли того времени, в том числе художественно — эстетической (Э. Потгитер).

В своем развитии нидерландский романтизм проходит через два периода: первый — от 1795 (год оккупации Нидерландов Францией) до 1813 (год освобождения Нидерландов), второй — от 1814 (год образования Нидерландского королевства) до 1848 г. Оба этапа объединяет и всю романтическую эпоху одушевляет пафос «национального возрождения» — на первом этапе политического, а затем экономического развития страны, давно пережившей свою революцию и с тех пор вытесненной с исторической авансцены.

Сам термин «романтическое» был введен в литературный обиход Нидерландов в 10‑е годы, обозначая прежде всего иноземную литературу христианского толка, апеллирующую к средневековью. В эти же годы нидерландские писатели знакомятся с теорией и литературой немецкого романтизма. В 1810 г. Н. Г. ван Кампен первым в Европе перевел и издал «Лекции о драматическом искусстве и литературе» А. В. Шлегеля, в 1820 г. вышел восторженный этюд П. ван Герта о Новалисе. Эстетика иенской школы оказала влияние на творчество Билдердейка и поэтов группы «Пробуждение».

В первых романтических произведениях отчетливо звучат патриотические чувства, вызванные духовной оппозицией иноземному господству. Эпические поэмы «Батавы во времена Юлия Цезаря» (1805) Корнелиса Лоотса и «Голландская нация» (1812) Яна Хелмерса, исторический роман «Жизнь Маурица Лейнслангера» (1808) Андриана Лоошеса — самые заметные в литературе раннего романтизма. Авторы их стремились поддержать моральный дух соотечественников примерами из славного прошлого страны. Чаще всего это конец XVI в. и «золотой» XVII век, реже — XVIII век и средние века. Обращение к прошлому не было «бегством от действительности» — в идеализированных временах былого могущества романтики видят залог будущего национального возрождения.

С этой исторически прогрессивной тенденцией, отвечавшей интересам мелкой и средней буржуазии, которая составляла значительную часть населения страны, весь долгий век романтизма борется другая, отражавшая настроения крупнобуржуазных, дворянских и клерикальных кругов. У ее истоков стоит поэт и драматург Виллем Билдердейк (1756–1831). Адвокат по образованию, монархист и консерватор по политическим взглядам, он был, по его словам, «натурой, не знающей меры»; в нем противоречиво сочетались богобоязненный буржуа и индивидуалист. Творчество писателя оказало большое влияние на литературу нидерландского романтизма (религиозная поэзия И. Да Коста, исторический роман Я. ван Леннепа, позднеромантическая эстетика А. Тейма).

Хотя некоторые голландские исследователи (Г. Кнювелдер, Г. Госсарт) и поныне считают Билдердейка «единственным, универсальным национальным романтиком», его многожанровое творчество в наши дни вызывает лишь академический интерес. Однако в прошлом столетии оно не раз становилось предметом бурной полемики, самыми непримиримыми в которой были представители критического реализма (Мультатули, К. Бюскен — Хюет) и неоромантизма (А. Вервей).

Одной из причин полемики была воинствующая тенденциозность произведений Билдердейка. Свои трагедии, например, он написал (в 1808 г.) в честь Луи Бонапарта с целью исторического оправдания абсолютистского режима в бывшей Республике соединенных провинций, за что был одарен и французским, и — позже — нидерландским королем. Безвольный и сластолюбивый феодал граф Флорис (трагедия «Флорис Пятый»), развенчанный в свое время Хофтом и Вонделом, у Билдердейка предстает невинной жертвой злобного и ревнивого Герардта ван Велзена, малодушного Гейсбрехта ван Амстела, неверных и жестоких вассалов (которые для одноименных трагедий Хофта и Вондела послужили прототипами национальных героев). В финале трагедии звучит «пророчество» о будущем союзе Голландии и Франции.

Своевольно трактуется и эпизод из жизни Вильгельма Оранского в трагедии «Вильгельм Голландский». Как и «Флорис Пятый», по характеру драматургического конфликта это скорее мелодрама, чем трагедия, по форме же — диалогизированное патетичное стихотворение, в котором монологи героев приближены к авторской речи. В третьей трагедии Билдердейка «Кормак» повторяется на шотландском материале сюжет об избиении Улиссом женихов Пенелопы; основная идея — ничтожество человека перед могуществом божьего произвола. В статьях того же года «Театр» и «Трагедия» Билдердейк ополчается против «романтической» драмы, называя «детскими причудами» творения Шекспира и не щадя даже авторитет Вондела. В пример им он ставит классицистическую трагедию Корнеля и Расина, формальным совершенствам которой пытается подражать. Однако содержание собственных трагедий Билдердейка — романтическое. Такое противоречие не было исключительным (ср., например, драмы Ф. Грильпарцера).

Свою враждебность историческому прогрессу, социальной революции (в годы Батавской республики он жил в эмиграции) Билдердейк сохранил до преклонных лет, будучи профессором истории в Лейденском университете (с 1817 г.) и автором солидного труда «История отечества». Философско — эстетические взгляды Билдердейка выражены главным образом в его дидактических поэмах «Болезнь ученых» (1807), «Искусство поэзии» (1809), «Мир духов» (1811), «Звери» (1817), а также в «Оде Наполеону» (1806).

В основе этих взглядов — христианский мистицизм. Бог для Билдердейка — воплощение абсолютной красоты, которую человек познает по наитию, через чувство. Чувство принимает у Билдердейка гипертрофированные, космические размеры. Это космическое «чувство себя» переполняет поэта в минуты вдохновения; изливая его в стихах, он несет людям высшую, небесную истину. «Поэзия есть религия, и наоборот». «Творчество поэта и богослужение христианина — одно и то же». Поэт — суверен, простирающий свою власть над Вселенной, пророк, открывающий смысл бытия.

При всем несогласии Билдердейка с общественной практикой, ориентированной на принципы здравого смысла (именно ей адресовала позже свои романтические чаяния группа «Вожатого»), между его орфическим энтузиазмом и жизнестроительным пафосом его антипода Потгитера есть точки соприкосновения — в сходном, по сути, отношении к суверенной творческой индивидуальности, к искусству как могучей и преобразующей силе. Светская же, в духе «магического идеализма» Новалиса, пантеистическая религиозность Билдердейка — поэта объективно входила в противоречие с его контрреволюционной политической платформой. У последователей Билдердейка, объединившихся по конфессиональному признаку в литературную группу «Пробуждение» (Исаак Да Коста, Грун ван Принстерер, Виллем Де Клерк и др.), черты ортодоксальности и ретроградства развились уже в целую программу.

Литературный процесс на втором этапе романтизма усложняется и углубляется, сохраняя преемственность с предшествующим этапом. Так, шла по стопам Билдердейка группа «Пробуждение». С тем же патриотическим подъемом и той же патетикой, что Хелмерс или Лоотс, писал Хедрик Толленс (1780–1856) свои исторические песни и поэмы: «В ком нидерландская кровь» (1817), «Зимовка голландцев на Новой Земле» (1819) и другие, прославлявшие национальных героев прошлого.

Но настоящую популярность «народного поэта» принесли Толленсу не исторические, а лирические стихи, воспевавшие домашний уют и семейные радости, благочестивый сельский обиход в противоположность «душному воздуху города», любовь к ближнему и «ко всякой твари» и т. п. «Вечные мелодии он переложил для шарманки», — скажет о нем позже К. Бюскен — Хюет. Написанные доступным и незатейливым языком, стихи вроде тех, которые были объединены в сборник «Поэтические цветы, сорванные у соседей» (1840), продолжали идущую от Якоба Катса линию живописания быта, поэтизации «здравого смысла» и морального утилитаризма. Уловив и выразив настроения политически отсталых масс, напуганных и утомленных историческими потрясениями первой трети XIX столетия, Толленс обрел такую широкую и признательную аудиторию, какой не знал никто из голландских романтиков.

В трезво — сентиментальных стихах Толленса нетрудно уловить поэтический отголосок Просвещения.

Наследником этой эпохи был и его старший современник Антони Кристиан Старинг (1767–1840). Он по — прежнему верит в гуманистический идеал, в силу разума, в технический прогресс. «Паровой экипаж» — так называется одно из стихотворений, написанных в излюбленном им дидактическом жанре. Следуя заповеди просветителей (например, Ф. Хемстерхейса) «максимум смысла в минимум времени», Старинг пишет просто и лаконично, однако не популярно: его непревзойденные «Эпиграммы», навеянные виртуозными «Экспромтами» К. Хейгенса, требуют от читателя известной подготовки. «Стихи» (1820) и «Зимняя листва» (1832) — два сборника поэтических раздумий о жизни дают нам портрет зрелого Старинга. Стихотворения «У могилы Рейнвиса Фейта», «Воспоминание», «К Простоте», «Терпимость», «Летящих вижу стаю журавлей», «Песнь жатвы» и поныне входят в хрестоматии, хотя талант их автора в свое время не нашел подлинного признания.

Лейденский профессор Якоб Геел (1789–1862) в своих исследованиях по классической и современной литературам («Проза», 1830; «Беседа на Драхенфельсе», 1835; сборник «Опыт и фантазия», 1838), являвшихся, по сути, первыми значительными образцами отечественной литературно — художественной критики, указал на творческую ограниченность раннего нидерландского романтизма, причину которой он видел в противоречии между застывшим спокойствием произведения и кипящей энергией реальной жизни, неуклюжим самодовольством авторов и тайной тоской по несбыточному. Он требовал правды и простоты, обращая свои критические высказывания прежде всего против Билдердейка.

Развивая эту линию, основатель и бессменный редактор ведущего литературно — критического журнала «Вожатый» Эверард Иоханнес Потгитер (1808–1875) вместе с ближайшим сподвижником, историком — романтиком Рейниром Бакхейзеном ван дер Бринком стремился сделать журнал «органом исторически оправданного романтизма», разумея под этим поворот от зарубежных увлечений к национальной проблематике, от индивидуалистического пафоса к гражданскому. Это была новая позиция, «позиция действительности», «зовущая к жизнерадостному, мужественному мировосприятию, к вере в прогресс», отдающая предпочтение «среднему сословию как средоточию здравого смысла нации».

Подобное мироощущение, соединяющее просветительский и романтический взгляд на вещи, свойственно было литераторам стран, переживающих исторический подъем (ср. творчество норвежца Х. Вергеллана).

Задачей критики в журнале «Вожатый» было стимулировать развитие литературы на национальной основе. Особое внимание привлекалось к эпохе и искусству «золотого» XVII в. Герои — гёзы должны были вытеснить из исторического романа чужеземных рыцарей, а Вондел и Хейгенс стать образцами для поэтов. С помощью социально активной литературы и других искусств группа «Вожатый» надеялась поднять моральный дух народа, возвысить и укрепить нацию, чтобы она вновь могла достичь «золотого века». При всем буржуазно — либеральном утопизме эта эстетическая программа Потгитера (три тома «Очерков и рассказов» и «Критические этюды») значительна убежденностью автора в действенной, воспитательной роли литературы, в том, что при всей своей самоценности искусство призвано служить народу. Потгитер не скрывает, таким образом, своей солидарности с известной — и крамольной для Нидерландского королевства — идеей О. Тьерри, что история общества есть жизнь народа.

Потгитер приветствовал революционные события 1848 г. как победу сил прогресса, но в 50‑е годы разочаровался в своих республиканских ожиданиях, а в 1865 г. ушел из редакции «Вожатого», который к тому времени из литературно — критического стал все более превращаться в журнал общественно — политический.

Среди тех, кого «Вожатый» призывал воспеть «славное прошлое» Нидерландов, были прозаики Анна — Луиза Босбом — Туссен (1812–1886) и Якоб ван Леннеп (1802–1886). Отдав дань влиянию В. Скотта в романах «Альмагро» (1837), «Граф Девонширский» (1839), А. — Л. Босбом — Туссен посвящает свои последующие романы и новеллы отечественной истории. Наиболее известный роман — «Дом Лауэрнессов» (1840). Трагедия бюргерской семьи, расколотой событиями Реформации, позволяет автору вывести вереницу психологически убедительных характеров, красочно и достоверно показать среду. Писательница всегда тщательно штудировала изображаемую эпоху. Но подлинный исторический смысл происходящего, самодвижение реальных персонажей нейтрализовались кальвинистской концепцией предопределения (писательница была близка к группе «Пробуждение»).

Эта концепция пронизывает богатую полифоническую партитуру трилогии Босбом — Туссен о графе Лейстере (1846–1855), дающей широкую панораму Голландской республики периода антииспанской революции; она отчетливо ощущается и в монодическом стиле беллетризованной биографии прославленного врача Яна Грасвинкела «Чудесный лекарь из Делфта» (1870), написанной с тем же пластическим мастерством, но и с той же тенденциозностью проповеди. И все же фанатизм был чужд этой правнучке французских гугенотов, творчество которой мировоззренчески занимает промежуточное положение между религиозностью «Пробуждения» и гражданской позицией «Вожатого».

Начав со стихов (сб. «Нидерландские легенды», 1828–1831) и пьес «на случай», Я. ван Леннеп нашел себя в исторической прозе. Общая культура, знание источников, затейливая фабула и юмор принесли его многочисленным и многотомным романам большую, но скоропреходящую популярность. Это относится в первую очередь к «Приемному сыну» (1832), «Декамской розе» (1836) и «Фердинанду Хейку» (1840) — второй роман был переведен на русский язык (1841). Исторические романы Я. ван Леннепа, как и его ранние баллады, были написаны в подражание В. Скотту; неоригинальность своего творчества открыто признавал и сам автор. В конце жизни он охладел к историческому роману. Семитомная одиссея маленькой девочки — оборвыша «Класье Зевенстер» (1865) навеяна уже прозой раннего французского натурализма. Пожалуй, настоящей заслугой Леннепа следует признать то, что он впервые за два столетия осуществил фундаментальное издание всех произведений Йоста ван ден Вондела, возродив всеобщий интерес к творчеству национального гения «золотого века».

Нидерландский романтизм не был эзотерическим течением. Его принципиальная обращенность к жизненной практике прямо предполагала и общедоступность его литературы, без чего было трудно воздействовать на читателя. А этого хотели и на правом («Пробуждение»), и на левом («Вожатый») флангах романтического движения.

В духе патриотических заветов «Вожатого» историческую тему в драме удалось воплотить, пожалуй, только Хендрику Схиммелу (1823–1906), но его творчество хронологически принадлежит уже следующему литературному периоду.

Глава 12. Литературы скандинавских стран и Финляндии

Датская литература

Л. Г. Григорьева

На литературное развитие Дании начала XIX в. существенное влияние оказывали немецкая философия и романтическая литература Германии. Расширяются литературные контакты между обеими странами. Деятели датской культуры наряду с традиционными поездками в Италию все чаще посещают центры немецкого романтизма.

Признанным вождем романтического направления в Дании был Адам Готлоб Эленшлегер (1779–1850). Его стихотворение «Золотые рога», напечатанное в сборнике «Стихи» (1803), стало программным для датского романтизма. Эленшлегер размышляет в нем о сущности священного дара — искусства: поэт стоит выше буржуазного общества с его принципами утилитарности и моралью чистогана, он не признает единовластия разума, ибо постигает действительность не только с помощью разума, а посредством вдохновения, интуитивного озарения. Образная система и стиль стихотворения восходят к традиции древнескандинавских песен «Эдды», его простые рифмы энергичны и выразительны, организующую роль играет четкий ритм. Эленшлегер как бы заново раскрывал древний мир саг: их своеобразное мировоззрение и поэтичность оказались в романтической интерпретации близки людям XIX столетия.

Мотивы других стихотворений сборника также восходят к северной мифологии. В стихотворении «Смерть Хокона Ярла, или Введение христианства в Норвегии» поэт, обращаясь к теме, которая позднее станет одной из основных в драматургии скандинавского романтизма, воссоздает трагическую и одновременно величественную картину «сумерек богов», уходящего героического века.

В сборник включена также комедия «Игры в ночь святого Ханса», написанная в стиле комедий Тика и пародирующая господствовавшие тогда на датской сцене сентиментальные любовные пьесы. Эленшлегер — сатирик высмеивает в ней высокомерие дворянства и самодовольство мещан. Пьеса оканчивается счастливым соединением влюбленных, которым покровительствует гений любви. Их торжество — это символическое единение поэзии и природы, противопоставляемое прозе мещанского существования.

Двухтомный сборник «Поэтические произведения» (1805) свидетельствует уже о зрелости таланта. В стихотворениях и балладах Эленшлегер воспевает счастливый жребий, давший ему возможность с помощью фантазии проникнуть в мир прекрасного. В поисках героических сюжетов он снова обращается к легендарному прошлому, перерабатывая в романтическом стиле «Сагу о Вьёлунде». Но это не просто подражание. Важным новшеством поэта были красочные и одновременно символичные картины природы, создающие настроение и подготавливающие развязку. Таких описаний природы не было в древнескандинавской поэзии.

Сюжет драмы «Алладдин, или Волшебная лампа», помещенной во втором томе сборника Эленшлегера, заимствован из сказок «Тысячи и одной ночи». Замысел пьесы возник у него также под влиянием Тика. Характер конфликта в пьесе романтический. Алладдин — воплощение чистоты, непосредственности, искренности, бескорыстия — самой судьбой предназначен для счастья. Его противник Нуреддин — сухой, педантичный схоласт, движимый ненавистной романтикам жаждой обогащения, тщетно пытается постигнуть тайны природы, изучая старинные фолианты. Философское противопоставление добра и зла символически выражено у Эленшлегера как борьба света и тьмы. Талисманы Алладдина, кольцо и лампа, также символичны. Спасая героя от превратностей судьбы, они предстают как дар благосклонных высших сил за чистоту помыслов и твердость духа.

В начале пьесы Алладдин — баловень судьбы. Счастье само дается ему в руки, но, чтобы удержать его, приходится распроститься с ленивым блаженством, проявить силу воли и упорство. Таким образом, с развитием сюжета переосмысляется представление о счастье как о предопределении свыше, и в конечном итоге судьбу героя решают не высшие божественные силы, а он сам и простые люди, к числу которых он принадлежит.

Королевская стипендия позволяет Эленшлегеру отправиться в путешествие по Германии и Италии. Поэт переживает увлечение античностью. В предисловии к сборнику «Северные поэмы» (1807) он осуждает сторонников немецкого романтизма за субъективизм и устремленность в неясные дали, расплывчатость формы. Теперь Эленшлегер считает, что художник должен дисциплинировать свое воображение. Искусство, считает он, призвано облагораживать жизнь, поэтому оно должно изображать ее понятно и наглядно.

Давнишняя мечта Эленшлегера воссоздать образы древнескандинавской мифологии в большом эпическом произведении обрела реальные контуры в поэме «Поездка Тора в Ётунхейм», написанной размером «Песни о Хильдебранте». В первой части поэмы Эленшлегер без фальшивого пафоса, временами даже шутливо рассказывает о времени величия древних богов Севера — асов, о мужественном и бесхитростном, добродушном и одновременно грозном боге Торе, олицетворяющем героический идеал скандинава. Во второй и третьей части — «Бальдур» и «Ярл Хокон» — рисуется трагическая картина заката языческого мира, гибели старых богов.

Поиски нового героя — сильной личности, носителя и убежденного поборника гражданской идеи, привели Эленшлегера к открытию неисчерпаемого источника вдохновения в национальной истории. Здесь он нашел яркие героические характеры, которые он противопоставляет мещанской ограниченности современников. В предисловии к драме «Ярл Хокон» (1807) Эленшлегер сформулировал принцип своего подхода к исторической тематике: задача поэта — воплощать историю народа в художественных образах, не копируя ее внешние черты, но выражая ее сущность. Основной конфликт пьесы — столкновение язычества и христианства, воспринятое как переломный момент в истории северных народов, как борьба двух эпох, двух мировоззрений. Преклоняясь перед героическим духом языческих времен, Эленшлегер тем не менее видел в неизбежности смены их новым жизненным укладом историческую закономерность. Победу христианства он трактует как торжество более гуманной идеи над варварством. Драма «Пальнатоке» (1807) тематически связана с «Ярлом Хоконом». Участвуя в заговоре против короля, предававшего народ и интересы государства, старый воин Пальнатоке борется за народное благо, видя в мирном труде залог процветания родины, разоренной войной.

Сюжет драмы «Аксель и Вальборг» (1810) взят из народной баллады. Не особенно заботясь о верной передаче исторического колорита, поэт стремится к главному — изобразить высокий трагический накал страстей и чувств героев. Еще менее он придерживается исторических реалий в драме «Корреджо». Главный персонаж ее задуман как обобщенный образ творческой личности. По мысли Эленшлегера, истинный художник творит в уединении, а в мире, где процветают сословные предрассудки и властвуют деньги, он обречен.

Эленшлегер создает свой тип драмы: основной конфликт в его пьесах дан уже в начале, действие развивается преимущественно в этическом плане. Многие его драмы были опубликованы как пьесы для чтения, критика называла их «романами в драматической форме».

К заслугам Эленшлегера следует отнести также создание нового для скандинавских литератур жанра лиро — эпической поэзии. В строгом стиле скальдической поэзии песни в поэме «Хельге, или Северный Эдип» (1814) воспроизведена атмосфера языческого Севера. Поэма сыграла важную роль в формировании мировоззрения молодого Тегнера как автора «Саги о Фритьофе». Эленшлегер был окружен славой и почетом не только у себя на родине, но и признан «величайшим скальдом Севера», и в 1828 г. шведские поэты увенчали его лавровым венком в Лундском соборе.

Однако в последние годы его жизни в творчестве поэта все чаще звучат мотивы усталости и разочарования в способности романтического героя обновить мир (прозаический пересказ «Саги об Орварде», 1841). Эленшлегер пытается идти в ногу со временем, углубляя психологическую характеристику персонажей в поздних драмах («Дина», 1842; «Кьяртан и Гудрун», 1848), но пьесы эти не имели успеха, ибо интерес к северной архаике уже в значительной мере иссяк.

К числу ближайших друзей и сподвижников Эленшлегера принадлежал Карстен Хаук (1790–1872). Известность ему принесли исторические романы, в которых автор стремится к изображению сложных, многоплановых характеров. Замкнутый, мечтательный юноша, герой романа «Вильгельм Цаберн» (1834), повествующего о событиях начала XVI в., противопоставлен у Хаука королю Христиану II и его возлюбленной Дювеке, предпочитающей разгульную, полную удовольствий жизнь. Лишь отказ от суетности ведет, по мнению автора, к умиротворению духа и счастью.

Польскому восстанию 1830 г. посвящен его роман «Польская семья» (1839). Писатель показывает столкновение противоположных сил — холодного расчета и горячей любви к родине. Оптимизм, вера в свое призвание характеризуют героя романа «Роберт Фултон» (1853). Изобретатель парохода предстает здесь человеком творческой фантазии, который вынужден преодолевать недоверие и враждебность для достижения своей цели. Тему трагического героизма, стойкости под ударами судьбы Хаук разрабатывает и в поэзии: в сборнике «Лирические стихотворения» (1842), в одах, балладах, содержащих фольклорные мотивы, а также в цикле романсов на историческую тему «Вальдемар Аттердаг» (1861).

Распространяющееся все шире увлечение северной романтикой разделял Николай Фредрик Северин Грундтвиг (1783–1872). Готовясь стать священником, молодой Грундтвиг увлекся поэзией Эленшлегера, новой немецкой философией Фихте и Шеллинга, творчеством Шиллера. Эстетические и религиозные взгляды Грундтвига, воспитанного в духе ортодоксального лютеранства, претерпевают изменение под влиянием романтического понимания истории. В его сознании христианство без резких противоречий уживалось с религией асов. Северная мифология и христианство были для него проявлениями общей религии: Один и Христос для него — оба сыновья одного верховного бога — отца. В работах «Об учении асов» и «Мифология Севера» (1808, перераб. в 1832 г.) он формулирует центральный конфликт «мировой драмы» — разрыв асов с верховным богом — отцом, чему соответствовал разрыв идеального и абсолютного у Шеллинга.

В драматургическом цикле «Картины упадка героической жизни на Севере» (1809), в который входят драмы «Горм Старый», «Харальд Блатан и Пальнатоке» и «Вагн Огесен, или Падение Ёмсборга», Грундтвиг стремился прежде всего к достоверности изображения исторического процесса. Автор назвал свои пьесы «картинами» или «диалогами».

Следующий драматургический цикл Грундтвига охватывает более ранний, дохристианский период скандинавской истории. Источником «Четырех картин борьбы норн и асов» (1811) была «Сага о Вельсунгах». Однако здесь проявились воздействие религиозного кризиса, пережитого писателем в 1810 г., и его переход на позиции позитивистского христианства. Теперь Грундтвиг выступает против положений идеалистической философии о существовании гармонии между противоречиями действительности, в особенности между добром и злом. Но во многом он еще остается под воздействием романтической эстетики. Для Грундтвига поэзия — это божественное откровение. Искусство для него не автономно, свое значение оно приобретает как проявление божественной воли. Поэт также выражает словами божественную волю, но не как инструмент, а как «сотрудник бога». Перу Грундтвига принадлежат многочисленные церковные песни, дидактические произведения, а также драмы, переводы саг и статьи о песнях «Эдды». В них автор ставил перед собой цель — воспитывать и обучать народ на примерах национальной истории и мифологии.

Стремясь воскресить в памяти народа его славную историю, он делал переложения на современный язык из Саксона Грамматика и «Эдды». Создал полную намеков на современность рифмованную хронику «Роскильде — Риим» («Roskilde Riim», 1814). Предназначенные для самой широкой читательской аудитории, эти работы много дали Грундтвигу — поэту в смысле овладения народным языком. Простотой и безыскусственностью отличается его лирический сборник «Северные куплеты» (1838), включающий в себя романсы, патриотические песни для народа. Обращенные к широким слоям народа, стихотворения Грундтвига 30–40‑х годов оптимистичны. Человек должен вести размеренную и деятельную жизнь, пишет он в «Открытом письме моим детям». Для Грундтвига — священника вера оставалась краеугольным камнем человеческого бытия. Он считал, что человек, осознав свое бессилие, должен преодолеть его с помощью веры. В своей просветительской деятельности он руководствовался выдвинутым им лозунгом: «Сначала человек, а потом христианин».

Грундтвиг создал учебники всемирной истории («Мировая хроника», 1812–1817, и «Руководство по всемирной истории», I–II, 1833–1843). Большое значение для дальнейшего развития культурной жизни Дании и других скандинавских стран имела задуманная им реформа народного образования, которая начала проводиться в стране с середины 40‑х годов. В основе учения Грундтвига о «школе для жизни» лежит его раннее увлечение просветительскими идеями и романтическая мечта об общескандинавском университете («О научном объединении Севера», 1839). Делая различие между «образованностью» и «ученостью», Грундтвиг предлагал преодолеть оторванность высшего образования от жизни и приблизить его к практической деятельности. В таком духе он хотел построить учебный процесс в академии в Сорё. Он призывал создавать школы для крестьян.

Родоначальник датского исторического романа Бернхард Северин Ингеман (1789–1862) в юности поклонялся Гофману и Вальтеру Скотту. Так же как и Грундтвиг, Ингеман верил, что героический дух народа «снова пробудится, и перед Данией откроется великое и прекрасное будущее». В стихотворениях «Вальдемар Великий и его дружина» (1824), «Королева Маргрет» (1836) он изображает переломные моменты скандинавской истории. Герои его романов «Вальдемар Победитель» (1826), «Принц Отто Датский» (1835) и другие выступают как символы и носители национального духа. Сюжет цикла романсов «Хольгер Датчанин» (1837) взят из народной книги о герое, проведшем много лет в странствиях и попадающем в заколдованную страну, которая переосмысляется Ингеманом как царство поэзии, где Хольгер исцеляется от тоски и меланхолии. Герой возвращается к людям, чтобы помочь возрождению страны. Роман Ингемана на современную тему «Дети деревни» (1852) проникнут национально — патриотической идеей. Герой его — талантливый музыкант — посвящает свою жизнь возрождению забытых народных мелодий.

В Дании театр издавна стоял в центре культурной жизни. На сцене королевского театра в Копенгагене шли как комедии Л. Хольберга, так и эффектные, но пустые представления по поводу официальных торжеств. Такая двойственность продолжала определять репертуар первой трети XIX в., включающий и романтические трагедии Эленшлегера, и эпигонские изделия его подражателей, официальные пьесы «на случай»: ставились блестящие водевили Хейберга и его ученика Херца, талантливые комедии Хострупа и пошлые пьески второстепенных авторов.

Эстетические взгляды Йохана Людвига Хейберга (1791–1860) формировались под влиянием французской комедии, а также драматургии Тика. Хейберг изучал и испанскую драматургию. Его зингшпиль «Венцы в Берлине», поставленный на сцене Королевского театра в 1815 г., принес ему известность, а написанные в 20‑е годы водевили «Апрельские шутки», «Рецензент и зверь» и «Неразлучные» закрепили успех. Водевили Хейберга высмеивали отдельные общественные институты, литературные школы, безответственных критиков, а также мещанство. Хейберг искал комическое не в характерах, а в ситуациях. Он гармонично сочетал текст и музыку, задавал и выдерживал до конца нужный темп.

В теоретической работе «О водевиле как виде драматического искусства» (1828) Хейберг утверждает необходимость соблюдения границ жанра, острие своей полемики он направлял против романтической драмы Эленшлегера и его школы, апелляция которых к поэтическому вдохновению представлялась ему попыткой утвердить дурной вкус. Хейберг уподоблял произведение искусства задаче, а творческий процесс — ее решению. Систему жанров Хейберг представлял себе как пирамиду, на вершину которой он водрузил водевиль, объявленный национальным видом искусства. Сближение поэзии с действительностью представляется ему бесспорно необходимым, но эта близость достигалась введением локального колорита, весьма ограниченно понимавшегося как изображение датской, точнее копенгагенской, среды и буржуазных будней.

Однако, полемизируя с романтиками, Хейберг сам отдал дань увлечению ими, написав пьесу из испанской жизни «Принцесса Изабелла» и сказку в духе Тика «Эльфы» (1828). Тонкая романтическая ирония над мещанством пронизывает пьесу «День семи спящих юношей» (1840). «Безумный материализм» Хейберг приравнивает к обывательскому отношению к искусству и осмеивает его в комедии «Душа после смерти» (1841).

Ученик и последователь Хейберга, драматург Хенрик Херц (1797–1870) пришел в театр с несколькими удачными бытовыми комедиями, а в 1837 г. была поставлена его драма в стихах на сюжет средневековой баллады «Дом Свена Дюринга». Эта пьеса, в которой причудливо переплетались датские национальные обычаи и фольклорные образы, оказала значительное влияние на молодого Ибсена. Больше всего Херцу удавались в его драмах трагические женские образы — Иоланты в пьесе из эпохи трубадуров («Дочь короля Рене», 1845) и страстной Нинон («Нинон», 1848).

Ведущее место в датской поэзии 30–40‑х годов принадлежит трем поэтам — К. Винтеру, Э. Эреструпу и Л. Бёдткеру.

Кристиан Винтер (1796–1876) предпочитал лирику и рассказ (сб. «Стихи», 1828; «Четыре новеллы и стихи», 1843; «К одной», 1843). В них чувствуется значительное влияние Байрона и Гейне. Отдавая дань увлечению средневековьем, он создал эпическую поэму «Бег оленя» (1855), написанную на сюжеты баллад модернизированной нибелунговой строфой.

Лирик Эмиль Эреструп (1800–1856), будучи по профессии врачом, всю жизнь провел в провинции. В своих стихах он воспевал прекрасное в природе и женскую красоту (сб. «Стихи», 1836). Эреструп — один из немногих датских писателей, откликнувшихся на события французской революции 1848 г. В своих стихотворениях он критиковал косность, отсталость общества, датское филистерство.

Отдельные стихи Людвига Бёдткера (1793–1874), продолжающие традицию эпикурейской поэзии, публиковались в журналах и альманахах. При жизни поэта был издан лишь один сборник «Стихотворения старые и новые» (1856).

Творчество Стена Стенсена Бликера (1782–1848) тесно связано с его родным краем — Ютландией. Основное его лирическое произведение — сборник «Перелетные птицы» (1838) — проникнуто настроением печали, тоски по неземному. Поэзия Бликера имеет камерный характер, он сам называл себя «жаворонком на вересковой пустоши». Более широкий общественный резонанс имели его рассказы, в которых писатель обращается к новой для датской литературы теме — жизни современной сельской общины. Превратности судьбы, потеря иллюзий при столкновении с суровой прозой жизни, тяготы нищенского существования — такова тематика известных новелл Бликера «Отрывки из дневника деревенского пастора» и «Единственный ребёнок». В богатых правдивыми наблюдениями и одновременно занимательных рассказах («Дом разбойников», 1827; «Пастор в Вейльбю», 1829; «Прядильня», 1842), изображающих природу и быт Ютландии, локальный колорит усиливается благодаря употреблению местного диалекта. Малоизвестный при жизни, Бликер оказал значительное влияние на творчество целой плеяды писателей — ютландцев конца XIX — начала XX века: Й. Окьера, Й. Скьольборга, М. Андерсена — Нексе.

К 30‑м годам относятся первые литературные выступления Ханса Кристиана Андерсена (1805–1875). Его первая книга «Путешествие пешком от Хольмен — канала до восточного мыса острова Амагер» (1829) написана в жанре путевых заметок. Это неторопливые поэтические размышления, описания природы, перемежающиеся критической оценкой отдельных сторон датской действительности. В дальнейшем Андерсен приобрел довольно широкую известность своими увлекательными путевыми зарисовками жизни в Германии, Швеции, Испании, Португалии.

В путешествии по Франции и Италии в 1833–1834 гг., где он познакомился со многими выдающимися деятелями европейской культуры, возник замысел романа «Импровизатор» (1835), герой которого Антонио, так же как и сам писатель, странник на жизненном пути. Родившись в семье бедняка в городе искусств Риме, Антонио становится благодаря своему таланту знаменитым, но известность не приносит ему счастья. Романтическая вера Антонио в возможность достижения вершин счастья на пути служения искусству угасает в Венеции, последнем пристанище музыканта. В «Импровизаторе» проявился замечательный дар Андерсена — наблюдателя, его умение давать исторически достоверную характеристику места действия персонажей. Этому умению писатель учился в юности у В. Скотта и позже у Гюго.

Увлечение Андерсена мрачным «байроническим» героем отразилось в романе «ОТ» (1836). Одинокий, мрачный, с легко уязвимой душой Отто Тоструп не может избавиться от воспоминаний о своем печальном прошлом: загадочные буквы могут обозначать его имя или название тюрьмы, в которой он родился и где невинно страдала его мать. Однако Андерсен делает упор в романе не столько на социальных причинах страданий Отто Тострупа, сколько на показе одиночества, на которое его обрекают некие таинственные, разрушающие психику силы.

Ощущение горечи, бессилия человека перед судьбой пронизывает роман «Только скрипач» (1837), герой которого Кристиан — талантливый, но слабовольный, неспособный пробиться в жизни музыкант. Приступая к роману, Андерсен, по его собственному признанию, не имел четко разработанного плана: «Как будто мне вспомнилась старая сказка, которую я обязательно должен рассказать». Действие романа зачастую далеко отклоняется от главной сюжетной линии, на первый план выдвигается окружение Кристиана — друзья детства и взрослые, защищающие его от жестокостей мира. Это — фигуры то романтически — демонические, то простонародно — комические.

Демократической идеей благородства не по крови, а по высоким душевным качествам проникнут роман «Две баронессы» (1849). Проблема религиозного обновления стоит в центре внимания в романе «Быть или не быть» (1857). Книги Андерсена с интересом воспринимались на родине, они вызывали горячие споры (Киркегора и Гольдшмидта).

Первый выпуск андерсеновских «Сказок, рассказанных для детей» вышел в 1835 г., и с тех пор каждый новый сборник приносит ему все большую известность. Сказки, опубликованные в 1835–1841 гг., тесно связаны с народной сказкой как по сюжету («Огниво», «Принцесса на горошине», «Дикие лебеди» и др.), так и по характеру действующих лиц. В сказках Андерсена живут предприимчивые, смекалистые крестьяне и завоевывающие прекрасную принцессу простаки, старые короли и злые ведьмы. Это условный мир и условное время: «Давным — давно в некотором царстве…» Однако здесь уже формируется специфическая манера Андерсена: в волшебное действие он вводит множество мелких бытовых подробностей, наблюдений из повседневной жизни. Народная сказка объективна — рассказчик в ней лишь передает события. Андерсен же сопереживает героям, постоянно вмешивается, разъясняет, комментирует. Ритм, мелодика предложения играет немаловажную роль, создает настроение, определяет темп и тон рассказа. Андерсен «расковал» речь персонажей, что имело впоследствии большое значение для датских импрессионистов.

Сказки 40‑х годов уже полностью самостоятельны. В «новых сказках» (1843–1848) содержатся критические намеки на датские события, ответы литературным противникам. В придворном капельмейстере, предпочитавшем искусственного соловья живому за то, что он «безукоризненно держит такт и поет по моей методе» («Соловей»), современники видели намек на Хейберга; в образе самовлюбленной улитки, не желающей ничего знать об окружающем мире, — Киркегора («Улитка и розовый куст»). В сказках Андерсена два плана: конкретный и философский. Если детям доступна сначала лишь внешняя сторона — фабула, то взрослые воспринимали иронию, символику сказки, ее «подтекст». Оба плана имеют связующее звено — объяснение автора.

Предметы самого обыденного назначения — спички, сковорода, кастрюля, штопальная игла — оживают в его сказках — юморесках. Например, сказка «Штопальная игла» целиком построена на комическом эффекте контраста между самоуверенными высказываниями вещей и той обыденной ролью, которая им отводится в жизни. Сатирическую направленность имеют сказки Андерсена о животных. Птичий двор в «Гадком утёнке» — это датское общество в миниатюре. Кот и курица рассуждают не иначе как с позиции: «Мы и весь свет!», считая себя лучшей его половиной. Продолжатель сатирической традиции Л. Хольберга, Андерсен высмеивал пороки людские и общественные. Андерсен не терял веры в то, что «в конце концов правда всегда побеждает».

В философской сказке «Колокол», аллегорически изображающей человечество в поисках истины, писатель размышлял о смысле жизни, который он видел в осознании высшего счастья — быть частицей великой природы. Возможность для человечества достигнуть счастья Андерсен видел в искусстве и в прогрессе науки. Образ гадкого утенка — это не только сказочная трансформация героев ранних романов Андерсена, но и символическое изображение судьбы талантливого человека. «Не беда появиться на свет в утином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца».

Всю жизнь Андерсен увлекался театром. В юности он мечтал стать актером, но был только статистом. За сорок пять лет Андерсен написал двадцать четыре пьесы, испробовав различные жанры: романтическую драму, трагедию, комедию, водевиль, оперное либретто. Несмотря на то что некоторые его пьесы были тепло встречены публикой, особенно романтическая драма «Мулат» (1840) с ее искренним гуманистическим пафосом, идеей равенства людей, все же отрицательного отношения дирекции Королевского театра во главе с Хейбергом и особенно цензора Мольбека он так и не преодолел. Лишь с открытием в 1848 г. частного театра Х. В. Ланге «Казино» писатель получил возможность непосредственно обращаться к демократическому зрителю. Его комедии — сказки «Цветы счастья» (1844), «Дороже жемчуга и злата» (1849), «Оле Лукойе» (1850) и «Бузинная матушка» (1851) стали основой репертуара нового театра. Свободно построенный сюжет давал Андерсену широкое поле для эксперимента. Он создает красочное представление с большим числом действующих лиц, где романтическая приподнятость соседствует с шуткой и язвительной иронией. Его сказка — комедия многопланова: волшебное в них соседствует с реальным, сказочные события то и дело комментируются полными юмора замечаниями простолюдинов — слуг.

Символика в сказочных пьесах Андерсена наглядна: смерть выступает в образе величественного незнакомца; проданная за деньги душа Кристиана («Оле Лукойе») — в виде мертвого куста роз. Стараясь сделать зрелище не только поучительным, но и увлекательным для малопривычной к театру простонародной публики, Андерсен широко использует традиции сунгеспиля — арии, ансамбли, речитативы, хоры, исполнявшиеся на мотив популярных песен. Важную роль в «Бузинной матушке» играют простые и наивные стихи, которые ненавязчиво доносят до зрителя идею пьесы — верность отчизне, родному дому, любви и чести. В пьесах для «Казино» присутствуют элементы социальной сатиры. Так, «Страна истины» представляет собой пародию на копенгагенский высший свет.

В «Новых сказках и рассказах» (1858–1872) усиливается на только тяготение Андерсена к морализаторству, назиданию, но и горечь, негодование по поводу несправедливости общественного устройства («Тень», «Ребячья болтовня», «Садовник и господа»). Разочарование в романтическом понимании искусства как силы, побеждающей страдания и смерть, высказано Андерсеном в сказке «Тетушка зубная боль».

Андерсен как один из создателей жанра литературной сказки обогатил не только датскую, но и мировую литературу. Он расширил мир народной сказки до необъятного поэтического мира, включающего в себя переосмысленные картины реальной действительности и философское осмысление человеческого бытия. Среди его последователей — столь различные по характеру своего творчества писатели второй половины XIX — начала XX в., как О. Уайльд в Англии, С. Топелиус в Финляндии, С. Лагерлеф в Швеции.

Кризис романтических настроений наиболее ярко выразил в своем творчестве Ханс Эгеде Швах (1820–1859). В романе «Фантазеры» (1857) он раскрыл несоответствие романтических идеалов и реальности, выступал против романтической аффектации, развенчивал романтизм как мировоззрение. Его книга начинает реалистический период датской литературы, предшествуя романам «Нильс Люне» Якобсена и «Лишний» Х. Драхмана.

В начале 40‑х годов дебютируют писатели нового поколения — Палудан — Мюллер и Киркегор. Первым значительным произведением Фредерика Палудан — Мюллера (1809–1876) была новелла в стихах «Танцовщица» (1833), проникнутая сознанием бренности человеческого бытия, единственным светлым моментом которого является краткое мгновение страсти. Утонченному эстетическому восприятию Палудан — Мюллера близки традиционные образы героической мифологии; однако писателя интересует не содержание мифа, а его символика. В пьесе «Венера» идеал изображается как единство этического и эстетического, которое открывает путь к высшей духовной жизни. Эта же тема разрабатывается и в драмах «Тифон» и «Свадьба Дриады» (обе — 1844).

В 1841–1848 гг. Палудан — Мюллер создает роман в стихах «Adam Homo», биографию поколения и назидательную поэму одновременно. Герой романа — «гений заурядности», рядовой представитель вида «гомо», предав высокие идеалы своей юности и чистую, возвышенную любовь, делает выбор в пользу общепринятой, эгоистической морали с ее основной заповедью: умей угождать. С этого и начинается его нравственное падение и «путь наверх» по социальной лестнице. Палудан — Мюллер с горечью отмечает, что этот путь Адама Гомо отнюдь не печальное исключение, он типичен для современного буржуазного общества. При вступлении в должность директора Королевского театра Адам произносит речь, в которой цинично заявляет о непригодности идеалов для реальной жизни — их место на сцене. Достигнув вершины успеха, старый лицемер умирает среди бесполезного ему теперь внешнего великолепия с горьким сознанием своего внутреннего убожества.

Сам Палудан — Мюллер тоже не видит возможности осуществления идеала в этом мире, об этом он размышляет в лирических отступлениях. Иронически отмежевываясь от романтизма в прологе, он тем не менее, подобно романтикам, ищет идеальное состояние души в прошлом, в прекрасной стране детства. Своеобразная полемика с пессимистическим мировосприятием «Adam Homo» содержится в позднем автобиографическом романе «История Ивара Люкке» (1866–1873). Внутренняя цельность характера помогает герою, который носит фамилию Счастливый, добиться успеха в жизни, но не за счет других, а благодаря собственным дарованиям. На склоне лет Палудан — Мюллером вновь овладевают пессимистические настроения. Герои его новых драм «Агасфер» и «Каланус», а также последнего стихотворения «Адонис» (1874), разочаровавшись в земных богах, ищут прибежища и утешения в смерти.

Литературное творчество Сёрена Киркегора (1813–1855) с самого начала привлекло внимание современников, отнюдь не благожелательно встретивших его новаторство в жанре философской новеллы — эссе и повести — эссе. Датскому читателю было непонятно отсутствие у Киркегора героев и фабулы, вместо которых ему преподносились философские рассуждения относительно отдельных типов личности, символизирующих философские понятия. Свое мировоззрение С. Киркегор сформулировал в книге «Из записок еще живущего, изданных Киркегором против его воли» (1838). Задуманная вначале как размышление по поводу романа Х. К. Андерсена «Только скрипач», эта книга содержит критику некоторых положений романтической эстетики: Киркегор не разделяет веры в счастье, которое обретает творческий гений, для него счастливый человек — просто жалкий приспособленец.

В диссертации «О понятии иронии» (1841) Киркегор анализирует философию Сократа и произведения немецких романтиков. Понимая иронию немецких романтиков как выражение протеста против косности мещанства, Киркегор тем не менее осуждает «аморализм» Фридриха Шлегеля и безудержность фантазии Тика. Окончательный приговор таков: романтики бегут от действительности, растворяя реальную жизнь в настроениях.

Как самостоятельный, сложившийся художник, Киркегор выступает в книге «Или — или. Фрагмент из жизни, изданный Виктором Эремитой» (1843). Это книга без фабулы, философский диалог. Автор занимает «объективную» позицию, он лишь предлагает выслушать различные, но всегда только относительно истинные суждения персонажей А и Б, представляющих определенные философские и эстетические точки зрения. Записи А, излагающие принципы эстетического мировоззрения, хаотичны и фрагментарны, стиль их нарочито небрежен, ритм энергичен; его краткие высказывания эмоциональны: они и исполнены страдания, и лиричны. Размеренному же и спокойному течению мысли его оппонента, асессора Б, представляющего этическое направление, соответствует аллегорический стиль. Согласно воззрениям Б, жизнь приобретает смысл лишь в свободном акте выбора, когда человек берет на себя ответственность, т. е. в идее долга. Счастливый супруг и примерный отец семейства, он умеет найти поэзию в действительности.

Духовный мир его собеседника — А — отражается в афоризмах «Diapsalmata», из которых складывается образ человека меланхоличного и углубленного в себя, враждебного к окружающим и одновременно страдающего от невозможности наладить контакты с миром. Отсюда и безнадежный пессимизм его суждений: «Лучше быть свинопасом, которого понимают свиньи, чем поэтом, которого не понимают люди». Афоризмы Киркегора, генетически восходящие к афоризмам Г. К. Лихтенберга, глубоко своеобразны по форме и по содержанию. Большинство из них представляют собой скорее «размышления на тему» и критически направлены против мещанства.

Наряду с образом мятущегося А в книге есть и другие типы носителей эстетического отношения к жизни. В статье, посвященной разбору «Дон Жуана» Моцарта, Киркегор выводит тип соблазнителя, наделенного «чувственной гениальностью», редкостной опьяняющей жизненной силой.

Образ исключительного человека, сфера существования которого находится вне этики, стоит в центре новелл — эссе Киркегора «Страх и трепет» и «Повторение». Используя в «Страхе и трепете» библейский сюжет жертвоприношения Авраама, Киркегор утверждает, что существуют ситуации, когда абсолютный долг перед богом позволяет пренебречь общепринятыми этическими нормами. В философской новелле «Повторение», в которой отражены автобиографические моменты, рассказывается о молодом человеке, погруженном в воспоминания о своей возлюбленной. Этический идеал — супружеская жизнь — для него не существует, он лишь надеется на повторение своей любви в иной, религиозной плоскости. По мысли Киркегора, подобный мечтатель и есть та самая необыкновенная поэтическая личность, представляющая собой переходную стадию к «аристократическим религиозным исключениям».

В романе «Стадии жизненного пути» (1845), композиция которого строится по образцу платоновского «Пира», Киркегор еще более углубляется в анализ эстетического и этического типов людей. В первой части «In vino veritas» Киркегор заставляет участников собрания высказывать крайне отрицательные суждения о женщине. Им противопоставляется позиция асессора Вильгельма, горячо защищающего брак. В следующей части «Виновен — не виновен?» рассказывается о страданиях мрачного мечтателя и богоискателя Квидама, отказавшегося от счастья с жизнерадостной молодой девушкой. Втянутый в порочный круг неразрешимых противоречий, из которых он не видит, да и не ищет, выхода, Квидам регистрирует свое состояние в дневнике, то оправдывая, то обвиняя себя. Его записи свидетельствуют о высоком накале чувств, звучат как крик отчаявшейся души.

Киркегоровское понимание личности, нашедшее свое отражение как в художественных произведениях, так и в философских трактатах, основывается на понятии абсолютной свободы индивидуального выбора, достижение которой возможно лишь при максимальном отказе от связей с внешним миром (т. е. от природных и общественных связей). Только такая личность в состоянии принять ответственность за самое себя, что означает — вести «этически — личностное» существование (экзистенцию).

Оторвав от реального содержания такие исходные понятия своей философии, как «свобода», «личность», «выбор», «решение», Киркегор рассматривает их исключительно в философском аспекте: анализируя дилемму «или — или», он не интересуется содержанием проблемы, для него важен лишь сам факт выбора, которому придается метафизическое значение. Акт «абсолютного выбора» наполняется у Киркегора религиозным и мистическим смыслом, а личность обретает себя в боге, на пути к которому она проходит три стадии самопознания: эстетическую, этическую и религиозную. Если «эстетический человек» живет настоящим, то «этический» сознает необходимость задуматься о будущем, а «религиозному человеку» доступно уже ощущение вечности.

При жизни Киркегор считался автором в основном религиозных книг. Однако скандинавские писатели — реалисты второй половины XIX в. ценили Киркегора — философа, выступавшего против романтического приукрашивания жизни. Трансформируясь в произведениях Ибсена (в образе Бранда), Гамсуна, Банга и Стриндберга, идеи Киркегора оказали влияние на умы европейцев еще до того, как в 1900‑х годах появились переводы на немецкий, сделанные теологами: первое собрание сочинений Киркегора на немецком языке выходило с 1909 по 1922 г. Трагическое восприятие Киркегором неустойчивости человеческого существования в современном буржуазном мире находит свое развитие у Кафки, герои которого становятся жертвами враждебного им абсурдного мира. Интерес к философскому и литературному наследию Киркегора пробудился в Европе конца XIX — начала XX в. (Унамуно), в 20–30‑е годы философы — экзистенциалисты (К. Ясперс) объявили его основоположником своей школы.

Автобиографический и бытоописательный роман также представлен в датской прозе первой половины XIX в. В 1835 г. вышла анонимно книга «Жизнь моего брата. Рассказ Иоханнеса Харринга», привлекшая всеобщее внимание своими натуралистическими описаниями быта городской богемы. Ее автор Карл Баггер (1807–1846) был довольно популярным лирическим поэтом, в его «поэзии улиц» звучат мотивы свободомыслия, отголоски революционных настроений.

Шаг на пути к реалистическому роману был сделан Мейром Ароном Гольдшмидтом (1819–1887), редактором «Корсара» (1840–1855), наиболее яркого критического, политически оппозиционного журнала того времени, уделявшего много внимания вопросам культуры и литературы. В романе «Еврей» (1845) писатель осуждает проявление национализма, ограниченности и религиозных предрассудков, оказывающих пагубное влияние на развитие личности. Главный герой Якоб Бендиксен напоминает романтических героев немецких писателей, а также обнаруживает типологическое сходство с героем романа Андерсена «Только скрипач». Но для Гольдшмидта, современника Палудан — Мюллера и Киркегора, характерно ироническое отношение к романтическому герою. Якоб умирает глубоко несчастным. «Когда — то он верил в вечную поэзию и в вечную жизнь», — заключает свой роман автор.

Около полувека господствовал романтизм в датской литературе. Наиболее талантливые его представители пробуждали и формировали национальное сознание, воспитывали народ в духе патриотизма. Но значение датской литературы первой половины XIX в. далеко выходит за национальные рамки: Эленшлегер и его школа дали мощный толчок развитию литератур соседних Скандинавских стран. Датская литература выдвигает писателя мирового значения — Х. К. Андерсена, которому принадлежат выдающиеся достижения в жанре литературной сказки. Значение литературных и философских трудов другого выдающегося прозаика и философа — Сёрена Киркегора, отобразивших кризис индивидуалистического сознания и предвосхитивших проблематику экзистенциалистской литературы, было по достоинству оценено лишь писателями и мыслителями XX столетия.

Исландская литература

Д. К. Хачатурян

XIX век, в частности его первая половина, — особая страница в истории исландской литературы. В этот период возрождается исландская литература и культура, тесно связанные с политической борьбой за автономию Исландии.

Переломным моментом в истории литературы был выход в Копенгагене журнала «Фъольнир» (1835–1847), вокруг которого сплотилась группа видных исландских деятелей науки и литературы: поэт Йоунас Халльгримссон, теолог Томас Сэмундссон, лингвист Конрад Гислассон, юрист Брюнъольфур Петурссон.

Романтики резко выступили против всякой зависимости — политической, экономической, культурной и языковой, они отстаивали свободу как основу жизни народа, как источник его развития. В призывах романтиков содержалась неподдельная вера в талантливость своего народа, способного и в настоящем, и в будущем создавать самобытную культуру.

Во вступительной статье к первому номеру журнала Т. Сэмундссон призвал поэтов «отдать все силы самоотверженному служению общественному благу», «выражать в своих песнях национальные интересы», «нести свои идеалы в широкие народные массы». «Книга путешествий» Э. Олафссона и Б. Паульссона была воспринята романтиками как образец подлинно гражданского произведения.

Тема нации, ее пробуждения и грядущей свободы — ведущая в поэзии крупнейшего исландского романтика Й. Халльгримссона (1807–1845). В стихотворении «Исландия» поэт восхищается красотой своей родины, славными деяниями предков, гордится тем, что героический дух викингов, воспетых еще в сагах, жив в народе. Первостепенную задачу литературы поэт видит в том, чтобы «оживлять в душах людей вечные идеи справедливого и прекрасного». Примером настоящему должно служить прошлое. Стихотворение «Исландия», подобно знаменитым «Золотым рогам» Эленшлегера, стало программным для исландского романтизма.

Лирическая поэзия Й. Халльгримссона свободна от тяжеловесных и архаичных рифм. Строй его стихов легок, ритмика весьма подвижна и разнообразна, что придает их звучанию особую музыкальность. Благодаря своей безыскусственной простоте, глубине и богатству чувства песни поэта и поныне пользуются большой популярностью среди исландцев.

К темам поэта — гражданина и борца за единство нации обращались и Сигурдур Брейдъёрд (1798–1846), автор замечательных лирических стихов, принесших ему репутацию исландского Бернса, и сатирик Хьяльмар Йонссон (Болу — Хяульмар, 1796–1887). Их поэтическое творчество связано с традициями и поэтикой исландских рим (стихотворных повествовательных произведений), по своему тону приближающихся к средневековой балладе. Поэтов объединяет романтическое отношение к жизни и к личности.

Используя строй традиционных рим, поэты воссоздают мир седой старины, размышляют об исторических судьбах своего народа. В длинных вереницах богатых созвучиями строф, в сочетаниях необычных слов и метафор предстает волшебный мир героических подвигов и невероятных похождений легендарных героев.

Брейдъёрд и Йонссон великолепно владели конечной и внутренней рифмой, аллитерацией. Однако язык их произведений сложен и условен. Й. Халльгримссон с позиций высокого искусства осуждал их поэзию как якобы бессодержательное и безвкусное «рифмачество».

Борцом за национальную свободу, пророком был крупный поэт — романтик Бъярни Тораренсен (1786–1841), автор патриотического стихотворения «Воспоминания об Исландии», ставшего национальным гимном. Последователь идей Хенрика Стеффенса, Б. Тораренсен ратовал за раскрытие в искусстве многогранности человеческой личности и ее неповторимой индивидуальности. Для его поэзии характерны не только гражданский пафос, но и глубокая лиричность.

Слияние и переплетение мотивов гражданских и любовных наглядно проявилось в одном из лучших стихотворений Б. Тораренсена «Песнь о Сугрун», в котором поэт мастерски передает сложную гамму человеческих переживаний, чувство любви и боли. Умело используя многообразие языка древнеисландской поэзии, Тораренсен смело переплавляет его ритмически, упрощая присущую скальдической поэзии пышность кеннингов и одновременно вводя новые неожиданные словообразования и словосочетания, добивается удивительной звучности строф в стихе.

Художественная проза завоевала в Исландии свое место гороздо позднее, чем лирика. Первым исландским романом было произведение Йоуна Тороддсена (1818–1868) «Юноша и девушка», появившееся в 1850 г. В нем заметно влияние сентиментально — бытоописательных повестей из крестьянской жизни немецкого писателя Бертольда Ауэрбаха.

Значение исландской романтической литературы первой половины XIX в. велико. Она тесно связана с борьбой за национальное самоутверждение и национальную культуру. Опираясь на достижения древнеисландской литературы, поэты этого периода создают высокохудожественные произведения на национальные темы.

Норвежская литература

Л. Г. Григорьева

Начало XIX в. для Норвегии — время больших перемен: в 1814 г. в Эйдсволле была провозглашена независимость страны от Дании и принята новая конституция. Однако летом того же года Швеция напала на Норвегию. Была заключена шведско — норвежская уния, просуществовавшая до 1905 г.

Первая половина XIX в., вплоть до 60‑х годов, — период перехода от общей шведско — датской к собственно норвежской литературе, становление которой происходит на фоне движения за самостоятельность норвежского государства. Поскольку для норвежцев важно было прежде всего осознание себя как нации, народа с собственной историей, культурой и языком, быстро развиваются новые жанры — исторический роман, политическая поэзия, отстаивающие и пропагандирующие идею независимости, способствовавшие пробуждению национального самосознания.

Воодушевленные патриотическими чувствами, норвежцы поэты и ученые оставляют Копенгаген и возвращаются на родину. Философ и политический деятель Нильс Трешов, писатель Энвольд Фальсен, поэт Мозер Саген, так же как и литераторы старшего поколения — Ю. Н. Брун, К. Фриман, Е. Цейтлиц, Ю. Рейн, писавшие в традиции французского классицизма, стремятся заявить о себе в полный голос на родной почве. Они издают сборник «Север. Поэтический новогодний подарок 1815 года», куда вошли стихи поэтов старшего и молодого поколения, доказавших, «что и среди норвежских скал могут расцветать цветы». В предисловии ко второму сборнику — «Север. 1816» молодой поэт К. Н. Швах подчеркивал патриотическую направленность издания. К требованию литературы конца XVIII в. — пробуждая радость, способствовать совершенствованию ума — присоединяются новые: формировать национальное самосознание, участвовать в подъеме норвежской культуры.

Наиболее ярко все эти тенденции проявились в творчестве Хенрика Арнольда Вергеланна (1808–1845). Впервые как о поэте большого дарования о нем заговорили после опубликования «Оды к норвежской свободе» (1826), в которой он продолжал традицию политической «поэзии 1814 года». Центральное место в первом сборнике стихотворений Вергеланна, вышедшем в 1829 г., занимает образ его возлюбленной Стеллы — воплощение высокого идеала добра и красоты. Уже в этом стихотворном цикле ярко проявилась склонность Вергеланна к космическим обобщениям, романтически приподнятым образам. Поэту принадлежит все — пространство и время, небо и земля, он — истинный пророк и пастырь народа. Исторический оптимизм Вергеланна проявляется в трактовке предназначения человека: человек создан свободным и сильным, наделенным гением созидания, он сам творец своей судьбы. Поэтический мир Вергеланна необъятен: мифы, средние века, Библия, Восток, универсум. Нарисованные им картины хаотичны и неясны, но расплывчатость эта — от избытка воображения. Для поэта природа — это космос, вместилище символических мировых сил, но не холодный и не враждебный всему земному.

В поэме «Творение, человек и Мессия» (1830), продолжающей традиции «Потерянного рая» Мильтона, «Мессиды» Клопштока, «Адама и Евы» Эвальда, Вергеланн пытается осмыслить мироздание, природу и историю человечества, создать «всеобщий эпос». Содержащиеся в поэме выступления против тирании и нападки на современную религию восходят к идеям французских просветителей, но они облечены в романтическую форму.

В первой части поэмы — «Творение» — дух плодородия Каяхель в противовес духу зла Абаддону провозглашает идеал человека, который должен настроить свое сердце в унисон с «арфой творчества», ведь красота и доброта — неотъемлемые качества его натуры, и человек должен осознать свое высокое предначертание: «Помни, — ты — больше чем прах! Солнце указывает путь к твоему дому, мерцающие звезды — листва твоей родины. Помни!» Во второй части поэмы — «Человек» — изображается трудная история развития общества. Поэт рисует мрачную картину мира, где правят короли и религия, где вольность попирают тираны, а истину извращают лжецы. Но свет надежды не гаснет в душах людей — стремление к свободе вдохновляет республиканцев. В третьей части — «Мессия» — поэт развивает свое представление о мире как воплощении божественной идеи, переосмысляя христианское учение в духе «религии разума». В его требовании «правды, свободы и любви» просматривается параллель лозунгу «Свобода, равенство, братство». Поэма заканчивается утопической картиной торжества справедливости. В редакции 1844 г. Вергеланн конкретизирует свои представления: в прекрасном будущем человечества исчезнет бедность, падут деспотические монархии, церковь будет отделена от государства, люди всех рас, мужчины и женщины станут равноправными. Освободятся от угнетения народы России и Азии. Прекратятся войны, и мысль человека будет направлена на благо мирного труда.

В стихотворениях и политических трактатах 30‑х годов Вергеланн призывал соотечественников брать пример с поколения отцов, провозгласивших независимость страны. Он восхищался героизмом народов, отстаивающих свою свободу, — героизмом поляков («Цезарь», 1831), ирландцев («Жалоба арфы Эрина»), испанцев (цикл «Испанцы, 1833»), индийцев («Холера в Индии»). Вергеланн воспевает вождей освободительного движения и поэтов — революционеров: Боливара, Костюшко, Руже де Лиля, О’Коннела, Байрона.

Поэт не мог оставаться равнодушным к тому, что современная ему литература была достоянием лишь ограниченного круга культурной элиты. В 1832–1833 гг. он пишет «Народные песни», патриотические по духу, простые, доступные по содержанию.

Свою драматургию Вергеланн также сделал оружием в политических и культурных дебатах: его фарс «Арлекин — виртуоз» (1830) представлял собой сатиру на преклоняющихся перед всем иностранным, в особенности перед датским языком и искусством. Спор между «патриотами» (партия приверженцев Вергеланна) и их противниками «даноманами» велся вокруг такой важной проблемы, как самостоятельное развитие национальной культуры. Эта полемика тесно связана и со взглядами на сущность и задачи поэзии. К числу наиболее непримиримых противников Вергеланна принадлежал друг его юности, поэт — лирик Вельхавен, который был убежден, что Норвегия не может и не должна разрывать культурный союз с Данией. Вельхавен поддерживал Л. Хейберга, выступавшего против «романтической бесформенности» и произвольности, солидаризировался с его требованием ясности, соблюдения границ жанров. Понимая поэзию как выражение прекрасной гармонии, Вельхавен те же требования предъявлял и Вергеланну, он искал в нем нового Эвальда, а нашел «дикого апостола» («К Хенрику Вергеланну», 1830). Так же как и Вергеланн, он мечтал о национальном искусстве и норвежском театре, но считал, что их время еще не настало. Вергеланна и Вельхавена роднил интерес к отечественной и скандинавской истории, оба они видели глубокую связь между «временем саг» и крестьянской культурой, но выводы из этого делали неодинаковые. Вергеланн предлагал воспитывать народ на исторических примерах, просвещать крестьянство, пробуждать его политическую активность, в то время как взгляды Вельхавена не выходили за рамки отвлеченно — романтического любования не испорченными цивилизацией детьми природы. Оба поэта были либералами, однако понимание свободы у них было различное: создание общества свободных людей предполагало у Вергеланна претворение в жизнь положений конституции 1814 г. и развитие их путем демократических реформ; для Вельхавена же свобода была делом сугубо индивидуальным. Все эти вопросы, конечно, не могли быть разрешены в дискуссии двух партий, для этого потребовались еще многие десятилетия исторического развития, но сама их постановка была необходимой. Страстная проповедь Вергеланна, так же как и критика Вельхавена, побуждала к действию, формировала духовную жизнь страны.

В конце 30–40‑х годов Вергеланн пишет полемически заостренные фарсы, предметом насмешек в которых являются косность и невежество, сдерживающие развитие норвежской государственности («Конституционалист», «Морские кадеты сходят на берег» и др.). Среди сатирических пьес Вергеланна есть и целиком посвященные литературной проблематике — «О вкусах не спорят» (1832) и «Попугай» (1835). В последней под псевдонимами выведены посетивший Норвегию Эленшлегер и его восторженный почитатель Вельхавен, произносящий заумные речи на эстетические темы.

В фарсах Вергеланн охотно применял арлекинаду, переносил действие в фантастические страны, например Терранова в «Последних умниках» (1835) — прозрачный намек на Норвегию 30‑х годов. Вергеланн считал, что фарс наилучшим образом подходит для критического отображения событий современности. Злободневная пьеса «Норвегия в 1830 и 1836 году», а также фарсы «Путешествие в Стокгольм» и «Путешествие в Стокгольм II» посвящены дискуссии об унии со Швецией — наиболее актуальному вопросу для норвежцев.

Лучшей пьесой Вергеланна современники признавали «Детоубийцу» (1935), раскрывающую в сюжете из французского средневековья основную тему творчества писателя — страдания народа под гнетом богачей. Драматургические опыты Вергеланна включают в себя и национально — историческую драму «Хижина, или Отъезд Кристиана II из Норвегии», в основу которой легли события 1582 г. — конфликт между датской королевской властью и норвежским крестьянством.

Вергеланн размышляет о сущности романтического искусства, о праве художника на фантазию (стихотворение «Букет Яна ван Гейсума», 1840). В работе «История норвежской Конституции» (1841–1843) прослеживается развитие идеи норвежской государственности в период датского владычества.

Расширяя сферу своей деятельности, Вергеланн приступил к изданию газеты «Фор арбайдерклассен» («Для рабочего класса», 1839–1845), обращенную к беднейшим слоям городского населения. Он первым ввел рабочую тему в норвежскую литературу: в его творчестве появляется образ большого города, разделенного на буржуазные кварталы и пролетарские окраины («Жалоба предместий на Кристианию»). Песни Вергеланна для рабочих, ремесленников, моряков стали поистине народными, вошли в школьные хрестоматии.

Среди прозаических произведений Вергеланна особое место занимают написанные им в 1843 г. биографии деятелей норвежской культуры (известного скрипача и композитора Уле Булля, выдающегося норвежского художника Ю. К. Даля и др.), творчество которых носило глубоко национальный характер. Вергеланн не уставал повторять, что именно народ рождает гениев, и помощь им является важной задачей государства. Последним произведением уже тяжело больного поэта стал роман в стихах «Английский лоцман» (1844), рассказывающий историю простого, мужественного человека, борца против работорговли, трагическую роль в судьбе которого сыграло столкновение с аморализмом высших классов.

Стихотворение «Следуй призванию!» стало поэтическим завещанием Вергеланна потомкам. «Мир еще помолодеет!» — восклицает поэт и выражает уверенность, что борцов за народное благо всегда ждет победа.

После смерти Вергеланна его имя не было забыто. Друзья — литераторы издали собрание его сочинений (1852–1857), а в 1866 г. вышла первая книга о нем. Влияние Вергеланна красной нитью проходит от Бьёрнсона и Ибсена к Сивле, Нурдалю Григу и другим поэтам первой половины XX в. Когда в стране обострялась политическая борьба, демократические силы поднимали «знамя Вергеланна», его стихи были подхвачены патриотической поэзией норвежского Сопротивления 1940–1945 гг.

Господствующее литературное направление в норвежской литературе 40–50‑х годов принято называть «национальным романтизмом». Программным для целого поколения художников стало стихотворение Вельхавена «В знак признательности обществу искусств» (1836). «В горах живет наше искусство, наша поэзия, которая еще дремлет в земных глубинах. Мы видим лишь взмах ее крыльев в сагах и мелодиях долин». За этими строками стояли уже первые значительные достижения норвежской культуры — Вельхавена вдохновил один из прекрасных норвежских пейзажей художника Ю. К. Даля.

В поэтическом наследии Юхана Себастиана Каммермейера Вельхавена (1807–1873) видное место занимает цикл «Сумерки Норвегии» (1834), в котором поэт дает критическую оценку своего времени. Косвенная полемика Вельхавена с «героями фразы» символически выражена в стихах на античные или библейские мотивы (сб. «Стихи», 1838). В «Сизифе», «Голиафе», «Главке» он создал яркие образы героев, потерпевших поражение в борьбе с равнодушием окружающих, в «Немезиде» воспел личность, способную обрести силы в трудную минуту жизни.

В тематике сборников «Новые стихи» (1844), «Полсотни стихотворений» (1847) тесно переплетаются два мотива — меланхолические воспоминания об утраченном счастье любви и радостное сознание своей причастности к великому делу открытия сокровищ национальной культуры. Вельхавену принадлежат романсы на темы преданий, легенд и саг. Он облагораживает порой грубоватые создания народной фантазии, делает их гармоничными, изящными в стиле романтической баллады. Стих Вельхавена отличается особой напевностью и мягким лирическим настроением. Для Вельхавена природа скорее повод для размышлений, а поэзия — способ выражения внутреннего мира, настроения. Стихотворения Вельхавена стали классическими образцами норвежской поэзии.

Норвежская природа — основная тема в лирике другого крупного «национального романтика» Йёргена Ингебретсена Му (1813–1882). В суете залов и городской сутолоке он тоскует по простой и бесхитростной жизни в горах («Поездка на сэтер»), в шуме людских голосов ему слышится шелест листьев в рощах. Эта тема присутствует у него постоянно, его описания просты и правдивы, поэт не только пишет о детстве, но и сохраняет присущую ребенку свежесть восприятия. Его стих тесно связан с живописью, он способен вдохновляться картиной так же, как и самой действительностью.

Спокойному эпическому дарованию Андреаса Мунка (1811–1884), поэта круга Вельхавена, соответствовало требование простоты формы и содержания, выдвигаемое «национальными романтиками». Хотя Мунк и не принимал участия в политических дискуссиях, патриотическая лирика занимает у него значительное место. Мунка не удовлетворяет абстрактный призыв любить родину. Ни «дикая роскошь природы», ни отзвуки древних песен не волнуют его сердца. «Все великое, но не мое!» — восклицает он. Его герой — это крестьянин — труженик, свободолюбивый покоритель ледяных пустынь. Национальное начало наиболее ярко выступает в балладных циклах («Свадебный поезд королевской дочери», «Свадьба в Хардангере») и в его пьесах на исторические темы («Юность короля Сверре», 1837; «Вечер на Гиске», 1855; «Герцог Скуле», 1864).

Среди прозаиков, пожалуй, лишь Бернхард Херре (1812–1849) создал яркие картины норвежской природы. В своих меланхолических зарисовках «Воспоминания охотника» (1849) он близок к поэтам — романтикам, описания природы выражают элегические настроения.

В русле борьбы за национальную норвежскую культуру лежит и патриотическое стремление создать норвежскую драматургию: историческую драму, зингшпиль и свой, столь популярный в скандинавских странах, водевиль. Начало этому было положено «Горной сказкой» (1824) Хенрика Анкера Бьеррегора (1792–1842), музыку к которой написал норвежский композитор Вольдемар Тране. Поставленная в 1857 г. на сцене Норвежского театра в Кристиании, она пользовалась долгим и заслуженным успехом. Автор показывает жизнь крестьян с позиций романтиков — в единении с природой, в идеализированной простоте. «Национальный колорит» достигался удачным применением музыкальных и танцевальных фольклорных элементов. Хотя «Горная сказка» и не отличалась еще глубиной проникновения в народную стихию, она была, по словам композитора Грига, «первой ласточкой весны норвежской музыки». На многие годы «Горная сказка» стала своеобразным эталоном изображения норвежской природы и народной жизни.

«Национальные романтики» создавали норвежский театр, хотя удачные пьесы с оригинальными современными сюжетами были еще в то время редкостью. Обращением к норвежской тематике исчерпывались достоинства большинства из них, например «Обители Хульдры» П. А. Енсена. Более значительными были исторические драмы А. Мунка, Х. А. Бьеррегора, Н. Бруна, Ю. Рейна. В них писателям чаще, чем в пьесах из народной жизни, удавалось найти верный тип и плодотворные принципы композиции; основной конфликт вырастал из столкновения характеров, раскрывающихся в сложных, критических ситуациях. Для этих пьес характерно максимальное приближение к действительности или реконструированной исторической эпохе, отказ от «величественных героев с возвышенными чувствами» (Ибсен). Принципы, заложенные в норвежской романтической драме 40–50‑х годов, ярко воплотили в своем творчестве Ибсен и Бьёрнсон.

У истоков новой норвежской прозы стоял Мауритц Кристофер Хансен (1794–1842). Наиболее известен его исторический роман «Отар Бретанский» (1819), в котором заметно влияние В. Скотта. Хансен обращался к современности в новелле «Рожок», рассказывающей о жизни крестьян, которую автор стремился изображать «в строгом соответствии с фактами». Однако более глубокий анализ общественных отношений в деревне дан в новеллах Вергеланна «Зарисовки черным мелом» и «Фигуры».

Формированию нового взгляда на цели и задачи национального искусства способствовали труды историков и фольклористов. К. Асбьёрнсен и Й. Му создали свой сказочный стиль. Их работы, а также сборники сказок Софуса Бугге, Ланнстада нашли живой отклик не только у читателей, многие норвежские писатели, художники и композиторы последующих поколений черпали оттуда свои сюжеты. Обращение к фольклорной традиции отразилось в литературе (баллады Вельхавена, историческая драма), в музыке (исполнительское мастерство и композиции Уле Буля, Хьерульфа и Грига) и в живописи (пейзажи Фернлея, картины Каппелена, жанровые сцены Тидемана и Гуде). Фольклорная школа не прошла бесследно и для поэтов; они стали чаще употреблять норвежские слова и выражения, бытующие в устной речи. Начинается процесс формирования литературного языка, который в XX в. уже по праву будет называться норвежским.

Х. Вергеланн в работе «О реформе норвежского языка» (1830) подчеркивал, что эта проблема является важной и неотъемлемой частью борьбы за независимость страны. Если для «национальных романтиков» установление факта родства диалектов (особенно западнонорвежских) с языком саг было достаточным для того, чтобы заявить о «возрождении языка древних песен», то лингвист Иван Андреас Осен (1813–1896) понимал проблему гораздо глубже — ведь древний язык уже вышел из употребления, а живые областные диалекты не были письменными. Эти противоречия решил устранить Осен в работе «Попытка лансмола в Норвегии» (1853), он создал язык, построенный на диалектной лексике с применением старых форм. Результаты изучения и сопоставления диалектов изложены в его основополагающих трудах «Грамматика норвежского языка» (1848) и «Словарь норвежского народного языка» (1850).

Продолжая совершенствование лансмола, Осен перевел со шведского «Сагу о Фритьофе» и сам писал на новом языке стихи, как бы перекидывая мост от народной поэзии к художественной литературе (сборник «Симра», 1863). Его опыты были продолжены затем в шестидесятых годах талантливым поэтом Осмундом Винье.

Романтизм обогатил норвежскую литературу понятием индивидуального, требованием свободы фантазии, раскрепощенности художника. Палитра чувств лирического героя стала богаче оттенками и полутонами. Ценным и плодотворным было обращение к национальному: поэзия подражает простоте и безыскусственности народной речи. Молодую норвежскую литературу отличал горячий интерес к событиям современности как в своей стране, так и за рубежом.

Ведущие литературные жанры этого периода — поэма, лирика и драма. Можно говорить и о зарождении норвежского романа и рассказа, хотя время наивысших достижений здесь еще впереди.

Шведская литература

Л. Г. Григорьева

В XIX столетие шведская литература вступила под знаком академического классицизма, признанными авторитетами которого были Карл Густаф Леопольд, Анна Мария Ленгрен и Франс Микаэль Франсен. Начав свой творческий путь в условиях сурового политического гнета, молодое поколение прислушивалось к новым европейским веяниям. Среди учеников профессора Беньямина Хейера, читавшего в Уппсальском университете лекции по философии Канта, Фихте и Шеллинга, были те, кто вскоре смело выступили с идеей реформы шведской литературы: поэты Аттербум и Гейер, теоретики Хаммаршельд и Пальмблад.

Новая литература формировалась в среде, непохожей на густавианскую, из столицы она переместилась в небольшие университетские города, их специфика наложила свой отпечаток на первые десятилетия шведского романтизма, развивавшегося в относительно малочисленных, но разнообразных по составу кружках и обществах, включавших в себя поэтов, критиков, профессоров, деятелей искусства. Первые шведские романтики склонялись к традиционному, но не догматическому христианству.

Движение молодых поэтов возглавил Пер Даниэль Амадеус Аттербум (1790–1855). Вместе с представителями романтической критики и эстетики Л. Хаммаршельдом и К. Ю. Ливийном они организовали литературное общество, названное впоследствии «Союзом Авроры», и сформулировали задачу нового направления. Опираясь на греческие и немецкие образцы, они намеревались «вначале облагородить и развить свои силы для того, чтобы активно противоборствовать дурному вкусу, стать по крайней мере лучом света в шведской литературе».

«Заря литературы нового времени» началась с издания в Уппсале журнала «Фосфорос» («Светоч», 1810–1813), на ярко — алой обложке которого был изображен Орфей, воспевающий восходящее светило новой поэзии. Литераторов, объединившихся вокруг журнала, называли «фосфористами». В октавах «Пролога», напечатанного в первом номере, Аттербум излагает свою программу, основываясь на идеях Шеллинга. Вместе с Аттербумом В. Ф. Пальмблад возглавил борьбу за утверждение романтизма, продолжая в «Фосфоросе», а затем в «Свенск литтературтидскрифт» («Шведская литературная газета») критику ограничений, накладываемых жесткими классицистическими нормами на развитие литературного творчества. Л. Хаммаршельд издавал также направленный против клессицистов сатирический листок «Полифем» (1809–1812). «Академики» — классицисты группировались вокруг издаваемого П. А. Валлмарком «Журнала для литературы и театра», в котором печатались статьи одного из столпов позднего классицизма Леопольда. Не довольствуясь журнальными выступлениями, «фосфористы» обострили спор между старой и новой школами в сатире «Бессонные ночи Маркалла» (1820–1821), большом комическом эпосе в двух частях, в персонажах которого легко узнавались Маркалл — Валлмарк, Леопольд, Валлин, а также Тегнер, который хотя и не принадлежал к их лагерю, но открыто выражал недовольство подчас слишком резким тоном романтической критики.

Полемику с классицистами «фосфористы» продолжили в ежегоднике «Поэтический календарь», где впервые был опубликован стихотворный цикл Аттербума «Цветы» (1812). В образных зарисовках — «Гиацинт», «Роза», «Подсолнечник», «Лилия» — поэт пытается осмыслить «философский характер» цветка, рассказать «языком цветов» о различных человеческих темпераментах: так, например, солнцелюбивый подсолнух олицетворяет натуру энергичную, неудержимо стремящуюся к земным радостям.

В «Поэтическом календаре» Аттербум поместил также отрывки из оставшейся неоконченной сказочной пьесы «Синяя птица» (1814), в которой часто обращается к романтической символике. Действие ее разворачивается в любимом романтиками средневековье, элементы европейской культуры причудливо смешаны в ней с волшебными, сказочными, взятыми из родного скандинавского мифа.

В 20‑е годы, после посещения Германии и Италии, Аттербум создает свое наиболее значительное произведение — волшебную пьесу «Остров блаженства» (I и II, 1824–1827), которая представляет собой сложную переработку фольклорных сказочных мотивов. Не предназначавшаяся для сцены, она была, по определению самого автора, «драматически диалогизированным повествованием с лирическими сценами». Аттербум в романтическом плане переосмысляет сказку о герое, попадающем в заколдованное царство: конунг Астольф стремится к «вечнозеленому острову поэзии», госпожа которого Фелиция одаривает мечтателя вечной молодостью. Любовь Астольфа и Фелиции, выражающая возвышенный эстетический идеал жизни, непрочна. Астольф возвращается к людям, но не может остаться с ними, ибо его королевство стало республикой, а политический либерализм, считал Аттербум, несовместим с царством прекрасного. Согласно воззрениям Аттербума — христианина, искусство, забывшее свое божественное происхождение, неминуемо должно прийти в упадок. Спасает его лишь соединение красоты с благочестием. В «Острове блаженства» Аттербум обогатил образ лирического героя, а шведский стих — новыми поэтическими размерами.

Велики заслуги Аттербума в литературоведении: в его шеститомном собрании биографий «Шведские пророки и скальды» (1841–1855) содержатся литературные портреты шведских писателей от Стьернхьельма до Ленгрен.

К уппсальскому кругу поэтов принадлежал также Юхан Стагнелиус (1793–1823). Уже в самом начале своего творческого пути он наряду с традиционными, идущими еще от XVIII в. классицистическими одами пишет баллады и песни в «национальном духе», созданные под влиянием «Голосов народов в их песнях» Гердера. Заинтересовавшись северной стариной и фольклором, Стагнелиус обращается к опыту Эленшлегера и пишет по образцу античной трагедии драмы из древнескандинавской истории «Сигурд Ринг» и «Висбур». Особенно привлекает Стагнелиуса история христианства; к 1817 г. относится его эпическая поэма «Владимир Великий», рассказывающая о крещении Руси, прославляющая царя Александра I и политику Священного союза. Основным произведением поэта стал его сборник религиозно — философской поэзии «Лилии Сарона» (ч. I–III, 1821). Мотивы презрения к мирской жизни, меланхолия, экзальтация, аскетические настроения — ведущие в драме «Мученики», вошедшей в этот сборник. Драма «Вакханки, или Фантазмы» (1822) — последнее произведение Стагнелиуса, приближающееся по форме к опере или оратории, написана по образцу античной трагедии. Ее герой — платонический мистик Орфей — предчувствует появление Христа. Однако мифологическая канва сюжета сохраняется — Орфей погибает от рук почитателей Диониса.

Если «фосфористы» были чисто литературным обществом, то писатели национального крыла шведского романтизма группировались вокруг организованного в 1811 г. «Готского союза» — объединения историков, филологов, археологов и просто любителей старины; они ставили перед собой задачу изучения прошлого страны и древнескандинавского литературного наследия. Члены этого союза во многом опирались на труды выдающегося деятеля шведского Просвещения Улофа Далина, создававшего в своих произведениях идеальные образы языческих предков скандинавов — деятельных, сильных, мужественных и, подобно «естественному человеку» Руссо, добродетельных. Далину также принадлежит интерпретация мифологии древних скандинавов в духе Просвещения. Хотя энтузиазм членов «Готского союза» и принимал подчас наивную форму, но в его программе содержалась важная мысль — дать шведской историографии, литературе и искусству национальное направление. Союз привлекал в свои ряды и художников, устраивал выставки картин на тему из северной мифологии, чем немало способствовал формированию шведской живописи и скульптуры.

Печатным органом союза стал журнал «Идуна» (1811–1824, 1845), в основу его программы была положена «высокая патриотическая идея — оживить памятники Севера» (Тегнер). В журнале наряду с научными исследованиями печатались и произведения современных поэтов (первые песни «Саги о Фритьофе» Тегнера, стихотворения Гейера, Никандера, Бескова, Афцелиуса, Аттербума).

Один из основателей союза, Пер Линг (1776–1839), пропагандировал у себя на родине творчество Эленшлегера, изучал «Эдду» и скандинавскую мифологию. В поэме «Гюльфе» (1814) аллегорически изображаются события современности. Ратуя за «северную романтическую поэзию», Линг стремился воплотить национальную идею в художественные образы, создать обобщенную картину скандинавской мифологии в романтическом духе. Так возникли содержащие отдельные удачные песни эпические поэмы «Асы» (1816–1833) и «Тирфинг». Вдохновленный примером Эленшлегера, Линг создал в 20‑е годы цикл пьес из национальной истории от периода язычества до Реформации. Линг — теоретик, преподаватель Лундского университета, оказал значительное влияние на молодого Тегнера.

Активным деятелем союза был историк Эрик Густаф Гейер (1783–1847). Еще до начала издания «Идуны» он писал стихи на темы из национальной истории, а в 1813 г. создает трактат «О силе воображения», ставший манифестом шведского романтизма. В нем Гейер утверждал, что воображение — основное условие формирования личности, а гениальность есть высшее проявление воображения. Гейер высказывает мысль о том, что личность формируют движения души и чувства. Он утверждает, что жизнь — это свободное искусство, и вслед за Руссо провозглашает свободу основным принципом воспитания, высшей целью которого он считал сильного и мужественного человека, патриота, отдающего свои силы служению обществу.

Этот идеал Гейер воплощает в стихотворении «Родина мужей», напечатанном в первом номере «Идуны». Древний Север как бы противопоставляется здесь буржуазной Швеции XIX в., действительность которой не способствовала развитию личности в героическом плане, как оно мыслилось романтиками. Своеобразная, грозная красота богатырских характеров наиболее ярко проявляется в переломные моменты — Гейер, как и Эленшлегер, ставит проблему ломки жизненного уклада, смены религий и мировоззрений в эпоху борьбы отмирающего язычества и побеждающего христианства. Он создает собирательные образы Последнего Скальда, с величавым достоинством взирающего на закат своего мира, но не изменившего своим убеждениям, и Викинга, чей неукротимый дух борца со стихиями привлекателен своей первобытной силой. Но не они, а Свободный Крестьянин является воплощением идеала Гейера. Человек, сеющий хлеб на своей земле и защищающий эту землю, — основа основ жизни нации.

Сотрудничая с большим знатоком и собирателем фольклора А. А. Афцелиусом, Гейер возрождает традиции народной песни в «литературной» поэзии, пишет баллады. Стремление выявить выразительность стиха, слить его звучание с мелодией побеждает в лирике Гейера 30‑х годов. В стихотворениях Гейера преобладают зарисовки родной природы, элегические настроения («Вечер», «На море», «Речь и молчание», «Моя музыка»). Суета утомительной городской жизни противопоставляется величественной, проникнутой торжественным молчанием красоте природы («Салон и лес», «Ночное небо», «Слова старого гимна»).

Романтическое понимание народного характера проявилось также и в наиболее значительном научном труде Гейера, ставшем учебником для поколений деятелей шведской культуры — «Истории шведского народа» (1832–1836). Одной из последних его работ был том «Воспоминаний» (1834), где, описывая детские годы, автор уделяет большое внимание фактам, различным подробностям повседневных событий.

В творчестве Эсайи Тегнера (1782–1846) шведский романтизм достигает своего расцвета. На становление Тегнера — поэта оказали влияние английские поэты Мильтон и Макферсон. В меланхолической юношеской лирике Тегнера заметен след сентиментального Лиднера с его «монастырской романтикой» и эленшлегеровской исторической драмы. Национальное признание пришло к Тегнеру с созданием патриотической поэмы «Военная песнь ополчения» (1808). После сближения с деятелями «Готского союза» начинается наиболее плодотворный период его творчества. Увлечение мифологией сказалось в стихотворении «Время Асов», где он еще только нащупывал возможность использования древнескандинавской метрики и лексики в современной поэзии. Вместе с тем он выступал против идеализации старины. Так, в стихотворении «Корабль богов» мифологический «Скидбладнер» символизирует не безвозвратно ушедшее прошлое древней поэзии, а устремленность творческой мысли в будущее.

Свое представление об искусстве как наиболее высокой форме идеального бытия Тегнер развил в стихотворении «Перелетные птицы», где высказал взгляды, близкие кругу Аттербума. Но, признавая необходимость борьбы «фосфористов» за новую литературу против академической школы, Тегнер тем не менее осуждал их за «германизацию», т. е. теоретизирование, склонность к туманному, завуалированному выражению мысли. Основные пункты своей эстетической программы — требование ясности изложения, выразительности и гармонии — поэт формулирует в «Эпилоге» (1820). Его представлению о сущности бытия, о мире и природе («Огонь», «Песнь солнцу») присуща идея преемственности явлений в вечном круговороте жизни во вселенной. Он чувствует свою неразрывную связь со всем человечеством, которому раскрыты дружеские объятия поэта.

В поисках героического идеала Тегнер обращается к Байрону. Свободолюбивый дух мятежного Корсара живет в главных персонажах поэмы «Аксель» (1822). Однако здесь, в отличие от поэм своей молодости, Тегнер уделяет основное внимание не деяниям «великих», а судьбе простого солдата и его возлюбленной. Показанные как бы в отраженном свете, через восприятие отдельного человека, исторические события — походы Карла XII — приобретают живость и достоверность. Обратившись к древнескандинавской «Саге о Фритьофе», Тегнер шел, по его собственному признанию, вслед за Эленшлегером и Лингом. Перед Тегнером стояла сложная задача, которую он сформулировал в предисловии к «Саге о Фритьофе»: найти образ, соединяющий в себе «благородство, величие души, храбрость как существенные черты всякого героизма», а также придать характеру Фритьофа «ту жизненную свежесть, ту отвагу, ту дерзость, которые принадлежат или по крайней мере принадлежали национальному духу».

Создавая «поэтическую картину героической жизни древнескандинавского Севера», Тегнер утверждал право художника на творческое переосмысление как сюжета, так и характеров. В образе Фритьофа поэт сохраняет древнескандинавские черты — бесстрашие перед стихиями и перед богами, настойчивость в достижении цели, в то же время он наделяет героя романтическими чертами — чувствительной душой, склонностью к меланхолическим размышлениям на лоне природы. Фритьоф — не только мститель, борец за справедливость, но и восторженный влюбленный, человек, способный простить кровному врагу причиненное ему зло и принять новое учение о добром боге.

В главах — песнях своей поэмы Тегнер свободно варьирует ритм, например одиннадцатую главу («Конунг Бел и Торстен Викингсон») пишет в стиле «Речей Высокого» из «Эдды». В главе третьей («Фритьоф наследует отцовское имение») он применяет гомеровский детализированный способ описания. Тегнер использует широкий спектр разнообразных стихотворных размеров, многие из которых он ввел в шведскую поэзию впервые. Он не злоупотребляет архаизмами, считая, что «формой новейшего произведения должен оставаться язык общеупотребительный». После издания (в 1825 г.) поэма вскоре была переведена на многие европейские языки, ее высоко оценили Гёте и Белинский.

В лирике Тегнера последних лет преобладают грустные, минорные настроения, ожидание смерти («Болезнь», «Мертвые»). В стихотворении «Прощание» (1840) он подводит итоги, говорит о значительном вкладе романтической поэзии в национальную культуру, считая, что труды его поколения не пропали даром, — новые скальды продолжат их песни о мужестве и славе сыновей Швеции.

После смерти в 1829 г. Леопольда, последнего известного представителя густавианского классицизма, в Шведскую академию приходят романтики — Аттербум, Линг, Тегнер, Гейер, Бесков. Отныне романтизм — академическое направление, подражать ему становится модным. Появляется эпигонский «тегнеризм», а поздние «готы» Бернхард фон Бесков (1796–1863), Карл Август Никандер (1799–1839), Бернхард Элис Мальмстрём (1816–1865) подражают Эленшлегеру и «фосфористам».

Хотя романтизм и главенствовал в шведской литературе, параллельно с ним продолжала существовать и близкая Академии духовная церковная лирика, талантливым представителем которой был Юхан Улоф Валлин (1779–1839). В молодости, следуя традициям XVIII в., он писал застольные песни и переводил античную поэзию. Свой поэтический талант он посвятил обновлению сборника религиозных песен — псалмов. Мрачными тонами окрашена его последняя поэма «Ангел Смерти» (1840).

Писатели 30‑х годов охотно обращаются к современности, преодолевая романтическое тяготение к изображению прошлого сквозь дымку легенд, сказок и преданий. Первые произведения Карла Ионаса Луве Алмквиста (1793–1866) окрашены в мрачные, мистические тона: его стихи и романтическая поэма «Мурнис» (1819, опубл. 1849) несут на себе отпечаток самых различных влияний, от «поэмы Оссиана» Макферсона до Сведенборга. Настоящим литературным дебютом Алмквиста стала романтическая драма «Аморина» (опубл. 1839). Для современников в этом произведении было много необычного: диалоги и лирические партии главных героев разыгрывались на шекспировском «фальстафовском фоне», где действовали реалистически выписанные комические второстепенные персонажи. Содержание пьесы — это трагическая судьба двух любящих сердец, побежденных злобным коварством. Их образы, особенно главной героини Аморины, возвышает страдание, полное самоотречение, переходящее в религиозный экстаз. Но Алмквист распространяет божественное милосердие и на злодея, закоренелого грешника Иоханнеса, примиряя тем самым противоречия между добром и злом в высших религиозных сферах.

Однако «Аморина» осталась непонятой, и напечатать ее сразу не удалось. Разочарование в обществе, оказавшемся неспособным воспринять его идеи, Алмквист излил в романтической сатире «Ормус и Ариман» (1839). Используя персонажей древнеиранского мифа для критики общественной морали, он противопоставляет Ормуса, рационалиста, сторонника порядка, бунтарю, «гению зла» Ариману. Их конфликт отражает проблемы разобщенности людей в мире, где добро ассоциируется с глупостью, а ум творит зло. Однако поставленные проблемы остаются в сатире нерешенными, ибо для автора самое важное — выражение индивидуалистического романтического протеста против ограничений в искусстве.

С 1832 по 1851 г. выходит отдельными выпусками «Книга шиповника», где представлены произведения отдельных жанров: роман, новелла, драма, лирическая и эпическая поэзия, эссе и статьи. Тяга к реализму проявляется в многочисленных зарисовках среды и характеров, хотя интрига еще строится на захватывающих приключениях, таинственных, загадочных событиях. Романом «Драгоценности королевы» (1834) Алмквист положил начало новому историческому шведскому роману. Описывая драматические события 1729 г. и убийство короля Густава III, Алмквист дает исторически достоверную картину густавианского Стокгольма. В то же время главная героиня романа — обаятельная танцовщица Тинтомара — образ типично романтический. В романтическом плане развивается и драматургия Алмквиста («Рамиро Маринеско», «Синьора Луна», «Лебединый грот на Ипсаре», «Исидор Таморский»). Дань увлечению средневековьем Алмквист отдает в эпической поэме «Артурова охота».

Ориентация на шведскую современность ощущается в диалогах и письмах «Араминта Мей», в новеллах и в статье «Значение шведской бедности». В рассказе «Часовня», вошедшем в сборник 1839 г., Алмквист изобразил деревенского священника, который стремится помогать беднякам. В этом образе отразился собственный опыт писателя, который также был священником в деревне. Романтический идеал Алмквиста демократизируется, его увлекает идея писать для народа (рассказ «Художник»). В коротких «историях из народной жизни» была поставлена цель рассказать простыми словами о буднях тружеников («Аренда Ландугорда»). Одним из первых в шведской литературе Алмквист написал о бедственном положении рабочих.

К 1839 г. относится смелое выступление Алмквиста с повестью «Это можно», ставящей проблему кризиса буржуазного брака и семьи. Критика «священного» института нерасторжимого брака была воспринята современниками как попытка подорвать общественные устои. Любовная история изображается Алмквистом в реалистическом плане, без характерной для его ранних произведений таинственности. Предвосхищая «Браки» Стриндберга, повесть Алмквиста вызвала не только оживленную дискуссию, но и недовольство столпов шведского общества. Церковники Уппсалы ополчились и на пьесу «Мариам», в которой автор высмеивал теологов.

После поездки во Францию (1840–1841) Алмквист создает два романа в духе Эжена Сю. В наиболее удачном из них — «Три женщины в Смоланде» — ставятся социальные проблемы: писатель выступает против жестокости общества к тем, кого оно считает преступниками. Забытый современниками, Алмквист был снова «открыт» неоромантиками конца XIX в., которым был близок его бунт против буржуазной морали и характерное для его произведений причудливое сочетание фантастического и конкретных описаний.

Фредерика Бремер (1801–1865) дебютировала сборником рассказов «Зарисовки повседневного быта» (1828), представляющим собой отдельные сценки, изобилующие реалистическими деталями, подмеченные внимательным наблюдателем, которому не чуждо чувство юмора. Героини и герои ее ранних романов («Семья X**», 1830–1831; «Дочери президента», 1834; «Нина», 1835; «Соседи», 1837) принадлежат к тому социальному кругу, который писательница знала лучше всего, — буржуазному. Уже здесь Бремер обращается к основной теме своего творчества — подчиненному положению женщины в семье.

Бремер первая в шведской литературе заговорила о правах женщины. Так называемый «женский вопрос» наиболее отчетливо ставится в романе «Семейство» (1839). Бремер утверждает, что кроме обычной для того времени женской судьбы — замужество, семья или жизнь в качестве помощницы в чужой семье — для женщины возможна и другая перспектива: получение образования, необходимого для начала самостоятельной трудовой жизни. Роман «Семейство» вышел одновременно с повестью Алмквиста «Это можно». Героини Бремер и Алмквиста схожи в своем стремлении обрести самостоятельность, но проблема индивидуальной свободы имеет у них различные оттенки. Если Алмквист считал, что только свободный от всяческого принуждения человек может быть счастлив в любви, а буржуазный брак — это не свобода и, следовательно, не счастье, то для писательницы главное совсем не в том, состоит ли женщина в браке и счастлив ли этот брак. Главное — это стать полноценным членом общества. Понятие «семья» получает у Бремер расширительное, символическое толкование: все человечество будет семьей свободной женщины, вся земля — ее домом. Свои надежды на скорые перемены к лучшему писательница связывала с успехами индустриализации, которая, по ее мысли, должна расширить возможности морального совершенствования, избавив человека от тяжести изнурительного труда.

Значительный интерес представляет книга Бремер о путешествии в Америку — «Новый Свет» (1853–1854). В Америке ее прежде всего интересует более широкое, чем в Европе, участие женщины в культурной жизни, возможность учиться и работать. Бремер становится видной деятельницей движения за эмансипацию женщин. В романе «Герта, или История одной души» (1856) с подзаголовком «Зарисовки из действительной жизни» Бремер излагает программу женской эмансипации. Тенденция романа полемически заострена против семейной тирании. Бремер утверждает необходимость равенства женщин и мужчин в экономическом и политическом плане. Буржуазная критика нашла роман «безнравственным». Развернувшаяся в стране дискуссия о гражданских правах привела к некоторым практическим результатам: через несколько лет в Стокгольме открылась женская учительская семинария, которую окончила знаменитая шведская писательница Сельма Лагерлеф.

Проблемные романы Фредерики Бремер довольно быстро завоевали европейскую известность, творчество же двух других писательниц — Софии фон Кнорринг и Эмилии Флюгаре — Карлен не выходит за национальные рамки.

Софии фон Кнорринг (1797–1848) в особенности удаются женские образы, портреты современниц. Лучший ее роман «Надежды» (1843) повествует о трагической любви тридцатилетней женщины: ее избранник легко расстается с романтическими мечтами и предпочитает нежным чувствам обеспеченное существование. Предав любовь, он, однако, не обрел счастья. Писательница делает вывод, что законы человеческой природы и законы общества чужды друг другу.

Попыткой овладеть новой тематикой стал для Кнорринг роман «Торпарь и его окружение» (1843). Главные его герои — Гуннар и Элин — образы идеализированные, их прототипы легко узнаются в стихах современника писательницы поэта Рунеберга, а перипетии их биографий навеяны литературными образцами, преимущественно французскими. Кнорринг удалось обозначить крестьянскую тему, разработка которой стала задачей шведских писателей второй половины XIX в.

Изображению жизни среднего класса посвятила свое творчество Эмилия Флюгаре — Карлен (1807–1892). Лучшие ее романы «Роза с острова Репейников» (1842), «Торговый дом на шхерах» (1861) отличает острая наблюдательность, умение изобразить быт жителей небольших селений. Для нее характерна последовательная, неторопливая манера повествования, как бы нанизывающая реплики, детали, события. Читателя привлекало стремление Флюгаре — Карлен изображать натуры свободные, жизнерадостные, хотя и несколько грубоватые, такие, как девушка Майкен в «Торговом доме».

Эпоха романтизма стала поистине «золотым веком» шведской литературы, окончательно обретшей национальное содержание и преодолевшей зависимость от иностранных образцов. Выдвигается целая плеяда талантливых писателей, художников, скульпторов. Литература обогатилась в жанровом отношении: наряду с эпической поэмой развиваются рассказ, повесть, исторический и семейный роман. Сбросив классицистические оковы, свободнее стал стих, заимствуя ритмы и рифмы из народной песни, баллады. Романтическая шведская литература в лице Тегнера («Сага о Фритьофе») впервые выходит на западноевропейскую арену, шведские поэты первой половины XIX в. активно переводятся в России. И наконец, не менее важно, что шведская литература обращается к социальной проблематике, которая получит дальнейшее развитие в творчестве писателей конца века, и прежде всего у Августа Стриндберга.

Финская литература

Э. Г. Карху

В XIX в. шло активное формирование финской нации и национальной культуры. Подъему национального самосознания способствовало отделение Финляндии от Швеции и присоединение ее на правах автономии к России (1809). Национальное движение было одновременно движением антифеодальным и отражало интересы угнетенного большинства (примерно 9/10 населения страны составляли финны, тогда преимущественно крестьяне). Сословному господству шведского дворянства и высшего чиновничества в Финляндии соответствовало доминирующее положение шведского языка и шведской культуры. В первой половине XIX в. языком образования, судопроизводства, администрации в Финляндии оставался шведский язык. В этих условиях борьба за права финского языка имела важное общественное значение, а с нею была тесно связана и проблема развития общенационального литературного языка.

В 10–20‑е годы наметился подъем финского национального движения, проявившийся в литературе как на финском, так и на шведском языке. Возникают периодические издания, постепенно финская литература становится светской по содержанию. В связи с этим усиливается внимание к народному языку. В 20‑е годы в литературе начинается длившаяся несколько десятилетий «борьба диалектов», приведшая к обновлению и обогащению литературного языка. В развитии финноязычной литературы это был период, когда самой нужной книгой была нормативная грамматика, создать которую пытались сами писатели.

В то же время повышается интерес к народной культуре, фольклору, который собирали в 10–20‑е годы такие деятели, как А. Шёгрен, А. Поппиус, А. И. Арвидссон, К. А. Готлунд, С. Топелиус — старший, затем Э. Лёнрот. Вслед за появлением сборников народной поэзии возникла идея создания единого фольклорно — эпического свода, реализованная позднее в «Калевале». Еще в 1817 г. Готлунд в одной из статей писал: «… если бы только нашлось желание собрать вместе наши древние народные песни и создать из них стройное целое — будет ли это эпос, драма или нечто другое, мы имели бы нового Гомера, Оссиана или „Песнь о Нибелунгах“, и финская нация, через это прославившись, с блеском и достоинством проявила бы свою самобытность».

Постепенно вырабатывалась плодотворная точка зрения на значение фольклорного наследия для современной литературы, которая расходилась с обнаружившимися уже в 10–20‑е годы консервативными тенденциями идеализации древней народной поэзии, попытками противопоставить ее современному литературному развитию. А позднее, в 40‑е годы, полемика против подобных тенденций стала более актуальной и острой.

10—20‑е годы в истории финской литературы отмечены сочетанием продолжавшихся просветительских традиций с новыми, романтическими веяниями. Под знаком просветительских идей развивалось творчество финноязычных писателей Я. Ютейни, К. А. Готлунда, П. Ханникайнена. Их можно назвать крестьянскими просветителями. Они обращаются непосредственно к народу, осознавая себя выразителями интересов крестьянского сословия. «И мы достойны уважения» — эта строка из стихотворения Ютейни, которое стало народной песней, воспринималась как девиз.

Сын крестьянина Якко Ютейни (1781–1855) писал стихи, рассказы, пьесы, статьи — трактаты, публикуя их в дешевых народных изданиях. Его творчество носило просветительско — дидактический характер. Касаясь самых повседневных тем, он воспел труд, разум, свободу как высшие ценности, необходимые для процветания родины. Особое место в его творчестве занимает прославление крестьянского сословия как основы общества и государства.

Карл Аксель Готлунд (1796–1875) выпустил в 1829–1831 гг. две книги первого на финском языке литературного альманаха «Отава» («Большая Медведица»), включавшие его собственные стихи, народные песни, поэтические переводы, статьи о финском языке, фольклоре, исторических событиях.

Первые романтические веяния в финноязычной поэзии обычно связывают с весьма скромным по объему творчеством Абрахама Поппиуса (1793–1866) и Каллио (псевдоним Самуэля Кустаа Берга, 1803–1852). В их стихах преобладает живое лирическое чувство — и любовь, и тоска, и романтическое томление духа, устремленного в неведомые дали, к свободе.

Более отчетливо романтизм проявился в литературе на шведском языке. В 1815 г. возник кружок так называемых «туркуских романтиков», в который входили А. И. Арвидссон, Ю. Г. Линсен, А. Г. Шёстрём, Ф. Бергбум, Ю. А. Тёнгстрём. Они выпустили в 1817–1818 гг. на шведском языке два номера альманаха «Аура», а в период 1819–1823 гг. ими издавалась газета «Мнемозина». Туркуские романтики выступали с критикой просветительской идеологии и эстетики классицизма, знакомили финских читателей с европейским романтическим движением. Особый интерес проявлялся к философии Канта, Фихте, Шеллинга, взглядам Гердера, к эстетике и литературе немецкого романтизм. В роли литературных посредников выступали шведские романтики, с которыми финнов в ряде случаев связывали личные отношения.

Туркуский романтизм можно рассматривать как первый отклик на раннебуржуазные тенденции в самой Финляндии и на противоречивость капиталистического развития в общеевропейском масштабе. В отличие от писателей, веривших в идеально — разумное содержание новой цивилизации (для Готлунда, например, колонизация Северной Америки европейцами была лишь победой «разума» над «дикостью», а Ютейни в своих стихах воспевал чисто просветительскую утопию «разумного государства»), романтики говорили о «ложном направлении» современной цивилизации. У туркуских романтиков впервые возникает специфическая для них антитеза финской патриархальности и европейского капитализма. В их творчестве заметна тенденция к абсолютизации субъективного начала. В лирике начинает варьироваться образ поэта — избранника, возвысившегося над всем будничным и прозаическим. Из мира эмпирической действительности, воспринимавшегося как призрачный, поэт устремляется в мир идеальный, в мир вечных духовных ценностей. Лишь тот, писал А. Г. Шёстрём в стихотворении «Грезы», кому открывается духовный мир, способен жить мечтами. Искусство, как высшее выражение духовности, требует жертвенного служения. В лирику входит романтический идеал жизни как беспрерывного творчества. Этот идеал в какой — то мере определяет жизненное поведение, что в особенности характерно для Арвидссона и всей его деятельности.

С именем Адольфа Ивара Арвидссона (1791–1858) в основном связано так называемое «первое национальное пробуждение». В 1821 г. он основал газету «Або Моргонблад», в которой выступил с требованием гражданских свобод, социально — политических преобразований, развития финской автономии. В конце того же года газета была запрещена, Арвидссон был уволен из университета, власти вынудили его эмигрировать в Швецию. Для романтического стиля Арвидссона — поэта и публициста чрезвычайно характерна сопряженность полярных понятий: движения и покоя, силы и слабости, бури и затишья, бесконечного и конечного, активности духа и «косности» материи. Понимание жизни как борьбы и гуманистического деяния составляло основу его личной этики.

В обстановке усилившейся политической реакции (1830) в Хельсинки возник литературно — философский кружок «Субботняя беседа». Предметом бесед была, в частности, философия и эстетика Гегеля, их осмысление с точки зрения задач финского национального движения и развития литературы. Практическим шагом членов кружка было создание в 1831 г. «Общества финской литературы», содействовавшего собиранию фольклора, развитию периодических изданий.

Крупнейшими художественными событиями первой половины XIX в. стали всемирно известная «Калевала», составленная Элиасом Лёнротом (1802–1884) на основе карело — финских народных рун, и поэзия Юхана Людвика Рунеберга, писавшего по — шведски.

«Калевала» (1835, расширенная композиция — 1849) вобрала в себя сокровища народной поэзии — прежде всего эпики, но отчасти и лирики. Лёнрот встречался с выдающимися народными певцами (особенно в Северной Карелии), от которых он записал варианты эпических песен — рун. Опираясь на опыт сказителей, исполнявших руны в определенном порядке, по сюжетным циклам, Лёнрот окончательно убедился в правомерности объединения рун в целостную эпопею по образцу раннелитературных эпосов других народов. Одним из центральных циклов в карело — финской эпической поэзии являются руны о Сампо — чудесной мельнице — самомолке, символе изобилия и народного счастья. Руны об изготовлении Сампо и борьбе за него составили сюжетную основу «Калевалы». В нее вошли также архаические космогонические сюжеты, руны о «происхождении вещей» (о появлении лесов и злаков, об открытии огня, железа); руны о деяниях мудрого старца, культурного героя — первопредка Вяйнямёйнена (об изготовлении им лодки и музыкального инструмента кантеле, эпизод рождения музыки); руны о приключениях храброго воина — красавца Лемминкяйнена и относящийся к сравнительно позднему периоду цикл рун о Куллерво, в котором слились сказания о социально обездоленном сироте и о гордом бунтаре, могучем мстителе. В «Калевалу» вошла также свадебная лирика и руны — заговоры. Весь этот фольклорный материал Лёнрот объединил сквозным сюжетом, искусно соединяя эпизоды, отрывки, отдельные стихи, взятые из разных сказительских вариантов.

Расширенная редакция «Калевалы» состоит из пятидесяти рун (22 795 стихов). Как целостная эпопея, она раскрывает художественно — обобщенную картину древнего народно — песенного мира. Поэтическая одаренность Лёнрота проявилась в создании общей композиции, а отчасти в непосредственном личном творчестве — сочинении сюжетных связок и даже отдельных рун. Так, лирическая руна о плаче березы сочинена Лёнротом (фольклорная ее основа минимальна).

Вопрос о соотношении авторского и фольклорного начал в «Калевале» рассматривался в финской науке по — разному; если в XIX в. «Калевалу» еще часто отождествляли с фольклором, то впоследствии «Калевалу» стали считать авторским произведением Лёнрота. Фольклорная основа «Калевалы» несомненна, но одновременно фольклорная эстетика сложно переплетается в ней с идейно — эстетическими представлениями эпохи романтизма, с характерным для этого периода историческим сознанием. И если в устной традиции эпические события происходят еще всецело в мифологическом (доисторическом) времени, в рамках предания, то в композиции Лёнрота предание уже определенным образом соотносится с последующим историческим временем. Повествование и ход повествовательного времени обретают в «Калевале» четкую направленность движения: от легендарно — мифологического прошлого — к историческому времени, к настоящему и будущему. Отчетливей всего встреча мифологии и исторического сознания выразилась в прологе и эпилоге «Калевалы», сочиненных составителем (на основе фольклорных «песен о песнях»). В них подчеркивается, что руны о героях извлечены из предания и помещены в книгу для того, чтобы они служили новым поколениям.

В народном эпосе певец обычно не имеет «сторонней» точки зрения на рассказываемые события, не выражает своего к ним отношения. В композиции Лёнрота повествователь уже в прологе называет эпических героев, о которых пойдет рассказ, и затем время от времени напоминает о себе, как бы управляя сложным повествованием.

Созданный Лёнротом единый эпический свод с непрерывным событийно — сюжетным рядом отражал насущную потребность молодой нации, находившейся еще в процессе становления и самоутверждения, осмыслить собственное бытие в его непрерывности и последовательности, «упорядочить» свою историю, выстроить в единый ряд все известное о себе. После выхода «Калевалы» в Финляндии стали восторженно говорить, что и у финнов есть свое культурное прошлое, своя история. «Калевалу» образно называли «входным билетом», по которому прежде малоизвестный народ вошел в число культурных наций. «Калевала» вскоре завоевала всемирную известность. Она оказала влияние на Ф. Р. Крейцвальда, составившего эстонский эпос «Калевипоэг», на Г. Лонгфелло, создавшего «Песнь о Гайавате».

Лёнрот издал также сборник народной лирики «Кантелетар» (1841). «Калевала» и «Кантелетар» оказали огромное влияние на развитие финской литературы. При подготовке эпического и лирического сводов Лёнрот исходил из общенациональных культурных задач развития родного языка. В народе фольклор бытовал на диалектах. В период «борьбы диалектов», когда необходимо было выработать нормы общенационального литературного языка, Лёнрот сознательно стремился до некоторой степени унифицировать язык рун, чтобы их могла читать вся нация. Лёнрот был наиболее выдающимся посредником между народной поэзией и литературой в эпоху, когда финская литература больше всего нуждалась в таком посредничестве.

Фольклорное начало ощущается в творчестве Ю. Л. Рунеберга (1804–1877), одного из крупнейших и самобытнейших поэтов XIX в. не только в финской, но и в шведской литературе. В патетике и образной пестроте стихотворных сборников Рунеберга 1830–1833 гг. ощутимо еще влияние шведских романтиков начала века, и прежде всего Стагнелиуса. Но в отличие от них Рунеберг стремился к конкретности содержания, простоте, лаконизму. Особое место в его раннем творчестве принадлежит стихотворению «Крестьянин Пааво», в котором поэт создает идеальный образ финского землепашца.

Три года, разделяющие первый и второй сборники, были годами созревания поэтического мастерства и формирования эстетических принципов Рунеберга. Романтический индивидуализм ранних стихотворений уступает место требованию гармонического восприятия мира. Он отвергает риторику и абстракции, пестроту и блеск. Наряду со стремлением к созданию «объективной» поэзии характерной чертой второго сборника является народность. Одновременно с этими лирическими сборниками Рунеберг создает лиро — эпические произведения, освещающие романтическим светом финскую историю. В 1831 г. поэт представил легенду «Могила в Перхо» в Шведскую академию, но она сочла описание дикого финского ландшафта и образ сурового крестьянина Хане темой, недостойной внимания.

Свои мысли о поэзии Рунеберг выразил в серии критических статей «Взгляд на современную шведскую поэтическую литературу» (1832), опубликованных в «Гельсингфорс моргонблад» и получивших в Швеции название «декларации независимости финской литературы». Но Рунеберг отнюдь не порывал с романтизмом, а лишь выступил с критикой его эпигонов. Своим поэтическим творчеством Рунеберг как бы узаконил право литературы изображать простонародную жизнь, право, которое он защищал и как критик. В поэме «Охотники на лосей» (1832) перед читателями предстал патриархальный сельский мир с курными избами, сценами крестьянских занятий, торпарями — арендаторами, бродячими коробейниками, нищими бобылями. Поэма написана гекзаметром, делится на песни, в ней используются эпические повторы, постоянные эпитеты и т. д. Подобно тому как Лёнрот в «Калевале» создал эпопею на фольклорно — мифологическом материале, Рунеберг стремился создать патриархально — крестьянский эпос на материале современной народной жизни (его иногда называют последним «гомеридом в европейской поэзии»). Рунеберг изображает незыблемую традиционность патриархального уклада жизни, который зиждется на безусловном уважении героев к предкам, к вековым обычаям.

Идиллическая струя, которая присутствовала в «Охотниках на лосей», получила развитие в последующих произведениях Рунеберга — в поэмах — идиллиях «Ханна» (1836) и «Вечер под Рождество» (1841), повествование в которых перенесено из народной среды в сферу домашней жизни средних классов. Лирико — драматическое начало в поэмах Рунеберга «Надежда» (1841), «Король Фъялар» (1844) заметно усиливается: Рунеберг ввел в финско — шведскую поэзию и балладный жанр.

В 1848–1860 гг. вышли «Сказания прапорщика Столя» — замечательное произведение шведскоязычной поэзии этого времени. «Сказания», повествующие о событиях 1808–1809 гг., не претендуют на историческую точность, наряду с реальными в них действуют вымышленные лица, домыслены также некоторые ситуации и события. Но поэт не ставил перед собой задачу описать войну с Россией, не принесшую славы шведскому оружию. Он передает ощущение значительности событий, показывает примеры, достойные подражания, стремится пробудить в соотечественниках чувство любви к родине — молодому финскому государству. В «Сказаниях» Рунебергу удалось достичь желаемой простоты стихотворной формы и стиля. Народный характер речи Столя соответствует характеру персонажа — старого солдата; когда же повествование ведется «от автора», поэт переходит на современный ему литературный язык, обогащая стих балладными и песенными ритмами. Рунеберг оказал большое влияние на финскую литературу XIX в., особенно поэзию. Вместе с тем на протяжении XIX и XX вв. велась борьба против антиисторической канонизации некоторых сторон его мировоззрения.

Иное течение в финском романтизме представлял поэт и эстетик Фр. Сигнеус (1807–1881). Он был сторонником субъективной поэзии, в которой выражался индивидуалистический протест против общественного застоя, гнетущих условий жизни. В творчестве Сигнеуса 40‑х годов отразилось его пристальное внимание к европейским освободительным движениям, а также к наиболее драматическим периодам национальной истории (поэма «Чужестранец на родном берегу», 1845; историческая драма «Времена Класа Флеминга», 1851; лирика).

Это же направление он отстаивал в критике. Ему принадлежит новая трактовка фольклора и «Калевалы». В статье «Элемент трагического в „Калевале“» (1853) он избрал предметом анализа цикл рун о рабе — бунтаре Куллерво, обратив внимание на бунтарское начало в фольклоре и народном сознании. Сигнеус критикует взгляды на фольклор как на «объективную» идиллическую поэзию, выступает против подчеркивания в финском народном характере патриархально — религиозных черт и неразвитости общественных интересов, называет открытие рун о Куллерво «революционным явлением». Новая трактовка «Калевалы» оказала влияние на писателей, обращавшихся к фольклорным сюжетам.

Выдающееся значение в литературной жизни 40‑х годов имела деятельность Юхана Вильхельма Снельмана (1806–1881), философа, литературного критика, видного идеолога финского национального движения. После нескольких лет вынужденной эмиграции, в течение которых он основательно познакомился с европейской жизнью, Снельман в 1842 г. вернулся на родину и в условиях жестокой цензуры предпринял издание оппозиционной общественно — политической газеты «Сайма» со специальным литературным приложением (1844–1846), а после ее запрета издавал газету «Литературблад» (1847–1863). Девизом Снельмана было: «Время идет влево — следуйте за ним». Блестящий полемист, он развернул критику застойных явлений в общественно — литературной жизни, выступил против идеализации патриархальности, сформулировал задачи национальной литературы, в том числе журналистики. С «Саймой» связывается начало так называемого «второго национального пробуждения» в Финляндии. Проницательность мысли, плодотворный историзм характерны для общеэтических суждений Снельмана, его взглядов на народную поэзию, на многие явления финской и европейской литературы. Литература, по словам Снельмана, должна отражать «работу истории» и содействовать ей. С особой силой подчеркивал он связь литературного развития с общественным. Снельман был одним из тех, кто заложил основы финской литературной критики.

Преобладание поэзии над прозаическими жанрами, открытие национальных фольклорных сокровищ и их широкое вовлечение в литературу, близость к фольклору ряда литературных явлений и вместе с тем постепенное усиление собственно литературной их специфики, преодоление патриархальной замкнутости и расширение связей с европейской общественно — культурной жизнью — таковы главные тенденции развития финской литературы в первой половине XIX в.

Раздел II Литературы Восточной Европы

Введение

Ю. В. Манн

В настоящем разделе представлены литературы европейских народов, чьи судьбы определялись принадлежностью к Российскому государству: собственно русская литература, литературы Украины, Белоруссии, Молдавии, Литвы, Латвии, Эстонии, Северного Кавказа, Дагестана. Представлена также еврейская литература на языке идиш и древнееврейском языке — та литература, которая развивалась на вошедших в состав Российской империи территориях Польши, Литвы, Украины, Белоруссии и в сопредельных Дунайских княжествах и Галиции.

Принадлежность к Российскому государству, общность хозяйственной, политической и социальной жизни обусловили определенное сходство в тенденциях развития названных литератур. Вместе с тем существовали и различия, порою существенные, как в темпах и уровне литературного процесса, так и в отдельных его сторонах и направлении.

Интенсивный и богатый содержанием путь прошла в этот период русская литература, освоившая и развившая все главные художественные формы и направления мирового искусства: эстетические принципы Просвещения, классицизм, сентиментализм, романтизм. Существенных успехов добилось в русской литературе реалистическое направление. Возникла классическая критика, слившая воедино принципы художественного и содержательного, подчас даже социологического и притом открыто публицистического анализа. Сформировалась широкая и подвижная система жанров, от элегии, песни, лирического послания до поэмы, от рассказа и физиологического очерка до романа, от водевиля и комедии до трагедии.

Для многих литератур указанный период был периодом самоопределения, осознания своих возможностей, поисков оригинального пути развития. Начало этого процесса обычно сопровождается повышенным вниманием к фольклору, усилением собирательской деятельности. Так было в русской, украинской, белорусской, молдавской, литовской, латышской и эстонской литературах. Возникает фольклористика как научная дисциплина, создаются исторические курсы (курс Симонаса Даукантаса — первая история Литвы, написанная на литовском языке).

Для литературного развития начала XIX века характерен также постоянный переход от дидактизма к лирической поэзии. На первых порах дидактическое начало весьма сильно давало о себе знать и в литовской, и в латышской, и в эстонской литературах (где оно подчинило себе и прозу). Дидактические тенденции, тесно связанные с религиозными мотивами, во многом определяли характер молдавской и еврейской литератур, литератур народов Северного Кавказа и Дагестана.

Все литературы Восточно — Европейского региона развивались в силовом поле идей Просвещения, проявлявшихся в различных формах и с различной степенью интенсивности. У народов, переживавших кризис феодализма и неуклонный рост капиталистических элементов (у русских, украинцев, у народов Прибалтики, отчасти у белорусов и молдаван) просветительская идеология приобретала сильную антикрепостническую окраску, проникалась идеями социального и политического равенства, подчас с открытой ориентацией на руссоизм и принципы Великой французской буржуазной революции. У народов Северного Кавказа и Дагестана, в соответствии с особенностями их исторического развития, просветительская программа носила более широкий и одновременно более умеренный характер, подразумевая такие задачи, как воспитание национальной интеллигенции, создание системы светского образования, преодоление религиозного фанатизма и нетерпимости, усвоение достижений европейской цивилизации, выработка новых нравственных понятий.

В ряде культур, прежде всего у народов Северного Кавказа и Дагестана, бытование просветительских идей осложнялось таким специфическим явлением, как синкретизм. Различные сферы художественной культуры, науки и идеологии были еще недостаточно разделены и дифференцированы, и многие произведения (например, «История адыхейского народа…» Шоры Ногмова) одновременно являются фактом и историографии, и фольклора, и социологии, и географии, и экономики, и собственно художественной литературы.

В развитии художественных направлений и методов у народов Восточно — Европейского региона наблюдается та же последовательность, что и в западноевропейском литературном процессе, однако при этом некоторые стадии или не представлены вовсе или представлены в ослабленной форме. Наиболее последовательно и полно прохождение литературы через стадии классицизма, сентиментализма, романтизма к реализму наблюдается в литературе русской. В украинской литературе классицизм и сентиментализм хотя и существовали, но не получили развитых форм. Зато весьма большой вес приобрел романтизм, составивший основу для общекультурного национального подъема, способствовавший образованию украинской литературной критики, оформлению ряда гуманитарных наук. Ощущался в украинской литературе и переход к реализму, а также к революционно — демократической сатире, что полнее всего проявилось в творчестве Т. Г. Шевченко.

В известной мере традиции классицизма и сентиментализма дали о себе знать и в белорусской литературе, подчас в тесном взаимодействии друг с другом, в слитной нерасчлененной форме (произведения Яна Чечота и Яна Барщевского). Романтические влияния сказались в поэзии — в балладе и в поэме.

Воздействие романтизма заметно и в литературах народов Прибалтики (например, у литовского поэта Симонаса Станявичуса) и в молдавской литературе (произведения Константина Стамати).

В северо — кавказских и дагестанских литературах, не знавших ни классицизма, ни сентиментализма в их европейском выражении, можно отметить интересные художественные явления, в какой — то мере аналогичные романтизму (обработка черкесских легенд и преданий Хан — Гиреем, жанр «восточной повести» у Казы — Гирея).

В пределах Восточно — Европейского региона наблюдаются литературные явления свойственные если не всем, то по крайней мере ряду литератур, близких в территориальном, языковом и в этническом отношениях. Так, для украинской и белорусской литератур (как несколько ранее и для русской) характерно развитие жанра бурлеска («Энеида» И. П. Котляревского, анонимные «Энеида наизнанку» и «Тарас на Парнасе»), сыгравшего большую роль в процессе национального самоопределения и демократизации культуры.

В литературах настоящего периода наблюдаются такие факты, как билингвизм, или же написание произведения на языке другого народа, более развитого в литературном отношении, что свидетельствует о принадлежности писателя одновременно к двум родственным культурам. Так, на русском и украинском языках пишут Г. Ф. Квитка — Основьяненко, Е. П. Гребенка; на польском и белорусском — Ян Барщевский; на литовском и польском — Антанас Клементас и Сильвестрас Валюнас. Молдавский писатель Александр Хыждеу (Гиждеу) создавал свои произведения на русском, а осетин И. Г. Ялгузидзе — на грузинском языке.

В силу определенных особенностей и уровня развития русской литературы последняя оказывала заметное воздействие на другие литературы региона — особенно сильное на украинскую, белорусскую, но отчасти и на литературы Молдавии, народов Прибалтики, Северного Кавказа и Дагестана, на еврейскую литературу. Это воздействие поддерживалось и подкреплялось глубокими личными связями и контактами литераторов, фактом проживания русского писателя в другом регионе (например, Пушкина в Молдавии), а писателя другой литературы в русских культурных центрах (например, Шевченко в Петербурге), публикацией произведений в русской периодике (например, А. Хыждеу печатался в московском журнале «Телескоп», а Хан — Гирей в петербургском журнале «Современник») и т. д.

Вместе с тем проявилось влияние и других литератур. Литература Литвы испытывала сильное воздействие польской культуры, а литературы Латвии и Эстонии в определенной мере ориентировались на немецко — язычные образцы. Литература Бессарабии сохранила тесные связи с культурой Запрутской Молдавии, а литературы народов Северного Кавказа и Дагестана с культурой Ближнего Востока и Азии.

Глава 1. Русская литература

Литература в первой половине XIX в

Ю. В. Манн

Все хронологические рубежи в искусстве, как известно, условны, однако есть основания для того, чтобы считать начало XIX в. — точнее последнее десятилетие века предшествующего — началом особого периода русской литературы. Того периода, который получил название литературы классической.

Ряд факторов определяет существование этого рубежа, в том числе факторы социально — политические, виднейшим из которых явилась Великая французская революция 1789–1794 гг. «…Весь XIX век… прошел под знаком французской революции, — писал В. И. Ленин. — Он во всех концах мира только то и делал, что проводил, осуществлял по частям, доделывал то, что создали великие французские революционеры буржуазии…» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 367). «Во всех концах мира» — это значит и в России, и не в последнюю очередь в России. Упразднение или ограничение самодержавной власти: отмена феодальных институтов хозяйствования, и прежде всего крепостного права; установление твердой законности, исключающей произвол и коррупцию; защита человеческой личности; наконец, борьба с невежеством, предрассудками, социальными и националистическими предубеждениями; просвещение самых широких слоев народа — вот то силовое поле идей, в котором развивалась классическая русская литература.

На общеевропейскую или даже общемировую ситуацию, созданную Великой французской революцией, в России накладывались свои социально — политические факторы. Из них важнейшими для первой половины века явились Отечественная война 1812 г. и декабристское восстание 1825 г. Внешне смысл и воздействие этих факторов выглядели резко отличными и даже противоположными; отражение наполеоновского нашествия ознаменовало единство и цельность русского государства, в то время как выступление декабристов засвидетельствовало его глубокие антагонизмы; последний фактор как бы располагался в русле воздействия Великой французской революции, в то время как первый казался по отношению к ней нейтральным или даже враждебным, поскольку военным противником России была страна, вышедшая из горнила революции. Однако современники ощущали глубокую связь обоих великих событий русской истории, и Герцен одну из глав своей книги «О развитии революционных идей в России» демонстративно обозначил только двумя датами: «1812–1825».

Связь двух факторов вытекала из диалектической сложности их смысла. Антинаполеоновская эпопея выдвинула Россию в число значительнейших мировых держав, если не державы самой значительной, ибо она призвана была решать судьбы многих других европейских народов.

Но за освобождением от наполеоновского ига тотчас последовало иго Священного союза, всеевропейской реставрации, ударной силой которой была та же Россия. Превращение из страны — освободительницы в страну — жандарма произошло чрезвычайно быстро, почти стремительно. Но восстание декабристов, казавшееся лишь внутренним делом России, имело с Отечественной войной то общее, что содействовало росту исторического престижа России. «Это была первая поистине революционная оппозиция, создававшаяся в России» (А. И. Герцен). И она продемонстрировала перед всем миром способность русского народа доводить либеральное и оппозиционное движение до кульминационных точек, родственных западноевропейским революционным кризисам. То, что с позиций официальной идеологии выдвигалось как «дьявольское наваждение», в глазах, скажем, Герцена было величайшим историческим достижением России, ибо и в ее судьбе обнаруживалась общемировая освободительная тенденция.

Наконец, была и внутренняя зависимость последующего события от предыдущего. 1812 год, продемонстрировавший национальное и государственное величие России, одновременно открыл ее социальную и идеологическую отсталость: победители — солдаты возвращались под ярмо своих хозяев, а победители — офицеры, по крайней мере их лучшая часть, проникались свободолюбивыми идеями низверженной ими державы. 1812 год «способствовал зарождению публичности, как началу общественного мнения» (В. Г. Белинский), содействовал идеологическому брожению и дифференциации и тем самым подготовил год 1825‑й. Так два внешне разнородных события с течением времени все более отчетливо виделись в одной перспективе — в перспективе общественного прогресса России.

Но и другие факторы — уже собственно идеологические и литературные — определяют существование названного рубежа.

Именно к началу века — точнее даже к последнему десятилетию века предшествующего — относится возникновение новой русской журналистики. «Московский журнал» (1791–1792) и «Вестник Европы» (1802–1803) Н. М. Карамзина положили начало журналу западноевропейского типа — постоянные отделы, в том числе и критики, достаточное разнообразие материала, более или менее единое идеологическое и художественное направление, увлекательность и доступность изложения и, наконец, определенная периодичность. Эти достоинства были унаследованы и приумножены следующими поколениями журналов, из которых значительнейшими в первой половине века были: «Московский телеграф» (1825–1834) Н. А. Полевого; «Телескоп» с приложением газеты «Молва» (1831–1836) Н. И. Надеждина; основанный А. С. Пушкиным в 1836 г. «Современник» (после гибели поэта в 1837 г. издавался П. А. Плетневым, А. А. Краевским и др.); «Отечественные записки» (в которых в 1839–1846 гг. ведущую роль играл В. Г. Белинский) и, наконец, издаваемый Н. А. Некрасовым и И. И. Панаевым «Современник» (1847–1866), идейным вдохновителем которого в 1847 г. — первой половине 1848 г. был также В. Г. Белинский.

Роль русских журналов в этот период была велика и многообразна. Журналы — источники просвещения, «телеграфы идей» (так современники называли «Московский телеграф»), проводники философской, эстетической, экономической, а подчас и политической информации. Журналы воздвигали более или менее прочную и постоянную базу литературы; почти все — и поэзия, и проза, и часть драматургии, не говоря уже о литературе критической и очерковой, — проходило через журналы. Журналы создавали традицию непрерывного чтения, культивировали постоянство художественных и интеллектуальных интересов, формируя и неуклонно расширяя свою аудиторию. Наконец, журналы являлись артериями литературного общения, международной коммуникации, содействуя подключению русского читателя к мировому художественному процессу. На эту функцию русской журналистики обращал особенное внимание А. И. Герцен: «Ни в одной стране, исключая Англию, влияние журналов не было так велико. Это действительно лучший способ распространять просвещение в обширной стране… Они давали возможность жителям Омской и Тобольской губернии читать романы Диккенса или Жорж Санд спустя два месяца после появления их в Лондоне или в Париже».

Наконец, условием возникновения этого этапа было развитие и совершенствование литературного языка. Не случайно именно к началу века относятся языковая реформа Карамзина и борьба между сторонниками «нового» и «старого» слога. Правда, задача упорядочения литературного языка решалась с самых первых шагов новой русской литературы, начиная с Кантемира, Ломоносова, Тредиаковского, однако никогда еще она не приобретала такого размаха, как на рубеже XVIII–XIX вв. Развитие и обогащение языка были осознаны в качестве необходимой предпосылки подъема всей русской культуры на новый уровень, причем этот процесс вырисовывался как длительное и многоэтапное задание. В 1822 г. Пушкин сформулировал требование создать язык русской прозы — иначе говоря, язык мысли (проза «требует мыслей и мыслей»); в 1826 г. Д. В. Веневитинов выступил за формирование языка любомудрия, или философствования («О состоянии просвещения в России»); вопросы совершенствования письменной речи и освоения ею все новых и новых областей культуры и политики оставались актуальными и в 40‑е годы (например, для Белинского или Герцена).

Языковое и стилистическое движение первой половины века, мощный толчок которому дали реформы Карамзина, должно быть понято не только в узком, но и в широком (что обычно не делается) смысле этого слова. В узком смысле это было развитие и совершенствование языка с ориентацией на определенные речевой и стилистический пласты (у Карамзина — на язык образованных слоев дворянства, при отклонении от старой книжно — славянской традиции). В широком смысле — это развитие языка независимо от ориентации на определенный пласт, вернее при ассимиляции и активизировании языковых ресурсов ряда слоев, в том числе и архаичных. Возможность такого развития не исключалась и самим Карамзиным, когда он говорил о необходимости «трудиться над обрабатыванием собственного языка» («О любви к отечеству и народной гордости», 1802).

Сказанным определяется роль «архаистов» в языковой и стилистической эволюции. Известно, что А. С. Шишков, противник языковой реформы Карамзина, выступал против европеизации социальной жизни и культуры России. Однако еще современники отметили, что ориентация на архаичные и просторечные речевые пласты не всегда была связана с враждой к общественному прогрессу. Это относится и к «старшим архаистам», группировавшимся вокруг «Беседы любителей русского слова», и особенно к «архаистам младшим», проникнутым передовыми политическими идеями («старшие» и «младшие» архаисты — термины Ю. Н. Тынянова). У лучших писателей противоположные речевые и стилистические установки были актом творческого соревнования, да и само «архаическое» движение в целом развивалось на фоне движения «европеизированного», в узком смысле карамэинского; оно ставило перед собою цели найти языковые ресурсы для передачи душевных движений и философской мысли («Мысль» — название программного стихотворения С. П. Шевырева, 1828) в других, несветских, самобытных языковых источниках. Тенденция эта в разной мере определяет деятельность не только Катенина, Кюхельбекера, Шевырева, но и таких гигантов, как Крылов, Грибоедов и Гоголь, обуславливая пестроту и сложность литературно — стилистической карты первой половины XIX в.

Противоборство этих тенденций, однако, вело к одной цели и сглаживалось по мере ее достижения; так что в конце интересующего нас периода П. А. Вяземский (в статье «Языков — Гоголь», 1847) мог произнести декларацию своеобразной языковой и стилистической терпимости. «По мне все, что хорошо сказано по — русски, есть чисто русское, чисто народное. Каждое теплое чувство, каждая светлая мысль, облеченная живым и стройным русским словом, есть выражение и достояние народности: будь это стих Дмитриева, которого отлучают от народности, будь стих Крылова, в котором она будто бы олицетворялась, будь передо мною любая страница Карамзина, будь одна из страниц Гоголя». Правда, примирение это не было окончательным: и много позднее, под влиянием разных причин, противоборство «архаистов» и «новаторов» в области языка и стиля давало о себе знать, приобретая различные формы.

К началу XIX в. русская литература уже пережила (но не изжила!) художественное движение общеевропейского масштаба — классицизм. Однако не случайно, что первая фаза классического периода русской литературы совпала с оформлением и расцветом в ней другого общеевропейского движения — сентиментализма.

Классицизм в России, не знавшей устойчивой традиции индивидуализма, смягчал свойственный французскому классицизму конфликт долга и страсти, сглаживая остроту финала (вместо трагической развязки — благополучная, счастливая), и, соответственно перестраивал иерархию жанров (на первое место выдвигалась не трагедия, а торжественная, нравоучительная сатирическая ода). К началу же века общая идеологическая ситуация в России заметно изменилась, причем характер изменений был предопределен общеевропейским антиефодальным движением и его апогеем — Великой французской революцией. Осознание ценности человеческой личности, обусловленной, а подчас и скованной, регламентированной общественными связями; интерес к «жизни сердца», к чувству, к чувствительности — вот та почва, на которой развился русский сентиментализм и которая затем послужила исходным рубежом для дальнейшей литературной эволюции. Вместе с тем и оформление сентиментализма, и возникновение всех последующих направлений и школ оказались возможны лишь потому, что реформа Карамзина и вызванное ею движение дали литературе новый язык — язык тонких душевных переживаний, переливов чувств, колебания и смены настроения, глубокой сердечной склонности, томления, меланхолии — словом, язык «внутреннего человека».

В понятии классической русской литературы участвует и такой фактор, как хронологическая соотнесенность. Глубоко оригинальные художественные явления, нередко общеевропейского ранга, возникали в новой русской литературе с первых ее шагов, однако в стадиальном отношении она первоначально отставала. Для России же начала XIX в. характерно стремительное хронологическое выравнивание художественных стадий с соответствующими западноевропейскими стадиями. Русский классицизм отставал от французского — наиболее яркой и сильной формы классицизма — почти на столетие. Русский сентиментализм отставал от западноевропейского лишь на несколько десятилетий, подхватив и продолжив его последние, угасающие отзвуки, что дало основание А. Н. Веселовскому говорить об единой для Европы «эпохе чувствительности». Последующие художественные направления (романтизм и реализм), а также их разновидности возникали и оформлялись в России уже одновременно или почти одновременно с соответствующими направлениями на Западе или даже опережая последние (во второй половине века такое опережение станет чуть ли не нормой).

Таким образом, главное русло русской литературной эволюции в первой половине века было таким же, как и на Западе: сентиментализм, романтизм и реализм. Но облик каждой из этих стадий был чрезвычайно своеобразным, причем своеобразие определялось и тесным переплетением и слиянием уже известных элементов, и выдвижением новых — тех, которые западноевропейская литература не знала или почти не знала. Можно утверждать, что в начале века в сентиментализме и отчасти в романтизме картина определялась слиянием элементов, а в последующих направлениях (реализме) — выдвижением еще неизвестных, новых.

Слияние элементов вытекало из уплотненности художественных течений, вызывавшей их взаимопроникновение. Русский сентиментализм (как и западноевропейский), поставив во главу угла чувство, вел к переоценке разума; в то же время он, пожалуй, еще более активно, чем западные его собратья, присваивал достояния предшествующих и нередко отвергаемых им художественных систем. Слово «присваивал» звучит даже несколько мягко, ибо, скажем, понятие образованного и правильного вкуса — достояние классицизма — составило ось карамзинской эстетики, а идея гражданского и личного воспитания — критерий Просвещения — пронизывала многие произведения эпохи сентиментализма, в том числе и такое значительное, как «Письма русского путешественника» (1801) Карамзина. Но в то же время русский сентиментализм усваивал и резкие, яркие краски «Бури и натиска» (проявлявшиеся и в психологической обрисовке центрального персонажа, и особенно в стилистической экспрессии), и таинственные тона преромантизма (в более широком смысле преромантизмом называют сентиментализм в целом), экстремальность ситуаций «готического романа».

И для развившегося позднее русского романтизма в течение долгого времени характерно было взаимодействие не только с традициями «Бури и натиска» или, скажем, «готического» повествования, но и Просвещения. Последнее особенно осложняло облик русского романтизма, ибо, как и романтизм западноевропейский, он культивировал идею автономного и самобытного творчества и выступал под знаком антипросветительства и антирационализма. И вот, оказывается, на практике он нередко перечеркивал или ограничивал свои исходные установки.

Уплотненностью художественной эволюции объяснимо и то, что в русском романтизме трудно распознать четкие хронологические стадии. Историки литературы, правда, и по сей день делят русский романтизм на несколько — три или четыре — периода: например, начальный период (1801–1815), период зрелости (1816–1825) и период его последекабристского развития. Схема эта примерная, так как по крайней мере два из упомянутых периода (первый и третий) качественно неоднородны и им не свойственно то хотя бы относительное единство творческих принципов, которое отличало, скажем, периоды иенского и гейдельбергского романтизма в Германии.

В самом деле: главенствующие фигуры начального периода русского романтизма — Жуковский и Батюшков. То обстоятельство, что переданное ими настроение разочарования еще оставалось в рамках сентиментального элегизма и не достигло ступени отчуждения, резкой вражды и разрыва с действительностью, позволяет видеть в их творчестве самые первые шаги романтизма. Однако какие же это были неодинаковые шаги! У Жуковского — «жалобы на несвершенные надежды, которым не было имени, грусть по утраченном счастии, которое бог знает в чем состояло» (Белинский), томительное стремление «туда!», прелесть воспоминаний и неотчетливых видений — словом, вся та текучая и еле уловимая жизнь сердца, весь тот комплекс чувств, который в русской критике получил название «романтизма средних веков». У Батюшкова же — эпикуреизм, радость бытия, упоение чувственности, пластичность и изящная определенность формы — словом, то сходство с классической литературой античности, которое придвигает его поэзию к самой грани романтизма.

Следующий период русского романтизма более целен и определенен, потому что доминирующей силой его стало одно лицо — Пушкин, в первую очередь как автор «южных поэм». Хронологические рамки этого периода правильнее определить началом 20‑х годов, примерно с 1822 г. (год выхода «Кавказского пленника») до середины 20‑х годов, когда появился основной массив русских романтических поэм. Именно под влиянием Пушкина и преимущественно в жанре поэмы были выработаны главные романтические ценности, сложился ведущий тип конфликта. Вместе с тем обозначились и оригинальные черты русского романтизма, отличающие его, скажем, от романтизма восточных поэм Байрона: подрыв «единодержавия» (термин В. М. Жирмунского) главного героя, экстенсивность описаний, заземленность и конкретизация мотивов отчуждения.

Что же касается последующей романтической эволюции, то ее единство и цельность настолько условны, что проблематично само понятие «период». В это время (хронологически определяемое — конец 20‑х — 40‑е гг.) романтическое движение растекается на множество параллельных потоков. Это и философская поэзия любомудров (разумеется, все эти обозначения неполны и условны), и философская проза В. Ф. Одоевского, увенчанная его циклом «Русские ночи» (1844); и поэзия Языкова, Баратынского и Тютчева, каждый из которых обладает печатью высшей оригинальности; и социально — бытовая, светская и также восточная, кавказская повесть Бестужева — Марлинского; и Гоголь как автор «Вечеров на хуторе близ Диканьки» (1831–1832), Лермонтов. Хотя романтические тенденции заметны и после 40‑х годов, после Лермонтова, но можно считать, что в его лирике, поэмах («Мцыри», 1839, и «Демон», 1829–1839) и в драме «Маскарад» (1835–1836) русский романтизм достиг одной из высших, если не высшей, точек своего развития. Высота эта определяется предельным развитием романтического конфликта, углублением его диалектики, в частности сопроникновением противоположных начал (добра и зла), острой постановкой субстанциональных проблем бытия.

Наряду с синхронной периодизацией, которая, как мы видели, достаточно условна, распространено и диахронное рассечение романтизма на две ветви: активный и пассивный романтизм (другие наименования соответственно: гражданский и психологический, революционный и реакционный). Это деление имеет наибольшие основания тогда, когда характеризуется позиция писателя, его взгляды в их прямом, понятийном выражении. При обращении же к художественному материалу обнаруживается схематизм подобной точки зрения. Не говоря уже о том, что она сводит все разнообразие и богатство романтического творчества лишь к двум противоположным видам, обеднено само его функциональное значение. Ведь последнее является величиной переменной: русский романтизм знает случаи, когда произведение, оцененное историками литературы как «пассивное», возбуждало у читателей «активную», и притом гражданскую, реакцию (таково восприятие Герценом поэмы И. Козлова «Чернец»). Более сложную картину являет собою романтизм в отношении некоторых чисто художественных моментов: скажем, поэма К. Ф. Рылеева «Войнаровский» (1825) не менее психологична, чем лирика Жуковского, хотя последнюю научная традиция относит к психологическому романтизму, а первую поэму Рылеева — к гражданской.

Еще в период господства романтизма, примерно на рубеже 20–30‑х годов, в русской литературе зарождается реализм. На протяжении 30‑х годов оба течения — романтическое и реалистическое — сосуществуют, взаимодействуя друг с другом; к началу же следующего десятилетия реализм решительно занимает доминирующее место, хотя и романтическая струя, отступая на задний план и уходя в подпочву, никогда полностью не пресекалась.

Здесь надо отметить, однако, что в хронологическом приурочении реализма нет единой точки зрения. Те, кто условием реализма считают достижение определенного уровня литературного языка, становление пушкинской общенациональной нормы, связывают его начало лишь с творчеством Гоголя и натуральной школой (В. В. Виноградов). Существует и более позднее хронологическое приурочение реализма, согласно которому даже натуральная школа представляет собою фазис романтизма (впрочем, последний фазис), ибо будто бы главный признак реализма — вытеснение метафорических способов изображения метонимическими — проявился лишь на исходе натуральной школы, скорее уже за ее пределами. Более распространена, однако, другая точка зрения, принимаемая и в настоящем труде, — о том, что яркие признаки реализма наметились еще в басенном творчестве Крылова и в знаменитой комедии Грибоедова, что переход к реализму совершается в творчестве Пушкина, в его «Евгении Онегине» (1823–1831), и что затем это направление закрепляется в произведениях Гоголя (в «Миргороде», 1835; отчасти в «петербургских повестях» и особенно в «Ревизоре», 1836, и в «Мертвых душах», 1842) и у писателей натуральной школы. Хронологически этот процесс совпадает с аналогичным переходом к реализму в западноевропейских литературах (Бальзак, Стендаль, Диккенс и т. д.).

Присущий реализму художественный интерес к действительности может быть понят, во — первых, как система свойств и, во — вторых, как динамическое явление. Реализм преемственно был связан с романтизмом — обстоятельство, определившее само направление эволюции. Поскольку первые реалистические произведения словно стремились оторваться от романтизма, они нередко начинали с того, что превращали его эстетическое содержание в предмет своего художественного анализа и художественной критики. Романтическое отчуждение, романтический персонаж, романтический конфликт подвергались переосмыслению и переакцентировке. Это хорошо видно в «Евгении Онегине», где отмеченный процесс как бы дублировался, протекал в двух вариантах. С одной стороны, дегероизировался в лице Ленского тип романтика. Нет, он не лишался ни подлинности переживания, ни авторского сочувствия и понимания, но весь неумолимый, антиромантический ход жизни ставил его на более скромное место, иронически открывал перед ним перспективу постепенного погружения в «презренную прозу» быта («Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился» и т. д.). С другой — в центр повествования выдвигался персонаж иной духовной консистенции; ибо при всей своей текучести, изменяемости и неуловимости для читателей (и критики) ясно было то, что Онегин — другой.

Привычные образы ходовой литературы — и романтической поэмы, и фантастического романа или повести, и историко — патриотической беллетристики — окружают его как маски («Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной…»); или же примеряются к нему как одежда («москвич в гарольдовом плаще»); сам же он не является ни тем, ни другим, ни третьим.

После «Евгения Онегина» осмысление и переосмысление типа романтика — постоянная тема русской литературы (Пискарев в «Невском проспекте» Гоголя, Иван Васильевич в «Тарантасе» Соллогуба, Александр Адуев в «Обыкновенной истории» Гончарова; Круциферский в «Кто виноват?» Герцена и т. д.), что имеет аналогию и в соответствующих персонажах западноевропейского реализма. Однако реализм не был бы реализмом, если бы он прибегнул к однозначно — сниженному изображению романтика и к апофеозу его антагониста (вроде Петра Адуева в «Обыкновенной истории»). Весь смысл состоял в объективно — ровном освещении противоположных персонажей, т. е. в установлении некоего их равенства перед лицом действительности, что нашло отражение, как мы увидим, в конструировании особого диалогического конфликта.

Романтический герой был близок автору, иногда выступал как его alter ego. Сменивший его персонаж от автора отделялся, контрастировал с ним; отсюда вытекало такое свойство первых реалистических произведений, как установление «разности» (слово Пушкина) между героем и его творцом. Этот процесс протекал в том же «Евгении Онегине» — и в значительной мере с помощью иронии. Ирония пушкинского романа многолика и многоадресна: она направляется автором и против самого себя, и против своего произведения, и против своего героя или, точнее, героев. Тут снова видна преемственность по отношению к романтизму, который культивировал иронию и самоиронию. Однако в реализме ироническое отстранение все решительнее захватывало главные романтические ценности (тип персонажа, процесс отчуждения и т. д.), но не размывало очертания характера (как в романтизме), а служило целям его более рельефной и определенной обрисовки.

Создание характеров, типов — безусловный признак реализма, получавший со временем все больший и больший вес, что отразило и преемственность и отталкивание от романтизма. Романтики обострили внимание к тончайшим психологическим движениям, к переливам чувств и мыслей, к их диалектике, однако избегали характерологической определенности и округления, ибо характеры, по их мнению, «стесняют личность», «приводят ее к некоему отвердению» (Н. Я. Берковский). Реализм поставил своей целью дать форму самой психологической текучести и глубине, результатом чего явилась целая галерея замечательных открытий — открытий характеров. Различие реализма и романтизма выступает и при внешнем сходстве: известен культ Шекспира, открытого именно романтиками. Но они ценили в британском гении многоликость и текучесть жизни, переливающейся через любые границы, в том числе и границы характеров. У Пушкина же в «Борисе Годунове» (1825) дух шекспиризации, свободной трагедии соединился с рельефной характерологией, с острой драматургической обрисовкой десятка персонажей. С тех пор появление любого значительного произведения — и «Евгения Онегина», и «Героя нашего времени», и «Мертвых душ» — означало появление новых рельефных характеров, причем не одного, а многих. Сходным образом обстояло дело и в западноевропейском реализме — у Бальзака и Стендаля, у Теккерея и Диккенса.

Тенденция к переосмыслению и остранению романтических ценностей, к установлению «разности» между героем и автором, к рельефной и глубокой характерологии сопровождалась в реализме общим изменением предмета изображения. Здесь особенно видно своеобразие реализма русского. Логично было бы ожидать, что смена предмета изображения осуществлялась бы в нем в направлении от высокого к низкому. Отчасти так и было — в некоторых из «петербургских повестей» Гоголя (перекликавшихся в этом смысле с французской «неистовой словесностью»), в некоторых произведениях натуральной школы — но только отчасти. В целом же русскому реализму более свойственно движение от высокого не к низкому, а к среднему, т. е. эстетически нейтральному, лишенному резко негативной окраски, представляющему не нарочитое зло, но скорее будничный порок, не экстраординарное, обыкновенное. Гоголевская характеристика достоинства зрелого Пушкина: «… чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершенная истина», — является самосознанием всего русского реализма. В русле этого процесса происходило изменение и общего типажа (вместо завзятых злодеев и удалых людей, вроде картинного «горца», плуты и жулики, судья «в истертом фраке», чиновник — взяточник и т. д.); происходило, далее, и изменение состава действий и поступков (не убийство, а, скажем, ябедничество, вымогательство, ссоры и т. д.); трансформировались и окружающая среда, антураж, пейзаж (не экзотика далекой горной страны, а средняя русская полоса, знакомые с детства равнины и леса). Другая знаменитая гоголевская формула (восходящая, кстати, к Пушкину) — об изображении «пошлости пошлого человека» — это как бы обыкновенность в квадрате, квинтэссенция обыкновенности. Так осуществлялся в русском реализме прогноз Гёте о том, что со временем не будет уже «такой вещи», которая исключалась бы из области изящного «как недостаточно поэтическая».

В развитии русского реализма была своя постепенность, состоящая в том, что первые его результаты, достигнутые примерно за полтора десятка лет в творчестве Пушкина, Гоголя и Лермонтова, в 40‑е и 50‑е годы были продолжены писателями натуральной школы. Натуральная школа — довольно цельный и, может быть, первый и последний этап в собственном смысле этого слова, поскольку в основе ее жизнедеятельности лежали более или менее общие эстетические принципы. Ниже, в разделе 12, мы покажем подробно, как эти принципы воплощались в систему наиболее типичных и распространенных конфликтов, как они привели к культу неприкрытой и обнаженной «натуры», как в связи с этим возник особый жанр — «физиология» — и особый стиль отношения к действительности — «физиологизм», входивший и в произведения иных жанров — в рассказы (например, в «Записки охотника», 1847–1852, И. С. Тургенева), в романы («Обыкновенная история» Гончарова или «Кто виноват?» Герцена), в драмы («Нахлебник», 1848, Тургенева); увидим мы и то, какое соответствие находили все эти явления в западноевропейском реализме (прежде всего во Франции, ввиду особого распространения здесь физиологического жанра). Пока же отметим лишь главное: натуральная школа развивала (и отчасти выпрямляла, схематизировала) усилия первых русских реалистов, поскольку деромантизации материала, освобождению персонажа от авторского «участия», стремлению к отчетливой характерологии, наконец, изменению предмета изображения — всему этому школа придала определенный акцент. Это был акцент на «среде» и «действительности», выступавшей своеобразным сверхгероем произведения и детерминировавшей и ограничивавшей действия персонажа. Было бы чрезвычайно примитивно интерпретировать эту мысль таким образом, будто бы натуральная школа ничего, кроме фатальной подчиненности человека обстоятельствам, и не знала, будто бы все свелось в ней к положению «среда заела» (эта ироническая формула, обличавшая негативные стороны школы, все же упрощала ее содержание). Нет, дело обстояло сложнее. Действительность выступала как главный партнер персонажей (и автора): с ним можно было тягаться, спорить, временно «обыграть», но уйти от его воздействия никому не удавалось. И эта детерминированность не оставалась легким и безболезненным процессом; она порождала мучительную драму, всю горечь разочарования персонажа и всю боль сострадания к нему автора. Постепенно же интерес к «внутреннему человеку», сопротивляющемуся среде и обстоятельствам, к скрытым стимулам его поведения привел к таким результатам, которые раздвинули и опрокинули рамки натуральной школы.

Наконец, существование рубежа, с которого мы начинаем счет нового периода русской литературы, определяется и тем, что в это время сложилась у нас классическая критика. Первое условие такой критики — последовательность, систематичность откликов на явления текущей литературы. Оно было намечено в начале века в изданиях Карамзина, а затем закреплено первыми у нас профессиональными критиками, такими, как Н. Полевой, Надеждин и, конечно, Белинской. Свойство такой критики — доверительный разговор с читателем, постоянное и неуклонное воспитание его вкуса, да и не только вкуса. Русская критика с начальных этапов своего развития взяла на себя функции этической и социальной интерпретации произведений искусства, что при отсутствии возможностей для открытой публицистики и свободы слова превращало критику в реальную политическую силу. Для либеральной же, демократической и тем более революционной идеологии, которая формировалась в России в первой половине XIX в., это было поприще наиболее доступное и единственное легальное. Слова Герцена: «У народа, лишенного общественной трибуны, литература — единственная трибуна, с высоты которой он заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести» — применимы в первую очередь к литературной критике.

Существенно для понимания настоящего периода и то, что в русле литературной критики примерно с середины 20‑х годов у нас выработались философские концепции искусства — такие концепции, в которых знание о литературе интегрировалось как часть общего философского наукоучения, а литература русская выступала как участница мирового художественного процесса. Именно в этом контексте впервые возникло у нас и само понятие «история всемирной литературы». «Кроме частных историй отдельных народов, — писал Белинский в 1842 г., — есть еще история человечества, точно также, кроме частных историй отдельных литератур (греческой, латинской, французской и пр.), есть еще история всемирной литературы, предмет которой развитие человечества в сфере искусства и литературы».

К середине XIX в., составляющей хронологический рубеж настоящего тома, разумеется, не завершился классический период русской литературы. Однако упомянутый рубеж обладает качественной определенностью, образуемой совпадением ряда причин — и общественно — политических, и собственно литературных. Поражение России в Крымской войне продемонстрировало социальную отсталость страны и острую необходимость экономических и политических преобразований. Революционное движение вступало в новый этап — разночинный. Что же касается собственно литературных причин, то важнейшая из них — полное развитие и «разложение» натуральной школы. Крупнейшие представители школы — Достоевский, Тургенев, Герцен, Островский, Салтыков — Щедрин и другие, — усвоив ее опыт, устремились далее каждый своими путями, которые во многом определили облик русской литературы второй половины XIX в.

Сведения о новой русской литературе, которые проникали в Западную Европу, носили первоначально эпизодический, случайный характер. Одним из первых информаторов и пропагандистов русской литературы был В. К. Кюхельбекер, прочитавший в 1821 г. лекцию в Париже. «Для нас наступило время, — говорилось в этой лекции, — когда для всех народов существенно взаимное знакомство…» В 20‑е годы появляются первые антологии русской поэзии на английском («Образцы русской поэзии, переведенные Дж. Баурингом» — «Specimens cimens of the Russian Poets…», 1821–1823), немецком («Поэтические творения русских» — «Poetische Erzeugnisse der Russen», 1820–1823; сост. и пер. К. Ф. Борг) и французском языках («Русская антология» Э. Дюпре де Сен — Мора — «Anthologie russe, suivie de poésies originales…», 1823). По этим изданиям западный читатель знакомился со стихотворениями Ломоносова, Державина, Жуковского, Вяземского, В. Пушкина, Крылова, Д. Давыдова, Батюшкова, А. Пушкина… Прозаические произведения содержало изданное в Париже в 1833 г. «Собрание русских повестей, выбранных из Булгарина, Карамзина и других» («Les conteurs russes…»). Однако подбор имен, освещение материала обличали еще недостаточную компетентность, на что обратил внимание И. В. Киреевский: «Скажите, что страннее, говорить о русской литературе, не зная Державина, или ставить вместе имена Булгарина, Карамзина и других?» («О стихотворениях г. Языкова», 1834).

Распространению более систематичной и полной информации о русской литературе содействовали первые обзоры и очерки: таковы публикации во французском «Энциклопедическом обозрении» («Revue encyclopédique»), их авторами были, в частности, русские писатели П. А. Вяземский, С. Д. Полторацкий, «Очерки русской литературы» Г. Кёнига («Literarische Bilder aus Rußland», 1837), составленные с помощью русского писателя Н. А. Мельгунова, брошюра Я. М. Неверова «Взгляд на русскую литературу» («Blick auf die rusische Literatur», Рига — Лейпциг — Берлин, 1840) и особенно статьи немецкого литератора, большого друга русской литературы К. А. Фарнгагена фон Энзе. В этих работах более строго выдерживались критерии отбора, достойно оценивались произведения лучших русских писателей, в частности Пушкина, Лермонтова и Гоголя. Эти имена, а также молодой Тургенев как автор «Записок охотника» вызвали на Западе наибольшее внимание литературной общественности (соответствующий материал приводится ниже, в главах об этих писателях и в главе о натуральной школе). Не прошла западная критика и мимо Белинского и молодого Герцена. Статья Белинского о «Парижских тайнах» Э. Сю в переводе Р. Липперта появилась в 1844 г. в Лейпциге («Zeitung für die elegante Welt») и, возможно, стала известна К. Марксу (исследования А. Н. Дубовикова). В 1851 г. в Лейпциге вышло немецкое издание романа Герцена «Кто виноват?»; переводчик В. Вольфзон в предисловии давал весьма высокую оценку русскому писателю.

Постепенно на Западе складывалось более полное представление о русской литературе, крепло убеждение в том, что она представляет собою значительный и все возрастающий в своем значении фактор мировой культуры. А это явилось предпосылкой того триумфального победного шествия, которое начала русская литература в зарубежном мире во второй половине XIX в.

Литературное движение начала века. Карамзин. Жуковский. Батюшков

В. Э. Вацуро

Первые два десятилетия являют собою сложную картину борьбы и взаимодействия различных направлений. Уже 90‑е годы XVIII в. были временем брожения философских, социальных, литературных идей, мощный стимул которому дали события французской революции. Весь «век разума», его общественные, этические, эстетические воззрения оказываются предметом осмысления и идеологических полемик; русская духовная жизнь 90‑х годов XVIII в. становится полем особого интеллектуального, социального, эстетического напряжения.

Деятельность Николая Михайловича Карамзина (1766–1826) была высшим достижением эстетического развития этого периода. В области литературы он дал образцы философской лирики и почти всех прозаических жанров, к которым станут обращаться в ближайшие годы русские литераторы: путешествия в письмах, сентиментальной повести, «готической» новеллы («Остров Борнгольм»), оссианического фрагмента («Лиодор»); наконец, он дал законченные образцы «слога» — «языка сердца», где примат непосредственного чувства над рациональным познанием сказывался в эмоциональной, часто лирической окрашенности, повышении мелодического начала, богатстве, а иногда и изысканности стилистических оттенков.

Творчество Карамзина 90‑х годов предстает и как органический синтез социально — философских и эстетических начал. Философский потенциал художественного творчества Карамзина чрезвычайно высок, недаром почти все его повести возникают в плотном окружении характерологических, этико — моралистических, исторических, социологических этюдов, рассуждений, диалогов. Все это характерно именно для литературы 1790‑х годов, когда философия входит в сферу повседневных интересов и не только Вольтер и Руссо, но и Лафатер, и Бонне, и Гердер, и Кант читаются наряду с собственно «изящной словесностью».

Существенно при этом, что ни Карамзин, ни литературный соратник его И. И. Дмитриев отнюдь не порывали с традицией философского и литературного рационализма. Сенсуализм Карамзина не перерос в субъективный идеализм, и «сентиментальность» его прозы имела ощутимые пределы. Стиль «Острова Борнгольма» или «Сьерры — Морены», не говоря уже о повестях начала XIX в., — это уже не стиль «Бедной Лизы»; он строже, лаконичнее и находится уже на пути к прозаическим принципам «Истории государства Российского». Карамзин эволюционировал и в начале XIX в. ставил себе уже совершенно новые литературные задачи. Между тем поколение, выступившее за ним на литературную арену, состояло не из его соратников, а из его последователей, получивших литературное воспитание уже на готовых образцах сентиментального стиля. Это П. И. Шаликов (1768–1852), В. В. Измайлов (1773–1830), В. Л. Пушкин (1766–1830), чьи литературные дебюты приходятся на конец 1790‑х — начало 1800‑х годов и связаны с опытами Карамзина десятилетней давности. «Путешествие в полуденную Россию в письмах, изданных Владимиром Измайловым» (ч. 1–4, 1800–1801), «Путешествие в Малороссию» (1803) и «Другое путешествие в Малороссию» (1804) П. И. Шаликова были образцами сентиментальной «литературы путешествий», лишь отчасти сохранявшими принципы «Писем русского путешественника» Карамзина. В задачу Карамзина входило широко информировать читателя об общественной и культурной жизни Запада, и самый тип автора — путешественника был ориентирован на тип «русского Анахарсиса», жаждущего европейской образованности. Задача «путешествий» Измайлова иная: описывать не столько исторические и географические реалии, сколько «чувства и идеи», ими навеянные. Это был лирический субъективизм, вырождавшийся, в частности у Шаликова, в приторную чувствительность.

Сентиментальная повесть 1800‑х годов еще в большей мере свидетельствовала об упадке жанра. Она не дает ни одного сколько — нибудь яркого имени или произведения; это массовая литература, укладывающаяся в типовые схемы «Бедной Лизы» или «Страданий юного Вертера». В ней происходит постепенное выветривание и социальной, и художественной проблематики исходных образцов; и тот же процесс демонстрирует сентиментальная драма. В поэзии симптомом эпигонства оказывается тематическое и жанровое измельчание: на первый план выдвигаются подражательные басни, мадригалы, полудомашние послания.

Все это вызывает незамедлительную реакцию в кругах противников Карамзина, однако еще ранее — у самих вождей течения. И Карамзин, и И. И. Дмитриев (1760–1837) к началу XIX в. явственно ощущают признаки кризиса сентиментальной литературы. Их переписка, свидетельства современников и собственные критические выступления доносят до нас снисходительно — иронические интонации, с которыми они оценивают своих эпигонов. Вступая на новые пути, учителя спешили отделить себя от адептов.

Несколько иной была судьба преромантических тенденций. Преромантизм укрепляет свои позиции в России с конца 80‑х годов XVIII в. В это время начинается переориентация, поворот «от Франции к Англии»: наряду с именами французских законодателей классического литературного вкуса — Вольтера, Буало — выдвигаются имена Томсона, Юнга, Оссиана — Макферсона, связанные с английской, и притом «готической», не классической, национальной литературной традицией.

Преромантическая эстетика носила двойственный характер, будучи, с одной стороны, продолжением, а с другой — преодолением сентиментальной. В ее основе лежало понятие «высокого», «величественного», которое в литературной практике реализовалось как «ужасное». Это представление отнюдь не противоречило сентиментальному сенсуализму; понятие «сладкий ужас» или «сладкая меланхолия» входило в эстетическое содержание элегической, в частности «кладбищенской», поэзии, открывавшей широкие возможности тому субъективно — лирическому началу, которое культивировали сентименталисты. Уже в «Бедной Лизе» есть подобные элегические мотивы, создающие атмосферу меланхолии, таинственности, скорби об утрате. Вместе с тем одна и та же исходная стилистическая система воспроизводилась по — разному и по — разному функционировала в зависимости от конкретной литературной ориентации писателя. Если Шаликов, например, ставил акцент на «сладости меланхолии», которая «настроивает чувства к самым тонким ощущениям» («Кладбище»), то литературные противники Карамзина обращаются к Юнгу, Оссиану, Томсону в поисках «высокого» языка философско — религиозной аллегорической поэзии, — такие возможности также были заложены в самой преромантической эстетике. Юнг был созвучен масонской литературе, с ее эсхатологизмом, космизмом, идеей бренности всего существующего. Эти идеи, в специфически преромантическом выражении, мы находим в поэзии С. С. Боброва (ок. 1763–1810), вероятно самого значительного из так называемых «архаиков», стремившихся соединить принципы державинской, а отчасти и ломоносовской оды с системой преромантической образности. Это соединение явственно ощутимо уже в дидактико — описательной поэме «Таврида» (1798) — наиболее известном произведении Боброва.

«Ночная» и «кладбищенская» поэзия на русской почве давала, таким образом, разные варианты, в зависимости от усваивавшего их литературного метода. Нечто подобное происходило и с русским оссианизмом. Оссианом увлекались Карамзин и будущий антагонист его А. С. Шишков; исходный текст мог быть интерпретирован как субъективно — элегический и как исторический. Преромантизм сделал важный шаг по пути к романтическому историзму — реабилитировал национальную старину, уравняв ее в правах с классической древностью. Последствием были существенные сдвиги в эстетическом мышлении: открытие субъекта повествования как носителя исторически определенной системы представлений, не тождественной всеобщему эталону «разумного» и «просвещенного». Отсюда — принципиальная возможность стилизации, воспроизведения как языка прошлых эпох, так и их мышления.

Все эти изменения в литературном сознании создавали предпосылки для восприятия в России преромантического романа, породившего свою особую художественную систему, со специфической повествовательной техникой, проблематикой и характерами. Этот так называемый «готический», или «черный», роман (иногда определяемый как роман «тайн и ужасов») также свидетельствует о формирующемся историзме и эстетическом интересе к средневековью. Возникая на почве просветительского романа, он усваивает просветительское представление о средних веках как о времени варварства, непросвещенности и жестокости нравов, однако, в отличие от просветительства, в самом этом варварстве ищет источник драматического, «ужасного» и эстетически значимого. Эта двойственная и во многом противоречивая концепция лежала в основе романов А. Радклиф, переводы которых в 1800–1810‑е годы буквально захлестывают русский книжный рынок; эстетически привлекательной оказывается в них техника «тайны и ужаса», с характерными сюжетными ходами (заключение жертвы в подземелье или башню), топикой (средневековый замок) и непременным кажущимся присутствием сверхъестественного начала, объясняемым в соответствии с законами разума естественными причинами. Почти все эти элементы мы находим уже в «Острове Борнгольме» Карамзина; при этом Карамзин создает стройную систему «готического» суггестивного повествования еще до того, как были созданы главные романы Радклиф, — тенденции, ведущие к этой системе, развиваются в России независимо от ее классических западных образцов.

«Готический роман» создал тип «героя — злодея», противопоставленного герою «чувствительному»; его движущая сила — страсть, непосредственное излияние чувства, доведенного до крайних пределов внутренней и внешней экспрессии; этому внутреннему эмоциональному содержанию соответствует и предельно драматичная внешняя ситуация. «Герой — злодей» «готического романа» неизменно выступает с отрицательным знаком; однако он не случайно является родоначальником байронического героя, т. е. героя с более сложной, двойственной эмоциональной оценкой. Он близок также герою «штюрмерских», прежде всего шиллеровских, драм, которые получают в эти годы в России большую популярность.

Поэтическим аналогом прозе такого рода оказывалась баллада — стихотворная лирическая новелла с остродраматическим сюжетом и нередко с тем же присутствием сверхъестественного, фантастического элемента. Да и генетически «черный роман» связан с балладой довольно тесно; очень показательно, что именно в начале XIX в. этот жанр получает новые стимулы. «Громвал» (1802) Г. П. Каменева (1772–1803), одно из наиболее интересных произведений русского преромантизма, возникает как результат своеобразного синкретизма: он впитывает в себя традицию волшебно — рыцарской сказки, баллады, «готического романа», которым увлекался Каменев, и «кладбищенской» поэзии.

Политические события вне и внутри страны — разгром французской революции, вступление на престол Наполеона и начало наполеоновских войн в Европе, правление Павла, цареубийство 11 марта 1801 г. и «либеральная весна» начала александровского царствования — дали новые стимулы социально — философским и историческим теориям. Карамзин был одним из первых, кто ощутил поворот к политике и социальной философии как требование времени, что, в частности, нашло отражение в издававшемся им журнале «Вестник Европы». В 1802–1803 гг. здесь появляются наиболее значительные статьи Карамзина, посвященные вопросам социологии литературы, а также истории, которая теперь становится основным предметом его занятий.

Такое направление интересов прямо сказывается и на собственно литературной деятельности Карамзина. В 1802 г. он пытается создать автобиографический роман («Рыцарь нашего времени»). Эта попытка осмысления современного характера, соотнесенного не столько с общечеловеческим эталоном «чувствительности» (как это делали сентименталисты), но с конкретными условиями воспитания, осталась незавершенной. Зато другая повесть Карамзина, «Марфа Посадница» (1803), выводящая на сцену героический исторический характер, который трагически уступает закону исторической необходимости, — оказала мощное влияние на русскую историческую повесть, драму, историографию. Карамзин доказывал неизбежность падения республиканского Новгорода и установления самодержавного правления, однако эта неизбежность порождала ситуации, полные драматизма, вызывавшие читательское сочувствие к гибнущей республике, сочувствие к ее защитникам.

«Марфа Посадница» стояла в преддверии нового этапа творчества Карамзина. В ближайшие же годы он покидает литературу и журналистику и полностью отдается своей новой деятельности историографа. Почти одновременно заканчивает литературную деятельность И. И. Дмитриев, выпустив итоговое собрание своих «Сочинений и переводов» (1803–1805). Следующий период биографии Дмитриева прямо проходит под знаком политики: он занимает место министра юстиции в правительстве Александра I.

За этими индивидуально — биографическими эпизодами просматривается общая тенденция. В начале XIX в. меняется тип литератора. XVIII столетие знало литератора — философа, социолога, моралиста, для которого литература оставалась все же главным занятием (Фонвизин, Муравьев). Оживление социологической и философской мысли в начале александровского царствования приводит к появлению типа ученого, социолога, занимающегося литературной деятельностью. Образовавшееся в 1801 г. Вольное общество любителей словесности, наук и художеств объединило литераторов именно этого рода. Поэтические и беллетристические опыты И. П. Пнина (1773–1805), В. В. Попугаева (1778 или 1779–1816) — наиболее видных деятелей общества, — как правило, неоригинальны и прямо зависят от господствующих сентиментальных и преромантических веяний; самые же значительные их труды — «Вопль невинности, отвергаемой законами» (1801), «Опыт о просвещении относительно к России» (1804) Пнина, «Негр» (1804) Попугаева — являются, по существу, учеными или публицистическими сочинениями, поднимающими проблемы социального статуса «незаконных» детей, просвещения, крепостного права. Даже самый крупный поэт Вольного общества — А. Х. Востоков (1781–1864) — входит в русскую культуру более всего своими филологическими работами.

Тенденция к сращению философии, социологии и литературы воздействовала и на шкалу эстетических ценностей, проблематику, жанровую систему, на саму поэтику. Вольное общество ориентировалось на умеренное, или левое, крыло французского просветительства — Монтескье, Мабли, Рейналя — и их социально — философские идеи, созвучные настроениям передового дворянства России, клало в основание литературного творчества. Все это предопределяло выбор тем и их освещение; прямую антикрепостническую направленность «Негра» Попугаева, антитиранические мотивы «Оды достойным» А. Х. Востокова или «Оды Калистрата» И. М. Борна; деизм просветительского толка окрашивал и целую серию философских од, вышедших из — под пера поэтов Вольного общества, таких, как «Человек» или «Бог» Пнина. Художественная проблематика этих произведений найдет свое продолжение в социальном дидактизме гражданской литературы 20‑х годов, и в стихах членов общества мы видим прямое предвестие тем и даже языка поэтов — декабристов — культ «поэта — гражданина», систему фиксированных «слов — сигналов». Это была поэзия мысли, но мысли просветительской и преимущественно ориентированной в область социальной философии и политики. Из этой литературной среды выходит один из наиболее развитых образцов сатирического нравоописательного романа рубежа века, основанный на тех же требованиях национального и социально — нравственного воспитания, которые были выдвинуты в трактатах А. Ф. Бестужева, И. П. Пнина и др. Это роман А. Е. Измайлова «Евгений, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества» (1799–1801), представляющий собою серию сатирических зарисовок, наложенных на канву жизнеописания героя, и галерею дидактических социальных масок.

Знамением переходной эпохи 1800–1810‑х годов был спор карамзинистов и шишковистов о «старом» и «новом» слоге русского языка, спор, разделивший литературу на резко обозначенные лагери и оказавший существенное воздействие на последующую литературную жизнь. Во Введении уже отмечалось значение этой полемики. Теперь мы подробнее охарактеризуем ее направление и ход. Полемика шла о путях русского Просвещения в целом и о месте литературы в системе русской общественной жизни.

Первым предвестием полемики была статья Карамзина «Отчего в России мало авторских талантов» (1802) — своеобразное резюме идей, высказанных и в других статьях писателя в «Вестнике Европы». Карамзин подчеркивал общественное значение литературы и литератора. Уровень развития словесности есть показатель уровня просвещенности общества в целом; вместе с тем литература есть один из двигателей просвещения. Между тем, продолжал Карамзин, язык литературы не образовался еще в России; он мало пригоден для передачи системы гражданских и нравственных понятий, равно как и для описания тонких душевных движений. Путь образования и «языка чувств», и философского языка — изучение классических образцов и сближение с языком света, образованной верхушки общества.

Выступление Карамзина развязало спор. В 1803 г. в Петербурге анонимно появляется основной полемический трактат из противоположного лагеря — «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» адмирала А. С. Шишкова (1754–1841), главы консервативной общественно — литературной группы, открыто демонстрировавшей свое недовольство либеральными веяниями начала царствования Александра I. Шишков нападал на языковую политику карамзинистов, якобы отказывающихся от национальной традиции и пытающихся построить новый литературный язык «на правилах чуждого, не свойственного нам и бедного языка французского». Такое стремление, утверждал он, есть прямое следствие «иностранного» воспитания, сеющего безверие, пренебрежение к патриархальным добродетелям и развратные нравы. В своих глубинных основах выступление Шишкова было продолжением той борьбы, которая велась против Карамзина уже с середины 90‑х годов XVIII в., однако в «Рассуждении…» впервые была сформулирована позитивная программа «архаистов»: возвращение к основам национального языка, сохраненного в церковных книгах. В соответствии с этой программой Шишков призывал очистить литературную речь от наносных галлицизмов, найдя соответствующие эквиваленты в словарном фонде церковнославянского языка; он предлагал и свои неологизмы, основанные на корневых значениях. Стиль «élégance», как иронически именует Шишков «новый слог», им отвергается и осмеивается, иногда не без проницательности; он пародирует его жеманство и метафорическую изысканность.

Книга Шишкова была сигналом к открытой полемике, которая продолжалась более десятилетия, проясняя антагонистические позиции сторон. В течение долгого времени держалось мнение, что Шишков если и не победил в этом споре, то, во всяком случае, заставил Карамзина во многом уступить свои позиции. В действительности же критика Шишковым издержек «нового слога» молчаливо разделялась и Дмитриевым и Карамзиным — и собственная эволюция Карамзина — прозаика шла по пути освобождения от повышенной эмоциональности, метафоричности стиля и злоупотребления галлицизмами. Против засилья французского языка в обществе и иностранного воспитания Карамзин возражал сам; активизация национальных культурных ценностей прямо входила в его программу, и «История государства Российского» была ее непосредственным осуществлением.

Вместе с тем антагонизм Шишкова и Карамзина имел достаточно глубокие корни. Требование Карамзина «писать так, как говорят», несколько заостренное в полемике (речь шла не о тождестве, а о сближении письменного и разговорного языка), опиралось на понятие языкового обычая, «общего употребления», выдвинутого карамзинистами. Это понятие было результатом осознания исторической изменчивости как языковых, так и литературных норм. Напротив, Шишков, призывавший к воскрешению исторической традиции, ссылавшийся на Ломоносова, выступал как сторонник нормативной поэтики, якобы искаженной и «забытой» невежественными писателями.

Представление об исторически релятивной норме «общего употребления» легло и в основу выдвинутой карамзинистами категории «вкуса» — центральной в их эстетической системе. Много позднее Пушкин в «Отрывках из писем…» даст ее описание: «Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого — то слова, такого — то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». «Вкус» поверяется «логикой», — апелляция к рационалистическому началу характерна для карамзинистов, — однако не может быть выведен путем логических спекуляций: он зиждется на чувстве языка, причем языка современного; на точном ощущении пределов сочетаемости «слов и оборотов». Именно «вкус» лежал в основе батюшковской (и пушкинской) поэзии «гармонической точности», с ее обостренным вниманием к тончайшим семантическим сдвигам.

Спор, начатый книгой Шишкова, ускорил поляризацию литературных сил. Из области филологии и критики он перешел непосредственно в сферы художественного творчества. Литературоведение XIX — начала XX в. рассматривало его как борьбу «классиков» и «романтиков» или «шишковистов» и «карамзинистов». Ю. Н. Тынянов выдвинул понятие «архаисты» и «новаторы».

Эти глубоко плодотворные представления имели, однако, один недостаток: вольно или невольно они рассматривали Карамзина (как правило, взятого статично, в виде некоей общей модели) и Шишкова в качестве некоих точек отсчета. Между тем мы имеем дело со сложным процессом, в котором позиции Карамзина и Шишкова были лишь наиболее офомленным выражением противоположных общественно — литературных тенденций. Между этими двумя полюсами располагались многочисленные «промежуточные» явления.

«Полюс Карамзина» обладал наибольшей степенью литературной продуктивности: он обозначал ту тенденцию, которая уже фактически возобладала в литературной практике. Об этом едва ли не яснее всего свидетельствовала судьба традиционных больших жанров. Так, реформированный плутовской роман «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (1814) В. Т. Нарежного (1780–1825) стал одним из самых заметных явлений русской прозы 10‑х годов. Сохраняя очевидные связи с традицией сатирического просветительского бытописания, он в то же время подвергся сильному воздействию сентиментальной и преромантической эстетики. Самая субъективность повествования была необычной для просветительского романа и очень характерной для сентиментальной литературы. Юмор здесь сродни стернианской иронии, колеблющейся между лиризмом и прямой пародией. Предметом иронической игры становится поэтика авантюрного романа и романа тайн. Но самым значительным открытием Нарежного был сам тип «российского Жилблаза» — характер традиционного пикаро плутовского романа видоизменился при помощи иронического контраста: появился нищий князь, с мужицким именем и модусом существования, сам пашущий землю и наделенный этическим комплексом «естественного», «чувствительного» человека. «Чувствительные» герои у Нарежного — герои демократические, с позиций которых произносится суд над развращенной дворянской верхушкой, и этот присущий роману социальный критицизм послужил причиной его запрещения.

Иными путями, но с почти аналогичным художественным результатом деформируется один из центральных жанров классицизма — трагедия. Творчество Княжнина было вершинной точкой ее развития; после него начался упадок жанра, на фоне которого трагедии В. А. Озерова (1769–1816) явились как мгновенная и очень яркая вспышка; головокружительный успех «Эдипа в Афинах» (1804), «Фингала» (1805) и «Дмитрия Донского» (1806) и последующая неудача «Поликсены» (1808) были потрясением и для самого драматурга, во многом определив и его личную судьбу — душевную болезнь — и последующую «легенду об Озерове» как жертве зависти и интриг. Озеров начинал как ученик Княжнина, но успехом своим он был обязан как раз отклонениям от драматургической системы своего учителя: он ослабил действие, сделав трагедию статичной, и перенес центр тяжести на монолог, причем не трагический, а лирико — элегический. Именно эти монологи затверживались театралами наизусть; особой популярностью пользовался монолог Моины из 6 явления I действия «Фингала», который и по общему колориту, и по гармоническому звучанию мог бы найти себе место в оссианических элегиях Батюшкова.

Творчество Озерова знаменовало конец — или, точнее, перерождение — классической трагедии; «Илиада» Николая Ивановича Гнедича (1784–1833) — перерождение эпоса. То, что Гнедич обратился к эпосу, было совершенно современной литературной акцией — стремлением актуализировать этот род в литературе XIX в., то, что он обратился к переводу древнего памятника, — признанием невозможности создать эпическую поэму на современном материале. Но, быть может, еще важнее, что этот перевод вырастал на преромантической основе. Гнедич недаром прошел через искус преромантизма в его почти крайних формах; он впитал в себя его эстетику, с ее апологией национальной специфики литературы. Отсюда стремление не просто передать греческий текст по — русски, как это делал в 1787 г. Е. И. Костров, но сохранить его временную и культурную определенность, вплоть до быта и реалий, а также стихотворного размера. Развернувшийся в 1814–1815 гг. спор о том, каким стихом нужно переводить Гомера — александрийским (путь Кострова и раннего Гнедича), гекзаметрическим (С. С. Уваров) или «русским размером» — сочетание хорея и дактиля (В. В. Капнист), имел общеэстетическое значение. Согласившись с точкой зрения Уварова и заново начав перевод — уже в гекзаметрах, Гнедич порывает с классицистической традицией и утверждается на преромантических позициях, в которых уже заключались зерна историзма.

Литературная эволюция наложила свой отпечаток и на историю литературных объединений начала века, содействуя образованию «промежуточных» групп, где шло эстетическое брожение и все резче обозначались демаркационные линии. Таков литературный кружок А. Н. Оленина, занятый проблемами античной истории, литературы и археологии, рассматриваемыми в свете эстетических концепций Лессинга и Винкельмана. Участниками этого кружка были люди различных, а порой и прямо противоположных эстетических симпатий. В течение нескольких лет эта противоположность выходит на поверхность: Шаховской становится активным членом «Беседы», Батюшков — «Арзамаса». Нечто подобное — хотя и не в столь резких формах — обнаруживается и в московском кружке, известном под названием Дружеское литературное общество: здесь выделяется группа Андрея Тургенева, А. С. Кайсарова, А. Ф. Мерзлякова, А. Ф. Воейкова, выдвигавшая требование национальной и гражданской литературы, и группа В. А. Жуковского, Александра Тургенева и др., наследовавших философско — эстетические принципы карамзинизма. Много позднее члены этого кружка, вначале связанные тесными дружескими узами, также станут литературными антагонистами: в 1817 г. А. Ф. Мерзляков, один из наиболее демократически настроенных участников общества, прямо выступит против баллад Жуковского.

В этой атмосфере эстетического брожения делают свои первые литературные шаги два крупнейших поэта начала XIX в. — Константин Николаевич Батюшков (1787–1855) и Василий Андреевич Жуковский (1783–1852). Оба они на заре своей деятельности проходят через разрываемые центробежными силами литературные общества и кружки, в которых вынуждены определять свои литературные позиции; оба первоначальным эстетическим воспитанием связаны и с классицистической, и с сентиментально — преромантической традициями. Жуковский начинает с похвальных и философско — моралистических од, Батюшков — с сатиры, басни, послания — традиционных жанров классицизма, постепенно утрачивающих признаки жанровой иерархичности. Средние жанры становятся в начале века безусловно господствующими, и в пределах этих жанров и совершаются литературные открытия и Жуковского, и Батюшкова — открытия в области литературного метода (становление романтизма), и поэтического языка.

Первым произведением, принесшим Жуковскому известность, был перевод элегии Т. Грея «Сельское кладбище» (1802). Здесь, как и в следующей, уже оригинальной элегии «Вечер» (1806), поэтический облик Жуковского определился в своих основных чертах, и позднейшие элегии «Славянка» (1815), «На кончину ее величества королевы Виртембергской» (1819) — лучшие у Жуковского — не изменили его кардинально, хотя и принадлежали уже новому этапу эволюции поэта.

Элегии Жуковского не порывают с традицией, более того, они следуют ей почти демонстративно. В «Вечере» ощутимы лексико — стилистические пласты медитативной элегии высокого и сентиментального стиля, но они составляют сплав, целостную стилистическую систему, единую по своему эмоциональному тону. Жуковский применяет к разнородному материалу критерий «вкуса», стилистической сочетаемости, «соразмерности и сообразности». В ценностной системе, создаваемой им, прежние критерии высокого и низкого теряют значение абсолюта, над ними доминирует как некая высшая ценность эмоциональное переживание субъекта. Однако эта субъективность выступает в обобщенном виде: лиризм Жуковского решительно чуждается исповедальности, прямого автобиографизма, житейской конкретности. О самом лирическом герое Жуковского можно говорить лишь условно и с большими оговорками. Не случайно в его стилистической системе столь большое значение приобретают общие места кладбищенских элегий — символико — аллегорический вечерний пейзаж, спокойная природа (лирический мотив «тишины» нередко организует все стихотворение), характерные аллегории кладбища, надгробной урны и т. п.

Такие психологические понятия, как «душа», потенциально аллегоричны у Жуковского, и именно это обстоятельство создает то ощущение призрачности, субъективности и ирреальности его пейзажа, которое было очень точно описано Г. А. Гуковским, но которое, скорее, следует относить не за счет развившегося романтического субъективизма, а за счет органического символизма преромантической традиции. И им же питается поэтический язык Жуковского, с его метафорическим эпитетом, как знаменитая «прохладная тишина» в «Рыбаке» или, еще ранее, в «Вечере»: «Как слит с прохладою растений фимиам! // Как сладко в тишине у брега струй плесканье! // Как тихо веянье зефира по водам // И гибкой ивы трепетанье!»

Если элегия Жуковского опиралась на преромантическую традицию, то второй лирический жанр, который он обновил, — жанр песни, романса — принадлежал скорее традиции сентиментальной. В нем также обнаруживается тяготение Жуковского к метафорической и аллегорической стихии. Отчасти это было связано с воздействием Шиллера; в переводах из Шиллера впервые возникает поэтический образ, который затем станет у Жуковского устойчивым обозначением концепции двоемирия: «Там не будет вечно здесь» («Путешественник», 1809). Из аллегории вырастает символ с присущей ему многозначностью; «здесь» — это «дол туманный, мрак густой»; «там» — очарованная страна, «волшебный край чудес» («Желание» (Романс), 1811). Вся художественная система этих и более поздних, в том числе и оригинальных, стихов Жуковского раскрывает понятие «Sehnsucht» — стремление к запредельному, вечно уходящему — одно из центральных понятий немецкой романтической эстетики. При этом поэтическая лексика — лишь одна из образующих в семантическом комплексе, созданном помимо нее синтаксисом, ритмомелодическим строем, пространственно — временными характеристиками и т. д. Это уже, несомненно, романтическая стилистика стихотворного текста; она сопротивляется рационалистическому, и в том числе аллегорическому, толкованию; предметный мир стихов Жуковского не перестает быть самим собой, но в то же время несет и некий сверхсмысл, заключенный в подтексте.

В песнях, романсах Жуковский реформирует русский вариант жанровой традиции едва ли не в большей степени, чем в элегии. В балладах же он, по существу, открывает новый жанр. Предпосылки к появлению баллад Жуковского уже были созданы и «чувствительной балладой» Карамзина («Раиса», 1791), и широким распространением «готических романов», и в особенности «Громвалом» Каменева. Все эти поиски, более или менее удачные, не привели к утверждению русской баллады как особого жанра, со своей поэтикой и эстетикой, в то время как первая же баллада Жуковского «Людмила» (1808) создала именно такой жанровый образец. Взяв один из наиболее популярных балладных сюжетов в поэзии Запада (сюжет «Леноры» Бюргера), Жуковский уловил его фольклорную основу и проецировал на национальный опыт. В ближайшие же годы он создает свою «Светлану» (1808–1812) — еще более фольклоризированную, погруженную в сферу народных суеверий, как она представлялась в 10‑е годы русскому фольклористическому сознанию. В дальнейшем этот сюжет укрепился в поэтической традиции именно как русский и народный. В «Эоловой арфе» (1814) — оригинальной балладе Жуковского и высшем достижении «русского оссианизма» — как бы соединились принципы его элегической и балладной поэзии: балладный сюжет свернут, размыт медитативно — лирической стихией, он не выявлен, а подсказан общей атмосферой таинственности и недосказанности, эмоциональными пейзажными вставками, изысканным мелодическим эвфоническим рисунком строф и строк. Здесь нашла себе место и концепция двоемирия — ощущение второго мира, незримо присутствующего в мире реальных вещей, очень ясно в описании смерти героини: она не умирает, а плавно переходит в «очарованное там», где наступает соединение с возлюбленным. Все это несколько противоречило свойственному романтической балладе наивному, чувственному изображению сверхъестественного. В развернувшейся в 10‑е годы полемике вокруг «Людмилы» Катенин и Грибоедов, а позднее и Пушкин будут упрекать Жуковского именно в смягчении простонародной «грубости» бюргеровской баллады. Но это был упрек «романтиков» «сентименталисту»; в прямо противоположных претензиях А. Ф. Мерзлякова и Гнедича, отрицавших право на существование самого жанра как уродливого порождения романтического изображения, сказывалось неприятие «романтика» рационалистами, «классиками». Сам Жуковский в последующие годы переходит к балладам типа «Адельстана» (перевод баллады Р. Саути «Радигер»), «Баллады, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне верхом…» (вольный перевод баллады того же Саути «Старуха из Беркли…») и пр., где народная демонология выступает в первобытной наивности и простоте.

В то время как Жуковский завершал своим ранним творчеством русскую преромантическую традицию, открывая пути романтической эстетике, Батюшков двигался к близким художественным результатам совершенно иным путем. Уроки М. Н. Муравьева, кружка Оленина и Вольного общества обращали его к французской и античной традиции. Вся сумма поэтических мотивов и тем раннего Батюшкова — вплоть до горацианского мотива удаления на лоно природы — принадлежит литературным эпохам, предшествовавшим не только рорантизму, но и преромантизму.

Вместе с тем функции и трактовка этих традиционных мотивов у Батюшкова уже характерны для новой эпохи. Это заметно в «Моих пенатах» (1811–1812), одном из популярнейших произведений раннего Батюшкова, где он произвел ревизию традиционного послания.

«Мои пенаты» полны античными реминисценциями. Но античный реквизит для раннего Батюшкова — литературная условность, обозначение определенного круга культурно — психологических ассоциаций, в котором предстает герой стихотворения, а вовсе не местный колорит. Герой «Моих пенатов» — не античный мудрец — эпикуреец, а современный человек, проецирующий себя на горацианскую традицию; но в то же время это — та же «поэтическая натура», какой были для Батюшкова и Анакреон, и Тибулл, и Гораций. Такая концепция была новостью даже в пределах жанра дружеского послания, и она создавала предпосылки для появления понятия «лирический герой». В «Моих пенатах» мы имеем дело с неполной объективацией лирического героя: ленивый мудрец, наслаждающийся горацианским уединением, любовью, дружбой и поэзией, — это своего рода система метафор, эстетизирующих духовный облик лирического «я», за которым стоит сама личность поэта.

«Мои пенаты» во многом предопределили дальнейшее развитие дружеского послания карамзинистского типа, хотя, например, Жуковский отнюдь не разделял крайних, как ему казалось, гедонистических и эротических устремлений ранней поэзии Батюшкова. Тем не менее самый облик лирического героя «Моих пенатов» в полной мере соответствовал либеральным устремлениям молодых последователей Карамзина, утверждая культ духовной свободы. Произведение стояло уже в преддверии новой фазы полемики с шишковистами, в которой батюшковское понимание «поэта» оказалось идеологически значимым.

Эта новая фаза относится к концу 1800‑х годов, когда наполеоновские войны обострили политическую и идеологическую ситуацию в стране и вызвали рост патриотических настроений. На волне этих настроений поднимается и консервативная оппозиция, голосом которой был Шишков, но теперь ей противостоит уже новое поколение. В 1809 г. Батюшков включается в полемику своим «Видением на берегах Леты». Это было одно из самых значительных и эффективных выступлений против шишковистов.

«Видение…» появляется в момент литературной активизации группы Шишкова. В 1810 г. он предпринимает новую попытку утвердить свою точку зрения, публикуя «Перевод двух статей из Лагарпа». Это выступление вызвало к жизни две блестящие полемические работы Д. В. Дашкова: «О переводе двух статей из Лагарпа» (1810) и «О легчайшем способе возражать на критики» (1811). Здесь лингвистический спор прямо перерастал в культурно — идеологический; Шишков предъявлял своим противникам прямые обвинения в подрыве национальных и религиозных устоев; отвечая ему, Дашков обосновывал тезис о русском языке как самостоятельном по отношению к церковнославянскому и в свою очередь адресовал Шишкову упрек в отсталости и вражде к истинному просвещению. Затем полемику продолжила стихотворная сатира — в двух посланиях В. Л. Пушкина «К В. А. Жуковскому» (1810) и «К Д. В. Дашкову» (1811), где определился памфлетный литературный облик «архаика» — невежды и обскуранта и «новатора», подлинного патриота, обогащенного европейским просвещением.

В этих условиях Шишков осуществляет формальное объединение своей группы, и в 1811 г. организуется «Беседа любителей русского слова». Структура общества была строго иерархичной: оно делилось на четыре разряда, с председателем, действительными членами, членами — сотрудниками и почетными членами. В числе участников были Крылов, Державин; почетными членами в числе других были избраны Карамзин и Дмитриев — главы противоположной литературной партии. «Беседа» претендовала, таким образом, на роль своеобразной «академии», стоявшей над партиями и кружками и устанавливавшей литературные и языковые нормы.

Отечественная война 1812 г. оказала существенное воздействие на литературную жизнь, затронув ее в самых глубинных основах. К осмыслению самой войны в целом как исторического и социального феномена русская литература пришла позднее, однако уже в первые послевоенные годы предметом художественного изучения стали острейшие социальные проблемы просветительской историографии: проблема «свободы» и «тирании», монарха и народа, войны и мира и т. п. Все это привело к оживлению литературно — философских и литературно — публицистических жанров, в частности тех, которые культивировало Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, с их фиксированной системой социально — политических понятий, гражданственной лексикой и непосредственно выраженной общественной проблематикой. В этой традиции лежали генетические корни будущей декабристской литературы. В ее зарождении значительную роль сыграл основанный в 1812 г. «Сын отечества» Н. И. Греча, тесно связанный в эти годы с антишишковистским крылом Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Сразу после войны здесь появились стихотворения и статьи, принадлежавшие будущим декабристским литераторам, в частности Ф. Н. Глинке, в 1808 г. выступившему со своими «Письмами русского офицера, с подробным описанием похода россиян против французов в 1805–1806 годах», дополненными затем описаниями «отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 гг.» (8 ч., 1815–1816).

Опыт войны наложил отпечаток и на уже сформировавшееся литературное поколение, и здесь «новая школа поэзии» еще раз продемонстрировала свою эстетическую продуктивность, а «Беседа» обнаружила свою неавторитетность в качестве идеологического центра.

Ее поэты, не исключая и дряхлеющего Державина, не сумели найти впечатлениям войны адекватных литературных форм; это сделал Жуковский в «Певце во стане русских воинов» (1812) — высшем достижении русской патриотической поэзии периода войны, получившем широчайшую популярность. Вместо высокой оды Жуковский создал дифирамб, гимн, сохранив в нем лишь внешний одический реквизит и наполнив его почти интимно — лирическим личностным содержанием. В «Певце» нашли себе место даже мотивы анакреонтической лирики, придавшие стихотворению оптимистический колорит.

Несколько иначе сказались впечатления войны на творчестве Батюшкова, который в послании «К Дашкову» (1813) декларировал отказ от своей ранней гедонистической лирики. В его творчество входит новая тема — народного бедствия. «К Дашкову» считается началом перелома в батюшковской поэзии, в которой отныне начинает звучать постоянная тема разрыва идеального и действительного. Но самый метод Батюшкова — поэта не изменился. Оптимистический «певец» Жуковского и трагически потрясенный лирический герой батюшковского послания — порождения типологически однородного литературного сознания.

Как и ранее, общественная проблематика входит в стихи Батюшкова сквозь призму субъективного восприятия и совершенно закономерно выливается в формы медитативной элегии с историческим содержанием. Этот тип элегии, где исторический эпизод предстает как воспоминание в цепи историко — культурных ассоциаций, лирических размышлений, символических пейзажей, был открыт для русской литературы именно Батюшковым и в дальнейшем был подхвачен поэтической традицией, вплоть до «Дум» Рылеева. К этому типу принадлежат лучшие батюшковские элегии: «Тень друга» (1814), «На развалинах замка в Швеции» (1814), «Переход через Рейн. 1814» (1816–1817); отчасти «Умирающий Тасс» (1817). Все они окрашены в сумрачно — меланхолические тона, как, впрочем, и абсолютное большинство элегий Батюшкова второй половины 10‑х годов — жанра, который в это время стал доминирующим в его творчестве. Батюшков переживал и личную драму — и в любовных элегиях этого времени мотивы утраты, недостижимости счастья, отречения доходят почти до степени религиозной резиньяции. Однако, как и ранее, он чуждается непосредственного лирического самовыражения, создавая идеальный облик возлюбленной; как и в «Моих пенатах», он описывает реальный быт в поэтических понятиях условной античности: «Но где минутный шум веселья и пиров? // В вине потопленные чаши? // Где мудрость светская сияющих умов? // Где твой фалерн и розы наши? // Где дом твой, счастья дом?… Он в буре бед исчез, // И место поросло крапивой…» («К другу», 1815).

Разница в том, что он стремится теперь выдержать эмоционально — образное единство, — критерий «вкуса» распространяется на все элементы стихотворения, перерастая в эстетическое требование гармонии. Отсюда идет знаменитая батюшковская пластичность и «итальянские звуки» его поэтической речи, где выдержан закон мелодического движения. Так возникают предпосылки для создания целостного, внутренне завершенного идеального и гармоничного поэтического мира, который может получить автономное существование. Это — мир античности, и в конце 10‑х годов Батюшков начинает уже не применять его как метафору, иносказание, но воспроизводить, описывать как объективную, хотя и ушедшую, реальность. Этот мир рассматривается им в духе Винкельмана, раннего Гёте и Шиллера — как мир радости и естественного чувства, даже чувственности («Вакханка», опубл. 1817, «Из греческой антологии», 1817–1818); как контраст современному миру, раздираемому страстями и историческими потрясениями.

Таковы были тенденции батюшковского творчества, закончившегося личной трагедией (душевной болезнью поэта и глубоко пессимистическими последними стихами, созданными уже в преддверии болезни). Эволюция Батюшкова шла постепенно, и еще в 1815 г. он принимает участие в литературном обществе «Арзамас», которое было заключительным этапом полемики с шишковской «Беседой».

«Арзамасское общество безвестных людей» возникает как прямая пародия на «Беседу», травестируя ее организационные формы. Широкое распространение пародии в карамзинистских кругах прямо подготовляет тип «буффонского общества». Непосредственным поводом к созданию общества была постановка комедии А. А. Шаховского «Липецкие воды» (1815), где был осмеян «балладник» Жуковский. Основание «Арзамаса» было ответной акцией; в него вошли сам Жуковский, Д. В. Дашков, Д. Н. Блудов, Ал. Тургенев, В. Л. Пушкин, Вяземский, Батюшков и др., вплоть до молодого А. С. Пушкина.

Подчеркнутая «антиритуальность» «Арзамаса» складывалась в особый шутовской «антибеседистский» ритуал. Намеренно интимные собрания (в противовес официальной торжественности заседаний «Беседы») отражались в «протоколах», которые составлял Жуковский в шутливых гекзаметрах, подчеркивавших игровой характер деятельности кружка. Самая процедура приема новых членов пародийно соотносилась с традицией, существовавшей еще во Французской академии, где новоизбранный член, занимая место умершего, произносил похвальное слово своему предшественнику. Новые члены «Арзамаса» читали ироническую похвалу одному из «живых покойников „Беседы“». Поэтическим предвосхищением этого ритуала была выросшая из быта кружка сатира К. Н. Батюшкова «Певец в Беседе любителей русского слова» (1813) — травестированный «Певец во стане русских воинов» Жуковского. Вместе с «Видением на берегах Леты» «Певец в Беседе» был самым значительным порождением «сатирического духа» «Арзамаса»; третьей знаменитой сатирой был «Дом сумасшедших» (1814–1838) А. Ф. Воейкова. Все эти сатиры строились как серия эпиграмматических характеристик и были тесно связаны с жанровой традицией эпиграммы, которая достигает своего высшего расцвета именно в 10–20‑е годы, и более всего в творчестве «арзамасцев» — Вяземского, а затем Пушкина.

Борьба «Арзамаса» и «Беседы» способствовала формированию русской романтической литературы. Однако вопрос о мировоззренческой основе этих групп сложен. «Беседа», ориентированная на традиции классицизма, восприняла преромантические черты: атмосферу меланхолии, тяготение к религии и (пусть суженно понятым) национальным началам, народной поэзии. Напротив, «арзамасцы», в дальнейшем заявлявшие себя сторонниками романтизма, исповедуют просветительские идеи: рационалистическую точность слова, религиозный индифферентизм и даже скептицизм, политическое свободомыслие. «Французская» ориентация ясно сказывается в творчестве В. Л. Пушкина, раннего Вяземского, лицейского А. С. Пушкина. Такая диффузия эстетических идей характерна для эпох ускоренного литературного развития, к которым неприменимы критерии уже сложившихся направлений.

Творчество Жуковского конца 10‑х — начала 20‑х годов оказывалось как бы концентрированным выражением литературно — эстетических тенденций; оно завершило развитие русского преромантизма и открыло, обозначило начало романтического периода. В это время романтические тенденции определяются у Жуковского уже более отчетливо. В жанровом отношении его творчество почти не претерпело изменений, но уже найденные жанровые формы эволюционировали и в поэтической концепции, и в поэтическом языке. Пережитая Жуковским глубокая личная драма — разлучение с М. А. Протасовой, ее замужество и ранняя смерть — еще более усилила свойственный его стихам тон резиньяции, приобретавший все более ясный религиозный и иной раз даже мистический оттенок.

Он ясно сказался на лучших образцах лирики Жуковского, созданных в это время: «На кончину ее величества королевы Виртембергской» (1819), «Лалла Рук» (1821). Тема двоемирия выступает в них в особой философской модификации: земная жизнь есть страдание, но в самом страдании заложена та облагораживающая сила, которая открывает пути к небесному. Равным образом и прекрасное на земле есть залог существования иного, прекрасного мира. Отсюда особая семантическая нагрузка, падающая на совершенно определенные словесные темы и лирические мотивы Жуковского: мотив воспоминания, «святого прежде»; отсюда же и самая концепция прекрасного, которое может быть познано только непосредственным переживанием и не имеет словесных эквивалентов; адекватный язык здесь — не слова, а молчание («Невыразимое», 1819). Поэтическое слово Жуковского возникает теперь в этом ореоле дополнительных и потенциальных смыслов, и, может быть, отчасти с этим связано стремление писателя к внешней простоте, отказ от стилистической украшенности, иногда даже от рифмы. Так строятся поздние песни и романсы, в частности одно из самых интимных стихотворений Жуковского «9 марта 1823» — воспоминание о последней встрече с М. А. Протасовой. Здесь за лаконичной и почти прозаичной словесной оболочкой раскрывается мотив тишины, организующий все стихотворение (самая смерть героини — «удаление» «тихого ангела») и в заключительных строках: «Звезды небес! // Тихая ночь!..» — раскрывающий свое символическое качество — приобщение к вечному, гармоническому миру. Это уже язык романтической лирики.

Тот же круг тем мы находим и в балладах Жуковского в конце 10‑х и в 20‑е годы. В начале своего пути Жуковский предпочел Бюргера Шиллеру; сейчас он берет сюжеты у Шиллера («Рыцарь Тогенбург», 1818; «Кубок», 1831), Гёте («Рыбак», 1818), В. Скотта («Замок Смальгольм, или Иванов вечер», 1822), Уланда («Алонзо», 1831) — писателей романтических или интерпретированных как романтические (Гёте, Шиллер), с разных сторон разрабатывая одну лирическую ситуацию: неосуществленного соединения родственных душ; в «Алонзо» тема эта достигает кульминации в художественном мотиве вечной разлуки. Эти баллады сюжетно просты и иной раз статичны, но драматизм их едва ли не выше, чем «страшных» ранних баллад. Они лишены катарсиса; они оставляют героев (и читателей) в состоянии напряженного ожидания, ничем не разрешаемого «томления». С этим же кругом тем соотносятся и другие переводы Жуковского, например перевод «Шильонского узника» (1820) Дж. Байрона — поэта, органически чуждого Жуковскому и в своем бунтарстве, и в своих индивидуалистических устремлениях.

Роль Жуковского в истории русской поэзии поистине неоценима: он явился завершителем преромантической и зачинателем романтической лирики. С помощью Жуковского, через Жуковского русская литература освоила многих великих художников Запада, прежде всего Шиллера, который стал восприниматься в России как поэт романтизма. Поэзия Жуковского, как проза Карамзина, возникла на рубеже двух литературных культур; она стала высшей точкой и наиболее концентрированным выражением эпохи «промежутка», «становления», какой было в русской литературе начало XIX в., непосредственно подготовившее пушкинский период русской литературы.

Крылов

Е. И. Лебедев

В литературном развитии первой четверти XIX в. Иван Андреевич Крылов (1769–1844) занимает поистине уникальное место. Родившись в год смерти Тредиаковского, Крылов пережил не только своих современников (Хераскова, Фонвизина, Радищева, Державина, Карамзина, Дмитриева), но и многих писателей пушкинского периода (Рылеева, Грибоедова, Веневитинова, Дельвига, Гнедича, самого Пушкина, Лермонтова). Он умер в один год с Баратынским. «Недоросль» и «Ревизор» были на его веку одинаково злободневными литературными событиями, точно так же как полемика Екатерины II с Новиковым или, скажем, славянофилов с западниками. 75 лет жизни Крылова — это период, в течение которого русская классическая литература прошла такие стадии своего развития, как классицизм, сентиментализм, преромантизм, романтизм и вступила на путь реализма. Этот «порубежный» характер творчества Крылова необходимо учитывать при его анализе, и прежде всего его басен.

Необычный, новаторский характер басен Крылова определил Гоголь: «Выбрал он себе форму басни, всеми пренебреженную, как вещь старую, негодную для употребления и почти детскую игрушку — и в сей басне умел сделаться народным поэтом… Тот ошибется грубо, кто назовет его баснописцем, в таком смысле, в каком были баснописцы Лафонтен, Дмитриев, Хемницер и, наконец, Измайлов. Его притчи — достояние народное… Всякая басня его имеет, сверх того, историческое происхождение… В книге его всем есть уроки, всем степеням в государстве, начиная от главы… и до последнего труженика…»

Проблема народности в первые десятилетия XIX в. была актуальной и для последних рыцарей классицизма, и для сентименталистов, и для романтиков. Но Крылов не умещался в рамки тех или иных направлений и литературных группировок. Он мог, например, весело и мудро высмеять заседания в «Беседе любителей русского слова», членом которой был сам (басня «Демьянова уха»). Не будучи чуждым чисто сентиментальным ценностям, таким, как «голубиная» дружба в «домашнем уголке» (басня «Два голубя»), он вместе с тем мог эпатировать тех же сентименталистов, воспитанных на басенном творчестве Дмитриева, описанием «навоза и сора» «заднего двора» (басня «Свинья») и т. д.

Тем самым баснописец пробуждал в русском обществе сознание недостаточности прежних способов изображения духовного мира человека и необходимость более полных решений, ибо само понятие «русский человек» на рубеже XVIII–XIX вв. уже не могло быть приравнено только к понятиям «русский дворянин», «чувствительная личность» и т. п.

Проблема народности выдвигала перед русскими писателями задачу преодоления сословной ограниченности их мировоззрения и перехода на позиции «мнения народного». Глазами народа на представителей своего сословия в XVIII в. полнее всех смог взглянуть Радищев. Но у него «мнение народное» не получило, да и не могло получить, адекватного художественного воплощения. Иное дело — Крылов — баснописец, впервые достаточно ярко и убедительно решивший эту задачу.

Выбор жанра басни оказался у Крылова связанным с проблемою народности, так как означал поиск художественного аналога «мнения народного». В заметке «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова» Пушкин указывал на «веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться» как на «отличительную черту в наших нравах» и именно в этом смысле считал Крылова «представителем духа» русского народа. Басенное творчество Крылова подводит здесь итоги той мощной традиции XVIII в., которую условно можно назвать травестийно — иронической или «пересмешнической» (по имени романа Чулкова «Пересмешник, или Славенские сказки») и которая охватывала как поэзию (ироикомическая поэма, пародии), так и прозу (Эмин, Чулков, вообще сатирическая журналистика). Крылов еще в своей прозе явился последним и самым крупным представителем этой традиции, которая передала XIX веку одно из главнейших завоеваний — ироническую интонацию повествования.

На глубокую связь крыловских басен с его комедийным творчеством, журналистикой и сатирическими повестями указывали давно (Н. Л. Степанов, А. Н. Соколов). Эта связь ощущается в совпадении отдельных тем (например, с «Почтой духов» и «Каибом»), а также — что не менее важно — и в художественной манере: развитие диалога в баснях Крылова роднит их с его комедиями, «делает иные басни миниатюрными «сценами», легко поддающимися театрализации» (А. В. Западов).

Конечно, шутотрагедия «Трумф, или Подщипа» (1800), комедии «Пирог» (1802), «Модная лавка» (1806), «Урок дочкам» (1807) остались бы в истории русской литературы и драматургии, даже если бы Крылов и не стал великим баснописцем. Беспощадно — веселое высмеивание умозрительного (как классицистического, так и сентименталистского) отношения к жизни, столкновение в пределах одного произведения «высокой» и «низкой» действительности, яркие типы городских и провинциальных дворян, слуг, мужиков и (что особо было важно накануне 1812 г.) стремление научить русское общество «радоваться и печалиться по — русски» — все это делает драматургические произведения Крылова заметным явлением тогдашней литературной жизни. И тем не менее высшие достижения Крылова — художника связаны не с его сатирической журналистикой и повестями, не с театральной пародией, не с оригинальными комедиями, а с басенным творчеством.

Жанровые традиции басни уходят в глубокую древность. В русской литературе XVIII в. басня осваивалась такими мастерами, как Ломоносов, Тредиаковский, Сумароков, В. Майков, Херасков, Хемницер, Дмитриев. Сложилось в основном две разновидности басни — классицистическая и сентиментальная. Классицистическая басня (Сумароков, В. Майков и др.) строилась на резком столкновении «высокого» и «низкого» слога — столкновении, которое передавало конфликт добродетели и порока, идеала и действительности. Сентиментальная басня (Муравьев, Дмитриев и др.), фиксируя то же противоречие, осмеивала порок с помощью изящного, легкого, пронизанного лирическими интонациями слога.

И все же у обоих направлений были точки соприкосновения. Жанр басни в системе художественных представлений как классицизма, так и сентиментализма был, по верному замечанию Гоголя, «пренебрежен» («почти детская игрушка»). Иносказательное, а не позитивное (как в «высоких» жанрах) выражение нравственно — политического идеала страдало в глазах современников решающим недостатком: показывая смешно и впечатляюще, как жить не надо, басня не создавала равно впечатляющей картины того, как жить надо. С этой точки зрения басня ни в коей мере не могла соперничать с одой, сатирой, трагедией (классицизм), посланием, песней, балладой, медитативной лирикой (сентиментализм). Басни были популярны, любимы, часто писались — но, так сказать, в порядке «отдохновенья от трудов». Крылов же, как отмечал Гоголь, сделал басню «книгой мудрости самого народа» и привлек буквально всенародное внимание к этому жанру, поставив его вообще вне жанровой (классицистической или сентименталистской) иерархии.

Если, скажем, Сумароков свой образ мира воплощал во всей совокупности жанров, в которых работал (трагедия, ода, сатира, песня, басня, комедия, философическая статья и т. п.), то Крылов именно в девяти книгах басен, выпущенных им при жизни, дал себе и своим читателям полный «отчет в своих сердечных убеждениях» (слова Баратынского, сказанные по иному поводу). Басня Крылова вместила в себя поистине необъятное содержание. «Человек в частной своей жизни, — писал П. А. Плетнев, — гражданин в общественной своей деятельности, природа в своем влиянии на дух наш, страсти в их борении, причуды, странности, пороки, благородные движения души и сердца, вечные законы мудрости — все перешло в его область, все подверглось его исследованию».

Басня стала тем оптимальным жанром, который позволил Крылову не только создать объемный и многоразличный образ русской действительности и национального взгляда на вещи («сгиб ума»), но и сделать этот совокупный образ доступным для всех и каждого. По — народному зоркий взгляд на вещи, осуществляемый, если так можно выразиться, в «мудро — доступных» терминах и увенчиваемый обобщением, которое непосредственно и неизбежно вытекает из обрисованной басенной ситуации, — основная примета творческого метода Крылова — баснописца. Такая важная эстетическая и мировоззренческая категория, как народность, в баснях Крылова овеществлена; это — «среда бытования» его художественных идей.

Наиболее последовательно и впечатляюще народность творчества Крылова проявилась в баснях, посвященных Отечественной войне 1812 г. («Ворона и Курица», «Волк на псарне», «Щука и Кот», «Раздел», «Обоз», «Кот и Повар»). Крылов задолго до Л. Толстого противопоставил официальной версии побед над Наполеоном свою трактовку их с позиций народной нравственности. Не случайно в басне «Чиж и Еж» (1814) он с лукавой простотой отказался «петь» заслуги Александра I в победе над нашествием, прославляя Кутузова как народного полководца.

Творчество Крылова, многими нитями связанное с мировой басенной традицией, оставалось неповторимо оригинальным. Это особенно видно, если обратиться к Лафонтену, которому Крылов, как и его русские предшественники, был обязан и некоторыми сюжетами, и внешней архитектоникой басни, и разработкой отдельных деталей и т. п. Тем не менее, как заметил еще Лесков, «Крылов при правильном методе сравнения окажется «истинно русским человеком», который в исходных точках своей поэзии не схож с Лафонтеном». В новейших исследованиях советские историки литературы успешно пытаются показать, в чем заключалась эта несхожесть. «Русский баснописец прежде всего заботится о предельно живописном описании самой сцены, о правдивости и правдоподобии деталей, о единственно возможной, обусловленной психологической характеристикой героя речи, о том, чтобы все было как на самом деле, как в жизни…» (И. Подгаецкая).

Крылов, в отличие от Лафонтена, предоставляет каждому персонажу максимальную возможность высказаться по — своему. Он не столько указывает на тот или иной порок, сколько показывает его. Если у Лафонтена басня тяготела к лирическому стихотворению (элегии, эпиграмме и т. д.), то у Крылова басня перерастала в драматическую сценку, становилась «драмою с лицами и характерами, поэтически очеркнутыми» (Белинский).

Эти особенности крыловской басни свидетельствуют о реалистической подоснове художественного метода русского баснописца (здесь еще одно его отличие от Лафонтена, который, по существу, до конца оставался классицистом). Драматургичность басен Крылова не только говорила о его личных творческих пристрастиях (известно, что он в глубине души считал себя большим драматическим писателем, не понятым, не оцененным по достоинству) — она стала удобной формой для реалистической объективации его авторской оценки в создаваемых им почти сценических положениях, когда порок с помощью смеха как бы сам себя дискредитирует.

Ни у одного из русских баснописцев и вообще поэтов до Крылова не находим мы такой последовательной и убежденной критики умозрительного жизнепонимания, всякого рода односторонне — субъективных трактовок человека. Если для классицистов народ был нередко темной массой, подлежащей «гуманному» наставлению либо просветительскому воздействию, для сентименталистов — точкою приложения их сострадательных эмоций, для романтиков — стихийной и необъятной силой (такой же мощной, как природа или бог), вызывающей в душе раскрепощенного индивида соревновательный энтузиазм, если для представителей каждого из этих направлений народ был объектом художественного высказывания, то Крылов дерзнул сделать народное сознание высшей ценностью в своей художественной системе: у него здравый смысл народа — субъект художественного высказывания, верховный судья, который выносит мудрый, искрометно веселый либо уничтожающий приговор действительности. Басенное творчество Крылова пробило значительную брешь в резонерстве и визионерстве, от которых не были свободны многие его предшественники, открыв тем самым дорогу грядущим реалистическим завоеваниям.

С наибольшей отчетливостью крыловский реализм проявляется в языке басен. В басне классицизма торжествовала стихия просторечных выражений (достаточно сравнить «Ворону и Лисицу» Крылова с аналогичными баснями Тредиаковского и Сумарокова). Сентименталисты, «облагородив» грубый язык классицистической басни, не отменили самого требования соблюдать «единство слога» (теперь уже новое — ориентирующее читателя на «приятную веселость»). Крылов же в своих баснях стал выше как классицистических, так и сентименталистских норм. Нет, он не отверг их вовсе: и просторечия, и «облагороженный» язык присутствуют в его басенном творчестве, но ровно настолько, насколько это продиктовано содержанием. Образ мыслей целого народа не может быть исчерпан речениями только изысканного круга или только «мужиков на Сенной и в харчевнях», как определял просторечия щепетильный Дмитриев. В этом смысле творчество Крылова противостоит и басням Измайлова, которые, по словам Белинского, пленяли читателя «какою — то мужиковатою оригинальностью».

У Крылова отсутствует отношение к «низкой» действительности как к чему — то экзотическому, в его баснях нет ни «мужиковатой оригинальности», «ни тривиальности». У него впервые в русском басенном творчестве убедительно осуществлена нравственно — психологическая дифференциация речи героев. Та или иная сфера человеческой жизни получает доступ в крыловские басни в своей словесной «одежде» (следовательно, со своей идеей о мире), но — наряду с другими, тоже соответственно облаченными в слово. Только при таком отношении к языку можно было создать «книгу мудрости самого народа». И самым убедительным подтверждением реалистической народности языка крыловских басен является не то, что в них часто встречаются пословицы и поговорки, а то, что строки, сочиненные самим баснописцем, сделались пословицами и поговорками.

Имя Крылова стало известно за рубежом еще в первые десятилетия XIX в. В 1825 г. в Париже вышел сборник переводов крыловских басен на французский и английский языки с предисловием Лемонте. Откликом на это издание и явилась упоминавшаяся выше статья А. С. Пушкина.

Особенности русского романтизма. Декабристская литература

Ю. В. Манн

К началу второго десятилетия романтизм занимает ключевое место в динамике литературных направлений в России, обнаруживая более или менее полно свое национальное своеобразие. Чрезвычайно рискованно сводить это своеобразие к какой — либо черте или даже сумме черт; перед нами скорее направление процесса, а также его темп, его форсированность — если сравнивать русский романтизм со старшими «романтизмами» европейских литератур.

Эту форсированность развития мы уже наблюдали на предыстории русского романтизма — в последнее десятилетие XVIII в. — в первые годы XIX в., когда происходило необычайно тесное переплетение преромантических и сентиментальных тенденций с тенденциями классицизма. Переоценка разума, гипертрофия чувствительности, культ природы и естественного человека, элегический меланхолизм и эпикуреизм сочетались с моментами систематизма и рациональности, особенно проявлявшимися в сфере поэтики. Упорядочивались стили и жанры (главным образом усилиями Карамзина и его последователей), шла борьба с излишней метафоричностью и витиеватостью речи ради ее «гармонической точности» (определение Пушкиным отличительной черты школы, основанной Жуковским и Батюшковым).

Убыстренность развития наложила свою печать и на более зрелую стадию русского романтизма.

Во введении к настоящему тому отмечено, что романтическое движение в Западной Европе — прежде всего в литературе немецкой — начиналось под знаком полноты и цельности. Стремилось к синтезу все то, что было разобщено: и в натурфилософии, и в социологии, и в теории познания, и в психологии — личной и общественной, и, конечно, в художественной мысли, объединявшей все эти импульсы и как бы сообщавшей им новую жизнь. Человек стремился слиться с природой; личность, индивидуум — с целым, с народом; интуитивное познание — с логическим; подсознательные стихии человеческого духа — с высшими сферами рефлексии и разума. Хотя соотношение противоположных моментов представлялось подчас конфликтным, но тенденция к объединению рождала особый эмоциональный спектр романтизма, многокрасочный и пестрый, при преобладании яркого, мажорного тона. Лишь постепенно конфликтность элементов переросла в их антиномичность; идея искомого синтеза растворилась в идее отчуждения и противоборства, оптимистическое мажорное настроение уступало место чувству разочарования и пессимизма.

Русскому романтизму знакомы обе стадии процесса — и начальная и конечная; однако при этом он форсировал общее движение. Итоговые формы появлялись до того, как достигали расцвета формы начальные; промежуточные комкались или отпадали. На фоне западноевропейских литератур русский романтизм выглядел одновременно и как менее и как более романтичный: он уступал им в богатстве, разветвленности, широте общей картины, но превосходил в определенности некоторых конечных результатов.

Одна из первых попыток самосознания русского романтизма — трактат «О романтической поэзии» (1823) О. М. Сомова (1793–1833), прозаика, журналиста, критика, члена близкого декабристам Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. С опозданием на десять лет Сомов ставит ту же задачу, что Жермена де Сталь в книге «О Германии» (1813), — обосновать превосходство нового типа искусства европейских народов — романтического — над античным типом — классическим — и его современным, но, увы, несвоевременным подражанием. В первых двух частях трактата, близко держась книги Сталь, перелагая ее важнейшие положения, Сомов говорит о западноевропейских литературах; в третьей части переходит к искомой романтической форме литературы русской. Эта форма мыслится им еще в духе самого полного национального единства. Разнообразные географические и этнографические зоны России, ее различные религии и мифологии (в том числе и магометанская, ибо в своем отечестве критик видит средоточие, «узел», связывающий западные традиции с восточными), наконец, различные исторические эпохи прошлого — все это слагаемые единого облика России и соответственно единой картины русской романтической поэзии, «неподражательной и независимой от преданий чуждых».

Сомов оперирует уже не только философскими и гносеологическими категориями (вроде интуиции и рациональности в познании), составляющими понятие романтизма, но и величинами более осязаемыми и наглядными: он берет целые материки с географической или исторической карты (в этом выразился рациональный склад мышления самого русского романтизма, особенно на его первоначальных стадиях), но также сливает их в единое, цельное понятие.

Очень скоро, однако, русский романтизм поставил под сомнение искомую цельность. Процесс этот демонстрирует идиллия, от Гнедича до Дельвига и Баратынского (в дальнейшем традиция уходит в большие жанры, в повесть и роман, если вспомнить «Старосветских помещиков» Гоголя или, скажем, «Обломова» Гончарова).

Интенсивное развитие идиллии, вообще говоря, показательно для русской преромантической и романтической эпохи (В. А. Жуковский, Ф. Н. Глинка, В. И. Панаев и др.), так как оно вновь наглядно связывает романтизм с формами сентиментальными и даже классическими. Но при этом в русле идиллии русские авторы приходили к результатам совсем не идиллическим. По определению Гегеля, идиллия «отмежевывается от всех более углубленных и всеобщих интересов духовной и нравственной жизни и изображает человека в его невинности». Русский эстетик А. Галич, автор оригинального труда «Опыт науки изящного» (1825), также считал, что идиллия есть «картина первоначальных, неиспорченных движений инстинкта». Умеренность потребностей, ясность и бескорыстие желаний ведут к гармонии и устойчивости человеческих связей, характеризующих типично идиллическое состояние. Таково состояние, описанное в «Рыбаках» Н. И. Гнедича (1784–1833).

Эту идиллию, написанную в 1821 г., можно принять как своеобразный эквивалент романтических принципов Сомова, — русская жизнь выступала в ней в своем собственном, немифологическом обличье, «без Дафнисов и Хлой» (слова из авторского предисловия к стихотворению), т. е. без антуража античной, а также подражающей ей классицистической идиллии. Но это была также и цельная жизнь; в ней объединялись чувства различных поколений — поэтическая, песенная настроенность Рыбака — младшего и практическая трудовая сноровка Рыбака — старшего; объединялись предания отеческого края и заботы новообжитой земли (действие идиллии разворачивается близ Петербурга, «на острове Невском»), интересы различных сословий — рыбаков, пастухов, «воинов русских могучих», но также интересы некоего «доброго боярина», русского вельможи, чей подарок рыбакам — невод и цевница из липы — символизирует в финале идиллии это единство. Освобождение от мифологических одежд не исключало, однако, скрытого мифологизма: давно уже показан античный, даже гомеровский колорит, нанесенный Гнедичем на картины русского быта, на фигуры русских рыбаков. Сближение с античностью было намеренным и принципиальным, поскольку русская жизнь мыслилась не только как естественное, но и как начальное, истинное в себе существование, некая первичная гармоническая стадия новейшей истории.

Прошло несколько лет от «первого опыта русской народной идиллии» до идиллии А. А. Дельвига (1798–1831) «Конец Золотого века» (1828), но как же изменилась картина! В форме идиллии продемонстрирован наступающий или наступивший конец идиллического состояния; само название произведения сформулировано Дельвигом с программной вызывающей дерзостью: это был действительно «конец Золотого века». В естественную невинную жизнь занесено семя зла и горя, люди чувствительные и нежные страдают и гибнут, и поэтому песни пастуха проникаются унынием и скорбью. Благодаря реакции внимающего этим песням путешественника частная трагедия пастушки Амариллы поднята на высоту всемирно — исторического обобщения: ведь он, скиталец, направился в Аркадию из дальних краев как в последнее прибежище земного счастья («вот где последнее счастье у смертных гостило!»), но оказалось, что и обитателей земного рая настигли удары судьбы. И эти удары — не трагическая случайность, а неизбежная перемена в естественном развитии народов, неизбежная утрата первоначальной гармонии. Перемена, по мнению автора, столь же неотвратимая, как биологическое старение человека или народа («Веселье и счастье // Схожи с первой любовью. // Смертный единожды в жизни // Может упиться их полною, девственной сладостью!»), и если в «Рыбаках» прочерчивалась античная, гомеровская аналогия, то в «Конце Золотого века» столь же программно проводятся параллели с Шекспиром: в сумасшествии и гибели Амариллы, настаивал Дельвиг в «Примечаниях» к идиллии, содержится «близкое подражание Шекспирову описанию смерти Офелии». Напомним, что шекспировское описание воспринималось как принципиально антиидиллическое, трагедийное, а сам Шекспир — воплощение нового, неклассического, но — по терминологии первой трети XIX в. — романтического искусства.

«Конец Золотого века» выдержан в духе общечеловеческой параболы; но конкретных национальных деталей Дельвиг добавляет к ней в немалом количестве — и не столько даже в своей «русской идиллии» «Отставной солдат», сколько в завоевавших широкую популярность «русских песнях». Мир народной жизни, каким он предстает в этих песнях, совсем не идилличен и не един: в нем находится место и для наветов, и для «злых толков», и для «черного горя» сиротства или насильственного брака, и, конечно, для тягот солдатчины. Основной тон песен — уныние, их преобладающая, чуть ли не жанровая форма — жалоба, словно сама народная душа изливается в жалобах на несовершенство, на злоключения, на диссонансы бытия.

Те же диссонансы — уже в психологическом, натурфилософском, метафизическом обличье — фиксирует лирика в ее различных разновидностях: элегическая, философская, медитативная, пейзажная и т. д. Характерен пример П. А. Вяземского (1792–1878). Поэт, одним из первых в России поднявший знамя романтизма, чуть ли не впервые включивший у нас термин «романтизм» в литературный обиход (в 1816 г., в предисловии к сочинениям В. А. Озерова), автор одного из первых манифестов русского романтизма «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова» (1824), Вяземский развернул в своей лирике широкий спектр типично романтических мотивов, причем в их подчеркнуто заостренном, негармоническом, диссонирующем выражении. Тут и волнение страсти («Волнение», 1820), и роль субъективного переживания, самообман чувств («Мнимый счастливец», ок. 1825), и, конечно, разочарование («Негодование», 1820), горечь тоски и «хандры» («Хандра», ок. 1830). Содержание своего «Нарвского водопада» (1825) Вяземский толковал как аллегорию человеческой страсти («водопад не что иное, как человек, взбитый внезапною страстию…»); но это и граничащее с пантеистической аллегорией пейзажное изображение, моментальная зарисовка местности, и, поверх нее, другая, высшая аллегория: распавшейся природы, космоса, в котором открылось «противоречие», возник рокот и гул противоборствующих стихий.

Весьма важную роль в самоопределении русского романтизма — еще на начальной его стадии, в первое десятилетие века — сыграла баллада, которая ставила человека как бы на самую грань двоемирия, на очную ставку с высшими силами бытия: баллады Жуковского «Людмила» (1808), «Светлана» (1808–1812).

П. А. Катенин (1792–1853) распространил принципы балладного мира на низшие сферы русской жизни, в ее просторечном, подчеркнуто грубом, «нестилизованном» выражении («Наташа», 1814; «Убийца», 1815; «Ольга», 1816). Но тем самым вновь была декларирована нецельность, антиномичность этой сферы, другими словами — ее изначально романтический характер.

Однако резче всего контуры русского романтизма определились с возникновением лиро — эпического жанра романтической поэмы. Восходя к Байрону, к его восточным поэмам, русская романтическая поэма с наибольшей полнотой проявила ведущий конструктивный принцип: описание судьбы центрального персонажа как эпического процесса отчуждения дублировалось в авторской линии, иначе говоря, в лиро — эпической разработке образа автора. Начало русской романтической поэме положил пушкинский «Кавказский пленник» (1822), оказавший сильнейшее воздействие на таких различных поэтов, как И. И. Козлов (1779–1840) и К. Ф. Рылеев (1795–1826). «Чернец» Козлова (1825), «Войнаровский» Рылеева (1825), а также «Беглец» (1831) А. Ф. Вельтмана, «Борский» (1829) А. И. Подолинского и бесчисленное множество других произведений обеспечили романтической поэме, а вместе с ней романтизму как художественному явлению невиданно широкую читательскую популярность.

Сила поэмы была в том, что, не ограничиваясь каким — либо статичным переживанием или коллизией, она демонстрировала именно судьбу персонажа, проходившего через более или менее обязательную последовательность стадий — от первоначального «мира» и гармонических отношений с окружающими через столкновения и ссоры, через разочарование, вызванное чаще всего изменой друзей и возлюбленной, к наиболее резким формам конфликта, выражающимся иногда в преступлении, почти всегда в разрыве со средой, бегстве или изгнании. Это был живой, и притом наглядный итог романтической философии разорванности бытия — итог тем более доступный для массового читателя, что русская поэма, в отличие от байроновской, а также, если обратиться к более позднему периоду, в отличие от поэмы Лермонтова, довольно смело заземляла и персонажей, и конфликты. Она опрощала и одомашнивала мотивы и цели действия, доводя их подчас до мотивов семейного счастья и устройства родимого очага, как в «Чернеце» Козлова; но при этом сполна сохраняла их страстно — напряженное, романтическое переживание, сохраняла непримиримость, или, вернее, неразрешимость и трагизм ситуации, коль скоро этим «домашним» мотивам и целям не суждено было исполниться. Еще современник уловил, что, скажем, «Чернец» «нимало не походил на героев Байрона», поскольку последние отличаются «каким — то фатализмом» и, подобно древним титанам, выходят «из круга человечества»; однако это не мешает герою Козлова мучительно и остро переживать трагедию любви, ставшей «единственною потребностью жизни» (Новости литературы. 1825. Кн. 13. Авг.).

С не меньшим напряжением переживаются мотивы общественные, гражданские — жажда освобождения родного края, «дело чести и отчизны», как у Войнаровского. Но и будучи общественной, мотивировка, как правило, конкретизируется; месть строго целенаправленна — против «тиранов» и их приспешников, не расширяясь до мести всему человечеству. В конкретизации мотивов «мести», как и вообще всего комплекса душевных переживаний, при сохранении их страстной напряженности, неотменяемости и императивности цели, — одна из особенностей русского романтизма, по крайней мере до Лермонтова.

Достижением русского романтизма явился сам тип романтической поэмы, построенной на взаимодействии текстов различного характера, объема и стиля (в самом полном варианте, как, например, в «Войнаровском», на взаимодействии шести элементов: текстов эпиграфа, посвящения, предисловия, исторических справок, дающих жизнеописание одного или нескольких главных персонажей, основной части поэмы и примечаний). Разносоставностью текстов не только создавался союз эпоса и лирики, не только (как отмечалось выше) достигалось дублирование эпической судьбы персонажа авторской лиро — эпической линией, повторяющей, хотя и с некоторыми вариантами, тот же процесс отчуждения, но и вносилось диалогическое начало в характер обработки и интерпретации материала. Тексты спорили и дополняли друг друга: данные исторических справок опровергались собственно поэтическим изложением, что как бы демонстрировало расхождение между «поэзией» и «историей», утверждало свободу и могущество романтического вымысла (ср. заявления Вяземского в предисловии к «Бахчисарайскому фонтану»: «История не должна быть легковерна, поэзия напротив»). В то же время исторические и этнографические примечания, распространяя добытый художественный эффект на «жизнь», нейтрализовали замкнутость поэтической сферы. В рамках одного жанра создавалось довольно сложное взаимодействие значений и смыслов, что, кстати, противоречит распространенным представлениям об унылой однонаправленности и монологизме романтизма.

Романтическая поэма сыграла в отечественном романтизме ведущую конструктивную роль, так как развитие романтической прозы (А. А. Бестужев — Марлинский, Н. А. Полевой, Н. Ф. Павлов и др.) и драматургии (А. С. Хомяков, позднее Лермонтов и т. д.) в значительной мере происходило путем переноса и трансформации на эпической и драматургической почве ее главной коллизии. Однако процесс этот происходил позже — в конце 20‑х и в 30‑е годы, и мы остановимся на нем в 9‑м разделе.

Важнейший общественно — политический фактор, повлиявший на развитие русской литературы 20‑х годов, в том числе и на формирование романтизма, — это декабризм. Преломление декабристской идеологии в плоскость художественного творчества — процесс чрезвычайно сложный и длительный. Не упустим, однако, из виду, что он приобретал именно художественное выражение; что декабристские импульсы облекались во вполне конкретные литературные формы. Нередко «литературный декабризм» отождествляли с неким внеположенным художественному творчеству императивом, когда все художественные средства подчинены внелитературной цели, проистекающей, в свою очередь, из декабристской идеологии. Эта цель, это «задание» якобы нивелировали или даже отодвигали в сторону «признаки слога или жанровые признаки». В действительности же все было гораздо сложнее.

Знаменитые слова Рылеева «Я не поэт, а гражданин» понимаются слишком буквально. Конечно, Рылеев был «гражданином», но он хотел при этом остаться и поэтом — и был поэтом замечательным.

Для декабристской литературы, конечно, существенно присутствие «внелитературной цели», определяемой политической идеологией первых русских революционеров. Однако степень — или, точнее, форма — ее влияния на материал, преломления в материале зависела от многих причин, например, от жанра произведения, его предполагаемой аудитории, стилистической установки и т. д.

Так, в программных документах декабризма «внелитературная цель» фиксировалась более отчетливо и прямо. В «Законоположении „Союза благоденствия“» (1818) провозглашалось, что сила и прелесть стихотворений состоит в «живости писаний, в приличии выражений, а более всего в непритворном изложении чувств высоких и к добру увлекающих», что «описание предмета или изложение чувства, не возбуждающего, но ослабляющего высокие помышления… недостойно дара поэзии». Для декабристской эстетики характерен примат «высоких помышлений», т. е. откровенная установка на воспитание гражданских воззрений и чувств. Эта установка передавалась всем контекстом документа, не только заостренностью его формулировок, но сопутствующим тоном, скажем, подспудным, «специфически — сигнальным» пониманием таких слов, как «высокий», которое приближалось к понятию «вольнолюбивый», «революционный» (ср. в стихотворении Рылеева: «Моя душа до гроба сохранит // Высоких дум кипящую отвагу; // Мой друг! Недаром в юноше горит // Любовь к общественному благу»). Устанавливалась также определенная моральная атмосфера произведения (и соответственно позиция его читателя): не равнодушие, но активность, «презрение к ничтожному» и борьба со «злонамеренным»; пристрастие не к словесным изыскам и пышности, но к смысловой содержательности и т. д. В цельном и заостренном оформлении этих положений — специфика декабристской эстетики; однако было бы весьма ошибочно воспринимать ее изолированно от предшествующей русской литературы. В самой своей «учительской» установке декабризм продолжал дидактические традиции русского Просвещения и классицизма.

Мы упомянули о «сигнальной» функции слов: это интересное явление поэтического стиля впервые в достаточно широком объеме выявлено у нас именно декабристской литературой. Тем не менее оно, с одной стороны, родственно определенной устойчивости других стилей (например, как это отмечено Л. Я. Гинзбург, элегическому стилю русского преромантизма) и — с другой — продолжает западноевропейские традиции нормативной эстетики классицизма и Просвещения, в частности стиль политической фразеологии эпохи Великой французской революции.

Декабристское движение содействовало созданию обширного пласта «слов — сигналов» (термин предложен в работах В. Гофмана о Рылееве), устанавливающих род прочного взаимопонимания между литератором и читателем — единомышленником: гражданин, вольность, самовластье, тиран, кинжал, закон, надежда, общественное благо и т. д. Слово — сигнал заключало в себе более точный и политически конкретный смысл, чем казалось с первого взгляда: например, не просто надежда, но надежда на политические преобразования (ср. в «Войнаровском» Рылеева: «Одно мгновенье погубило // Навек страны моей родной // Надежду, счастье и покой»); не просто закон, но закон воображаемый, вытекающий из неотъемлемых прав «естественного человека», т. е., по терминологии того времени, закон естественный, сближающийся с понятиями «правда» и «справедливость» (ср. в думе Рылеева «Волынский»: «Стоять за правду и закон»), и т. д. Способствуя мгновенной узнаваемости смысла, устанавливая род полускрытого взаимопонимания между единомышленниками, литератором и читателем, слово — сигнал служило проводником вольнолюбивых ассоциаций. С этой стороны оно действительно подчиняло художественный текст «внелитературной цели». Однако в творчестве Рылеева (как и в вольнолюбивой лирике Пушкина) слова — сигналы вливались в определенное стилистическое и жанровое русло: это была ода с опорой на ломоносовскую и державинскую одическую традицию; или поэзия псалмическая, объединявшая указанную традицию с библейской темой и с элементами элегического стиля («Опыты священной поэзии» Ф. Н. Глинки, 1826), или элегия; или послание одического или сатирического толка («К временщику» К. Ф. Рылеева, 1820; «Мое прости друзьям Кисловскому и Приклонскому» В. Ф. Раевского, 1817); или произведения смешанного жанра. Но во всех случаях декабризм говорил вовсе не «чистым» языком политики, но языком художественных направлений и стилей. Для декабризма была характерна смешанность направлений: рационализм русского классицизма и Просвещения растворялся в нем элегизмом преромантизма; в то же время все заметнее обозначалось в нем движение к романтизму.

Это движение выступает наглядно, если сопоставить «Думы» Рылеева с его поэмами. «Думы», сложившиеся в основном в 1821–1823 гг. под сильным влиянием «Исторических песен» Ю. Немцевича, еще отличаются четкой рационалистичностью и стереотипностью. «Все они на один покрой. Составлены из общих мест (loci topici): описание места действия, речь героя — и нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен» (Пушкин). Отсюда не следует, что герой думы всегда положительный или всегда однозначный. Вовсе нет. Например, Святополк — братоубийца, «отверженник неба». Борис Годунов — и убийца, и государь, творящий добро, искупающий зло благодеянием. Однако отступление персонажа от нормы строго компенсируется определенностью авторского отношения — в первом случае (Святополк) определенно только негативным; во втором (Борис Годунов) — определенно и негативным, и положительным («и загремели за его дела благословенья — и проклятья!»). Автор «Дум» учит и на простых, и на подчеркнуто сложных примерах, но всегда учит.

Добавим к этому однонаправленность частей или, как говорил Пушкин, «общих мест» думы, между которыми не возникало противоречий — не возникало, скажем, несоответствия между «показаниями» прозаического введения и поэтического текста. Лишь одна — две думы (такие, как «Петр Великий в Острогожске») отступают от схемы, предвещая уже построение поэм Рылеева.

В поэме «Войнаровский», начатой после завершения дум (в 1823 г.) и вышедшей в свет в роковом 1825 г., поэтический строй существенно меняется. Мы уже говорили о нарочитом расхождении «показаний» частей — исторических справок и поэтического текста, — о симфоническом строении целого, о сложном характере процесса отчуждения Войнаровского, сподвижника восставшего против самодержавной власти Мазепы, а также о мотивировке этого процесса — словом, обо всем том, что сделало поэму характерной для русского романтизма. Добавим к этому увеличение удельного веса той части, которую Пушкин определил как «описание места действия» (Сибирь, Якутск, тайга, берега Лены); причем интересно, что другие декабристы, как бы заранее опровергая мнение об их узкой «внелитературной цели», желали еще большего распространения этого описания. «Представя разительно Сибирь, — говорил Пушкину декабрист Муханов, — ты бы написал картину новую совершенно». Художественные усилия автора «Войнаровского» (и соответственно эстетические требования декабристской аудитории) направлялись на воспроизведение национального колорита (ср. отмеченную Пушкиным безнациональность «дум» Рылеева), на создание широкого, в духе раннего романтизма, образа России, но уже не столь цельного, как в трактате Сомова, ибо контраст сибирских и украинских сцен фигурировал как контраст страны «узников» и арены борьбы за вольность.

Тенденция к экстенсивности описаний еще более усилилась после «Войнаровского». Поэма Ф. Н. Глинки «Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой» (1830), носящая подзаголовок «описательное стихотворение», насыщена и перенасыщена пейзажными зарисовками, этнографическим материалом, мифологией — карельскими сказками и легендами.

Бросается в глаза, что грань, отделяющая два периода творчества Рылеева, проходит примерно по 1823 г. Это был важный в развитии европейского освободительного движения рубеж: революционная волна идет на убыль, французские войска подавляют восстание в Испании. В России ситуация развивалась в прямо противоположном направлении — навстречу революции, и декабристы неуклонно влеклись к цели, которую перед собой поставили. Но общеевропейское изменение политического и духовного климата не могло не сказаться на них, как оно сказалось и на Пушкине. «Кто, волны, вас остановил…», «Мое беспечное незнанье», «Свободы сеятель пустынный…» — известные факты пушкинской реакции. В декабристах новейший опыт (хотя в значительной мере и неосознанно для них самих) отозвался не скептицизмом, но общим углублением картины мира и в связи с этим движением поэтического стиля — от моментов рационализма, просветительства, классицистической упорядоченности к более свободному и «беспримесному» романтизму.

В творчестве В. К. Кюхельбекера (1797–1846) этот процесс выразился, пожалуй, наиболее сложно, выявив добавочные и, на первый взгляд, неожиданные краски. В статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие» (альманах «Мнемозина», 1824) Кюхельбекер между прочим заметил, что русская критика неправомерно ставит на одну доску «великого Гёте и недозревшего Шиллера». В этой дерзкой, шокировавшей современников выходке против Шиллера слилось несколько импульсов. С одной стороны, Кюхельбекер выступал против унылого элегизма и подражательности («У нас всё мечты и призрак, всё мнится и кажется…») в пользу высокой одической традиции, т. е. как бы сделал шаг назад, от школы Жуковского (перелагавшего Шиллера) к школе русского классицизма. Именно эту тенденцию главным образом и увидели современники (да и последующие литературоведы), а между тем она прикрывала и другие, как бы противоположные тенденции.

Одна из них — изменение в понимании типа регионально — исторической культуры. Главные из этих типов в русском преромантическом и романтическом сознании (как и в западном) — античный, точнее даже гомеровский; затем северный, или оссиановский; наконец, восточный, пожалуй самый условный и широкий по составу. Восточный мир — это и мир Библии, и мир Корана, но в то же время это и Индия, и Иран, и Кавказ, и даже культура современных греков, борющихся за свое национальное освобождение. Освоение отечественной литературой этих многообразных миров протекало различными путями: или с помощью аллюзий, т. е. поверхностного декорирования картин русской жизни под иноязычные (самый простой, внешний способ); или на основе внутреннего уподобления: сближения двух типов культуры, т. е. их аналогичности. Второй способ вытекал из определенной историко — философской идеи: предполагалось, что в развитии русского и какого — либо другого мира есть некое сходство, восходящее к общности переживаемого возраста исторической жизни; поэтому естественно, что сквозь русскую жизнь проступают контуры другого мира. Таков, как мы говорили, источник античного (гомеровского) колорита в «Рыбаках» Гнедича.

Однако уже возникло и усиливалось стремление понять русский тип культуры как самостоятельный, освобожденный от аллюзионной привязки к иноязычным мирам, но в то же время не повторяющий их и в своих историко — этнографических реалиях, и общем колорите. Большие усилия в этом направлении затратили П. А. Катенин, отделявший (как указано Г. А. Гуковским) русский тип культуры от оссиановского и отчасти греческого и искавший опоры для самобытности в русской фольклорной поэтике, в древнерусских памятниках, а также в неприкрытой резкости и наготе простонародных понятий и речений. Его баллада «Убийца» была поставлена Пушкиным в один ряд с «лучшими произведениями Бюргера и Саувея» (т. е. Соути) именно потому, что в русском национальном материале Катенин нашел краски, передающие подлинный драматизм и противоречивость психологии (Пушкин указывал, что обращение убийцы к месяцу, свидетелю преступления, — «Гляди, гляди, плешивый» — исполнено «истинно трагической силы», так как «иногда ужас выражается смехом»).

Наряду с этой тенденцией обозначилось стремление понять самобытность и иноязычных миров, дать им, так сказать, право суверенного существования, независимо от современности и окружающих условий, выявить колорит места и времени. Ярче всего, пожалуй, эта тенденция выявилась в трагедии — в «Андромахе» (1818) Катенина и конечно же в «Аргивянах» Кюхельбекера (первая редакция — 1821–1822; вторая, незавершенная — 1823–1825). Именно в «Аргивянах» Кюхельбекер не только сделал заметный шаг в воспроизведении национального античного колорита, выпустил на подмостки сцены народ, толпу, в связи с чем была оттеснена на второй план любовная интрига, но и попытался восстановить саму конструкцию античной драмы, включая использование хора. Работа над «Аргивянами» приоткрывает причины полемики Кюхельбекера с Шиллером с новой стороны: требуя дифференциации персонажей и верности местного колорита, русский поэт «противопоставлял в этом смысле Шиллеру и Байрону — Гёте» (Тынянов).

Но и этим еще не исчерпан смысл полемического выпада Кюхельбекера: еще одна причина указана самим поэтом позднее, в дневниковой записи 1834 г., где говорится о поляризации в трагедии Шиллера добра и зла («на первом плане… совершенный идеальный юноша и совершенная идеальная дева») и предопределенности, угадываемости действия (обо всем мы «знаем наперед»). При явной односторонности и неточности понимания Кюхельбекером шиллеровских трагедий, его замечание наглядно характеризует собственные творческие устремления к смешанным характерам, к сложному непредсказуемому ходу действия, что нашло свое воплощение в «Аргивянах» и в ином, комедийном плане — в пьесе «Шекспировы духи» (1825).

Все это показывает, какое своеобразное явление представляет собой декабризм в отношении литературных направлений и стилей. С одной стороны, он в большей мере, чем это было принято, ориентировался на «архаичные» стили и направления, «пополняя» свой романтизм красками, заимствованными с палитры классицизма и Просвещения. Но в то же время он довольно далеко заглянул вперед, может быть, дальше, чем другие романтики середины 20‑х годов, сдвигая всю романтическую систему в направлении реалистически понятого национального колорита, психологической дифференциации и широкой исторической панорамности.

При этом некоторые из этих тенденций претерпели дальнейшее развитие и углубление в творчестве декабристов после 1825 г. — в период заточения и ссылки (элементы философской рефлексии в лирике А. И. Одоевского, психологизм в повестях Н. А. Бестужева «Шлиссельбургская станция», 1830–1832; «Русский в Париже 1814 года», 1831–1840).

Специфический характер русского романтизма наглядно виден в лирике этой поры, т. е. в лирическом отношении к миру, в основном тоне и ракурсе авторской позиции, в том, что принято называть «образом автора». Посмотрим на русскую поэзию под этим углом зрения, для того чтобы составить себе хотя бы беглое представление об ее разнообразии и единстве.

Русская романтическая поэзия выявила довольно широкий спектр «образов автора», то сближающихся, то, наоборот, полемизирующих и контрастирующих друг с другом. Но всегда «образ автора» — это такая конденсация эмоций, настроений, мыслей или бытовых и биографических деталей (в лирическое произведение как бы попадают «обрывки» авторской линии отчуждения, более полно представленной в поэме), которая вытекает из оппозиции окружению. Связь индивидуума и целого распалась. Дух противостояния и дисгармонии веет над авторским обликом даже тогда, когда сам по себе он кажется незамутненно ясным и цельным.

Преромантизм знал в основном две формы выражения конфликта в лирике, которые можно назвать лирическими оппозициями — элегическую и эпикурейскую форму. Романтическая поэзия развила их в ряд более сложных, глубоких и индивидуально — дифференцированных.

Это, например, «гусарская» оппозиция Д. В. Давыдова (1784–1839). Здесь разгул чувств, воспевание «шумных пиров», «радости», «веселья» или упоения битвой, застольного или воинского равенства всегда имеет своей подкладкой иное настроение, выдает побуждение, а подчас и волевой акт, простирающийся до «бегства» от общества, от людей, от «сборищ», «…Где жизнь в одних ногах, // Где благосклонности передаются весом, // Где откровенность в кандалах, // Где тело и душа под прессом // и т. д. («Гусарская исповедь»).

Еще современная критика подметила, что «веселый юморизм» Д. Давыдова растворен «каким — то беспечным, простодушным и вместе насмешливым презрением к мелочным суетам прозаической жизни» (Н. И. Надеждин). Это презрение поднималось нередко до высоких гневных нот, до полускрытых и открытых инвектив и медитаций.

Далее, это и сибаритская, «эллинская», анакреонтическая оппозиция Дельвига (определения, конечно, также условные). «Эллинизм» и античная цельность стали для современников почти каноническими знаками облика Дельвига, как гусарство и партизанство — облика Давыдова. «Душой и лирой древний грек» (Языков). «Поэт — сибарит, который нежился всяким звуком своей почти эллинской лиры и, не выпивая залпом всего напитка поэзии, глотал его по капле, как знаток вин, присматриваясь к цвету и обоняя самый запах» (Гоголь). В духе дисгармонии мыслилось противостояние цельного в себе поэта окружающей жизни («миру был чужой», — сказал Языков); сама его ранняя смерть стилизовалась как типично романтический уход, бегство поэта — романтика («Оставил ты бренную землю, // Мрачное царство вражды, // Грустное светлой душе!» — Гнедич). Проницательнее других оказался все же И. В. Киреевский, усмотревший контраст, соединение противоположных стихий в самом творчестве Дельвига: муза поэта не чисто классическая, «на ее классические формы» он «набросил душегрейку новейшего уныния»; причем подобное соединение пластики «с поэтическими переливами сердечных оттенков» критик считал принадлежностью «Ифигении в Тавриде» Гёте, как и вообще новейшей поэзии. Весь строй и тон поэзии Дельвига подтверждает вывод критика: над его внешне беспечным весельем нависает ощущение сиюминутности и кратковременности («Не часто к нам слетает вдохновенье, // И краткий миг в душе оно горит…» — «Вдохновение», начало 20‑х годов); само упоение вином и счастьем предстает сквозь дымку воображения как вырванный у времени «обман» («Весело хоть на мгновенье. // Бахусом наполнив грудь, // Обмануть воображенье // И в былое заглянуть». — «К мальчику», 1815–1816).

Авторскую позицию Н. М. Языкова (1803–1846) тот же И. Киреевский проницательно определил как «стремление к душевному простору». Это стремление преображает традиционное эпикурейство и гедонизм в воодушевленное преклонение перед стихийной силой бытия, в род поэтического «восторга» («пламенных восторгов кипяток» — «Воспоминание об А. А. Воейковой», 1831); вызывает необычайно смелое сближение мотивов разгульного пиршества, любви и высокого, священнодействующего творчества, «фимиама вдохновенья» («Катеньке Мойер», 1827). Но была и другая сторона языковского «стремления к душевному простору» — отчуждение от духовного рабства, от нравственной зависимости, диктата официальной мысли и морали («Здесь нет ни скиптра, ни оков, // Мы все равны, мы все свободны, // Наш ум — не раб чужих умов, // И чувства наши благородны». — «Песни», 1823). Следует добавить, что с Языковым, соперничавшим в этом отношении с самим Пушкиным, в русскую поэзию пришло замечательное техническое совершенство, метафорическая смелость, особая «языковская ковка», выразившаяся, в частности, в переходе от упорядоченной строфики к «свободно» льющемуся стиху.

Сказанным, разумеется, не исчерпывается ни общая картина русской поэзии этого периода, ни вариантность сформировавшихся в ней «образов автора». Оригинальное место занял в ней, в частности, А. И. Полежаев (1805–1838). Романтическая позиция отчуждения была им дополнена и конкретизирована живым обликом мученика — арестанта, прошедшего сквозь ад николаевской солдатчины (в 1826 г. по личному распоряжению царя Полежаев был отдан в солдаты за написание вольнолюбивой поэмы «Сашка»). С одной стороны, элегические мотивы разочарования Полежаев поднял до высот трагедии, роковой гибели человеческого существа в пучине стихии («Песнь погибающего пловца», 1832); с другой — в ту же ситуацию разочарования и отчуждения открыл широкий доступ реалиям солдатчины, тюремного каземата и военного быта («Притеснил мою свободу // Кривоногий штаб — солдат: // В угождение уроду // Я отправлен в каземат…» — написано ок. 1828). Отсюда был всего лишь шаг до суровой бытописи кавказских поэм Полежаева «Эрпели» (1832) и «Чир — Юрт» (1832), предвосхитивших уже реализм военных описаний Лермонтова и Л. Н. Толстого.

Но, как ни важны охарактеризованные выше формы сами по себе, ими, разумеется, не исчерпывается все богатство русской романтической поэзии. Особенно это относится к романтической лирике Пушкина, Баратынского, Лермонтова и Тютчева, представляющей собой высшее достижение русского романтизма в целом.

Грибоедов

А. Л. Гришунин, В. Е. Хализев

В период формирования русского романтизма и развития декабристской литературы протекала творческая деятельность Александра Сергеевича Грибоедова (1795 или 1790–1829). Человек разносторонних интересов, дипломат, музыкант, литератор, он известен прежде всего как автор комедии «Горе от ума» — гениального произведения, оказавшего большое влияние на русское общественное самосознание и последующее развитие литературы.

Во второй половине 10‑х годов Грибоедов вместе с П. А. Катениным, В. К. Кюхельбекером, А. А. Жандром составил группу «младоархаистов» (термин Ю. Н. Тынянова), вступивших в полемику с влиятельными в ту пору сентименталистами и романтиками — элегиками. В статье «О разборе вольного перевода Бюргеровой баллады „Леонора“» (1816), защищая балладу Катенина «Ольга» от нападок Н. И. Гнедича, Грибоедов выступал против погружения в мир мечтаний, за правдивое и естественное изображение натуры. Литературно — пародийной направленностью отличалась также комедия «Студент», написанная Грибоедовым совместно с Катениным в 1817 г. (опубл. 1889). Но все ранние опыты Грибоедова, выдержанные в жанре и стиле легкой комедии и водевиля, отчасти переводные, отчасти написанные в соавторстве с другими, не идут ни в какое сравнение с главным произведением писателя.

«Горе от ума» создавалось на протяжении 1821–1824 гг. и завершено за полтора года до декабристского восстания. И хотя комедия не была разрешена властями ни к печати, ни к постановке на сцене (только часть первого и третий акт в изуродованном цензурой виде появились в альманахе «Русская Талия на 1825 год»), она широко распространилась в списках, интенсивно обсуждалась критиками еще при жизни автора (А. А. Бестужев, О. М. Сомов, В. Ф. Одоевский).

После завершения «Горя от ума» Грибоедов предпринял ряд других драматургических опытов. Сохранились фрагменты и планы его драматических произведений. «Радомист и Зенобия» — очевидная попытка Грибоедова на материале жизни древней Армении осмыслить события русской истории 1825–1826 гг.; наброски драмы «1812 год» соединяют патриотическую тему с острым социальным критицизмом; трагедия «Грузинская ночь», сохранившаяся также во фрагментах, опиралась на материал грузинской легенды и отличалась явной антикрепостнической направленностью.

«Горе от ума» было вызвано к жизни энергией противостояния и сопротивления силам политической реакции последнего десятилетия царствования Александра I. Независимо от того, был или не был Грибоедов членом тайного общества (писателю приписываются скептические высказывания, свидетельствующие о его неверии в возможность завоевания власти силами заговорщиков без участия широких слоев общества), очевидно, что «Горе от ума» пронизано декабристской идеологией. Это — поэтическая декларация и художественный документ декабризма. Не случайно участники восстания приняли на вооружение «Горе от ума»; некоторые из них на следствии указывали на комедию Грибоедова как на один из главных возбудителей их «либеральных взглядов».

Острота и злободневность комедии обеспечили ей мощный резонанс в читающей публике. По словам известного русского историка В. О. Ключевского, «Горе от ума» — «самое серьезное политическое произведение русской литературы XIX века».

Комедии Фонвизина, Капниста, Крылова и других писателей конца XVIII — начала XIX в. высмеивали отдельные пороки: невежество, чванство, взяточничество, слепое подражание иностранному. «Горе от ума» — смелое сатирическое обличение всего консервативного уклада жизни: царящего в обществе карьеризма, бюрократической косности, солдафонства, жестокости к крепостным, мракобесия и невежества.

Московское барство в изображении Грибоедова разнолико. Крупным планом подан Фамусов — воинствующий защитник режима; в образе Скалозуба заклеймены карьеризм военной среды и тупое аракчеевское солдафонство; начинающий свою чиновничью службу Молчалин угодлив и беспринципен. Не вполне ясен характер Софьи, по сей день вызывающий споры: будучи порождением фамусовской среды, в конце пьесы эта героиня выглядит жертвой собственных заблуждений. Благодаря эпизодическим фигурам (Горичи, Тугоуховские, Хрюмины, Хлестова, Загорецкий) чиновное барство предстает многолико — пестрым, а вместе с тем и зловеще — монолитным: в последних актах пьесы оно показано как сплоченный общественный лагерь, готовый защищать свои интересы. В этот жизненный круг вписывается и Репетилов, для которого его «оппозиционные» идеи — только повод для пустословия. Образ фамусовского общества складывается не только из этих лиц, выведенных на сцену, но и многочисленных персонажей, лишь упоминаемых в монологах и репликах. Таковы сочинитель «глупостей образцовых» Фома Фомич, влиятельная Татьяна Юрьевна, крепостник — театрал и, наконец, «княгиня Марья Алексевна», держащая в страхе всю Москву, образ — символ колоссального обобщающего значения, хотя и обозначенный одним только беглым упоминанием в самом конце пьесы.

Комедия Грибоедова замечательна своим лиризмом, гражданским, патриотическим воодушевлением, «криком негодования» (по определению Луначарского) в репликах и монологах Чацкого. Пылкий свободолюбец, граждански мыслящий человек, Чацкий ратует за честное служение делу, которое отвечает интересам народа, названного им умным и бодрым. Он защищает идеалы просвещения и свободу мнений, пропагандирует национальную самобытность. Его представления о человеческом уме совсем иные, чем у окружающих. Если Фамусовым и Молчалиным ум понимается как умение приспособиться, угодить власть имущим во имя личного преуспеяния, то для Чацкого он связан с духовной независимостью, со свободой личного чувства, с идеей гражданского служения.

Хотя Грибоедов и дает понять читателю, что в современном ему обществе есть люди, подобные Чацкому по взглядам, герой комедии показан одиноким, гонимым и испытывающим «мильон терзаний». Конфликт между Чацким и московским барством сопряжен с его личной драмой. Чем острее переживает герой комедии свою неразделенную любовь к Софье, тем сильнее его инвективы против раболепства и низкопоклонства. В последнем акте Чацкий предстает как глубоко страдающий, исполненный скептицизма, ожесточенный человек, жаждущий «на весь мир излить всю желчь и всю досаду», возможное будущее которого — одинокое скитальчество.

Соотношение между героем «Горя от ума» и его автором настойчиво обсуждалось писателями, критиками и учеными разных эпох, начало чему положил Пушкин, обративший внимание на неоправданность вдохновенных речей Чацкого перед неспособными его понимать людьми. Общественные идеи Чацкого являют собой убеждения и взгляды самого автора. В этом смысле герой комедии — это его «alter ego», «порт — пароль» (Луначарский). Драматически — скорбные переживания героя комедии, мечтателя и скептика, также не были чужды ее автору. О себе Грибоедов говорил как о человеке гонимом и непонятом людьми, который тщетно жаждет «где — нибудь найти уголок для уединения», испытывает «мученье быть пламенным мечтателем в краю вечных снегов…».

Вместе с тем между автором комедии и ее героем существует некоторая дистанция. Чацкий житейски более свободен, нежели им был Грибоедов, вынужденный силой обстоятельств облечься в тяготивший его мундир иностранной коллегии. Герой «Горя от ума» воплощает в себе то начало личной независимости, которой в своей жизни не мог достигнуть автор комедии. Вместе с тем Чацкий порой предстает юношески прекраснодушным, наивным, прямолинейным, воплощая черты, которые Грибоедов в себе преодолевал. С этим связаны комические моменты в поведении героя пьесы, еще не обогащенного суровым жизненным опытом.

«Горе от ума», появившееся одновременно с первой главой «Евгения Онегина», сыграло важную роль в становлении реализма в русской литературе. Реалистичность грибоедовской комедии дала себя знать и в достоверном воспроизведении быта, и в многоплановости персонажей, и, главное, в несмягченном, правдивом освещении основного конфликта эпохи. Обличаемые персонажи вырисовываются не как отклонение от нормы, а в качестве воплощения самой сути барско — чиновной среды. И положительный герой, вопреки комедийному канону, в конце произведения не одерживает победы и не обретает счастья. Финал «Горя от ума», что тоже характерно для реалистической литературы, является открытым. Будущее Чацкого, расставшегося с фамусовской Москвой, весьма неопределенно. Сюжетная неопределенность финала, по — видимому, отвечала художественной установке Грибоедова — выявить глубочайший конфликт современности в его незавершенности и динамизме.

Своей реалистичностью «Горе от ума» полемически противостояло ряду современных Грибоедову комедий. В пьесах А. А. Шаховского, Н. И. Хмельницкого, А. И. Писарева с эффектными и благополучно завершившимися любовными интригами обличались бойкие и самоуверенные говоруны, беспочвенные мечтатели и прожектеры, скептики и насмешники; в качестве же истинных героев в сентиментальном свете представлялись люди, не притязающие на оригинальность — подобные Молчалину, каким его воображает себе Софья.

На грибоедовской комедии явственна печать и романтических веяний, которые преобладали в декабристской литературе. В противовес классицистической регламентации Грибоедов придерживался характерного для романтиков принципа творческой свободы: поступать в соответствии с велениями «собственной творческой силы», а не заботиться о следовании «школьным требованиям, условиям, привычкам, бабушкиным преданиям…». Пушкин высоко оценил грибоедовский принцип творческой свободы, заметив в письме к А. А. Бестужеву от конца января 1825 г., что «драматического писателя должно судить по законам, им самим над собой признанным».

Ситуация произведения тоже во многом романтична (хотя в Чацком отсутствует байроническая отрешенность от общественных интересов): поднятый в качестве выдающейся личности над средой и противопоставленный ей герой, близкий автору, предопределил исполненную лиризма, эмоционально раскованную тональность произведения, развивающегося как цепь вдохновенных и скорбных медитаций. Последний акт пьесы, когда безнадежно одинокий Чацкий плотно окружен толпой клеветников, от которой остается только бежать, заставляет вспомнить и байроновского Чайльд Гарольда, и героя пушкинского «Кавказского пленника», и Арбенина из позднее созданного Лермонтовым «Маскарада».

Традиционное в драматургии, считавшееся обязательным со времени классицизма единство действия как строгая причинно — следственная связанность событий и эпизодов здесь ощутимо ослаблено. «Две комедии, — писал Гончаров, — как будто вложены одна в другую: одна, так сказать, частная, мелкая, домашняя… это интрига любви… Когда первая прерывается, в промежутке является неожиданно другая, и действие завязывается снова…» Новаторство Грибоедова проявилось не столько в тонкой и глубокой разработке каждой из этих «комедий», сколько в их слиянии в одно целое, в увязке их, как говорит Гончаров, «в один узел».

Новаторство драматурга сказалось и в развертывании обеих этих «комедий» на фоне идеологических споров и бытовых бесед действующих лиц. Внешняя событийная динамика в грибоедовской пьесе выражена не так уж ярко: создается впечатление, что по ходу комедии ничего особенно значительного не происходит. Но это не означает ослабления драматургического действия, которое в «Горе от ума» психологически весьма напряжено активной динамикой мыслей и чувств центральных персонажей, в особенности Чацкого.

Вольно располагая события и эпизоды бессобытийные, не двигающие действия вперед к развязке, Грибоедов отклонялся от сюжетного канона, провозглашавшегося теоретиками классицизма. Здесь «Горе от ума» наследует установки шекспировской, а также преромантической и романтической драматургии, Гёте и Шиллера.

Вместе с тем Грибоедовым отдана дань и традициям классицизма и просветительства. Ему, высоко ценившему способность человека мыслить, были чужды присущие романтикам культ неопределенных, иррациональных душевных порывов и интерес к таинственной, «ночной» стороне сознания. Автору «Горя от ума» импонировала рационалистическая ясность драматургической эстетики XVII–XVIII вв. Не случайно Чацкий с его гражданско — романтическими настроениями не чужд учительству, ораторскому проповедничеству, которые были присущи героям классицистической и просветительской литератур. Четкость и интеллектуальная отточенность высказываний главного героя, определенность и симметрическая строгость построения пьесы также роднят ее с рационалистической эстетикой XVII–XVIII столетий. В комедии соблюдены единство места (действие всех четырех актов происходит в доме Фамусова), единство времени (события укладываются в промежуток времени менее 24 часов). Отвечают установкам классицизма и традиционные монологи героев «Горя от ума» наедине с самими собой, реплики «в сторону», от которых реалистическая драматургия впоследствии отказалась (хотя они еще присутствуют в «Ревизоре» Гоголя); а также прямолинейно — характеристические имена персонажей; мотивы притворства и подслушивания.

О творческом, и притом критическом, использовании Грибоедовым опыта французской классицистической комедии свидетельствуют также сюжетно — смысловые переклички «Горя от ума» с мольеровским «Мизантропом», замеченные современниками драматурга (В. А. Ушаков) и неоднократно изучавшиеся впоследствии (Алексей Веселовский, Н. К. Пиксанов). Комедии Мольера в пору создания «Горя от ума» занимали видное место в репертуаре русских театров. В Петербурге и Москве с большим успехом шел «Мизантроп», переведенный в 1815 г. Ф. Ф. Кокошкиным, который переименовал Альцеста в Крутона и сухой книжностью его высказываний подчеркнул несостоятельность и даже ущербность мольеровского героя — его нелепую неуживчивость. В 1820 г. Шаховской резко осудил перевод Кокошкина, утверждая, что намерение Мольера состояло в том, чтобы побудить зрителей радоваться «выходкам Мизантропа против его века», аплодировать стихам против «праздных умов и развратных сердец». В этой комедии, считал Шаховской, мудрости и добродетели придан «пыл сильной страсти», чтобы «осмеять развратные чувства и мелкие умствования больших обществ». Сходные суждения высказал Кюхельбекер, по словам которого «Мольер в „Мизантропе“ не над Мизантропом хотел смеяться». Образ Альцеста был освобожден от морализующе — осуждающего тона и переосмыслен на гражданско — поэтизирующий лад: мольеровский герой предстал как личность, достойная симпатии и уважения. Именно такое прочтение Альцеста могло повлиять на Грибоедова при создании образа Чацкого, хотя по общей своей структуре «Горе от ума» далеко отстоит от мольеровской комедии. Многим ее персонажам, каковы Фамусов, Скалозуб, Репетилов, нет даже отдаленных соответствий в «Мизантропе». Главное же в том, что радикально изменена сама тема мизантропии. В отличие от Мизантропа, который постоянно сердит и мрачен, раздражен и желчен, никогда не шутит, осмеивается окружающими, грибоедовский герой весел и бодр (вплоть до последнего акта), насмешлив и остроумен. Если Альцест скептичен по отношению к человечеству как таковому и жаждет вызвать «весь род людской на бой», то Чацкий заявляет себя противником конкретного жизненного уклада.

Будучи зеркалом личности самого Грибоедова и его лирическим героем, Чацкий вместил в себя и черты таких близких автору людей, как Чаадаев, Кюхельбекер, Катенин.

Оригинальность и национальная самобытность грибоедовской комедии ярко сказались в ее языке. В «Горе от ума» отсутствует привычная для дореалистической драматургии декламационная монотонность речи книжно — риторической. Грибоедовым широко отражена лексика и фразеология изображаемой среды: речевые обороты, характерные для чиновников и военных, галлицизмы, укорененные в светском обществе. В монологах Чацкого ощутима ораторская струя. Но на первом плане в комедии — речь разговорная, имеющая общенародные основы, в том числе фамильярное просторечие, характерное для крестьянской среды («больно хитер», «вдругорядь», «покудова»). Грибоедов, подобно своему старшему современнику Крылову, запечатлел русскую речь в ее подвижности, яркости, богатстве. Герои «Горя от ума», по словам Г. О. Винокура, «действуют в атмосфере живого русского слова». Высказывания персонажей воспринимаются как возникающие легко, импровизационно, а вместе с тем они поразительно точны, порой афористичны и этим сродни народным пословицам и поговоркам. Пушкин, прослушав комедию, предсказал грибоедовским стихам долгую жизнь в языке народа: «Половина войдет в пословицы».

Разговорная речь широко использовалась уже в русской литературе XVIII в., в том числе и в комедиях. Но там она выступала главным образом как средство снижения и осмеяния персонажей. Положительные же герои изъяснялись преимущественно искусственно — книжным слогом. Их речь была лишена живой экспрессии непринужденного собеседования. Драматургия начала XIX в. (в особенности стихотворные комедии Шаховского и Хмельницкого), опираясь на «средний слог» Карамзина, стала широко использовать бытовые высказывания, свободные от тяжеловесности и книжной риторики. Драматическая речь обрела легкость и свежесть. Эта речь, однако, оказывалась однотипной, как бы усредненной, ориентированной на языковую норму дворянского салона. Индивидуальной речевой характеристики персонажи, как правило, не получали.

Опираясь на достижения своих ближайших предшественников, Грибоедов воссоздал непринужденно — разговорную речь гораздо более широко и многопланово, впервые придал этой речи эмоциональную насыщенность и лирическую напряженность. В монологах и репликах Чацкого легко соседствуют, переходя друг в друга, высказывания ораторско — публицистического характера (таков, например, монолог «А судьи кто?», соответствующий стилю оды и лирико — декламационной сатиры) и разговорные речевые обороты, исполненные задушевного лиризма, обиходной шутливости или саркастической иронии. Речь Чацкого составляет как бы поток напряженно — эмоциональных и целеустремленно — волевых высказываний, не считающихся с какими — либо жанровыми границами. Это цепь лирических самораскрытий, соединяющих в себе гражданское начало со стихией интимных переживаний, своего рода синтез начал торжественной оды, дружеского послания, желчной сатиры, вдохновенной элегии.

В совокупности высказывания Чацкого не только своим смыслом, но и самой речевой тканью создают образ поистине умного, духовно раскрепощенного, нравственно свободного, граждански настроенного, политически мыслящего человека. Частые у грибоедовского героя слова «отечество», «вольность», «раб», «народ» характерны для публицистической лексики дворянских революционеров.

Грибоедов индивидуализирует не только речь действующих лиц, но и сценические положения. На высказывания персонажей и их словесную ткань неизменно ложится печать данной ситуации, данного момента. Так, характер речи Чацкого меняется в зависимости от того, к кому он обращается: к любимой им Софье, к власть имущему Фамусову или к своему прежнему другу Горичу. Молчалин, речь которого обычно сдержанно — этикетна и вкрадчива, в сцене с Лизой становится многословным, фамильярно — грубым, цинически — развязным.

Монологи у Грибоедова лишены того торжественно — риторического колорита, который ранее в высоких драматургических жанрах (вплоть до трагедии Шиллера) был неукоснительно соблюдаемой нормой. Монологические высказывания в «Горе от ума», как правило, обращены к собеседнику, а потому обретают разговорно — диалогический облик, непринужденно легки и не выпадают из стиля живой беседы. Они естественно возникают из обмена репликами. Небывалая активность диалогически — разговорного начала в «Горе от ума» предварила позднейшую реалистическую драматургию (А. Н. Островский, Чехов и т. д.).

Грибоедовской установке на широкое введение в текст разговорно — диалогической речи с присущей ей гибкостью и подвижностью вполне отвечал вольный стих. Разностопный ямб — замечательное художественное достижение Грибоедова. Ямб позволил придать речи персонажей динамичность и разнообразие. Использовав опыт русских баснописцев, а отчасти Шаховского как автора комедии «Не любо, не слушай, а лгать не мешай» (1818), Грибоедов решительно ввел такой стих в свою пьесу и тем самым преодолел монотонность общепринятого в драматургии со времен Тредиаковского александрийского стиха (шестистопный ямб с парной рифмовкой). После «Горя от ума» александрийский стих в русской драматургии вышел из употребления.

Грибоедовский вольный ямб сродни стиху французской комедии предшествующих эпох, а также «Фауста» Гёте. Но наиболее ощутимо и генетически значимо его сходство (не только формальное, но и смысловое) с басенным стихом Крылова, исполненным живого драматизма, сопряженным с диалогом, который отмечен веселым лукавством и насмешливостью, а в то же время задушевен и доверителен. Именно Крылов, по словам Белинского, «приготовил язык и стих для бессмертной комедии Грибоедова».

Созданное в переходный период развития русской литературы, «Горе от ума», как видно, синтетично по своей поэтике и наследует различные характерные традиции. В творении Грибоедова полной жизнью живет народная языковая культура, а вместе с тем ее автор широко опирается на традиции книжной культуры образованного слоя, как отечественной, так и западноевропейской. Формирующиеся в творческом опыте автора реалистические начала, преобладающие в комедии, органически соединяются в ней с началами романтическими, классицистическими, просветительскими.

Отражением этой переходности явилась синтетическая природа жанра «Горя от ума», которое лишь с некоторой долей условности может называться комедией. «Горе от ума» тяготеет к высокой комедии, которая, по словам Пушкина, «не основана единственно на смехе, но на развитии характеров» и «нередко близко подходит к трагедии».

Грибоедов мало заботился о соблюдении канонов жанра, творя, по его словам, «свободно и свободно». В наброске о «Горе от ума» (1825) он назвал свое произведение сценической поэмой. Это — жанр, возникший в рамках романтической драматургии, к которому относили некоторые свои произведения Шиллер («Дон Карлос», «Валленштейн») и Байрон («Манфред»).

В «Горе от ума», обладающем свойствами сценической поэмы эпохи романтизма, ощутимы также черты «серьезного жанра», разработанного западноевропейскими драматургами — просветителями XVIII в. и теоретически обоснованного Дидро. Этот жанр, синтезируя свойства традиционных трагедий и комедий, занимая срединное место между ними, выдвигает на первый план «общественные положения», что в полной мере присуще грибоедовской пьесе.

Вместе с тем и собственно комедийные начала явлены в «Горе от ума» рельефно, многопланово, обильно. Пьеса насыщена комическими эпизодами, порой имеющими фарсовый характер, каковы, например, конец первого акта, где Фамусов показан в роли незадачливого ухажера и одновременно отца, подозрительно следящего за нравственностью дочери, или эпизод с Тугоуховскими, собравшимися было привадить Чацкого как жениха. В иных своих репликах персонажи, невольно проговариваясь, подают самих себя в смешном виде (бодрое высказывание Скалозуба об открытых после войны «вакансиях», бахвальства Репетилова и т. п.). В «Горе от ума», как впоследствии в «Ревизоре», господствует стихия авторского смеха, умного, веселого, нередко язвительного. И как ни драматичен конфликт, развернутый в последних эпизодах пьесы, в целом она воспринимается как произведение жизнеутверждающее. В «Горе от ума» запечатлена радостно — игровая одушевленность свободной мыслью. Пьеса пронизана душевной бодростью и веселым задором, не исчезающим и перед лицом весьма серьезных жизненных коллизий. Она выражает и питает веру в человека и общество. Вольно бурлящей стихией насмешливости, остроумия и веселья «Горе от ума» сродни комедиям Бомарше, в русской литературе — ряду произведений Пушкина, особенно поэме «Руслан и Людмила».

Смех в «Горе от ума» — это не только эмоциональное воплощение авторской позиции. Действие «Горя от ума» протекает в атмосфере смеха, который весьма разнороден. Умная насмешливость Чацкого, отвечающая его гражданской позиции, противопоставляется в комедии шутовству, унижающему достоинство личности, преследующему корыстные цели. Вызывает чувство презрения «полк шутов», в числе которого — Максим Петрович, который, чтобы потешить царицу, «упал… больно», но был «высочайшею пожалован улыбкой», а также Репетилов, восторженно говорящий об издевках над ним «умнейших из людей». В «Горе от ума» смеховое поведение подано и в его позитивных, и в негативных проявлениях. Оно оказывается своего рода жизненной проблемой, напряженно обсуждаемой автором.

Впитав в себя традиции предшествующей литературы русской (драматургия Фонвизина, Капниста и Княжнина, публицистические произведения Новикова и Радищева, гражданская лирика Державина) и зарубежной (Шекспир, Мольер, Бомарше, Гёте, Шиллер, Байрон), «Горе от ума» повлияло на последующую отечественную литературу. Образы Грибоедова и речевые обороты его комедии творчески использовались в публицистике и критике, они находили себе применение, по — новому варьируясь и обогащаясь, и в художественных произведениях. Характерные для комедии Грибоедова мотивы (нередко при прямых «отсылках» к «Горю от ума») прозвучали в творчестве Лермонтова, Герцена, Островского, Тургенева, Гончарова, Некрасова, Достоевского, Чехова. В цикле очерков «В среде умеренности и аккуратности» (1874–1877) Салтыков — Щедрин вольно «достроил» образы Молчалина и Чацкого применительно к своему времени. Для послегрибоедовских эпох насущно жизненным оказалось противопоставление Чацкого, искренне воодушевленного гражданскими идеями, бескомпромиссного и смелого, но практически беспомощного, а потому рискующего оказаться «рыцарем на час», благоразумно — осмотрительному, своекорыстному и беспринципному, практически цепкому Молчалину, способному преуспеть и пополнить собой ряды власть имущих. Непреходящее значение комедии Грибоедова раскрыл Гончаров, отметивший в статье «Мильон терзаний», что «Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим» и что «литература не выбьется из магического круга, начертанного Грибоедовым, как только художник коснется борьбы понятий, смены поколений».

От комедии Грибоедова ведет свое начало русская реалистическая драматургия, в которой психологизм и воспроизведение быта сочетаются с гражданским воодушевлением и острой постановкой современных общественных проблем, еще далеких от разрешения.

Пушкин

Ю. М. Лотман

Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837) — первый русский писатель мирового значения, участвующий не только в русском, но и в мировом литературном (и шире — культурном) процессе. Достоевский настаивал на том, что вся последующая великая русская литература «вышла прямо из Пушкина». Мировое значение Пушкина связано с осознанием мирового значения созданной им литературной традиции. Пушкин проложил дорогу литературе Гоголя, Тургенева, Толстого, Достоевского и Чехова, литературе, которая по праву сделалась не только фактом русской культуры, но и важнейшим моментом духовного развития человечества. А творчество этих писателей, осмысленное в единстве, неизбежно потребовало внимания к Пушкину и проникновения в глубины его творчества. Хотя отдельные писатели (например, Мериме, Мицкевич) и раньше называли Пушкина гением и писателем мирового значения, осознание его роли за пределами России пришло ретроспективно, сквозь призму последующих судеб России и русской литературы. Творчество Пушкина было тем поворотным пунктом, когда русская культура сделалась голосом, к которому вынужден был прислушаться весь культурный мир. Европейская культура поняла это, лишь услышав Толстого, Достоевского и Чехова, но сам переворот произошел при Пушкине и в значительной мере благодаря его гению. Талант Пушкина был не только огромным — он был специфическим, именно таким, который был необходим, чтобы произвести такой переворот. Кроме специфической универсальности художественного мышления Пушкина и его способности интуитивно проникать в дух различных культур и эпох, тут, бесспорно, сыграла роль его широкая осведомленность в мировой литературе. Органически связанный с традициями отечественной культуры, Пушкин был одновременно прекрасным знатоком французской, ориентируясь в ней не хуже, чем любой французский писатель его эпохи, имел широкие сведения в области итальянской и английской литератур, проявлял интерес к немецкой и испанской литературам. Предметом его постоянного внимания на протяжении всей жизни была античная культура. «Ориентализм» Пушкина не был поверхностной данью романтической моде, а основывался на обращении к доступному ему кругу первоисточников. Фольклор самых различных народов привлекал его внимание. Существенно при этом, что все эти интересы складывались в сознании поэта в единую концепцию мировой культуры.

Однако вся эта разносторонняя работа гения была бы бессильной, если бы ей не предшествовала другая работа мысли и искусства — начатый Тредиаковским, Ломоносовым и Сумароковым и продолжавшийся до Радищева, Карамзина, Жуковского грандиозный труд по построению новой русской литературы как части и наследницы литературы мировой.

Творческое развитие Пушкина было стремительным. Не менее существенно то, что оно было осознанным: поэт ясно ощущал рубежи своего творчества. Эти моменты, как правило, отмечены итоговыми пересмотрами написанного и созданием суммирующих сборников. Человек глубоко исторического мышления, Пушкин распространял этот взгляд и на собственное творчество. И в то же время оно отличается единством. Это как бы реализация некоторого органического пути. Творчество Пушкина многожанрово. И хотя в сознании читателей, да и собственном, он был прежде всего поэт, но и проза, драматургия органически входили в его художественный мир от первых опытов до последних страниц. А к этому следует добавить литературную критику, публицистику, эпистолярий, историческую прозу, вспомнить, сколь разнообразной была его поэзия, вмещая и все жанры лирики, и поэмы, роман в стихах, сказки. Наконец, отмечалось уже, что сама биография Пушкина была в определенной мере художественным созданием, упорной реализацией творческого плана.

На разных этапах разные жанры занимали доминирующее положение, выражая ведущее направление художественной мысли в те или иные годы. Но важно отметить, что рядом с этой доминирующей жанровой струей, с тем, что поэт предлагал читателю, у него, как правило, была скрытая лабораторная доминанта. Жанры развивались в тесном взаимодействии. Так, иногда лирика становилась лабораторией поэмы, дружеские письма — школой прозы. В определенные моменты лирика подготовляла прозу, в другие — проза становилась лабораторией лирики, драма вырабатывала взгляд на историю. В известном смысле все творчество Пушкина — единое многожанровое произведение, сюжетом которого является его творческая и человеческая судьба.

При таком соотношении жанров, их постоянной перекличке и взаимном вторжении, образовывавшем как бы единый многоголосный оркестр, в принципе отменялся иерархический подход к жанрам. Ценность того или иного жанра определялась его художественной выразительностью в рамках данного замысла, а не местом в абстрактной иерархии. Перенесение норм одного жанра в пределы другого оказывалось важным революционизирующим средством пушкинского стиля и источником его динамики. Отсюда поражавшее современников ощущение новизны и необычности пушкинского стиля. Благодаря этому же, Пушкин смог отказаться от принципиального деления средств языка на «низкие» и «высокие». Это явилось существенным условием решения им важнейшей национально — культурной задачи — синтеза языковых стилей и создания нового национального литературного языка. «Осуществив своеобразный синтез основных стихий русского литературного языка, Пушкин навсегда стер границы между классическими тремя стилями XVIII в. Разрушив эту схему, Пушкин создал и санкционировал многообразие национальных стилей… Вследствие этого открылась возможность бесконечного индивидуально — художественного варьирования литературных стилей» (В. В. Виноградов).

Первый период творчества Пушкина (1813 — лето 1817) приходится на время ожесточенной борьбы между карамзинистами и шишковистами. Пушкин — лицеист активно включился в нее на стороне последователей Карамзина. Эпиграммы против «беседчиков», многочисленные полемические выходки в поэзии этих лет, принятие его в «Арзамас» (с кличкой Сверчок) свидетельствуют о боевой позиции Пушкина в рамках этого литературного направления. На то же указывает ощутимая в ряде стихотворений этого периода ориентация на поэтическую традицию Жуковского и Батюшкова. Однако одновременно целый ряд признаков литературной позиции молодого Пушкина не только несовместим с поэтикой карамзинистов, но и глубоко ей противоречит. Если даже не говорить об интересе к философской прозе в духе XVIII в. (замысел романа «Фатама»), в творчестве Пушкина этих лет отчетливо проявляется интерес к эпическим жанрам, и в особенности к сатирической поэме, совершенно выпадавшей из поэтики карамзинистов. «Монах» (1813), «Бова» (1814), «Тень Баркова» и «Тень Фонвизина» (1815), «Руслан и Людмила» (также начата в лицее) убедительно свидетельствуют о художественной ориентации, связанной с сатирической традицией XVIII в. и противоречащей субъективно — лирической установке карамзинистов. В лирике можно отметить влияние Державина («Воспоминания в Царском Селе»), Д. Давыдова («Пирующие студенты», «Наездники» и др.), Милонова и других «гражданских» поэтов 1810‑х годов («К Лицинию»). Круг западноевропейских воздействий также весьма противоречив — от Вольтера до Оссиана. Стилистическому разнообразию соответствует и тематическая широта творчества начинающего поэта.

Отсутствие единства в лицейском творчестве Пушкина порой истолковывается как результат творческой незрелости еще не нашедшего своего пути поэта. В определенном смысле это справедливо. Однако следует отметить, что период собственно ученический был у Пушкина предельно кратким. Очень скоро, усваивая различные художественные традиции и интонации, поэт достиг в каждой из них совершенства зрелых мастеров. Если в элегиях и романсах (например, «Желание» или «Певец») Пушкин выступает как зрелый соперник такого уже признанного в то время мастера, как Жуковский, то в дружеском послании («Городок») он равняется с Батюшковым. Еще более интересны опыты художественного синтеза различных традиций, позволяющие молодому поэту выступить как новатору. Так, в «Воспоминаниях в Царском Селе» (1814), бесспорно центральном произведении лицейского периода, Пушкин, синтезируя художественный опыт исторических элегий Батюшкова с державинской одой, смог добиться совершенно неожиданного идейно — художественного эффекта, придав гражданственно — патриотической поэзии взволнованно — лирическое звучание и личные интонации.

Второй период творчества падает на время с осени 1817 г. до весны 1820 г. Выпущенный из лицея, Пушкин поселился в Петербурге. Этот период отмечен сближением с декабристами. Поэт постоянно встречается с Ф. Глинкой, Н. Тургеневым, Чаадаевым и испытывает сильное воздействие их идей. Пушкин вступает в тесно связанные с декабристским движением литературные общества «Зеленая лампа» и Вольное общество любителей российской словесности. Его политическая лирика становится выразительницей идей «Союза благоденствия». Именно в сфере политической лирики этих лет особенно заметно новаторство Пушкина и его поиски новых художественных решений. Попробовав в оде «Вольность» решить задачу создания актуальной политической лирики на основе традиции XVIII в., Пушкин в дальнейшем к этому опыту больше не обращался, а призыв Кюхельбекера в 1824 г. возродить оду вызвал у него ироническое отношение. Интересны попытки использовать «низкие», традиционно считавшиеся маргинальными жанры и на их основе создать гражданскую поэзию, соединяющую высокий пафос с интимными интонациями. Такие опыты делаются с мадригалом («Плюсковой», «Краев чужих неопытный любитель»), дружеским посланием («лампистский» цикл).

Особенно интересно в этом отношении послание «К Чаадаеву» (1818). Первые строки Стихотворения должны вызвать в сознании читателей образы и стилистику унылой элегии. Жанр этот, активно культивировавшийся молодыми поэтами начала 1820‑х годов и самим Пушкиным, не встречал сочувствия в кругу декабристов. На фоне элегической традиции строки: «Любви, надежды, тихой славы // Недолго нежил нас обман» — воспринимались как жалоба на «преждевременную старость души», разочарование в «юных забавах». Достаточно вспомнить элегию Пушкина «Я пережил свои желанья, // Я разлюбил свои мечты; // Остались мне одни страданья, // Плоды сердечной пустоты», чтобы сделалось очевидным стилистическое и интонационное родство этих строк. Однако начало следующей строфы резко поворачивает течение смысла. Не случайно она начинается с энергического противительного «но». Разочарованной душе противопоставлена душа, полная сил и мужества. Вместе с тем фразеологическое клише «горит желанье» намекает, как кажется, и на то, что речь идет о нерастраченной силе любовного чувства (ср., например, пушкинское: «В крови горит огонь желанья»). Только с 6‑го стиха раскрывается, что речь идет о жажде свободы и борьбы. Третья строфа сливает образность политической и любовной лирики в напряженно — эмоциональное единство. И только после этого идут две заключительные строфы, в которых страстный порыв уступает возвышенной мечте, а напряженно — любовная фразеология сменяется образом боевого товарищества.

Новаторство это имело глубокую подоплеку. Этике «Союза благоденствия» присуща аскетическая окраска. Идеалом был герой, добровольно отказывающийся от личного счастья ради счастья родины. С этих позиций осуждалась и любовная лирика, расслабляющая и уводящая от сурового героизма: «Любовь никак нейдет на ум: // Увы! моя отчизна страждет» (Рылеев). В. Ф. Раевский, уже узник Тираспольской крепости, призывал Пушкина: «Оставь другим певцам любовь! Любовь ли петь, где брызжет кровь…» В том же направлении влиял на Пушкина и Н. Тургенев. Под его воздействием Пушкин начал оду «Вольность» демонстративным изгнанием богини любви и призывом «разбить изнеженную лиру» (ср. аналогичное начало «Негодования» Вяземского). Однако в целом позиция Пушкина была более сложной. В стихотворении «Краев чужих неопытный любитель» Пушкин поставил рядом как два сопоставимых высоких идеала гражданина «с душою благородной, // Возвышенной и пламенно свободной» и женщину «не с хладной красотой, // Но с пламенной, пленительной, живой». Параллелизм «пламенно свободная душа» и «пламенная красота» еще резче подчеркивает, что в глазах поэта любовь не противоречит свободе, а является как бы ее синонимом. Свобода включает счастье и расцвет, а не самоограничение личности. Поэтому для Пушкина политическая и любовная лирика не противостояли друг другу, а сливались в общем порыве свободолюбия.

Главным созданием этого периода была поэма «Руслан и Людмила». Работа над ней продолжалась в течение всего петербургского периода и закончилась лишь весной — летом 1820 г. Отдельное издание вышло в том же 1820 г., когда автор был уже на юге (позже во второе издание, в 1828 г., внесены существенные изменения, в частности впервые включено вступление «У лукоморья дуб зеленый…»). Поэма имела большой читательский успех, но критика в основном оценила ее сдержанно. Несмотря на похвальный отзыв Жуковского, старшие карамзинисты поэмы не одобрили: Карамзин снисходительно назвал ее «поэмкой», а Дмитриев отозвался о ней как о неприличной. Инспирированный Дмитриевым Воейков предал этот отзыв печати, подвергнув поэму пристрастной и придирчивой критике. Несмотря на полемические выходки против Жуковского в начале четвертой песни поэмы (отмечено Ю. Н. Тыняновым), «Руслан и Людмила» не обнаруживает признаков сближения Пушкина с Катениным и «архаистами». Отношение Катенина к «Руслану и Людмиле» тоже было отрицательным (см. рецензию Д. П. Зыкова, фактически — Катенина, в «Сыне отечества», на что указывал Б. В. Томашевский). Критически оценили поэму представители литературной реакции (А. Г. Глаголев в «Вестнике Европы»). Но и декабрист, член «Союза благоденствия» Н. И. Кутузов, выражая мнение своих политических единомышленников, осудил поэму за недостаток «возвышенных чувств». При этом он повторил обвинение поэмы в безнравственности, дословно совпав с критиками — сторонниками совсем иных политических убеждений. Дмитриев отозвался о поэме словами: «Я тут не вижу ни мыслей, ни чувств: вижу одну чувственность», а Кутузов: «Пожалеем, что перо Пушкина, юного питомца муз, одушевлено не чувствами, а чувственностию».

Среди одобривших поэму и даже выражавших восхищение ею были Жуковский, Крылов, Кюхельбекер, Вяземский, А. Тургенев, но ни один из них не принял участия в журнальной полемике. Выступивший в защиту Пушкина А. Перовский еще не имел литературного авторитета.

В целом критика обнаружила неспособность понять новаторство поэмы. Не будучи в силах отождествить ее с каким — либо из привычных жанров (на основании этого «Вестник Европы» бросил поэме упрек в «романтизме»), критика не смогла понять основного художественного принципа поэмы — контрастного соположения несовместимых жанрово — стилистических отрывков. В поэме господствует ирония, направленная на самый принцип жанровости. В этом, а не в нескольких вольных описаниях лежала основа обвинений в «безнравственности»: критики не могли определить точку зрения автора, видели, что ирония заменяет мораль. Их возмущала не столько игривость некоторых сцен, сколько их соседство с героическими и высоколирическими интонациями. Между тем именно в этом — еще незрело, в виде прямой несовместимости частей — уже намечались принципы повествования, которые достигли зрелости в «Евгении Онегине». Не случайно в одной из первых строф романа в стихах Пушкин обратился через головы своих «южных поэм» к «друзьям «Людмилы и Руслана»» (именно так, а не «Руслан и Людмила» именовалась поэма в одной из первых журнальных публикаций в «Сыне отечества»).

Третий период творчества связан с пребыванием Пушкина в южной ссылке (1820–1824). Творчество этих лет шло под знаком романтизма. В «южный» период были написаны поэмы «Кавказский пленник» (1821), «Гавриилиада» (1821), «Братья разбойники» (1821–1822), «Бахчисарайский фонтан» (1821–1823), начаты «Цыганы» (закончены в 1824 г. в Михайловском), задуманы и частично начаты «Вадим» (1822), поэма о гетеристах, «Актеон», «Бова», «Мстислав» (все наброски 1821–1822 гг.). «Кавказский пленник» принес славу. «Бахчисарайский фонтан», опубликованный с программным предисловием П. А. Вяземского, упрочил за Пушкиным положение главы русских романтиков. В 1824 г. в «Сыне отечества» М. Карниолин — Пинский в рецензии на «Бахчисарайский фонтан» заговорил о «байронизме»: «Бейрон служил образцом для нашего Поэта; но Пушкин подражал, как обыкновенно подражают великие Художники: его Поэзия самопримерна». В дальнейшем вопрос этот обсуждался И. Киреевским, Белинским. «Новый литературный жанр «романтической поэмы», созданный Пушкиным по образцу «восточных поэм» Байрона, изображает действительность в преломлении субъективного лирического восприятия героя, с которым поэт отождествляет себя эмоционально» (В. М. Жирмунский). Вместе с тем уже в «Кавказском пленнике» заметно отличие романтизма Пушкина от Байрона: «Байроническая характерология индивидуальности борется в ней с прорывами в объективное» (Г. А. Гуковский).

Структура романтической поэмы создавалась путем перенесения принципов элегии в эпический жанр. Не случайно Пушкин в письме к Горчакову определил жанр «Пленника» как «романтическое стихотворение». В том же письме, характеризуя героя поэмы, Пушкин подчеркнул принципиальное тождество его лирическому герою элегий 1820‑х годов: «Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи 19‑го века».

Однако в «южных поэмах» активно присутствует и другой — описательный — элемент («описание нравов черкесских самое сносное место во всей поэме», — из черновика письма Гнедичу от 29 апреля 1822). Не случайно южным поэмам сопутствовали замыслы описательных поэм «Кавказ» и «Таврида». Но описательный элемент мыслился не в духе «Садов» Делиля в переводе Воейкова. Это должно было быть описание жизни народной, экзотического этноса и одновременно характеров, полных дикой силы и энергии. С такой тенденцией были связаны и «Братья разбойники», и «Черная шаль», и «Песнь о вещем Олеге». Руссоистское противопоставление человека цивилизации и человека «дикой воли» получало в этом контексте новый смысл. Если Вяземский видел источник бунтарского пафоса в романтической личности, то для Катенина и Грибоедова истощенный и разочарованный «герой века» мог быть только рабом или жертвой. Носителем протеста был энергичный, сильный духом «разбойник» или «хищник». Сложный синтез этих двух поэтических идеалов определил неоднозначность пушкинской позиции и своеобразие его романтизма, сквозь не слишком глубокий байронизм которого проглядывала кровная связь с традицией демократической мысли второй половины XVIII в.

На дальнейшее развитие Пушкина повлияла тесная связь его с кишиневской группой декабристов, соприкосновение с наиболее радикальными деятелями тайного общества. Именно в Кишиневе накал его политической лирики достигает высшего напряжения («Кинжал», «Давыдову» и др.). Петербургский конституционализм сменяется тираноборческими призывами. Отношение к элегической поэзии и разочарованному герою в декабристской среде было, скорее всего, негативным. М. И. Муравьев — Апостол писал И. Д. Якушкину: «Байрон наделал много зла, введя в моду искусственную разочарованность… Воображают, будто скукою показывают свою глубину, — ну пусть это будет так в Англии, но у нас, где так много дела, даже если живешь в деревне, где всегда можно хоть несколько облегчить участь бедного селянина, лучше пусть изведают эти попытки на опыте, а потом уж рассуждают о скуке».

В этих условиях в сознании Пушкина вырисовывалась возможность иронического отношения к разочарованному герою или оценки этого персонажа глазами народа. С иронической перспективой связан был замысел комедии об игроке и первый (сатирический) замысел первой главы «Евгения Онегина», оценка же главного персонажа «со стороны» воплотилась в «Цыганах». В последние месяцы в Кишиневе и особенно в Одессе Пушкин напряженно размышлял над опытом европейского революционного движения, перспективами тайных обществ в России и проблемой бонапартизма. Он перечитывал Руссо, Радищева, читал (видимо, в воронцовской библиотеке) материалы по Французской революции. Ближайшим итогом этого были кризисные настроения 1823 г. (переживавшиеся в это время и наиболее активным ядром декабристского движения). Трагические размышления этого периода выразились в элегии «Демон», стихотворении «Свободы сеятель пустынный» и поэме «Цыганы». В этих произведениях в центре оказывалась, с одной стороны, трагедия безнародного романтического бунта, а с другой — слепота и покорность «мирных народов». При всем трагизме переживаний Пушкина в 1823 г., кризис был плодотворным, так как он обращал мысль поэта к проблеме народности.

Главным итогом творческих поисков 1822–1823 гг. было начало работы над романом в стихах «Евгений Онегин». Работа над этим произведением продлилась более семи лет (печаталось главами с 1825 по 1832 г.). «Евгений Онегин» стал одним из центральных произведений Пушкина и вместе с тем одним из важнейших русских романов XIX в.

Особенность и значение «Евгения Онегина» заключались в том, что были найдены не только новый сюжет, новый жанр и новый герой, но и новое отношение к художественному слову. Изменилось самое понятие художественного текста. Роман в стихах — жанр, который автор отделяет и от традиционного прозаического романа («дьявольская разница»), и от романтической поэмы. Фрагментарности романтической поэмы «с быстрыми переходами» была противопоставлена манера, воссоздающая иллюзию непринужденного рассказа («забалтываюсь донельзя»). Эта манера связывалась в сознании Пушкина с прозой («проза требует болтовни»). Однако эффект простоты и бесхитростной непринужденности авторского повествования создавался средствами исключительно сложной поэтической структуры. Переключение интонаций, игра точками зрения, система ассоциаций, реминисценций и цитат, стихия авторской иронии — все это создавало исключительно богатую смысловую конструкцию. Простота была кажущейся и требовала от читателя высокой поэтической культуры.

«Евгений Онегин» опирался на всю полноту европейской культурной традиции — от французской психологической прозы XVII–XVIII вв. до романтической поэмы — и на опыты «игры с литературой» от Стерна до «Дон Жуана» Байрона. Однако, чтобы сделать первый шаг в мировой литературе, надо было произвести революцию в русской. И не случайно «Евгений Онегин» — бесспорно, самое трудное для перевода и наиболее теряющее при этом произведение русской литературы.

Одновременно роман был итогом всего предшествующего пушкинского пути: «Кавказский пленник» и романтические элегии подготовили тип героя, «Руслан и Людмила» — контрастность и иронию стиля, дружеские послания — интимность авторского тона, «Таврида» — специфическую строфу, без которой онегинское повествование немыслимо.

И все же как в мировом контексте, так и в перспективе собственного творческого пути Пушкина «Евгений Онегин» был не только продолжением, но и преодолением предшествующего опыта.

Поэтическое слово романа одновременно обыденно и неожиданно. Обыденно, так как автор отказался от традиционных стилистических характеристик: «высокие» и «низкие» слова уравнены как материал, которым повествователь пользуется как бы по прихоти художественного произвола, создающего принципиально новую эстетику. Оставляя за собой свободу выбора любого слова, автор позволяет читателю наслаждаться вариативностью речи, оценить высокость высокого и просторечность простого слова. Сужение сферы стилистического автоматизма расширяет область смысловой насыщенности.

Одновременно контрастное соположение слов, стихов, строф и глав, разрушение всей системы читательских ожиданий, инерции, воспитанной предшествующим художественным опытом, придает слову и тексту произведения краски первозданности. Неслыханное дотоле обилие цитат, реминисценций, намеков до предела активизирует культурную память читателя. Но на все это накладывается авторская ирония. Она обнажает условность любых литературных решений и призвана вырвать роман из сферы «литературности», включить его в контекст «жизни действительной». Все виды и формы литературности обнажены, открыто явлены читателю и иронически сопоставлены друг с другом, условность любого способа выражения насмешливо продемонстрирована автором. Но за разоблаченной фразеологией обнаруживается не релятивизм романтической иронии, а правда простой жизни и точного смысла.

Отсутствие в «Евгении Онегине» традиционных жанровых признаков: начала (ироническая экспозиция дана в конце седьмой главы), конца, традиционных признаков романного сюжета и привычных героев — было причиной того, что современная автору критика не разглядела в романе его новаторского содержания. Основой построения текста стал принцип неснятых и нерешенных противоречий. Уже в конце первой главы поэт, как бы опасаясь, что читатель не заметит противоречивости характеристик, парадоксально декларировал: «Пересмотрел все это строго; // Противоречий очень много, // Но их исправить не хочу» (курсив мой. — Ю. Л.). Противоречие как принцип построения «пестрых глав» автор положил в основу художественной идеи романа. Принцип совмещения противоречий формирует новый метод: литературу, противопоставленную «литературности» и способную вместить противоречивую реальность жизни.

На уровне характеров это дало включение основных персонажей в контрастные пары, причем антитезы Онегин — Ленский, Онегин — Татьяна, Онегин — Зарецкий, Онегин — автор и другие дают разные и порой трудно совместимые облики заглавного героя. Более того, Онегин разных глав (а иногда и одной главы, например первой — до и после XLV строфы) предстает перед нами в разном освещении и в сопровождении противоположных авторских оценок. Да и сама авторская оценка дается как целый хор коррегирующих друг друга, а иногда взаимоотрицающих голосов. Гибкая структура онегинской строфы позволяет такое разнообразие интонаций, что в конце концов позиция автора раскрывается не какой — либо одной сентенцией, а всей системой пересечения смысловых напряжений. Так, например, категорическое, данное от лица повествователя, чей голос слит с голосом Татьяны, «начинающей понимать» загадку Онегина, осуждение героя («подражанье, ничтожный призрак», «чужих причуд истолкованье…») в седьмой главе почти дословно повторено в восьмой, но уже от лица «самолюбивой ничтожности», «благоразумных людей» и опровергнуто всем тоном авторского повествования. Но, давая новую оценку героя, Пушкин не снимает (и не отменяет) и старой. Он предпочитает сохранить и столкнуть обе (как, например, и в характеристике Татьяны: «русская душою», «она по — русски плохо знала… и изъяснялася с трудом // На языке своем родном»).

Построение текста на пересечении многообразных точек зрения легло в основу пушкинской «поэзии действительности», что было принципиально новым этапом по сравнению с романтическим слиянием точек зрения автора и повествователя в едином лирическом «я».

За таким построением текста лежало представление о принципиальной невместимости жизни в литературу, о неисчерпаемости возможностей и бесконечной вариативности действительности. Поэтому автор, выведя в своем романе решающие типы русской жизни: «русского европейца», человека ума и культуры и одновременно денди, томимого пустотой жизни, и русскую женщину, связавшую народность чувств и этических принципов с европейским образованием, и прозаичность светского существования с одухотворенностью всего строя жизни, — не дал сюжету однозначного развития.

Пушкин оборвал роман, «не договорив» сюжета. Он не хотел неисчерпаемость жизни сводить к завершенности литературного текста. Выносить приговор противоречило его поэтике. Но в «Евгении Онегине» он создал не только роман, но и формулу русского романа. Эта формула легла в основу всей последующей традиции русского реализма. Скрытые в ней возможности изучали и развивали и Тургенев, и Гончаров, и Толстой, и Достоевский.

«Евгений Онегин» задал тип «русского романа», в котором отношения героя и героини одновременно становятся моделью основных исторических и национальных коллизий русского общества XIX в. При этом героиня как бы воплощает в себе вечные или, по крайней мере, долговременные ценности: моральные устои, национальные и религиозные традиции, героическое самопожертвование и вечную способность любви и верности, а в герое отображены черты исторически конкретного момента, переживаемого русским обществом. И все это не превращает роман в историю конфликта двух условно — обобщенных фигур. Этот конфликт проступает в бытовом, наполненном чертами живой реальности повествовании. В образе Татьяны «глубинное» (нравственное, национальное) просвечивает сквозь поверхностный пласт личности (провинциальная барышня, светская дама). Сложность же характера Онегина заключается в том, что он в центральных и заключительных главах предстает перед нами и как герой последекабристской эпохи («все ставки жизни проиграл»), и одновременно как историческое лицо, еще далеко не исчерпавшее своих возможностей: он еще может трансформироваться и в Рудина, и в Бельтова, и в Раскольникова, и в Ставрогина, и в Чичикова, и в Обломова. Характерно, что при появлении каждого из этих типов менялось для читателей лицо Евгения Онегина. Ни один другой русский роман не проявил такой способности меняться в прочтениях новых поколений, т. е. оставаться современным.

Проблема народности включала для Пушкина в середине 1820‑х годов два аспекта. Один касался отражения в литературе народной психики и народных этических представлений, другой — роли народа в истории. Первый повлиял на концепцию «Евгения Онегина», второй выразился в «Борисе Годунове» (1825, опубл. 1831).

Стремление к объективности, нараставшее в творчестве Пушкина, также могло реализовываться двояко: в игре «чужим словом», как в «Евгении Онегине», и в переходе к драматической форме. Оба пути вызревали уже в «Руслане и Людмиле» и «южных поэмах». Предпослав отдельному изданию первой главы «Евгения Онегина» поэтический диалог «Разговор книгопродавца с поэтом», Пушкин подчеркнул принципиальное единство этих путей.

Пушкин задумал «Бориса Годунова» в качестве историко — политической трагедии. Как историческая драма «Борис Годунов» противостоял романтической традиции с ее героями — рупорами авторских идей и аллюзиями на современность; как политическая трагедия он обращен был к современным вопросам: роли народа в истории и природы тиранической власти. «Шекспиризм» «Бориса Годунова», о котором сам Пушкин охотно говорил, напоминал «шекспиризм» Стендаля: он заключал в себе противостояние театру классицизма и — объективно — романтической драме. Если в «Евгении Онегине» стройная композиция проступала сквозь «собранье пестрых глав», то здесь она маскировалась собраньем пестрых сцен. Это живое разнообразие сталкивающихся характеров и колоритных исторических эпизодов не имело орнаментального характера, присущего «историзму» романтиков. Пушкин порвал с поэтикой «тезиса», при которой автор клал в основу доказанную и законченную мысль, которую надо было лишь украсить «эпизодами». С «Бориса Годунова» и «Цыган» начинается новая поэтика: автор как бы ставит эксперимент, исход которого не предрешен. Смысл произведения — в глубине постановки вопроса, а не в однозначности ответа. Позже, в сибирской ссылке, Михаил Лунин записал афоризм: «Одни сочинения сообщают мысли, другие заставляют мыслить». Сознательно или бессознательно, он обобщал пушкинский опыт. Предшествующая литература «сообщала мысли». С Пушкина «заставлять мыслить» сделалось как бы неотъемлемой сущностью искусства.

В «Борисе Годунове» переплетаются две трагедии: трагедия власти и трагедия народа. Имея перед глазами одиннадцать томов «Истории» Карамзина, Пушкин мог избрать и другой сюжет, если бы его целью было декларативное осуждение деспотизма, как этого требовал от него Рылеев в письме от 5–7 января 1825 г. Современники были потрясены неслыханной смелостью, с которой Карамзин изобразил деспотизм Грозного, и именно здесь, полагал Рылеев, Пушкину следует искать тему. Пушкин избрал Бориса Годунова — правителя, стремившегося снискать народную любовь и не чуждого государственной мудрости. Именно такой царь позволял выявить не эксцессы патологической личности, а закономерность трагедии власти, чуждой народу. Борис лелеет прогрессивные планы и хочет народу добра. Но для реализации своих намерений ему нужна власть. А власть дается лишь ценой преступления, ступени трона всегда в крови. Борис надеется, что употребленная во благо власть искупит этот шаг, но безошибочное этическое чувство народа заставляет его отвернуться от «царя Ирода». Покинутый народом, Борис, вопреки всем благим намерениям, неизбежно делается тираном. Венец его политического опыта — цинический урок: «Милости не чувствует народ: // Твори добро — не скажет он спасибо; // Грабь и казни — тебе не будет хуже». Деградация власти, покинутой народом, чуждой ему, — не случай, а закономерность («государь досужною порою // Доносчиков допрашивает сам»). Добрые намерения — преступление — потеря народного доверия — тирания — гибель. Таков закономерный трагический путь отчужденной от народа власти.

Но и путь народа трагичен. В изображении народа Пушкин чужд и просветительского оптимизма, и романтических жалоб на чернь. Он смотрит «взором Шекспира». Народ присутствует на сцене в течение всей трагедии. Более того, именно он играет решающую роль в исторических конфликтах.

Однако и позиция народа противоречива: обладая безошибочным нравственным чутьем (выразителями его в трагедии являются юродивый и Пимен — летописец), он политически наивен и беспомощен, легко передоверяет инициативу боярам («то ведают бояре // Не нам чета…»). Встречая избрание Бориса со смесью доверия и равнодушия, народ отворачивается, узнав в нем «царя Ирода». Но противопоставить власти он может лишь идеал гонимого сироты. Именно слабость Самозванца оборачивается его силой, так как привлекает к нему симпатии народа. Негодование против преступной власти перерождается в бунт во имя Самозванца (тема эта в дальнейшем приведет Пушкина к Пугачеву). Поэт смело вводит в действие восставший народ и дает ему голос — Мужика на амвоне. Народное восстание победило. Но Пушкин не заканчивает этим своей трагедии. Самозванец вошел в кремль, но, для того чтобы взойти на трон, он должен еще совершить убийство. Роли переменились: сын Бориса Феодор, который в предыдущей сцене был «Борисов щенок» и как царь вызывал ненависть народа, теперь «гонимый младенец», кровь которого с почти ритуальной фатальностью должен пролить подымающийся по ступеням трона Самозванец. Жертва принесена, и народ с ужасом замечает, что на престол он возвел не обиженного сироту, а убийцу сироты, нового царя Ирода. Финальная ремарка: «Народ безмолвствует» — символизирует и нравственный суд над новым царем, и будущую обреченность еще одного представителя преступной власти, и бессилие народа вырваться из этого круга.

«Борис Годунов» завершает трудные раздумья Пушкина, которые овладели им в Одессе в 1823 г. и касались перспектив политической борьбы в России, безнародной революционности декабристов и трагической судьбы «мирных народов». Сама история перевернула страницу: произошло восстание декабристов.

Реакция Пушкина на события на Сенатской площади и на то, что последовало за ними, была двойственной. С одной стороны, остро вспыхнуло чувство солидарности с «братьями, друзьями, товарищами». На задний план отступили сомнения и тактические разногласия, мучившие поэта с 1823 г., критика Рылеева как поэта или Кюхельбекера как пропагандиста оды. Чувство общности идеалов продиктовало «Послание в Сибирь», «Арион», обусловило устойчивость декабристской темы в позднем творчестве Пушкина. С другой стороны, не менее настойчивым было требование извлечь исторические уроки из поражения декабристов. В феврале 1826 г. Пушкин писал Дельвигу: «Не будем ни суеверны, ни односторонни — как фр[анцузские] трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира». «Взгляд Шекспира» — взгляд исторический и объективный. Пушкин стремится оценить события не с позиций романтического субъективизма, а в свете объективных закономерностей истории. Интерес к законам истории, историзм сделаются одной из доминирующих черт пушкинского реализма. Одновременно они повлияют и на эволюцию политических воззрений поэта. Стремление изучить прошлое России, чтобы проникнуть в ее будущие пути, и иллюзорная надежда найти в Николае I нового Петра I продиктуют «Стансы» (1826) и определят место темы Петра в дальнейшем творчестве поэта. Нарастающее разочарование в Николае I выразится, наконец, в дневнике 1834 г. записью: «В нем много от прапорщика и немножко от Петра Великого».

Плодом первого этапа пушкинского историзма явилась «Полтава» (1829). Сюжет позволил столкнуть драматический любовный конфликт и одно из решающих событий в истории России. Не только сюжетно, но и стилистически поэма построена на переплетении и контрасте лирико — романтической и ориентированной на поэтику XVIII в. одической струй. Для Пушкина это было принципиально важно, так как символизировало столкновение эгоистической личности с исторической закономерностью. Современники не поняли пушкинского замысла и упрекали поэму в отсутствии единства.

Конфликт романтического эгоизма, воплощенного в образе Мазепы (ассоциативно связанном с одноименными героями Байрона и Рылеева), и законов истории, «России молодой», персонифицированной в лице Петра, безоговорочно решен в пользу последнего. Более того, в исторической перспективе не сила страстей и даже не величие личности, а слитность с историческими законами сохраняет имя человека в народной памяти: «Прошло сто лет — и что ж осталось // От сильных гордых сих мужей, // Столь полных волею страстей?» «Забыт Мазепа с давних пор». «Но дочь преступница… преданье // Об ней молчит». «В гражданстве северной державы, // В ее воинственной судьбе, // Лишь ты воздвиг, герой Полтавы, // Огромный памятник себе».

Торжество эпико — одической стихии над лирической придает и Истории, и ее воплощению — образу Петра — характер героический и поэтический. Общая структура поэмы включает, однако, еще два элемента, вносящих в этот образ художественные коррективы. Поэма снабжена сухим документальным комментарием — рядом с голосом исторической поэзии звучит голос исторической прозы. А посвящение, с трагической силой говорящее об утаенной любви и превращающее этот уже ставший банальным романтический миф в страстную исповедь автора, звучит как оправдание романтизма, утверждение права человеческого сердца любить и страдать, не справляясь с историческими законами. Современники не поняли, почему Пушкин соединил эпический сюжет из истории Северной войны с романтически — любовной историей дочери Кочубея. Для Пушкина это имело принципиальный характер: лирическое повествование вносило ноту трагизма в рассказ о торжестве исторических законов. В «Полтаве» потенциально был заключен уже путь, который потом приведет к «Медному всаднику».

Хотя в «Полтаве» верховное право Истории было торжественно провозглашено, в глубинах творческого сознания Пушкина уже зрели гуманистические коррективы этой идеи. Еще в 1826 г. в черновиках шестой главы «Евгения Онегина» мелькнула формула: «Герой, будь прежде человек». А в 1830 г. она уже обрела законченность и афористичность формулировки: «Оставь герою сердце! Что же // Он будет без него? Тиран…» («Герой»). В дальнейшем конфликт «бессердечной» истории и истории как прогресса гуманности совместится с конфликтом «человек — история» (и шире: «человек — стихия»), что придаст самому вопросу многоплановую глубину.

В конце 1820‑х годов отчетливо обозначился переход Пушкина к новому этапу реализма. Одним из существенных признаков его явился возрастающий интерес к прозе. Проза и поэзия требуют принципиально различного художественного слова. Поэтическое слово — слово с установкой на особое, вне искусства невозможное его употребление. Новаторство Карамзина — прозаика состояло в том, что он начал употреблять в прозе поэтическое слово, этим ценностно «возвышая» прозу до поэзии. После него понятие «художественной прозы» отождествлялось с прозой поэтической, пользующейся непрозаической значимостью слова. Обращение Пушкина к прозе связано было с реабилитацией прозаического слова как элемента искусства. Сначала эта реабилитация произошла в сфере прозы. А затем «простое», «голое» прозаическое слово отождествилось с самим понятием художественной речи и было перенесено в поэзию. Это был следующий шаг от перенасыщенного смыслом слова «Евгения Онегина». В более широком эстетическом плане об этом писал Белинский: «Мы под «стихами» разумеем здесь не одни размеренные и заостренные рифмою строчки: стихи бывают и в прозе, так же, как и проза бывает в стихах. Так, например, «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан» Пушкина — настоящие стихи; «Онегин», «Цыганы», «Полтава», «Борис Годунов» — уже переход к прозе, а такие поэмы, как «Сальери и Моцарт», «Скупой рыцарь», «Русалка», «Галуб», «Каменный гость» — уже чистая, беспримесная проза, где уже совсем нет стихов, хоть эти поэмы писаны и стихами».

Время с начала сентября до конца ноября 1830 г. Пушкин провел в Болдине. Здесь помимо двух последних глав «Евгения Онегина» он написал «Повести Белкина», «маленькие трагедии» («Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость», «Пир во время чумы»), «Домик в Коломне», «Историю села Горюхина», «Сказку о попе и о работнике его Балде» и «Сказку о медведихе», ряд стихотворений, критических статей, писем… Период этот вошел в историю русской литературы под названием Болдинской осени. Здесь новые принципы пушкинского реализма получили полное раскрытие.

При всем разнообразии тем и жанров, произведения болдинского периода отличаются единством: поисками нового построения характера человека, нового прозаического слова. Завершение «Евгения Онегина» символизирует окончание предшествующего этапа творчества, «Повести покойного Ивана Петровича Белкина» — начало нового. Онегинский опыт не был напрасным: от него осталась игра «чужим словом», многоликость повествователя, глубокая ирония стиля. Но, переведенные в прозу, растворенные в простоте и точности повествовательного слога, эти качества давали художественной речи совершенно новый облик. Еще в 1822 г. Пушкин писал: «Вопрос, чья проза лучшая в нашей литературе? — Ответ: Карамзина». Новый период русской прозы должен был «свести счеты» с предшествующим: Пушкин собрал в «Повестях Белкина» как бы сюжетную квинтэссенцию прозы карамзинского периода и, пересказав ее средствами своего нового слога, отделил психологическую правду от литературной условности. Он дал образец того, как серьезно и точно литература может говорить о жизни и иронически — литературно повествовать о литературе.

Наиболее полным выражением реализма болдинского периода явились так называемые «маленькие трагедии». В этом отношении они подводят итог всему творческому развитию поэта с момента разрыва его с романтизмом. Стремление к исторической, национальной и культурной конкретности образов, представление о связи характера человека со средой и эпохой позволили ему достигнуть психологической верности характеров. На это указывал еще Достоевский в речи о Пушкине, говоря, что, «обращаясь к чужим народностям, европейские поэты чаще всего перевоплощали их в свою же национальность и понимали по — своему. Даже у Шекспира его итальянцы, например, почти сплошь те же англичане. Пушкин лишь один из всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность». Достоевский видел в этом проявление «всемирной отзывчивости»; современники, а за ними и ряд исследователей говорили о «протеизме» таланта Пушкина. Г. А. Гуковский увидал в этом черту пушкинского реализма, основанного, по его мнению, на детерминировании характеров окружающей их средой. Исходя из этой концепции, исследователь вскрыл в «маленьких трагедиях» исторические конфликты между характерами людей различных эпох (рыцарский и денежный век в «Скупом рыцаре», классицизм и романтизм в «Моцарте и Сальери», Ренессанс и средние века в «Каменном госте» и Ренессанс и пуританизм в «Пире во время чумы»). Хотя подобная интерпретация наиболее глубока из всего сказанного до сих пор об этих пьесах и во многом справедлива, она невольно заставляет считать, что всю моральную ответственность за творимое зло Пушкин переносит на среду, освобождая отдельную личность, как несвободную в своих поступках, от нравственной ответственности: «Барон и Сальери… не осуждены и не прославлены, но сформировавшие их исторические системы Пушкин осуждает» (Г. А. Гуковский). Между тем гуманистический дух пушкинского историзма покоился на иных основаниях. Один «ужасный век» сменяется другим, но человек может или застыть в своем веке, полностью раствориться в среде, утратив и свободу суждений и действий, и моральную ответственность за поступки, или же встать выше «железного века», прославить, вопреки ему, свободу и быть свободным. Свобода — закон жизни, растворение в любой безличности и несвободе — окаменение и смерть.

Столкновение любых форм окостенения (от камней памятника Командора до догматизма Сальери) с жизнью несет смерть, но вызов, отчаянный и безнадежный, который жизнь бросает чуме, могильным монументам, мертвящей зависти, всегда поэтичен. Зависимость от внешней среды — это лишь обязательный низший уровень человеческой личности, борьба со средой за духовную свободу и отказ принимать ее бесчеловечность за норму — удел высокой личности. Поэтому, например, ограничение характера пушкинского Моцарта историческими рамками романтизма выглядит натяжкой. Но если ядро цикла («Моцарт и Сальери» и «Каменный гость») дает столкновение жизни, бьющей через край, с жизнью окаменевшей и превратившейся в смерть, то обрамление построено несколько иначе. В «Скупом рыцаре» и Барон и Альбер — люди определенных эпох, Барон не лишен адского величия, Альбер — рыцарских добродетелей, но оба они растворены каждый в своей эпохе и оба жестоки, как их среда («ужасный век, ужасные сердца»). В «Пире во время чумы» и Председатель, и Священник — оба в трагическом положении: они оба враги и жертвы чумы и оба выше автоматического следования обстоятельствам. Председатель борется с чумой погружением в безудержную свободу, а Священник — призывом к нравственной ответственности. Но свобода и ответственность — две нераздельные стороны единого, и «Пир во время чумы» — единственная из пьес цикла, где борьба враждующих героев заканчивается не гибелью одного из них, а нравственным их примирением.

Итак, зависимость от среды — лишь одна сторона бытия пушкинских героев. Другая — это стремление «подняться над жизнью позорной» (Пастернак). Свойственная лучшим из героев Пушкина, эта черта в высшей мере присуща и самому поэту. Особенно это проявилось в 1830‑е годы, когда и жизнь, и творчество Пушкина вступили в новый — последний — этап и когда трагическая борьба за независимость сделалась столь важной в жизни поэта, а все более глубокое понимание свободы — главным направлением его размышлений.

Общественная обстановка 1830‑х годов характеризовалась растущим напряжением. Победа общеевропейской реакции, начавшаяся разгромом испанской революции 1820 г. и завершившаяся пушечными залпами на Сенатской площади, оказалась недолговечной. В 1830 г. Европа вступила в новую фазу революций, под ударами которых порядок, установленный Венским конгрессом, разлетелся в прах. Одновременно по России прокатилась волна народных беспорядков, напомнивших о том, какой непрочной и зыбкой была почва крепостничества. В этих условиях исторические размышления Пушкина приобретали особенно напряженный характер. Стремясь разглядеть в прошлом те исторические силы, которым предстоит сыграть решающую роль в будущем, Пушкин видел три таинственных образа, загадочное поведение которых могло определить грядущую судьбу России: самодержавную власть, высшие возможности которой казались воплощенными в Петре, просвещенное дворянство, размышляя о котором надо было решить, исчерпало ли оно свои исторические возможности на Сенатской площади или способно заполнить еще одну страницу в истории России, и народ, образ которого все больше принимал черты Пугачева. Так завязался узел основных тем творчества 1830‑х годов.

Самодержавная власть в ее высших возможностях мыслилась Пушкиным как сила реформаторская и европеизирующая, но деспотическая. Готовность ее беспощадно ломать сложившиеся формы жизни придавала ей в глазах Пушкина черты, роднящие ее с революционностью. Сказав великому князю Михаилу Павловичу: «Все Романовы революционеры и уравнители», Пушкин выразил свое глубокое убеждение. Сила эта творческая и разрушительная одновременно, в зависимости от того, куда она направлена. Воплощая разумную волю, она одновременно представляет собой и бесконтрольное насилие. Размышления о конструктивной роли этой силы в грядущей истории России связывались с надеждами на то, что удастся «поднять» реальных носителей самодержавия до идеального эталона Петра Великого. Это та мерка, которой измеряются достоинства и недостатки власти.

Однако этот «эталон» демонстрировал неустранимые нравственные пороки даже лучших образцов деспотической государственности. Если одни указы Петра «суть плоды ума обширного», то другие «нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом» (курс. Пушкина). Таким образом, если определенные пороки правящей власти коренятся в ее неспособности возвыситься до своего идеала, то другие присущи этому идеалу как таковому. Основной состоит в том, что, лишенная поддержки народа, самодержавная власть висит в пустоте и вынуждена укреплять себя чиновниками — иностранцами, аппаратом доносчиков, тайной канцелярией. Преступление коренится в самой ее природе, и поэтому она фатально чужда этическому чувству народа. Хотя в царствование Бориса Годунова «правительство впереди народа», Годунов для последнего «царь Ирод»; «народ почитал Петра антихристом». Отсюда сочетание воли и бессилия, безграничной власти и порой ничтожных результатов.

Дворянство в целом, и особенно лучшая часть его — образованное дворянство, воспринималось Пушкиным прежде всего как сила, противостоящая самодержавию. Многовековое противостояние власти выработало в нем чувство человеческого достоинства, а непрерывное разорение сблизило с народом. Таким образом, в России возник класс людей, образованием сближенных с Европой, традицией — с русской деревней, материальным положением — с «третьим сословием» и унаследовавших от предков вековое сопротивление власти и чувство собственного достоинства. Эта среда закономерно порождает бунтарские настроения, в частности декабризм. Родовое дворянство противостоит, по мнению Пушкина, русской аристократии, которая вся составлена по прихоти деспотизма из безродных выскочек и вместе с бюрократией представляет собой опору власти. В черновой заметке он писал: «Освобождение Европы придет из России, т. к. только здесь абсолютно не существует аристократических предрассудков». Ср. запись в дневнике 1834 г.: «…что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью против аристокрации… Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто был на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько ж их будет при новом возмущении? Не знаю, а кажется, много».

Уже в одной из заключительных сцен «Бориса Годунова» Пушкин показал народный бунт. Народные волнения 1830 г. поставили тему восстания в повестку дня. Она впервые появляется в «Истории села Горюхина» и уже не сходит со страниц пушкинских произведений.

В целом получается парадоксальная картина: «Петр I — Робеспьер и Наполеон в одном лице (воплощенная революция)», дворянство — «страшная стихия мятежей», народ — бунтарь. А между тем силы эти или враждебны друг другу, или идут различными путями, к разным целям. Именно соотношение действующих в России социальных сил становится объектом изучения Пушкина и как художника, и во все возрастающей степени как историка.

В начале 1830‑х годов Пушкин склонен был считать старинное дворянство, уже утратившее свои сословные привилегии и имущество, естественным союзником народа. Так родился замысел «Дубровского». Переворот 1762 г., с которого Пушкин ведет отсчет окончательного падения старинного дворянства («Попали в честь тогда Орловы, // А дед мой в крепость…»), — время разорения и отставки отца Дубровского (как позже и отца Гринева), в то время как «Троекуров, родственник княгини Дашковой, пошел в гору». Пути расходятся: Троекуров, опираясь на власть чиновников, становится самодержцем в миниатюре, а сын Дубровского — вождем крестьянского восстания. Однако реальность такого сюжета вызывала у Пушкина сомнения: 6 февраля 1833 г. он дописал XIX главу «Дубровского» (на которой работа остановилась), а 7 февраля обратился за разрешением ознакомиться с архивными документами по делу Пугачева. Необходимо было проверить свои идеи на реальном историческом материале.

31 января 1833 г. Пушкин начал «Капитанскую дочку» (опубл. 1836). Первоначальный замысел развивался в русле сюжета «Дубровского»: в центре сюжета должна была быть судьба дворянина Шванвича, врага Орловых, перешедшего на сторону Пугачева. Однако документальный материал разрушил эту схему. 2 ноября 1833 г. Пушкин окончил «Историю Пугачева». В предназначенных для Николая I «Замечаниях о бунте» Пушкин дал исключительно четкий социологический анализ восстания: «Весь черный народ был за Пугачева… Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства. Пугачев и его сообщники хотели сперва и дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были слишком противуположны». Когда 19 октября 1836 г. Пушкин поставил точку на рукописи «Капитанской дочки», он уже не думал о крестьянском восстании под руководством дворянина. Шванвич был превращен в предателя Швабрина, а центральным персонажем сделался верный долгу и присяге и одновременно гуманный человек «жестокого века», странный приятель вождя крестьянского бунта Гринев.

Изучая движение Пугачева по подлинным документам и собирая в заволжских степях и Приуралье народные толки, Пушкин пришел к новым выводам. Прежде всего он убедился, что, самозванец для дворянско — правительственного лагеря, Пугачев был для народа законной властью. Пушкин записал речи пугачевцев солдатам: «Долго ли вам, дуракам, служить женщине — пора одуматься и служить государю». Д. Пьянова, крестьянина, на свадьбе которого «гулял» Пугачев, Пушкин попросил рассказать о Пугачеве. «Он для тебя Пугачев, отвечал мне сердито старик, а для меня он был великий государь Петр Федорович».

«Противуположность выгод» — непримиримость наиболее глубоких интересов дворянства и крестьян — делает конфликт между ними фатально неразрешимым, ибо каждая сторона отстаивает коренные и со своей точки зрения самые справедливые свои права. Только способность возвыситься над ними может решить противоречие между добротой отдельных участников событий и жестокостью социального конфликта. Добрый капитан Миронов приказывает пытать, чтобы заставить заговорить пленного башкирца, у которого вырезан язык (этот же башкирец позже вешает капитана Миронова), а казаки, подталкивая Гринева в петлю, повторяют «не бось, не бось», «может быть, и вправду желая меня ободрить». Но жестокая логика борьбы может отступать перед душевной широтой, гуманностью и поэзией, поскольку исторические закономерности проявляются через людей, а людям свойственна спасительная непоследовательность. Когда Белобородов обвиняет Гринева в шпионаже в пользу «оренбургских командиров» и предлагает прибегнуть к пытке, Гринев не может не признать, что логика его «показалась мне довольно убедительною». Но Пугачев руководствуется не только логикой ума, но и «логикой сердца»: «Казнить так казнить, жаловать так жаловать: таков мой обычай». Это та же способность к спасительной непоследовательности, благодаря которой Петр «виноватому вину // Отпуская, веселится», а Дук прощает сурового законника и преступника Анджело («…и Дук его простил»). В конечном счете это приводит к итоговой строке: «И милость к падшим призывал».

Художественный метод, к которому все чаще прибегает Пушкин в 1830‑е годы: рассказ от чужого лица, повествовательная манера и образ мыслей которого не равны авторским, хотя и растворены в стихии авторской речи, — позволял автору избегнуть дидактизма. Чехов писал Суворину: «Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но… все вопросы поставлены в них правильно». Это подлинно пушкинский подход.

Эволюция, параллельная движению от «Дубровского» к «Капитанской дочке», привела Пушкина от замысла поэмы о Езерском, петербургском потомке старинного рода, к «Медному всаднику» (1833; опубл. посмертно — 1837).

Идейно — философские и художественные искания Пушкина 1830‑х годов вылились в систему образов, повторяющихся и устойчивых в своей сути и одновременно подвижных и вариативных. Речь идет не об однолинейных аллегориях, а о гибких, многозначных образах символического характера, смысл которых варьируется от сочетаний и переакцентировок. Чехов писал, что то, что в сфере искусства «нет вопросов, а всплошную одни только ответы, может утверждать только тот, кто никогда не писал и не имел дела с образами». Пушкинский реализм 1830‑х годов сочетает, с одной стороны, постановку наиболее глубоких вопросов, а с другой — показ возможности неоднозначных ответов на них. Произведение его заключает не ответ, а поиски ответов, многообразие которых отражает неисчерпаемое многообразие жизни. Созданная им в этот период система образов представляла собой гибкий инструмент художественного поиска, поскольку была суггестивна, давая возможность ставить вопросы в самом обобщенном плане, и одновременно высказана на языке образов, позволявших широкое варьирование логических интерпретаций.

Сквозь все произведения Пушкина этих лет проходят, во — первых, разнообразные образы бушующих стихий: метели («Бесы», «Метель», «Капитанская дочка»), пожара («Дубровский»), наводнения («Медный всадник»), чумной эпидемии («Пир во время чумы»), извержения вулкана («Везувий зев открыл…» — одно из стихотворений 1834 г.); во — вторых, группа образов, связанных со статуями, столпами, памятниками, «кумирами»; в-третьих, образы человека, людей, живых существ, жертв или борцов — «народ, гонимый страхом» или гордо протестующий человек.

Первым компонентом образной структуры могло быть все, что в сознании поэта в какой — то момент могло ассоциироваться со стихийным катастрофическим взрывом. Второй — отличается от него различительным признаком «рукотворности», принадлежности к миру цивилизации в антитезе «сознательное — бессознательное». Третий противостоит первому как личное безличному и второму как человеческое над- или бесчеловечному. Остальные признаки могут разными способами перераспределяться в зависимости от конкретной исторической и сюжетной интерпретации целостной системы.

Истолкование каждой из образных групп зависит от формулы отношения ее с другими двумя. Первой приписываются признаки стихийного движения, размаха, неукротимости, силы и одновременно разрушительности, иррациональности и неуправляемости; второй — воли, разума, рациональности, созидательности и вместе с тем жестокой неуклонности, «каменности». Образ «кумира», памятника неизменно вызывает представление о направленной, цивилизаторской («культурной», а не стихийной) силе, рукотворной и имеющей человекоподобный облик, но внутренне мертвой. Человекоподобие статуи лишь подчеркивает ее отличие от живого, трепетного человеческого существа. В антитезе третьей группе первые две обнаруживают величие (каждая в своем роде) и бесчеловечность.

Они таят для человека смертельную угрозу. Бессмысленная гибель от разбушевавшейся стихии или смерть, обусловленная каким — то бесчеловечным замыслом сверхчеловеческой воли, — разница для жертвы невелика. Но человек в этом конфликте может выступать не только жертвой, но и героем, возвышаясь до величия тех сил, которые ему противостоят.

Возможность автора встать на точку зрения любой из этих сил, соответственно изменяя конкретную смысловую ее интерпретацию, демонстрируется тем, что каждая из них для Пушкина не лишена своей поэзии. Ему понятна и поэтичность разбушевавшейся стихии: «Есть упоение в бою, // И бездны мрачной на краю, // И в разъяренном океане, // Средь грозных волн и бурной тьмы, // И в аравийском урагане, // И в дуновении Чумы». Даже чума предстает хранительницей грозной поэзии! Особой, но бесспорной поэзией овеян и дух Разума, и бесчеловечной Воли не только в своей зиждительной силе (начало «Медного всадника»), но и в губительной непреклонности («Ужасен он в окрестной мгле! // Какая дума на челе! // Какая сила в нем сокрыта!»). Даже физическая мощь и пространственная протяженность имеют свою поэзию. Поэзия третьей группы образов дает широкую гамму оттенков от идеала частной жизни частного человека до гордой независимости и величия личности. Этой поэзией напоен так называемый «каменноостровский цикл» — заключительный цикл пушкинской лирики, не случайно увенчанный «Памятником» — торжеством творческой личности, вознесшейся «главою непокорной» выше памятника из камня и металла.

Образы стихии могут ассоциироваться и с природно — космическими силами, и со взрывами народного гнева, и с иррациональными силами в жизни и истории («Пиковая дама», «Золотой петушок»). Статуя — камень, бронза — прежде всего «кумир», земной бог, воплощение власти, но она же, сливаясь с образом Города, может концентрировать в себе идеи цивилизации, прогресса, даже исторического Гения. Бегущий народ ассоциируется с понятием жертвы и беззащитности. Но здесь же — все, что отмечено «самостояньем человека» и «наукой первой» — «чтить самого себя».

Испытание на человечность является в конечном счете решающим для оценки участников конфликта. Здесь обнаруживается разница между безусловной бесчеловечностью природных или потусторонних стихий и потенциальной человечностью стихии народного мятежа (Архип, Пугачев). Исторические и государственные начала второй группы могут также реализовываться в бесчеловечной абстрактной разумности и в человечности человеческой непоследовательности («Пир Петра Великого»). Наконец, и образы третьей группы не всегда реализуют семантику униженности и обреченности. Они могут, противостоя абстрактной Воле, возвыситься до бунта (Евгений) или, не признавая иррациональной разрушительности стихий, героически противопоставить ей волю и творческую энергию Человека (Вальсингам) и бескомпромиссность нравственной стойкости (Священник).

Картина усложняется наличием образов, входящих в несколько основных образных полей. Таковы образы Дома и Кладбища. Дом — сфера жизни, естественное пространство Личности. Но он может двоиться в образах «домишки ветхого» и дворца. Оклеенная золотыми обоями изба Пугачева парадоксально соединяет эти два его облика. «Кладбище родовое» — «животворящая святыня», естественно связанная с Домом, и место, где уродливо сконцентрированы жалкие статуи — «дешевого резца нелепые затеи». Пугачев в «Капитанской дочке» и Петр в «Пире Петра Великого» неожиданно демонстрируют спасительное проникновение человечности в чуждые ей образные группы.

Создаваемые в этом смысловом поле сюжеты состоят в нарушении стабильного соотношения образов: стихия вырывается из плена, статуи приходят в движение, униженный вступает в борьбу, неподвижное начинает двигаться, движущееся каменеет. Однако если движение входит в сущность и стихии и человека и воспринимается как возврат их к естественному состоянию, то противоестественное движение камня и металла (пассивное: «кумиры падают» — или активное в «Каменном госте», «Медном всаднике» или «Золотом петушке») производит зловещее впечатление. Это связано с тем, что за всеми столкновениями и сюжетными конфликтами этих образов для Пушкина 1830‑х годов стоит еще более глубокое философское противопоставление Жизни и Смерти. Все динамическое, меняющееся, способное «мыслить и страдать», принадлежит Жизни, все неподвижное, застывшее — Смерти. И человеческая и космическая жизнь — постоянное рождение, оживление, одухотворение или окаменение, застывание, механическое мертвое движение, безумное повторение одного и того же цикла.

Творческий мир Пушкина един в своем удивительном разнообразии. При всем богатстве тем и жанров (в последнем отношении творчество Пушкина энциклопедично — охватывает все жанры современной ему литературы) центральным стержнем его всегда остается лирика. И если в последние периоды уделяемое ей относительное количество строк сокращается, то тем заметнее повышается ее идейно — философская значимость. Так, несколько стихотворений «каменноостровского цикла» по праву считаются вершиной и поэтическим завещанием Пушкина.

Переход Пушкина к реализму отразился в лирике, как и в других жанрах. Романтизм создал общий для всей европейской поэзии канонический образ лирического повествователя. Противоречие между устойчивостью этого образа и причудливым варьированием его интерпретаций в связи с личностью, судьбой и темпераментом того или иного поэта создавало многочисленные контрастные художественные возможности. Новый этап пушкинской лирики начинается с расширения национально — культурных обликов повествователя: интерес к поэзии и фольклору разных народов и эпох приводит к практически безграничному расширению точек зрения лирики, что еще современники определили как «протеизм» Пушкина. Такое построение лирического образа, смыкаясь с идейными поисками в области историзма и народности, получало в лирике и специфический смысл. Лирика разрабатывает те же проблемы, что и остальное творчество поэта, но разрабатывает их в особых формах. Лирическая поэзия, с одной стороны, предельно конкретна, биографична, связана со случайностями изменчивых жизненных обстоятельств, а с другой — предельно обобщена, философична, просматривает сквозь пестроту событий, вызывавших то или иное стихотворение, самую глубину жизни.

В основе всей зрелой лирики Пушкина лежит конфликт жизни и смерти, тайна смысла бытия. Этот взгляд, брошенный в глубину, не снимает остроты злободневных переживаний, не уменьшает их масштабов, а придает им смысл («смысла я в тебе ищу» становится как бы эпиграфом пушкинского отношения к жизни).

Жизнь, в сознании Пушкина, имеет своими признаками разнообразие, полноту, движение, веселье; смерть — однообразие, ущербность, неподвижность, скуку. Жизнь стремится расшириться, заполняя все новые и новые пространства, смерть — схватить и унести к себе, замкнуть, спрятать: «Смерть… Свою добычу захватила» («Какая ночь! Мороз трескучий…»). В «Послании к Дельвигу» череп выносят из склепа, и поэт советует превратить его «в увеселительную чашу» или сделать собеседником поэтических раздумий о тайне жизни: «О жизни мертвых проповедник, // Вином ли полный иль пустой, // Для мудреца, как собеседник, // Он стоит головы живой». В этом контексте этническое, историческое и культурное разнообразие лирических повествователей, непредсказуемость лица, от имени которого заговорит поэт, становятся проявлением полноты и разнообразия жизни. Поэзия и жизнь — как бы два названия одной сущности.

Жизнь в лирике Пушкина всегда причастность, смерть — выделенность. Причастность чувству другого человека, дружбе, любви, включенность в толпу, поэзию, пейзаж, природу, историю, культуру. Смерть — уход в одиночество, вниз, «в холодные подземные жилища» («когда сойду в подвал мой тайный»). Образным выражением причастности в лирике Пушкина будет круг (друзей), пир («содвинем бокалы!») или цепь, связующая поколения, «отеческие гробы» и «младую жизнь». Любовь и радость получают в этом контексте глубокий смысл приобщения к сверхличностной жизни. Это придает стихотворениям «на случай», альбомным мадригалам и другим, казалось бы, «незначительным» мелким стихотворениям глубокий смысл.

Борьба жизни и смерти отражается в образах движения, застывания, в конфликте текучего и неподвижного. Одновременно возникают противоположные образы: мертвого движения («топот бледного коня») и устойчивости жизни («нет, весь я не умру»). Образы эти могут варьироваться в сложных переплетениях смыслов. Так, могила («отеческие гробы», «гробовой вход»), включенная в непрерывность жизненного, исторического круговорота, воспринимается как образ жизни; творческая мысль подвижна и жизненна — «слова, слова, слова» («Из Пиндемонти») государственной бюрократии мертвы. Пушкина привлекают трагические конфликты проникновения смерти в пространство жизни и героические попытки силой любви, творчества, страсти отвоевать у смерти ее жертву («Заклинание», «Как счастлив я, когда могу покинуть…»). Это вызывает интерес к пограничной сфере, где любовь и смерть переплетаются. Давнее для Пушкина отождествление любви и свободы приводит к включению свободы — неволи и всего подчиненного этому образу семантического поля в смысловое пространство жизни — смерти.

Тема жизни и смерти вызывает вне их лежащую, но неразрывно с ними связанную тему бессмертия. Жизнь противостоит бессмертию как включенное во время вневременному, смерть — как небытие бытию. Смерть — отсутствие существования, бессмертие — вечное бытие. Бессмертие, заключающее в себе внутренний конфликт, имеет противоречивые признаки яркости, гениальности личного существования, расцвета личности и связанной с этим «науки первой» — «чтить самого себя» и растворения личного бытия в «равнодушной природе», в бессмертии народной исторической жизни, искусстве и памяти поколений.

Насколько тесно связана лирика с другими жанрами, видно на примере «Памятника». Обилие связей с непосредственными жизненными впечатлениями и глубоко усвоенной литературной традицией организуется уже рассмотренной нами эпической схемой: народ — кумиры — личность. Здесь нерукотворный памятник поэта возносится выше александрийского столпа («кумиры падают» «с шатнувшихся колонн»), а народ и личность выступают как союзники («не зарастет народная тропа», «долго буду… любезен я народу») — ситуация, совпадающая с замыслом «Сцен из рыцарских времен». Но одновременно, на еще более глубоком уровне, просматривается конфликт бессмертия, которым награждается труд гения, вошедший в народную память, и смерти, воплощенной в каменном «кумире».

Здесь выразился основной пафос поэзии Пушкина — устремленность к жизни.

Имя Пушкина рано сделалось известным европейскому читателю: в 1823 г. вышли две антологии русской поэзии К. фон дер Борга (Рига и Дерпт) на немецком языке и Дюпре де Сен — Мора в Париже на французском (в двух типографских вариантах). Обе антологии давали лестные оценки таланту молодого поэта и знакомили читателей с отрывками из «Руслана и Людмилы». Однако прижизненные переводы были немногочисленны и не отличались высоким качеством. На немецкий язык, кроме фон дер Борга, Пушкина переводил А. Вульферт в немецком «Санкт — Петербургском журнале» (1824–1826), опубликовав «Кавказского пленника», отрывок из «Руслана и Людмилы» и «Бахчисарайский фонтан». В 1831 г. К. фон Кнорринг перевел «Бориса Годунова». Наиболее удачными прижизненными переводами на немецкий язык следует считать опыты Каролины Яниш — Павловой.

На французский кроме Дюпре де Сен — Мора Пушкина переводили малодаровитые поэты, в основном служебно связанные с Россией, например Ж. Шопен и Лаво. Переводы их выходили в России и во Франции остались незамеченными. Этого нельзя сказать про переводы пушкинской прозы П. Мериме. Не будучи всегда точными, они вводили Пушкина в мир «высокой» литературы. Хотя, как указано М. П. Алексеевым, первое упоминание имени Пушкина на английском языке относится к 1821 г., количество английских прижизненных переводов было невелико и роль их незначительна.

Мировое признание к Пушкину пришло позднее, когда зарубежные читатели познакомились с рожденной им великой литературой — литературой Тургенева, Л. Толстого, Достоевского, Чехова…

В свое время Достоевский в связи с выходом «Анны Карениной», когда Гончаров сказал ему, что с этим произведением русская литература может показать Европе свое самобытное лицо, отвечал на страницах «Дневника писателя»: «Мы, конечно, могли бы указать Европе прямо на источник, то есть на самого Пушкина, как на самое яркое, твердое и неоспоримое доказательство самостоятельности русского гения».

В этом разгадка все увеличивающегося числа переводов Пушкина на языки мира, растущего интереса к его творчеству.

Баратынский

С. Г. Бочаров

Судьба Евгения Абрамовича Баратынского (1800–1844) в пору полной творческой зрелости, «высших звуков» (30‑е — начало 40‑х годов) — судьба «последнего поэта» пушкинской поэтической эпохи. В 1842 г. Белинский писал, откликаясь на позднюю и заветную книгу поэта «Сумерки», о «ярком, замечательном таланте поэта уже чуждого нам поколения». Для Белинского в 40‑е годы поэзия Баратынского была безнадежно отставшей от быстрого хода времени — как историческим пессимизмом своей философии, так и своей архаической поэтикой.

Но и в раннюю пору ярких успехов «певца Пиров и грусти томной», в 20‑е годы, он также «отставал», по общему мнению, от ведущего литературного движения, означавшегося широко и разноречиво понимаемым термином «романтизм». «Баратынский недавно познакомился с романтиками, а правила французской школы всосал с материнским молоком», — писал Дельвиг Пушкину 10 сентября 1824 г., и это суждение было типичным. «Французская школа» означала рационализм и классицизм, воспринятые из французской литературы предшествовавшего столетия традиции дидактической и эпикурейской поэзии. С. Шевырев, рецензируя первый сборник Баратынского 1827 г., подчеркнул дидактический тон и формальный блеск («желание блистать словами», «щеголеватость выражений»), заключив, что «его можно скорее назвать поэтом выражения, нежели мысли и чувства».

Среди судей и критиков Баратынского на поворотном для него рубеже 20–30‑х годов были, однако, двое, отказавшиеся оценивать его с точки зрения оппозиции классицизма и романтизма и не прилагавшие к нему этих понятий, — Пушкин и Иван Киреевский. Крупная самобытность поэта, не укладывающаяся в критерии направлений и школ, — исходная предпосылка их суждений о Баратынском. «Он шел своею дорогой один и независим» — таково решающее суждение Пушкина, находившего, очевидно, в облике Баратынского нечто близкое своему идеалу поэтической независимости и «тайной свободы». Ни к кому из современников — поэтов не относился Пушкин с таким напряженным вниманием и никого не ставил так высоко: «Время ему занять степень, ему принадлежащую, и стать подле Жуковского и выше певца Пенатов и Тавриды» — Батюшкова. Но в 30‑е годы уже и Пушкин молчит о Баратынском, и, видимо, новое творчество поэта не так близко ему, как Баратынский 20‑х годов. В 20‑е годы Пушкин всегда говорит о нем в тоне высшего признания, как о равном поэте, определяя при этом область его первенства — элегию.

В ранней лирике Баратынского сильны эпикурейские мотивы, за ним закрепляется слава «эротического» поэта и «певца Пиров»; но сразу же к этим общим мотивам примешивается «необщее выражение», вызвавшее поэтическую характеристику Пушкина: «задумчивый проказник». Рядом с любовной элегией («Ропот», 1820; «Разуверение», 1821; «Поцелуй», 1822; «Признание», 1823; «Оправдание», 1824) сразу же выступает у Баратынского прямая лирико — философская медитация («Дельвигу», 1821; «Две доли», «Безнадежность», «Истина», 1823; «Стансы», 1825). Но и в любовную элегию проникает и становится главным началом в ней «раздробительная» (характеристика ума Баратынского Вяземским) рефлексия над таинственными законами изменения чувства, проявившимися в любовной истории; уже в ранних элегиях Баратынского чувство «мыслит и рассуждает», и ум «остуживает» поэзию (И. С. Аксаков), внимание переносится на закономерное и общее в человеческих отношениях. Господствующая тема разрушительного хода времени сказывается в некоторых элегиях необычным расширением временного диапазона, позволяющим уподобить «Признание» «предельно сокращенному аналитическому роману» (Л. Я. Гинзбург), образцом которого был любимый Баратынским «Адольф» Б. Констана. По пушкинской формуле, в этом романе «современный человек изображен довольно верно»; можно по праву перенести эту формулу и на «Признание» Баратынского. В ранних элегиях поэта изначально заложена тенденция к философскому расширению изнутри, реализующаяся затем в зрелом творчестве. Поэтому в 1824 г. Баратынский оказался готов к принятию данной Кюхельбекером критики элегии как формы субъективной и узкой, не вмещающей современного исторического и гражданского содержания.

Как уже отмечалось, в 20‑е годы элегия стала полем эстетической борьбы и поэтических преобразований. Баратынский отозвался с одобрением на выступления Кюхельбекера против условного языка элегии и тогда же сам в послании «Богдановичу» (1824) предал самокритике общие и собственные «задумчивые враки». Тем самым он, однако, отнюдь не переходил на эстетические позиции Кюхельбекера и не сходил с «элегического» пути, но был на этом пути накануне своих откровений в русской поэзии; этот момент и запечатлела самокритика 1824 г.

Замечательную, во многом уже итоговую, характеристику пути Баратынского дал в 1838 г. Н. А. Мельгунов: «Баратынский по преимуществу поэт элегический, но в своем втором периоде возвел личную грусть до общего, философского значения, сделался элегическим поэтом современного человечества». Единство пути поэта и укорененность философской поэзии «второго периода» в ранних элегиях почувствованы здесь точно.

Вышедшие в 1827 г. как итог «первого периода» «Стихотворения Евгения Баратынского» вызвали уже цитированный суровый отзыв С. Шевырева. На несправедливость его и глухоту рецензента к сокровенному существу Баратынского сетовал Пушкин в письме Погодину (19 февраля 1828): «Грех ему не чувствовать Баратынского…» Но претензии Шевырева были голосом уже нового поколения деятелей и поэтов, вышедших из московского кружка любомудров, и новым требованием поэзии, «неразлучной с философией» (Д. В. Веневитинов). В это же время и сам обосновавшийся с 1826 г. в Москве Баратынский уже идет навстречу новому пониманию поэзии. Он воспринимает новые умственные интересы, отразившиеся впервые в письме Пушкину от января 1826 г., где сообщается в первых же словах как новое и важное: «Нам очень нужна философия». Скоро эта философская прививка проявится в том начинающемся повороте к возведению «личной грусти в общее значение», о котором скажет потом Мельгунов и которое обнаруживается в совершенно новых для поэта стихотворениях — «Последняя смерть» (1827) и «Смерть» (1828).

К этому же поворотному времени относится «Сцена из поэмы «Вера и неверие»» (1829), остро поднимающая глубинную, выраженную в заглавии тему. Предвосхищаются вопросы Ивана Карамазова, и с той же аргументацией: богоборческий ропот с силой аргументируется указанием на несовершенный и «смутный» мир, являющий «пир нестройный», «смешенье» зла и добра. Возникает проблема теодицеи, она составит сквозную тему у Баратынского, отливаясь в формулу оправдания Промысла.

Из факта «смешенья» («наружного беспорядка в видимом мире») исходит и эстетическая теория Баратынского, единственный раз им публично изложенная в предисловии к поэме «Наложница» (1831; в повторном издании — 1835— переименована в «Цыганку»). Поэтически роковое «смешенье» переживалось как «хаос нравственный» и порождало сомнение и «мятеж». В предисловии же к «Наложнице» то же «смешенье», «дозволенное Провидением», парадоксально признано фактом нравственным: «Характеры смешанные… одни естественны, одни нравственны: их двойственность и составляет их нравственность». Здесь формируется наряду с лирическим мятежом другая реакция и другая позиция по отношению к нравственному хаосу мира: бестрепетное исследование. Не случайно она формируется в объяснении на поэму, «самый род» которой требует объективно — эпического развертывания противоречивого мира, и прежде всего противоречивых характеров, и постижения логики и нравственной цели такого устройства мира. Но эта позиция нарастает и в лирике, порождая одно из поздних стихотворений, которое называют программным и которое хочется также назвать методологическим, — «Благословен святое возвестивший!» (1839). «Две области: сияния и тьмы // Исследовать равно стремимся мы» — строки эти всегда цитируются как декларация поэта — исследователя. Это так, но важно почувствовать здесь два пафоса, выражающихся такими стилистически разнородными фразеологизмами (как бы из разных языков): «сияния и тьмы» — «исследовать равно». «Научный» метод исследователя вводится в мир мистерии (вспоминается мистериальный мир «Братьев Карамазовых» с их темой двух бездн — «веры и неверия», разом созерцаемых). Сквозь интеллектуальный холод исследовательского объективизма проступает тайным жаром эмоция нравственного подвига такого исследования.

Три поэмы Баратынского («Эда», 1824–1825; «Бал», 1825–1828; «Наложница», 1829–1831) также принадлежат переходной второй половине 20‑х годов. Расширение и укрупнение творчества влекло к большому жанру, каким — «формой времени» — была романтическая поэма. Автор сам называл свои поэмы романтическими («Наложницу» даже «ультраромантической»), ими он выходил на авансцену литературной жизни, от которой болезненно чувствовал себя удаленным. Он при этом хотел «идти новою, собственною дорогой», не подражая «ни Байрону, ни Пушкину», как он объяснялся по поводу «Эды», однако в итоге трех опытов (особенно последнего) мог бы повторить также сказанное по поводу «Эды»: «Я желал быть оригинальным, а оказался только странным!» Итогом этого стал чрезвычайно чувствительный неуспех «Наложницы», которой он придавал самое серьезное значение, и сознательное оставление поприща поэмы.

В «Бале» и «Наложнице» романтическая «поэтика контрастов» сгущена в самом деле до «ультраромантического». В то же время позиция автора не сбалансирована, что делает поэмы «странными», как бы экспериментально — романтическими. Эту раздвоенность в отношении к героине почувствовал Пушкин в «Бале»: «Напрасно поэт берет иногда строгий тон порицания, укоризны, — писал он в наброске статьи об этой поэме, — напрасно он с принужденной холодностью говорит о ее смерти, сатирически описывает нам ее похороны и шуткою кончит поэму свою. Мы чувствуем, что он любит свою бедную страстную героиню». Раздвоенность автора сказывается в непримиренном соединении рискованного «имморализма» (напряженный интерес — влечение к «свободным» характерам и их нравственно — экспериментальному поведению, отношение к ним, которое Пушкин назвал «болезненным соучастием») с резким морализмом, вместе с шокирующим физиологизмом описаний (умершей Нины), сатирой и эпиграммой (похороны ее, концовка поэмы).

Тема двух главных поэм Баратынского — возрождение падшей души. Автор подчеркивал «романтизм» и значительность характера своего Елецкого, отмежевывая его от «прозаического» (на взгляд романтиков 20‑х годов) пушкинского Онегина: «Онегин человек разочарованный, пресыщенный; Елецкий страстный, романтический. Онегин отжил, Елецкий только начинает жить… Онегин неподвижен, Елецкий действует». В виде романтических поэм Баратынский создал своего рода мистерии падения и возрождения, борьбы мрака страстей и света любви в душе человека. Но героизм сюжета в то же время парализован и охлажден предопределенной заранее обреченностью этого порыва к возрождению: карма греха и падения обращает возрождающуюся любовь в возмездие и «казнь», предопределенную заблуждениями «судьбину», над которою не дано возобладать человеку.

В предисловии к поэме автор пользуется теологическими аргументами, ссылаясь на Провидение. Однако господствующая в поэме непросветленная карающая «судьбина» без возможности спасения ближе к судьбе языческой, чем к христианскому Провидению; действующему герою не дано прорвать ее кольца. Отсюда и в эстетической теории автора (в предисловии) с теологическими аргументами парадоксально соединяются положения как бы позитивистские, натуралистические, наводившие исследователей на аналогии с будущими статьями Золя об экспериментальном романе (известна роль фаталистического детерминизма в таком романе): в литературе надо видеть «науку, подобную другим наукам, искать в ней сведений», «истины показаний», а не «положительных нравственных поучений»: «что истинно, то нравственно». Нечто вроде фаталистического оцепенения перед «показаниями» поэмы представляет и позиция ее автора, порождающая известное отчуждение его от героев, что и отражено в этой одновременно романтически — иррациональной, нравственно — суровой и натуралистически — холодной эстетике.

Распутье конца 20‑х — начала 30‑х годов сказалось у Баратынского разнообразием замыслов, проб и планов. Как и поэмы (в сущности, тоже пробы, при всем их самостоятельном интересе), все эти опыты направлены на выход из элегического «уединения», на творчество в новых и крупных формах, и все приносят лишь изолированные и малые результаты. Как Пушкина в свое время, его «клонит к прозе», что приносит лишь небольшую повесть «Перстень» (1831), к критике и журнальной полемике. Почти все эти опыты выполнены для журнала И. Киреевского «Европеец», правительственное запрещение которого в начале 1832 г. стало тяжким ударом для Баратынского и отозвалось упадком деятельности и углублением «уединения». Уединенная же умственная жизнь в письмах «другу в поколеньи» — Киреевскому (1829 — середина 30‑х годов) — замечательно интенсивна и показывает стремление к широким теоретическим построениям. В то время когда в России впервые обсуждаются эстетические проблемы романа, Баратынский дает в ряде писем 1831 г. свой набросок теории романа, исходящей из «современных требований». «Все прежние романисты неудовлетворительны для нашего времени» оттого, что были в своих романах либо «спиритуалистами», либо «материалистами». «Одни выражают только физические явления человеческой природы, другие видят только ее духовность. Нужно соединить оба рода в одном. Написать роман эклектический, где бы человек выражался и тем, и другим образом». Речь идет о задаче, как раз в это время решавшейся европейским романом, задаче синтеза двух линий, в значительной мере обособленно развивавшихся в истории романа предшествующих двух столетий — «экстенсивной» и «интенсивной», романа «внешнего» и «внутреннего» действия, авантюрного и психологического.

Сердцевины творческих волнений поэта касается письмо — отклик (лето 1832 г.) на сообщение Киреевского о гражданской поэзии Гюго и Барбье («Ямбы», 1831), рожденной событиями Июльской революции 1830 г. «Для создания новой поэзии именно недоставало новых сердечных убеждений, просвещенного фанатизма; это, как я вижу, явилось в Barbier. Но вряд ли он найдет в нас отзыв. Поэзия веры не для нас… Что для них действительность, то для нас отвлеченность. Поэзия индивидуальная одна для нас естественна. Эгоизм — наше законное божество, ибо мы свергнули старые кумиры и еще не уверовали в новые. Человеку, не находящему ничего вне себя для обожания, должно углубиться в себе. Вот покамест наше назначение».

Итак, «новая поэзия» — а потребность в ней составляет предпосылку этого размышления — должна быть «поэзией веры». Спорили о том, разумеется ли под верой религиозная или же — по контексту судя — общественная, энтузиазм политический. Очевидно, так широко названо одушевление сверхличными идеалами, поскольку противопоставлена поэзии веры поэзия индивидуальная. Последняя же мыслится связанной с исторически промежуточным состоянием «безверия», «разуверения», также, по — видимому, и религиозного, и общественно — политического (после 1825 г.). Но и эта поэзия не дает удовлетворения и наводит на мысль о принципиальном отказе вообще от поэзии. В конце того же 1832 г. Баратынский так мотивирует этот отказ в письме к Вяземскому: «Время поэзии индивидуальной прошло, другой еще не созрело» (т. е., видимо, время «поэзии веры» еще не созрело). Впереди, однако, были «Сумерки».

Поздняя поэзия Баратынского была создана в этом осознанном вакууме и стала исторически крупным его выражением. Отказавшись от эпических проб и большого жанра, поэт «углубляется в себе» и на этом пути, не покидая тесной рамки своей лирической формы — своей самобытной элегии, необычайно ее изнутри содержательно расширяет. Совершается то, что тогда же описано Мельгуновым: возведение личной грусти в общее значение и перерастание в элегию современного человечества. Как это происходит, можно видеть на стихотворении «Болящий дух врачует песнопенье…» (1834), первый же стих которого воспроизводит до неузнаваемости преобразованную ситуацию «Разуверения», «Ропота» и других «эротических» ранних элегий — врачеванье «больной души»: на месте последней теперь, однако, «болящий дух», и врачует его не женщина, а «песнопенье»; таковы герои новой поэзии Баратынского. Конкретная ситуация любовного общения преобразуется в чистую мысль, притом «широкую»: «болящий дух» — категория эпохальная, характеризующая современное человечество, век (ср. «Наш век» Тютчева, 1851). Но душевная конкретность и драматичность скрыто присутствуют в новой духовной ситуации, и чистая мысль не перестает быть поэтической.

Это превращение Баратынского в поэта мысли совершалось в годы, когда требование философской поэзии было теоретически выдвинуто Веневитиновым и его молодыми друзьями — московскими любомудрами. Пушкин сдержанно одобрял опыты «молодых поэтов немецкой школы», однако их игнорировал в своем известном суждении о Баратынском: «Он у нас оригинален — ибо мыслит». Продолжение характеристики говорит о том, что́ для Пушкина, видимо, отличало Баратынского от поэтов — любомудров: «Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по — своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко» (статья Пушкина «Баратынский», 1830). Любомудрам удавалось создать сильные стихи, прямо рожденные философским тезисом («Сон» Шевырева, 1827, — фантазия на темы Шеллинговой натурфилософии). Баратынский же о той же руководящей философии характерно отзывался как о знакомой «чувствам», но «еще не совершенно понятной для ума». «Всякий писатель мыслит, — писал он Киреевскому, — следственно, всякий писатель, даже без собственного сознания — философ. Пусть же в его творениях отразится собственная его философия, а не чужая».

Два стихотворения 1831–1832 гг. выделяются исследователями как наиболее «шеллингианские»: «В дни безграничных увлечений…» и «На смерть Гёте». Их действительно отличают несвойственные Баратынскому программность и философский оптимизм (характерный для русских последователей Шеллинга, мысливших недраматически и исходивших из предпосылки будущего синтеза современных противоречий, по формуле Веневитинова, примирения мысли с миром). Можно, пожалуй, сказать, что это у Баратынского «поэзия веры». Гёте представлен в образах гармонической завершенности и равновесия — равновесия «мысли с миром» («Крылатою мыслью он мир облетел, // В одном беспредельном нашел ей предел»), «утоленного разуменья». Глубокомысленнейшие последние две его строфы, однако, вносят знаменательное осложнение, раздвоение: рассматриваются на равных правах два варианта ответа на вопрос о бессмертии, без конечного решения («И ежели жизнью земною Творец ограничил летучий наш век…» — «И если загробная жизнь нам дана…»), поднимается и проблема теодицеи, здесь гармонически разрешаемая примером Гёте, одно явление которого оправдает Творца, даже если нас «За миром явлений не ждет ничего». Тем не менее агностическое незнание остается последним словом стихотворения.

Так идеальный, программный образ Гёте становится у Баратынского как бы мерой, которою меряется негармонический и смятенный собственный мир в «песнопеньях»:

Где отразилась жизнь моя:

Исполнена тоски глубокой,

Противоречий, слепоты,

И между тем любви высокой,

Любви добра и красоты.

(«Князю Петру Андреевичу Вяземскому», 1834)

В знаменитой четвертой строфе «На смерть Гёте» прославлено пантеистическое единение Гёте с природой и космосом. Но почти одновременно с гимном Гёте и как могучая реплика на него написано стихотворение «К чему невольнику мечтания свободы?». Здесь разрушен пантеистический образ одушевленного космоса — природный миропорядок предстает подчиненным неукоснительной механической закономерности и проникнутым сплошной «неволей» — и природе самым острым образом противостоит человек с его «желанием счастия» и «мечтаниями свободы».

Репликой же на программно — философскую «веру» в гармоническое назначение творчества, «поэтического мира», дарующего жизни «согласье» («В дни безграничных увлечений…», «Болящий дух…»), звучит в позднем «антологическом стихотворении» («Мудрецу», 1840): «Нам, из ничтожества вызванным творчества словом тревожным, // Жизнь для волненья дана: жизнь и волненье одно». Тревожным названо слово высшего творчества, мир тревожен в своей основе.

Высшего выражения «противочувствия» эти достигли в «Сумерках». Эта последняя книга поэта характером отличалась не только от его собраний стихотворений 1827 и 1835 гг.; в русской поэзии вообще она явилась по самому типу новой. Новыми были и степень, и форма лирического единства, сообщавшего книге (вместе с метафорически — выразительным заглавием) «характер замкнутого цикла философских стихотворений, по своему внутреннему единству приближавшегося к философской поэме» (Е. Н. Купреянова). Тем не менее это единство не есть единство философской идеи или программы; ее, как не раз указывали исследователи, из «Сумерек» не извлечь. Напротив, их характеризует «противоречие ответов» (Д. Мирский) в разных стихотворениях, заключенных в продуманную композицию. Драматизация лирического мира поэта составляет структуру «Сумерек». В литературе о Баратынском описаны ее признаки: преобладание «объективных» лирических форм, сюжетных стихотворений — притч, построенных, как правило, на широком историческом сопоставлении современности и глубокой древности, почти полное устранение прямого лирического «я» (заменяемого обобщенными категориями «мы», «человек»), в целом — преобладание косвенных (в разной форме и степени) способов выражения позиции автора. Можно легко увидеть «программу» в стихотворениях «Последний Поэт» и «Приметы». Как программу поэта их и судил Белинский с позиций своей программы социально — исторического прогресса. В значительно большей мере можно считать программным стихотворение «Благословен святое возвестивший!», однако программа эта (нравственное оправдание бесстрашного исследования) противоположна пафосу «Примет». В свою очередь концепции стихотворения «Благословен святое возвестивший!» противоположно настроение стихотворения «Все мысль да мысль!», где это же свойство поэзии (мысль, обнажающая «правду без покрова») предстает с другой, безотрадной для поэта стороны, что не означает тождества точки зрения автора в этом стихотворении и позиции «последнего поэта». Безотрадному знанию противопоставлена поэтическая вера, но с выразительными эпитетами: «Но детски вещаньям природы внимал, // Ловил ее знаменья с верой»; «Исчезнули при свете просвещенья // Поэзии ребяческие сны»; «Воспевает, простодушный, // Он любовь и красоту…» В «Ахилле» же утверждается «живая вера» как единственное спасение для современного человека. Но эта вера не может быть «детской». Баратынский, жаждавший и искавший ее (ср. уже после «Сумерек» созданные в начале 40‑х годов «Молитву», «Когда, дитя и страсти, и сомненья»), когда бы ее обрел, вероятно, мог бы сказать, как впоследствии Достоевский: «…не как мальчик же я верую…» «Противоречие ответов» запечатлевает коллизию сознания современного поэта, и шире — «бойца духовного» — в «борьбе верховной» его эпохи, которой он «обречен» («Ахилл»). Диалог «художника бедного слова» и бестрепетного исследователя («Благословен святое возвестивший!») в этом смысле — наиболее выразительный фокус — противоречие «Сумерек». «Осень» же, представляющая раскрытое сознание современного человека, — их духовный центр.

Поистине о философской поэзии позднего Баратынского можно сказать, что в ней отразилась «собственная его философия, а не чужая». «Сумерки» как «поэма мысли» не есть поэма определенной философской мысли, но скорее, по самобытному слову поэта, «вихревращенье» чувств и дум, «отвечающих на важные вопросы века» (С. Шевырев об «Осени»), — философски незамкнутое, как оно представлено в «Осени»:

Какое же потом в груди твоей

Ни водворится озаренье,

Чем дум и чувств ни разрешится в ней

Последнее вихревращенье…

Пушкинское «оригинален — ибо мыслит» так или иначе было затем повторено о Баратынском всеми. Однако с оригинальностью этой связывалось и представление об известной неполноценности, даже ущербности, его поэзии как поэзии. «Он мыслил стихами, если можно так выразиться, не будучи собственно ни поэтом в смысле художника, ни сухим мыслителем» — это суждение Белинского (1844), в сущности, будет повторено И. С. Аксаковым в его биографии Тютчева (1874). И Аксаков, и Тургенев характерно противополагали Баратынского Тютчеву, которому «элемент мысли» не мешал быть непосредственным, «чистейшим» поэтом. В 1854 г. Тургенев писал о стихах Тютчева, что «они все кажутся написанными на известный случай, как того хотел Гёте», и оттого их мысль «никогда не является читателю нагою и отвлеченною, но всегда сливается с образом, взятым из мира души или природы». Итак, в сравнении с Тютчевым усматривалась определенная поэтическая недостаточность Баратынского. Этот взгляд на поэта был обычным в ближайшем потомстве, на протяжении XIX столетия (приведенные отклики характерно охватывают разные его периоды).

Баратынский редко бывал, как Тютчев, поэтом «на случай», и его «широкие думы» чаще всего лишены действительно тютчевской непосредственной порожденности лирическим моментом или картиной природы; у Баратынского обратная связь природы и мысли: если по ходу текста монументальная, «державинская» картина осени вызывает к размышлению осень человека и человечества, то по существу, конечно, порядок картины и мысли иной, и звучно — красочное описание времени года оказывается — уже в итоге — интеллектуальной метафорой. Так «бледнеет жизнь» в стихе Баратынского, обращаясь в мысль, но последняя в этой исключительной для русской поэзии прошлого века (в том числе и в сравнении с Тютчевым) умозрительной и разреженной атмосфере заживает действенной, драматической, поэтической жизнью. Киреевский после смерти поэта скажет, словно оспаривая не только недооценку современников, но и собственное его аскетическое самоопределение («Все мысль да мысль!..»), о его «музыкальных мыслях», «сердечной мысли».

Значение лирики Баратынского для русской литературы определялось как открытием эпохальных духовных конфликтов, существенно предвещавших проблематику романов Достоевского, так и созданием отвечающего этому духовному содержанию смелого и трудного языка философской поэзии. В этих открытиях Баратынского — поэта заключалась сила замедленного действия, и освоение их русской поэзией шло сложными и подспудными путями, ведшими к преобразованию языка русской лирики на рубеже XIX — начала XX в.

Тютчев

В. В. Кожинов

Творчество Федора Ивановича Тютчева (1803–1873) длительное время было знакомо современникам лишь по журнальным публикациям. С конца 20‑х годов поэт печатался в московских и петербургских журналах и альманахах «Урания», «Северная лира», «Галатея», «Денница» и др.

В 1836 г. появилась самая крупная подборка стихов поэта: в пушкинском «Современнике» было напечатано 24 произведения под общим заголовком «Стихи, присланные из Германии». (При этом имя их автора, обозначенного инициалами Ф. Т., широкому читателю оставалось неизвестным). Первая же книга Тютчева с указанием его имени вышла лишь в 1854 г., когда поэту был уже пятьдесят один год. Но, несмотря на «эпизодический» характер публикаций Тютчева, несмотря на порою длительное молчание, наиболее проницательные современники сумели понять величие тютчевской поэзии.

Некрасов в статье «Русские второстепенные поэты» (1849), сыгравшей исключительную роль в истории восприятия Тютчева, отмечал: «Ф. И. Т[ютчев] написал очень немного; но все написанное им носит на себе печать истинного и прекрасного таланта». «… Мы решительно относим талант г. Ф. Т-ва к русским первостепенным поэтическим талантам».

Тютчев был всего на четыре года моложе Пушкина, но принадлежал уже к другому историческому (и, соответственно, литературному) поколению русских людей, которое обрело зрелость на рубеже 20–30‑х годов. Если пушкинскую генерацию можно в общем и целом назвать поколением декабристов (включая в это понятие прямое участие в эпопее Отечественной войны 1812–1815 гг. или хотя бы непосредственное и глубокое переживание этой эпохи), то Тютчев — представитель поколения, которое вполне уместно обозначить тогдашним понятием «любомудры». С любомудрами в узком смысле — членами одноименного философского кружка — Тютчев сблизился либо еще в Московском университете, где он учился в 1819–1821 гг., либо позднее, в Мюнхене, где он находился в составе русской дипломатической миссии. В Мюнхен, который был в те времена одним из главных центров не только немецкой, но и общеевропейской культуры, приезжали для продолжения своего образования И. В. и П. В. Киреевские, С. П. Шевырев, Н. М. Рожалин, Н. А. Мельгунов, В. П. Титов и др.

Энергия любомудров, вышедших на историческую сцену после трагического поражения предшествующей генерации, как бы всецело ушла в мысль, в чисто духовную работу. 30‑е годы (чисто хронологически к ним относят обычно период с 1826 по 1842 г.) — в сравнении и с 20‑ми и с 40‑ми — представляются «бездейственной» эпохой.

Характер эпохи определил своеобразную суть творчества двух величайших порожденных ею художников — Тютчева и Гоголя. В высшей степени показательно, что в мире Гоголя нет современного объективированного героя (в позитивном смысле этого понятия); однако в этом мире с беспримерной силой и осязаемостью воплощен его всевидящий и исполненный многогранной, даже всесторонней (от мощного духа юмора до столь же мощного трагедийного духа) духовности творец, автор. В последующем развитии русской литературы уже никогда не предстанет столь властный и, можно сказать, столь действенный образ творца. Иначе говоря, действенное начало в 30‑е годы как бы переместилось из объективности художественного мира в творческий субъект.

Точно так же ни с чем не сравнимы размах и мощь лирического образа, созданного Тютчевым, образа, открыто соотнесенного со всей беспредельностью Природы и Истории:

…Связан, съединен от века

Союзом кровного родства

Разумный гений человека

С творящей силой естества…

Скажи заветное он слово —

И миром новым естество

Всегда откликнуться готово

На голос родственный его.

Поэзию Тютчева обычно определяют как «поэзию мысли», «философскую поэзию». Но это вовсе не индивидуальная особенность Тютчева: это характернейшее свойство поэзии 30‑х годов в целом. И дело здесь не только и даже не столько в том, что поэзия эпохи активно стремилась вобрать в себя философское содержание, — самое бытие данного поколения деятелей русской культуры воплощается главным образом в мире мысли. Вполне естественно, что лирический герой поэзии 30‑х годов — и, конечно, поэзии Тютчева — предстает перед нами, по сути дела, как мыслитель.

Это присуще не только поэтам — любомудрам в собственном смысле слова (Д. В. Веневитинов, С. П. Шевырев, А. С. Хомяков и др.), но и тем из поэтов пушкинской плеяды, чье интенсивное творческое развитие продолжалось и после «распада» самой этой плеяды, совершившегося уже на рубеже 20–30‑х годов. Так, в поэзии Баратынского (см. об этом в предыдущей главе) и отчасти Н. М. Языкова мысль становится своего рода творческой доминантой. В высшей степени характерны следующие слова Баратынского (из письма начала 30‑х годов к И. В. Киреевскому): «Русские имеют особенную способность и особенную нужду мыслить». К этому надо сделать одно необходимое уточнение: не вообще русские, а современные русские, т. е. люди 30‑х годов. Лирика Тютчева являет собой с этой точки зрения закономерное порождение целой поэтической эпохи.

Следует оговорить, что существуют «философские стихи» в прямом, буквальном смысле слова, т. е. стихотворные изложения философских идей (такие стихи есть, скажем, у Ломоносова, Радищева, Владимира Соловьева и т. д., если ограничиться только отечественными примерами). Но кардинальное отличие поэзии Тютчева в том, что она представляет собой всецело художественное явление. В тютчевской поэзии суть дела вовсе не в философии, не в системе мыслей, а в самом образе мыслителя. Этот человеческий образ обладает настолько всепроникающей и мощной энергией, что идеи, выраженные в том или ином стихотворении, предстают не как самостоятельное, самодовлеющее содержание, а только как отдельные проявления, как своего рода духовные «жесты» этого образа.

Словом, идеи — это не внутренняя суть тютчевской поэзии, но необходимая и даже основная форма воплощения определенного человеческого образа (вне этой формы лирический герой Тютчева и не мог бы воплотиться), играющая такую же роль, какую в других художественных мирах играют действия, поступки, волеизъявления, переживания (разумеется, в тютчевской поэзии присутствуют в той или иной степени и эти формы воплощения лирического образа).

В литературе о Тютчеве давно показано, что многие «идеи», «мысли», воплощенные в его поэзии, исходят из немецкой философской культуры — прежде всего из шеллингианства. Однако это опять — таки вовсе не индивидуальная особенность Тютчева как поэта или даже хотя бы как человека. Любой истинно культурный русский человек 30‑х годов неизбежно испытал на себе могучее воздействие немецкой философии, которая явилась высшим взлетом мысли всего человечества. Поскольку энергия этого поколения как бы целиком уходила в мысль, люди 30‑х годов в полном смысле слова не могли обойтись без немецкой философской культуры. В 1820 г. близкий к кругу любомудров М. П. Погодин записывал в дневнике: «Был у Тютчева, говорил с ним о просвещении в Германии, о будущем просвещении у нас… У немцев какая всеобъемлемость!»

Немецкая философская культура вошла в плоть и кровь целого поколения; ее понятия и формулы (между прочим, имевшие нередко образный характер) играли в сознании русских людей данной эпохи роль, аналогичную той, какую играли в сознании предшествующих поколений образы античной мифологии и истории (кстати сказать, в 30‑е годы эти образы также были переосмыслены в духе немецкой философии).

Поэзия Тютчева насыщена и образами античной мифологии, и понятиями немецкой философии (при этом первые как бы введены в контекст вторых). И те и другие представляют собой характернейшие и, по сути дела, неизбежные (для тогдашнего времени) формы творческого сознания. Но суть все же заключена в целостном образе мыслителя, а не в конкретных проявлениях его мысли. Можно утверждать, что те или иные идеи немецкой философии явились своего рода реальными источниками, «прототипами» идей (термин М. М. Бахтина, отнесенный им к идеям романов Достоевского), воплощенных в стихотворениях Тютчева, — таковы, например, характерные для шеллингианства идеи ночи, бездны, хаоса и т. п. Но эти идеи фигурируют у Тютчева именно в той мере и, по сути дела, в том же значении, в каком мы говорим о реальных источниках, «прототипах» изображенных в художественных произведениях событий и героев.

Далеко не все стихотворения Тютчева вбирают в себя собственно философские идеи. Вот, к примеру, известное тютчевское стихотворение 1834 г.:

Я лютеран люблю богослуженье,

Обряд их строгий, важный и простой —

Сих голых стен, сей храмины пустой

Понятно мне высокое ученье.

Не видите ль? Собравшися в дорогу,

В последний раз вам вера предстоит:

Еще она не перешла порогу,

Но дом ее уж пуст и гол стоит, —

Еще она не перешла порогу,

Еще за ней не затворилась дверь…

Но час настал, пробил… Молитесь Богу,

В последний раз вы молитесь теперь.

В. В. Гиппиус писал в связи с этим стихотворением о тютчевской «философско — исторической категории веры». Но стихи эти едва ли уместно называть собственно философскими. Представление о лютеранстве, о протестантстве как о прямой дороге к безверию, к полной потере веры было во времена Тютчева «общим местом» в устах тех, кто исповедовал христианство в его традиционных формах. И подлинная суть стихотворения заключена не в этой элементарной мысли, но в целостном переживании лирического героя — переживании духовной драмы людей, стоящих на том пороге, за которым необратимо исчезнет вера, веками являвшая собой незыблемую опору бытия. Это переживание всемирно — исторической духовной драмы воплощено простыми, но могучими в своей осязаемости образными средствами; решающую роль здесь играют, пожалуй, завораживающие повторы строк — то неполные, то полные — через разное количество строк («В последний раз вам вера предстоит» — «В последний раз вы молитесь теперь»; «Еще она не перешла порогу» — и то же самое через строку: «Но дом ее уж пуст…» — «Но час настал, пробил»; «Еще она…» — «Еще за ней…»).

Словом, важна не мысль сама по себе, а захватывающее и полное драматизма напряжение духа. Это относится и к стихам, содержащим очень весомую, способную поражать своей собственной силой идею, — таким, как «Цицерон», «О чем ты воешь, ветр ночной…», «Как океан объемлет шар земной» (все они вошли в опубликованную в «Современнике» подборку «Стихотворения, присланные из Германии»), а также «Весна» (1839), «Колумб» (1854), «Тени сизые смесились» (опубл. посмертно — 1879) и т. д.

Образ человека — мыслителя, воплощенный в поэзии Тютчева, поистине всемогущ; его дух свободно обнимает беспредельность пространства Вселенной и всю глубину времени. При всем этом тютчевское творчество не перестает быть подлинной лирикой — даже глубоко интимной лирикой, обращенной к сокровенной душевной жизни каждого человека. Это прямо и открыто выразилось в одном из ключевых стихотворений поэта — «Весна», завершающемся призывом к каждому, любому человеку (и в том числе, конечно, к самому себе):

Игра и жертва жизни частной!

Приди ж, отвергни чувств обман!

И ринься, бодрый, самовластный,

В сей животворный океан!

Приди, струей его эфирной

Омой страдальческую грудь —

И жизни божеско — всемирной

Хотя на миг причастен будь!

Поэзии Тютчева — точнее, его стихам конца 20–30‑х годов — присуще то, что называют «олимпийством». Его лирический герой в своем духовном порыве действительно шагает «по высям творенья, как бог». Но в тютчевской лирике в то же время почти отсутствует характерный для западноевропейской — и прежде всего немецкой — поэзии эпохи мотив исключительности, избранности поэта. Отдельные тютчевские стихи, где, казалось бы, намечается этот мотив («Не верь, не верь поэту, дева…», 1839; «Ты зрел его в кругу большого света…», 1829–1830; «Живым сочувствием привета…», 1857), на самом деле представляют собой скорее оправдание, защиту свободного, не регламентированного образа жизни поэта, нежели какое — либо утверждение его имманентного «превосходства».

Наиболее убедительным, наглядным выражением поэтической сути является сама внешняя — фонетическая и грамматико — синтаксическая — форма стиха. И чрезвычайно многозначителен тот факт, что стихи Тютчева, воплощающие «философский» пафос, лишь в редких случаях написаны от лица «я». Для этих стихов типично «мы»: «Созвучье полное в природе, — // Лишь в нашей призрачной свободе // Разлад мы с нею сознаем» («Певучесть есть в морских волнах…»). «Природа знать не знает о былом, // Ей чужды наши призрачные годы…» («От жизни той, что бушевала здесь…») и т. п.

Другая, но, в сущности, однозначная с этой форма — обращение к «ты» (или «вы»), которое вместе с подразумеваемым либо даже прямо выступающим «я» образует «мы»: «Ушло, как то уйдет всецело, // Чем ты и дышишь, и живешь» («Как неожиданно и ярко…»). «Молчи, скрывайся и таи // И чувства и мечты свои…» («Silentium!»).

Подчас «ты» открыто переходит в «мы» — скажем, в стихотворении «Из края в край, из града в град…».

Это последовательное «уклонение» от формы «я» выступает иногда даже в любовной лирике Тютчева! («О как убийственно мы любим…», «О как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» — и т. п.). Столь решительный отказ от «я» конечно же не может быть случайным. Дело идет, очевидно, о целенаправленной, но неосознанной творческой воле.

Как бы включая, захватывая каждое читательское «я» в величественную духовную стихию своего творчества, воплощенную в лирическом «мы», Тютчев преследует двойную цель. С одной стороны, он преодолевает свойственную романтизму традицию «избранничества» поэта. Причем особенно замечательно, что содержание тютчевской поэзии отмечено исключительной, предельной высотой и глубиной духа, т. е. как раз теми открытыми романтизмом качествами, которые и претендуют на избранность.

С другой стороны, поэзия Тютчева, воплотившая безграничную мощь и утонченность личностного духа, в то же время есть отрицание индивидуализма в самой его основе. Тютчев не раз открыто высказывал свое неприятие самодовлеющей ценности «человеческого Я», которое доводит «принцип личности… до какого — то болезненного неистовства», «желая зависеть лишь от самого себя, не признавая и не принимая другого закона, кроме собственного изволения, словом… заменяя собою Бога…».

Тютчев в своей поэзии целенаправленно напрягал мощь личности до крайнего предела, но в конечном счете это совершалось и для преодоления индивидуалистической гордыни. Его знаменитые стихи 1851 г. о льдинах, плывущих по весенней реке «во всеобъемлющее море», выносят безусловный приговор индивидуализму: «О, нашей мысли обольщенье, // Ты, человеческое Я…» Здесь опять — таки предстает то лирическое «мы» («О, нашей мысли обольщенье!!..»), которое играет столь весомую роль в поэтической форме тютчевских творений. Данные стихи — это своего рода крайнее, если угодно, даже экстремистское отрицание индивидуализма, которое характерно для тютчевских настроений конца 40‑х — начала 50‑х годов. Такое отрицание обусловлено тем, что поэт стремился всецело преодолеть ростки индивидуализма и в своей собственной душе (ведь «мы все заражены, без исключения…»). «Самого себя он считал во власти того же недуга, который, по его убеждению, гложет современное человечество» (К. В. Пигарев). При этом Тютчев ни в коей мере не предполагал какого — либо принижения или упрощения духовной жизни личности. Он исходил из того, что каждый, любой человек способен причаститься «жизни божеско — всемирной»; все дело только в том, что это причащение не должно оборачиваться идеей избранности и гордыней. Оно есть естественное (хотя сплошь и рядом и подавляемое житейской суетой) достояние каждого человека.

Более чем полувековой творческий путь Тютчева отмечен несомненным единством — от послания А. Н. Муравьеву («Нет веры к вымыслам чудесным…»), написанного в 1821 г., до стихотворения 1871 г. «От жизни той, что бушевала здесь…». Вместе с тем путь этот с очевидностью разделяется на два периода — 20–30‑е и 50–60‑е годы, что особенно ясно оттеняется спадом поэтической деятельности Тютчева в 40‑х годах, когда он создал всего несколько стихотворений.

В это время Тютчев возвратился из заграничной службы в Россию, что было связано с отстранением от дипломатической деятельности. Поэт словно заново начинал жизнь на родине и в течение довольно длительного времени Тютчев почти оставил творчество (в 1840–1847 годах им было написано всего несколько стихотворений). Но в конце 40‑х годов, когда Тютчев окончательно обосновался в Петербурге, начинается новый расцвет и вместе с тем принципиально новый период его творчества.

Поэзия первого периода раскрывается главным образом как утверждение лирического героя во всеобщности природного или, вернее, космического мира. Даже любовная лирика этого времени («1 декабря 1837», «Итальянская villa», «Люблю глаза твои, мой друг…», «Я помню время золотое…» и многие другие) как бы находит свое разрешение, свой катарсис именно в природно — космическом бытии.

Поэзия второго периода есть прежде всего лирическое освоение человеческого мира во всей конкретности русской жизни и природы. И последние решения лирических коллизий теперь перемещаются в людское бытие, что так рельефно выразилось, например, в одном из стихотворений, порожденных трагической «последней» любовью поэта (стихотворения эти, посвященные Е. А. Денисьевой, образуют так называемый «денисьевский цикл»):

Поют деревья, блещут воды,

Любовью воздух растворен,

И мир, цветущий мир природы,

Избытком жизни упоен.

Но и в избытке упоенья

Нет упоения сильней

Одной улыбки умиленья

Измученной души твоей.

Различие творческого сознания «раннего» и «позднего» Тютчева — иногда их даже противопоставляют друг другу как романтическое и реалистическое — ярко обнаруживается, скажем, при сравнении стихотворений «Цицерон» (по всей вероятности, 1830 г.) и «Два голоса» (1850). В первом венцом человеческих стремлений провозглашено проникновенное созерцание «высоких зрелищ» мировых коллизий, роковой игры всеобщих сил; смертное человеческое бытие предстает как своего рода отражение вечного мирового бытия, обретающее нетленную ценность в своей «беседе» с богами.

В стихотворении же «Два голоса» первый Голос беспощадно противопоставляет «олимпийское» и смертное человеческое бытие:

…В горнем Олимпе блаженствуют боги:

Бессмертье их чуждо труда и тревоги;

Тревога и труд лишь для смертных сердец…

Для них нет победы, для них есть конец.

Но второй Голос провозглашает всемирную истину человеческого — смертного — бытия, которой должны завидовать боги:

Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец.

Кто, ратуя, пал, побежденный лишь Роком,

Тот вырвал из рук их победный венец.

Именно такое осознание человеческой победы воплощено в трагедийных стихах Тютчева о смерти возлюбленной из упомянутого «денисьевского цикла»:

О Господи, дай жгучего страданья

И мертвенность души моей рассей:

Ты взял ее, но муку вспоминанья,

Живую муку мне оставь по ней —

По ней, по ней, судьбы не одолевшей,

Но и себя не давшей победить,

По ней, по ней, так до конца умевшей

Страдать, молиться, верить и любить.

(«Есть и в моем страдальческом застое…», 1865)

В другом стихотворении этого цикла есть строки: «Любила ты, и так, как ты, любить — // Нет, никому еще не удавалось!..» («Весь день она лежала в забытьи…», 1864). Их предельная интонационная напряженность, по всей вероятности, «откликнулась» через полвека в «Скифах» Александра Блока: «Да, так любить, как любит наша кровь, // Никто из вас давно не любит…»

Это сопоставление существенно потому, что, казалось бы, чисто личное, интимное стихотворение Тютчева может быть воспринято как вдохновляющий образец для поэмы Блока, стремящейся воплотить всемирно — исторический смысл.

Лирика Тютчева с непревзойденной силой вовлекает личностное сознание во всеобщее, вселенское бытие, сливая в живое единство полярные стихии — утонченную душевную жизнь личности и мощный дух космической мысли, — причем обе эти стихии предстают в тютчевском творчестве в своем предельном развитии. Поистине Тютчев не «удержался» от индивидуализма, но превзошел, перерос его. И в этом коренится высшее мировое значение тютчевской лирики.

Признание этого наступило не сразу и нелегко. Поэзия Тютчева имела сложную литературную судьбу, не менее сложную, чем поэзия Баратынского. Еще при жизни Тютчева его творчество было предельно высоко оценено такими его собратьями, как Некрасов, Фет, Достоевский, Толстой. И все же в «общем» мнении творчество Тютчева вплоть до самого последнего времени представало как явление второго или, по крайней мере, «бокового» ряда, находящееся где — то на периферии основного, стержневого движения русской классической литературы (т. е. линии: Пушкин — Гоголь — Достоевский — Толстой).

Ныне же лирика Тютчева предстала в нашем литературном сознании как прямое и конгениальное продолжение и развитие лирического творчества Пушкина, а с другой стороны, прямо и непосредственно соотносится с эпическим искусством младших современников поэта — Толстого, и в особенности Достоевского; не менее важно начавшееся в самое последнее время осмысление внутреннего родства тютчевской лирики и гоголевского эпоса.

Наконец, именно теперь все яснее осознается тот факт, что наследие Тютчева является одним из наиболее ценных и величественных вкладов отечественной поэзии в поэзию человечества.

Столь затянувшееся признание истинного места тютчевского творчества в русской и мировой литературе обусловлено определенным комплексом причин, о которых здесь невозможно говорить подробно. Но на одно очень простое и в то же время едва ли не главное (или, по крайней мере, исходное) обстоятельство следует обратить внимание. В отличие от Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Тютчев был только и исключительно лирическим поэтом. Все его творческое наследие состоит (не считая юношеских стихов и переводов) из менее чем трехсот лаконичных стихотворений, умещающихся в малоформатном томике. Правда, уже Фет сказал об этом томике: «Вот эта книжка небольшая // Томов премногих тяжелей». Но в «общем» мнении именно эта внешняя «ограниченность» тютчевского наследия сознательно или бессознательно мешала поставить его в один ряд со столь очевидно широкими и многогранными художественными мирами Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого.

Должно было пройти немалое историческое время, прежде чем на весах мировой культуры в той или иной мере «уравнялись» такие явления, как эпос Вергилия и лирика Катулла, «Божественная комедия» Данте и сонеты Петрарки, комическая эпопея Рабле и лирические баллады Вийона и т. п. Так обстоит дело и с наследием Тютчева.

В уже цитированных стихах Афанасия Фета о «книжке» Тютчева очень метко сказано: «Здесь духа мощного господство, // Здесь утонченной жизни цвет». В самом деле: тютчевская поэзия в органическом единстве воплощает, казалось бы, несоединимые стихи — мощный дух, сближающий поэта с «олимпийцем» Гёте, и предельно утонченную жизнь души, в воссоздании которой Тютчев не имеет себе равных в предшествующей и современной ему поэзии. Это поистине чудесное слияние мощи и утонченности лирического голоса определяет ни с чем не сравнимый характер тютчевского творчества, его уникальное звучание в русской, да и, пожалуй, мировой поэзии.

Проза и драматургия второй половины 20‑х и 30‑х годов

Ю. В. Манн

Во второй половине 20‑х годов заметно возрастает популярность прозаических жанров — явление, которое воспринималось современниками чуть ли не как окончательное вытеснение стихов прозой. В 1836 г. Белинский в статье «Ничто о ничем…» констатировал: «Пора стихов миновала в нашей литературе; наступила пора смиренной прозы». Слова эти прозвучали, конечно, излишне категорично, что объяснялось и недооценкой многих поэтических явлений (лирика Пушкина 30‑х годов, Баратынский, Тютчев, философская поэзия бывших любомудров и т. д.), и незнанием полного объема русской поэзии. Тем не менее вывод об эффективном развитии прозаических жанров, о том, что проза — знамение времени, был справедлив.

Обычно переход к прозе отождествляется историками русской литературы с переходом к реализму, и это действительно так, если принимать в расчет логику художественного развития. Но логическое развитие не во всем совпадает с действительной полнотой живого процесса и многообразием его форм. Особенность прозы 20–30‑х годов — в ее недвусмысленной романтической направленности, в том, что движение к реализму осуществлялось через развитие и углубление романтических моментов.

Говоря более конкретно, выработанное и открытое в других жанрах (прежде всего в лирической и лиро — эпической поэзии, в поэмах байроновского и пушкинского типа) проза переносила на новый материал. При этом некие романтические универсалии (какие — мы поясним позже) вступали в конфликт с новооткрытыми сферами жизни, и это взаимодействие имело далеко идущие последствия.

Вспомним, как обстояло дело раньше. В лирике романтическая коллизия развертывалась во внебытовой, интимной сфере; в поэме — в экзотической колоритной сфере естественной национальной жизни (Кавказ, Крым, Бессарабия, Финляндия, стан волжских разбойников и т. д.) или в столь же экзотической колоритной сфере стилизованной истории (Украина периода русско — шведской войны; восстание уральских казаков и т. п.). Удаленность, окраинность, дистанция «предела» («Так муза, легкий друг мечты, к пределам Азии летала…» — Пушкин, «Кавказский пленник»), «предела» территориального или исторического, являлись непременным условием возникновения романтического мира. Впрочем, романтическая же поэма — в двух по крайней мере случаях — принялась за «одомашнивание», осовременивание, иначе говоря, изменение материала — «Чернец» Козлова с центральным персонажем — крестьянином и «светские» поэмы Баратынского «Бал» и «Наложница»; последние уже близки к «светским повестям».

Проза решительно продолжила эти усилия. В прозе романтизм завоевывал себе новые «сферы влияния», новые жизненные пласты, как бы испытывая и удостоверяя свою универсальную действенность. В прозе тематический диапазон, новизна предмета изображения и его современность, знакомость, будничность — это факторы эстетические. Знаменательно, что широкая классификация русской прозы (повести и рассказа) по тематическому признаку начинается именно с конца 20‑х годов, с периода романтизма: светская повесть, повесть о художнике, чиновничья повесть, народная повесть и т. д. Исподволь складывалось и понятие «светская повесть» — то как тематический корректив («картина из светской жизни» — подзаголовок к «Елладию» Одоевского, 1824), то как указание на манеру, вкус («кажется… в светском вкусе», — писал Марлинский о своей повести «Испытание», 1830). Белинский, правда, в известном споре с С. П. Шевыревым в 1836 г. название «светская повесть» решительно отверг, но лишь потому, что опасался сужения литературы — этого общенародного, общенационального дела — до светской тематики, светской «эстетики», наконец, до одной светской избранной элитарной читательской аудитории. Но это не мешало ему видеть все значение светского материала для развития русской литературы — значение, вытекавшее из некоторых особенностей отечественной истории.

Свет — легкомысленный, пустой («и даже глупости смешной в тебе не встретишь, свет пустой» — Пушкин), лицемерный, завистливый, тщеславный, развратный и т. д. Но в то же время в дворянстве и в его верхушке — «свете» — в определенный период — «почти исключительно выразился прогресс русского общества» (Белинский). Пороки света порождены цивилизацией, но и достоинства его вытекают из того же источника. «Разнообразие страстей, тонкие до бесконечности оттенки чувств, бесчисленно многосложные отношения людей, общественные и частные — вот где богатая почва для цветов поэзии…» Это сказано, правда, Белинским по поводу «Евгения Онегина». В романтической прозе внутрисветские отношения людей резче, определеннее, «грубее», поскольку они подчинены антитезе центрального персонажа и окружения, фона, в данном случае — светского. Это еще не внутрисветские «многосложные отношения», но противостояние одного или нескольких избранных людей косной массе. «Поставил ли ты его в контраст со светом, чтобы в резком злословии показать его резкие черты?» — с укором спрашивал Бестужев творца Онегина.

Сам А. А. Бестужев — Марлинский (1797–1837) как автор светских повестей поступал именно так: он ставил, скажем, Правина (во «Фрегате „Надежде“», 1833) или Стрелинского (в «Испытании») в «контраст со светом», проводил между ними резкую черту. Если романтические герои и порочны, то на свой лад: они не делят предрассудков и увлечения толпы; «холодность» (в которой был уличен Онегин) уступала место горячности и страстности, доводящей до конфликта со средой, порою до преступления и окончательного разрыва. Не было недостатка и в «резком злословии»: не только повествователь, но и сами герои сыплют эпиграммами, источают инвективы против света. «Ах, как мне надоели эти попугаи, с белыми и черными хохлами на шляпах… Они, кажется, покупают свои фразы вместе с перчатками…» — говорит княжна Вера во «Фрегате „Надежде“», передавая свои впечатления о великосветском маскараде.

И все же в повести «Фрегат „Надежда“» Марлинский заверял: «О, поверьте мне: светская жизнь имеет свою поэзию…» Заверение не ироническое: просто в слово «поэзия» вкладывается многообразный смысл. Ведь такие, как Правин, — тоже питомцы света — это поэзия отпадения и противостояния. Но поэзия света — это и «поэзия порока», в которой блеск и красота, женская красота в первую очередь, таят в себе подернутое дымкой порочности, но, увы, неотразимое очарование. Наконец, это и поэзия зла: разбуженные светским соперничеством, воспитанные цивилизацией гибельные страсти достигают такой сосредоточенности и постоянства, что превращаются почти в надличную инфернальную силу. Поэзию зла остро чувствовал В. Ф. Одоевский (1803–1869), создавший образ княжны Мими, героини одноименной повести (1834). Вдохновительница светских интриг, неумолимая в своей ненависти, неистощимая в искусстве преследования очередной жертвы, княжна Мими оказывается полномочным представителем того «безымянного общества», которое «держит в руках и авторов, и музыкантов, и красавиц, и гениев, и героев», которое «ничего не боится — ни законов, ни правды, ни совести». Словом, перед нами почти демоническая персонификация зла, его высшая — или одна из высших — инстанция.

Бывают описания, сквозные образы, особенно показательные для литературной эпохи. Для 20–30‑х годов, прежде всего для светской повести, таким образом является бал. Образ этот имел свое прошлое и будущее: традиции его уходили в глубь мирового искусства, а развитие не оборвалось в 20‑е или 30‑е годы прошлого века. Но мы упоминаем этот образ, так как своей глубиной он обнажил различные пласты смысла, отличающие интересующую нас эпоху.

Бальзак, видевший в бале «отражение всего общества» («Супружеское согласие»), свет в миниатюре, с вдохновением поэта воспевал обаяние бальной стихии, с хладнокровием естествоиспытателя разлагал ее на составные части. «Атмосфера была накалена вином, наслаждениями и речами. Опьянение, любовь, бред, самозабвение были в сердцах и на лицах» — таков бал в «Шагреневой коже», где круговорот и смешение тел, вещей и предметов вызывают к жизни новые, еще небывалые существа, где таинственная пелена скрадывает обыденное и земное, где оживают сновидения, грезы; где над всеми, казалось, властвует неумолимая сверхъестественная сила…

Бал — образ глубокого, переливающегося смысла и у Марлинского, и у Одоевского, и у Н. А. Полевого (1796–1846), и у многих русских беллетристов 20–30‑х годов. Бал — образ механического мельтешения, пустой формы, вылощенного этикета («выученная любезность дочерей, самоуверенное пустословие щеголей во фраках и мундирах…» — Марлинский, «Испытание»). Формальность и этикетность бала превращает его в символ архаичного и отжившего (бал — «английский сад»: «мы можем найти здесь не одну живописную развалину, не один обломок китайской стены…» — Марлинский, «Фрегат „Надежда“»). Но в то же время бал — и арена, почти знак острого соперничества, игры честолюбий и корыстных страстей под покровами приличия и любезности («под веселый напев контраданса свиваются и развиваются тысячи интриг и сетей…» — Одоевский, «Насмешка мертвеца»). Бал — холодная леденящая стихия, здесь «стынет грудь, мерзнет ум»; но здесь же «аккорд Моцарта и Бетховена и даже Россини проговорили утонченным чувствам яснее ваших нравоучений». Таков диапазон образа, чья фантастичность легко переходит в фантастику, а неистовство и эксцентрика движений граничат с безжизненностью: так возникает (разумеется, тоже имеющий вековые традиции) символ пляски смерти: «Если сквозь колеблющийся туман всмотреться в толпу, то иногда кажется, что пляшут не люди… В быстром движении с них слетает одежда, волосы, тело… и пляшут скелеты, постукивая друг о друга костями…» (В. Ф. Одоевский, «Бал»).

Обращаясь к другим жизненным сферам — чиновничьей, купеческой, народной, романтическая повесть сохраняет экстраординарность центрального персонажа, чей внутренний мир исполнен таинственных грез и высоких помыслов.

Конфликт с окружением неизбежен при такой конституции героя, ибо «юный Гений, которому сама благая мать — природа внушила великие вопросы, плод вековых трудов и опытов», принужден влачить «унылую жизнь среди всевозможных препятствий». Это сказано о главном персонаже повести М. П. Погодина «Черная немочь» (1829) — купеческом сыне Гавриле. Но подобные слова можно было бы отнести и к петербургскому чиновнику Антиоху (Н. А. Полевой, «Блаженство безумия», 1833), и к крепостному музыканту С. (Н. Ф. Павлов, «Именины», 1835), и к длинной галерее живописцев, поэтов, композиторов — героев так называемых повестей о художниках (Полевой, «Живописец», 1833; Одоевский, «Последний квартет Бетховена», 1830 и др.). Тернистый путь «гениальной натуры», отмеченный отчуждением, одиночеством, находящий исход в безумии или преждевременной смерти; сила и неотвратимость противостояния этой натуры окружению образовывали своего рода устойчивую конструкцию романтической повести, каждый раз прилагаемую (и поверяемую!) на новом материале.

Постоянство этой поверки указывает на историко — литературный смысл, выходящий за рамки одного какого — либо художественного течения (в данном случае — романтизма). По известной характеристике Гегеля, новейший роман имеет своей предпосылкой демифологизированный, лишенный волшебства мир, низведенный до законоупорядоченности реальной жизни. Отсюда ключевая роль сервантесовского «Дон Кихота», где ищущая свободы индивидуальная воля постоянно сталкивается с изменившимися обстоятельствами и терпит от них поражение. Новейший роман — продукт упорядоченной до прозы действительности, определяемой не идеалами, а соображениями полезности. В этой ситуации роман нашел свой исполненный задушевности конфликт — между поэзией сердца и противостоящей прозой отношений; нашел свой трагизм — трагизм утраты иллюзий, освобождения от теплых верований молодости, вплоть до примирения и отречения («Entsagung»). В перспективе генерального конфликта Нового времени занимает свое место и романтический дуализм высокой поэтической натуры и прозаического, низкого окружения. Акцент здесь, правда, еще стоял на первой стадии конфликта — так сказать, на силе противостояния и борьбы, но не на примирении и приспособлении (это тема прошлого и будущего литературы — «романа воспитания», затем социального романа бальзаковского или флоберовского типа, а у нас, о чем мы еще будем говорить, диалогического романа натуральной школы). В определенном смысле герой русской повести находится еще на донкихотской стадии противостояния (апелляция к рыцарю Печального Образа показательна для романтизма), выражая ее постоянством своего умонастроения и неизбывной «странностью». Кстати, понятие это, столь характерное для типологии романтических героев, одним из первых применил Одоевский — в заглавии своего рассказа «Странный человек» (1822).

Но мы говорили, что и сам факт обращения к новой сфере, факт новизны материала оказывал свое воздействие на тип прозы. Суть процесса состояла в «высвобождении» материала, предъявлявшего свои права. То, что герой «Блаженства безумия» — чиновник, а «Черной немочи» — купеческий сын, еще почти условность; профессия или социальное положение — почти род одежды, при необходимости заменяемой на другую. Но в повести Погодина «Нищий» (1826) крестьянское происхождение персонажа — фактор значимый уже в своем фабульном развитии: и увод помещиком невесты крепостного Егора, и его безуспешная попытка отомстить обидчику, и последовавшая затем расправа, сдача в солдаты — все это ставило читателя лицом к лицу с русской крепостной действительностью, с ее живыми наболевшими вопросами. Еще дореволюционный исследователь отметил заслуги Погодина: «…ученый повествователь был одним из первых, который попытался в „картину нравов“ включить описание быта низших слоев нашего общества» (Н. Котляревский). Фраза об «ученом повествователе» требует уточнения: в повести происходит знаменательная смена точек зрения. Автор — рассказчик встречает персонаж, которому «передоверяет» слово; персонаж из народа буквально ведет его за собой, открывая ему новые стороны жизни; читатель получает рассказ из его рук лишь при формальном посредстве «ученого повествователя».

Не менее широк взгляд на народную жизнь в «Рассказах русского солдата» (1834) Н. А. Полевого, где также происходит переключение повествовательной перспективы: крестьянин — инвалид, бывший солдат, рассказывает автору свою историю. Но и авторское повествование — непривычно — экстенсивное, освобожденное от привязи к романтической фабуле или к какому — либо центральному событию вообще. «Люблю широкий, просторный рассказ, где всякой всячине свободно лечь и потянуться». «Всякая всячина» накапливается, однако, не без задней мысли: продемонстрировать нравы низших слоев, например ямщиков, «где всего более сохранилось доныне русской старины», вывести неброские картины русской природы: «Природа не являлась тут в грозном величии какого — нибудь Кавказа, какой — нибудь Сибири; но зато, как кокетка, наряжалась она в пестрые луга, тенистые рощи, убиралась живописными селениями, смотрелась в зеркальные речки и змеистые ручейки…» Несколькими годами раньше в трактате «О романтической поэзии» О. М. Сомов советовал художникам искать вдохновения в колоритном пейзаже окраин: на Дону, на Украине, в безлесных, безбрежных степях… Н. А. Полевой перемещает акцент на неэффектную, привычную природу средней полосы (правда, сохраняя при этом налет некой идиллической живописности). Произведения, подобные упомянутым рассказам Полевого или Погодина, предвещали уже эстетические принципы натуральной школы, с ее интересом к любому материалу, в том числе «низкому» и «будничному», с пристрастием к повседневному обычному пейзажу, к жанру и быту.

Среди разновидностей прозы 20–30‑х годов была и такая, которая именовалась не по тематическому признаку, не по материалу, а исключительно по структурной особенности: говорим о фантастической повести или рассказе. Фантастическая повесть или рассказ черпали свое содержание из различных сфер жизни, возводя его до некоего общего, философского смысла. Фантастичность настраивала на восприятие этого смысла, была в какой — то мере художественным знаком, указанием на высшее значение повести. Вместе с автором «Человеческой комедии» русский автор мог бы сказать, что фантастические повести образуют второй слой над первым (над «сценами» «политической», «военной жизни», т. е. над произведениями, классифицируемыми по тематическому признаку), так как в фантастических повестях жизнь изображена в своих коренных основах, «в схватке с Желанием, началом всякой Страсти» (слова Бальзака о «Шагреневой коже»).

При этом русская проза постепенно изменяет тип фантастики. Фантастическая поэма пред — романтической и романтической поры (Жуковский, Подолинский, а позднее — Лермонтов) была историко — мифологической: в качестве субъекта, или носителя фантастики, в них выступали мифологические персонажи, олицетворявшие субстанциональные силы бытия: Бог, отпавшие от него ангелы, прежде всего Демон и т. д., а их история, по крайней мере в первоначальных стадиях (гармонии и отпадения), отождествлялась с мифологизированной историей человечества. Отголоски историко — мифологической фантастики заметны и в прозе (например, в незаконченной повести В. Ф. Одоевского «Сегелиель, или Дон — Кихот XIX столетия» (1838), где главный персонаж — падший ангел), но это исключение. Как правило, фантастика русской прозы была современной. Это значит, что, отступая от всеобщего материала мифологической истории, повесть погружала фантастику в психологию, нравы и быт современного человечества. Мифологемы и мифологические представления сохранялись лишь в виде частных источников отдельных сюжетных ходов (например, представления о перевоплощении человека в животное, о возвращении умерших, о магической силе портрета и т. д.).

Осовременивание фантастики выражалось также и в том, что наряду с формами прямой фантастики, открытым вмешательством в сюжет ирреальных сил (черта, ведьмы, а также лиц, вступивших с ними в преступный сговор), активно развивались формы так называемой завуалированной или неявной фантастики. Чудесные события представлялись таким образом, что возникала возможность их двойной интерпретации — с одной стороны, как действия ирреальных сил, с другой — как результата недоразумения или странности, вытекающих из реального стечения обстоятельств. С этой целью завуалированная фантастика разработала серию искусно скомбинированных приемов, разветвленную технологию фантастического, включая сюда форму роковых совпадений и предсказаний, форму слухов и предположений, форму таинственной предыстории, сообщаемой не от лица автора, но от лица персонажа, за достоверность сообщения которого автор «не ручается», и т. д.

Примером может служить хотя бы «Уединенный домик на Васильевском» (1828) Тита Космократова (Тит Космократов — псевдоним В. П. Титова (1807–1891), положившего в основу своей повести устный рассказ А. С. Пушкина). Коварный искуситель Варфоломей в авторском повествовании не аттестуется как черт; но странно то, что «его никогда не видали в православной церкви», что во время ссоры он бросает противнику: «Потише, молодой человек, ты не с своим братом связался» — и т. д. Роковая гибель «уединенного домика» также предстает в отражении версий: «один полицейский капрал» видел, будто в доме «вдруг спрыгнула сверху образина сатанинская»; другие же считали, что это было лишь «упавшее бревно»; свидетельство же автора в финале еще более усиливает ноту неопределенности и иронической неуверенности: повесть, дескать, «дошла» до него, автора, по изустному преданию, и «почтенные читатели» должны сами решить, верить ей или не верить.

Бурно развивавшаяся в русской прозе завуалированная (неявная) фантастика несла в себе ту художественную мысль, что страшное и ирреальное скрываются в самой жизни, что действительность фантастичнее любой выдумки. В предисловии к «Пестрым сказкам» (1833) Одоевский писал: «…для одних читателей… сказки покажутся слишком странными, для других слишком обыкновенными; а иные без всякого недоумения назовут их странными и обыкновенными вместе». Это близко определению новеллы у Тика, писавшего о соединении, взаимозаменяемости в ней «чудесного» и «повседневного». Вообще развитие в русской прозе фантастического в сторону фантастики неявной, завуалированной отражало европейскую тенденцию — больше всего аналогий это явление находит в позднем немецком романтизме, особенно у Гофмана, встретившего в России в 20–30‑е годы широкое понимание и признание.

При этом русская проза была вдохновлена идеей самобытности, что применительно к фантастике означало: найти свой собственный облик фантастики, так сказать, фантастический местный колорит (couleur locale). Бестужев — Марлинский советовал писателям заглянуть в деревни, в маленькие городки, чтобы найти «ключ прямо русский, самородный без примеси»: «Сколько ужасов схоронено в архивной пыли судебных летописей! Но во сто раз более таится их в самом блестящем обществе» («Латник. (Рассказ партизанского офицера)», 1832). Другими словами, история и быт какого — либо русского городка, селения или семейства таят в себе не менее благодатные источники фантастического, чем какой — либо западноевропейский средневековый замок с привидениями. Это значит, что в противовес многим традиционным обликам фантастики: библейскому, с различной степенью ассимиляции восточного колорита; средневековому рыцарскому; колориту «готических романов»; колориту условно — осианистского севера и т. д. — русская литература искала национально — самобытные формы местного колорита. К последним можно отнести формы, основанные на отечественных фольклорных источниках и мифологии, особенно украинской (О. М. Сомов), с пышным цветением ее демонологии, с ее Лысой Горой, этакому восточнославянскому аналогу Броккена.

Но питательной почвой фантастики становились и города России, ее новая и старая столицы: Петербург, чья история, географическое положение и архитектурный облик порождали богатую новейшую мифологию, которой суждено было вдохновлять творчество и Гоголя, и Лермонтова, и Достоевского, и Лескова, и Блока, и многих других вплоть до А. Белого; становилась источником фантастики и Москва. Смелый опыт претворения «московского» материала в фантастическую повесть предпринял А. Погорельский (А. А. Перовский, 1787–1836) в «Лафертовской маковнице» (1825). Оказалось, что небольшой деревянный домик, стоявший лет за пятнадцать перед сожжением Москвы где — то около Проломной заставы, тихие московские дворики и улицы способны стать ареной действия ирреальных сил; оказалось, что скромный отставной почтальон Онуфрич с семейством могут подпасть под их влияние, что старая маковница оборачивается колдуньей или ведьмой, а ее черный кот — титулярным советником Аристархом Фалелеичем Мурлыкиным; и при этом все это происходит так естественно, легко (повесть обильно пользуется приемами завуалированной фантастики), с истинно московской патриархальной наивностью. «Лафертовская маковница» вызвала восхищение Пушкина: «Я перечел два раза и одним духом всю повесть, теперь только и брежу Трифоном[1] Фалелеичем Мурлыкиным. Выступаю плавно, зажмуря глаза, повертывая голову и выгибая спину».

К 30‑м годам в русской литературе — и теоретически, и практически — был поставлен вопрос и об оригинальном русском романе. Различие между романом и не — романом, как известно, достаточно подвижное и условное, тем не менее в поисках более сложных и глубоких художественных решений русская литература требовала именно романа, видя в нем как бы венец поэтических усилий. Впрочем, единой формы или модели романа в то время не было; правильнее говорить о ряде направлений, на которых созидалась искомая форма.

Главное направление — романистика историческая. «…В наше время под словом „роман“ разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании», — писал в 1830 г. Пушкин в рецензии на роман М. Н. Загоскина «Юрий Милославский, или русские в 1612 году». Два момента обращают на себя внимание в этом заявлении. Современный роман — или, по крайней мере, современное понимание романа — отождествляется именно с романом историческим. Но не всякое изображение истории делает его романом; необходима некая мера, объем событийности, простирающийся до большого масштаба — до «исторической эпохи». В выборе эпох русский исторический роман и, как мы увидим потом, историческая драма обнаружили определенное пристрастие. Это были эпохи общенациональных кризисов, освободительных войн — 1612 или 1812 г.; но также эпохи междоусобной борьбы русских князей (Н. А. Полевой, «Клятва при гробе Господнем», 1832), или покорения Новгорода Москвой (М. П. Погодин, «Марфа, посадница новгородская», 1830), или борьбы с иноземным временщиком Бироном (И. И. Лажечников, «Ледяной дом», 1835), или восстаний и мятежей, вроде выступления стрельцов (К. П. Масальский, «Стрельцы», 1832). Опыт двух крупнейших событий начала XIX в. — Отечественной войны и восстания декабристов — властно направлял художническое внимание к тем эпохам, когда во внутренних или внешних борениях решалась судьба страны. При этом проявлялись политические симпатии авторов: если, скажем, Полевой с сочувствием говорил о традициях новгородской вольности, то многие писатели (если не большинство) из факта межнациональной борьбы и кризисов выносили идею пагубности смут и безначалия, благотворности централизованной монархической власти. Но было бы неправильно сводить значение исторической романистики 20–30‑х годов лишь к какой — либо политической тенденции. Монархические идеи, причем в нарочито актуализированной форме, не исключающие аллюзий на «злобу домашних врагов наших», звучали и в «Юрии Милославском» М. Н. Загоскина (1789–1852), а между тем приведенное выше пушкинское определение исторического романа высказано в связи с этим произведением. Художественный историзм существовал не в виде какой — либо политической тенденции, а как целая система признаков, сделавшая исторический роман — под пером Вальтера Скотта — ведущим жанром первой четверти прошлого века. У нас освоением этой системы занялась плеяда исторических беллетристов, не отличавшихся первостепенным дарованием, но все же сыгравших свою заметную роль. «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829) воплотил новые принципы художественного историзма, пожалуй, наиболее наглядно.

Как известно, чувство историзма, интерес к истории усилились в новое время под влиянием романтизма. Однако романтический историзм еще не вылился в дифференцированное и конкретно — бытовое и психологическое изображение прошлого. Вольное или невольное осовременивание минувшего особенно ощущалось в отечественной исторической беллетристике ввиду тесного переплетения русского романтизма с традициями классицизма и Просвещения. Как писал Пушкин, наши авторы исторических произведений переселялись в прошлое «с тяжелым запасом домашних привычек, предрассудков и дневных впечатлений». Другое дело Загоскин. «Г. Загоскин точно переносит нас в 1612 год. Добрый наш народ, бояре, казаки, монахи, буйные шиши — все это угадано, все это действует, как должно было действовать, чувствовать в смутные времена Минина и Авраамия Палицына». Пушкин, далее, считал достижением Вальтера Скотта то, что он знакомит с историей «домашним образом». Сходное намерение довольно отчетливо ощущается в романе Загоскина, ощущается не только во множестве картин и описаний, вводящих нас в закулисную домашнюю жизнь различных групп населения (например, описание «внутреннего устройства крестьянской избы», «домашнего простонародного быта»), но — главным образом — в тесной, почти нерасторжимой, то открытой, то таинственно — неясной переплетенности частных и домашних судеб персонажей с большими историческими событиями. От течения и исхода этих событий зависит любовь Юрия Милославского и дочери боярина Кручины — Шалонского Анастасьи, зависит их встреча, соединение, устройство семейного счастья и домашнего очага.

Характером связи персонажей и исторических событий предопределено принципиальное новшество скоттовского романа. Как показали исследования нового времени, в центре его повествования не выдающийся исторический герой, но так называемый герой «средний», находящийся между лагерями, между партиями, открытый их влиянию и воздействию и отражающий самим драматизмом и переменчивостью своей судьбы конфликтность эпохи. До некоторой степени аналогом такого персонажа служит заглавный и — что еще важно подчеркнуть — вымышленный герой романа Загоскина. К «среднему» персонажу, стоящему между лагерями, прибегает и И. И. Лажечников (1792–1869) в «Последнем Новике» (1831–1833). До какой степени осознан был этот шаг, свидетельствует заявление К. Масальского, автора романа «Стрельцы» (1832), что всего лучше «избирать такое лицо, которого судьба достаточно не объяснена историею, дабы читателю не была наперед известна развязка романа». Помимо тайны занимательности и связанной с нею передачи драматизма истории «средний» герой выражал определенное изменение в господствующей типологии вообще, а именно: отказ от высокого и экстраординарного романтического героя, переход к менее ярким, более массовидным персонажам.

В целом, однако, русская историческая беллетристика конца 20‑х — начала 30‑х годов представляла довольно пеструю картину, в которой романтические краски не только не поблекли, но подчас сгущались, определяя общий характер жанра. Пример — уже упоминавшийся «Ледяной дом», одно из лучших достижений Лажечникова как исторического романиста. По общему строю «Ледяной дом» ближе не к романистике Скотта, а к произведениям на исторические темы французских романтиков, особенно к «Сен — Мару» А. де Виньи и в какой — то мере «Собору Парижской богоматери» В. Гюго (наблюдения Н. Н. Петруниной). В центре событий у Лажечникова — не вымышленный «средний» персонаж, а лицо историческое и притом поэтически преображенное (Волынский); большую роль приобретают персонажи (Мариула, Мариорица), приподнятые над бытом и воплощающие некие исконные стихии жизни; ключевое место занимают не повседневные, рядовые происшествия, но, говоря словами романиста, «самые блестящие, самые занимательные события» (пролог к роману «Бусурман», 1838).

Историческая романистика, однако, не единственный путь, на котором поэтическое овладение «сложностью жизни» достигало степени романа. Другой путь указывал плутовской роман, поскольку его конструкция, определяемая движением главного героя — пикаро, плута, или, как писал Н. И. Надеждин, «прошлеца», — сквозь строй разнообразных событий, с его встречами со множеством людей, эта конструкция служила объединению нескольких сфер жизни: и дворянской, и чиновничьей, и крестьянской, и т. д. Один из интересных опытов русского плутовского романа — «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» Нарежного (опубл. 1814), произведение, о котором уже говорилось в первом разделе. Однако воздействие «Российского Жилблаза» было искусственно ограничено: вскоре после издания в 1814 г. первые три части были запрещены, а остальные три не пропущены в печать.

Основа пикарески сохранялась и в других романах Нарежного: «Черный год, или Горские князья» (опубл. посмертно, 1829) и «Бурсак» (1824), хотя в целом эти произведения представляли собою весьма сложное жанровое образование: здесь и традиции приключенчески — авантюрного повествования, и политического романа, и «романа воспитания» (Нарежный был автором и более «канонического», так сказать специального, «романа воспитания» «Аристион, или Перевоспитание», 1822), и, наконец, традиции стилизованного этнографизма, как при изображении Кавказа и юга России в первом романе. Впрочем, и в «Бурсаке», описывающем жизнь родной Нарежному Украины, этнографизм изобиловал подлинными, живыми красками. Не в меньшей мере подлинность этнографизма, живость бытописания, простодушная наивность юмора отличали произведение Нарежного «Два Ивана, или Страсть к тяжбам» (1825), предвосхитившее гоголевскую «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

Споры о русском романе вообще и о роли традиции пикарески обострились в связи с выходом плутовского романа Ф. В. Булгарина «Иван Выжигин» (1829), имевшего огромный успех в средних и низших читательских слоях. Русская критика оценила опыт Булгарина скорее, так сказать, в потенции — как возможность современного романа, «почерпнутого из русской жизни» (Белинский), чем в реализации, отмеченной мелодраматизмом и наивной верноподданнической назидательностью.

Еще один путь созидания романной формы был связан с выдвижением персонажа, идейно близкого автору и в то же время воплощающего в себе облик современного молодого человека. Тем самым мотивировалось свободное повествование с переходом от одной сферы к другой, от героя к рассказчику, от описаний к лирике, от настоящего к воспоминаниям прошлого и т. д. — короче, мотивировалась та манера, которую Пушкин шутливо называл «болтовней». Таков был роман «Странник» (1831–1832), принадлежащий перу А. Ф. Вельтмана (1800–1870). «В этой немного вычурной болтовне, — отозвался о «Страннике» Пушкин, — чувствуется настоящий талант» (письмо к Е. М. Хитрово от 8 мая 1831 г.). Этот отзыв связан с известным советом, который поэт несколько ранее дал А. Бестужеву: «Да полно тебе писать быстрые повести… Роман требует болтовни, высказывай все начисто», — словом, Пушкин явно противополагает «Странника» прозе Бестужева — Марлинского. Вельтмановский «Странник» потому нашел такой отклик у Пушкина, что и сам он в это время работал над романом в стихах «Евгений Онегин», построенным на объединении и взаимодействии близкого автору рассказчика с обликом современного персонажа.

Знаменателен факт почти одновременного (рубеж 20–30‑х годов) выхода в свет всех трех произведений — исторического романа «Юрий Милославский», плутовского романа «Иван Выжигин» и «Странника», что свидетельствовало о назревшей задаче создания оригинального романа и о том, что разрешение этой задачи осуществлялось в различных направлениях.

Наконец, был еще путь циклизации, т. е. объединения внешне самостоятельных (и первоначально печатавшихся отдельно) произведений в группы. Таков «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» (1828) Погорельского, куда вошла «Лафертовская маковница»; таково и самое полное и колоритное произведение этого рода — «Русские ночи» (1844) В. Ф. Одоевского. Обрамляющая все части цикла диалогическая форма, как это было и в западноевропейских циклах — «Фантазусе» Тика, «Серапионовых братьях» Гофмана и т. д., актуализировала содержание частей, объединяла их в некое новое произведение, подобное роману. Белинский словно предусмотрел такой путь образования романа, когда еще в 1835 г. в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» писал о разрозненных повестях: «…соедините эти листки под один переплет, и какая обширная книга, какой огромный роман…» Однако мысль эта скорее фигуральная. Объединение повестей («листков») в циклы еще не создавало романа; и там, где это действительно имело место (как позднее в «Герое нашего времени»), необходимо было помимо соединения частей их сюжетно — фабульное и содержательное вхождение друг в друга.

В драматургии 20–30‑х годов происходили процессы, напоминавшие аналогичное развитие прозы. Большая часть пьес строилась на главенствующей роли центрального персонажа, главным образом художника («Торквато Тассо» Н. В. Кукольника, 1833). Подобный структурный принцип сохранялся и в исторических пьесах на темы отечественного прошлого («Ермак», 1825–1826, опубл. 1832, и «Димитрий Самозванец», 1833, А. С. Хомякова). Но вместе с тем проявилась и крепла тенденция к экстенсивному историческому дееписанию, подрывавшему монополию одного персонажа и представлявшему противоборство различных общественных лагерей и сил. Наиболее значительное явление (не считая пушкинского «Бориса Годунова») — это трагедия М. П. Погодина «Марфа, посадница новгородская». Пушкин, конечно, преувеличивал, говоря о том, что ей присуще «шекспировское» достоинство (письмо к Погодину от конца ноября 1830 г.); однако это преувеличение базировалось на перспективной художественной тенденции трагедии. В истории падения Новгорода действовало, как писал Пушкин, «два великих лица»: с одной стороны, Иоанн III, с другой — Новгород; автор не должен «хитрить и клониться на одну сторону, жертвуя другою», «не его дело оправдывать и обвинять», он должен быть беспристрастным, широким и объективным. Хотя и с ограничениями, но Погодин исполнил это требование, принципиально важное, с точки зрения Пушкина и — как мы можем теперь сказать — развивающегося реалистического направления.

Пример романтической самокритики в форме драмы представила трилогия В. К. Кюхельбекера «Ижорский» (1–2 части опубликованы в 1835 г.; 3 часть — лишь в советское время), в которой центральный романтический персонаж выступал в серьезном и одновременно иронически сниженном освещении. С точки зрения жанра «Ижорский» — оригинальный опыт современной мистерии, с ассимиляцией просветительских и классицистических традиций. Бытовые же, нравоописательные и комедийные тенденции концентрировались, главным образом, в водевильном жанре, получившем на рубеже 20–30‑х годов широкое распространение и популярность (А. И. Писарев (1803–1828), Д. Т. Ленский (1805–1860), Ф. А. Кони (1809–1879) и др.).

Но драматургия в этот период значительно уступала прозаическим жанрам. «Не знаю, почему в наше время драма не оказывает таких больших успехов, как роман и повесть», — с некоторым недоумением писал Белинский. И объяснял этот факт все тем же «духом времени»: «Может быть, роман удобнее для поэтического представления жизни… Его объем, его рамы до бесконечности неопределенны…»

В целом массовая проза второй половины 20‑х — 30‑х годов не дала капитальных достижений. Но ее историко — литературная роль все же значительна. Опыт «светской повести» не прошел бесследно для «Героя нашего времени», а впоследствии — романов Л. Толстого. «Юрий Милославский» стимулировал творческую мысль автора «Капитанской дочки» (точки соприкосновения обеих повестей указаны Н. Н. Петруниной). Тот же «Юрий Милославский», а еще более другой роман Загоскина «Рославлев» послужили одним из предвестий «Войны и мира». Развитие фантастической повести, особенно укрепление в ней неявной фантастики, помогло оформлению художественной манеры Гоголя, элементы плутовского романа отозвались в жанровой конструкции «Мертвых душ», в то время как народные сцены и бытовые зарисовки в повестях Погодина или Полевого непосредственно прокладывали дорогу народным повестям и «физиологическим очеркам» натуральной школы. Таких параллелей можно привести еще много. Проза 20–30‑х годов явилась большой лабораторией, в которой подготавливались многие последующие достижения русского реализма.

Кольцов

Н. Н. Скатов

Когда в 1835 г. вышел первый сборник стихов неизвестного еще поэта Алексея Васильевича Кольцова (1809–1842), Белинский, критик, сам тогда только начинавший, отметил истинность его дарования: «…Он владеет талантом небольшим, но истинным, даром творчества неглубоким и несильным, но неподдельным и ненатянутым…» В 1846 г., уже после смерти поэта, Белинский признал за Кольцовым право на совсем другое определение — «гениальный талант». Эта оценка дана поэту, жившему и творившему в одно время с такими гениями русской культуры, как Крылов, Гоголь, Лермонтов и сам Пушкин. И не случайно. Рождение такого типа творчества, как кольцовское, при всей его необычности, определялось четкими историческими — национальными и социальными — посылками и теснейшим образом связано со становлением всей русской литературы, и прежде всего с явлением Пушкина.

Герцен сказал, что на вызов, брошенный Петром, Россия ответила сто лет спустя «громадным явлением Пушкина». Но подошла — то нация к этому историческому рубежу драматически разделенной — единая, она предстала в двух ипостасях. «Верхний» слой культурного меньшинства заявил о себе Пушкиным, который вместе с тем представлял интересы нации в целом. Но и «низший» слой, крестьянство, простонародье, третье сословие, заявил о себе с громадной силой не только опосредованно через Пушкина, но и непосредственно через Кольцова.

В письмах Кольцова постоянно проступает это острое сознание себя как национального художника: «Я русский человек». «Из самых глубин нации, — отметил Герцен, — зазвучал такой голос, как голос Кольцова». Кольцов, сын воронежского прасола, действительно происходил из самых глубин национальной жизни. И образование его оказалось типичным для многих и многих русских людей «низших» сословий. В девять лет мальчика отдали в Воронежское уездное училище, а из второго класса он уже был оттуда взят. Этим и ограничилось систематическое школьное образование будущего поэта.

Первоначально творчество Кольцова складывается в рамках разнообразных, но в общем чисто литературных влияний. Белинский, разделив стихотворения Кольцова на три разряда, относил к первому прежде всего как раз такие стихи. Таковы пьесы «Сирота» (1827), «Ровеснику» (1827), «Маленькому брату» (1829), «Ночлег чумаков» (1828), «Путник» (1828), «Красавице» (1828). «Но здесь и виден сильный, самостоятельный талант Кольцова, — писал критик, — он не остановился на этом сомнительном успехе, но, движимый одним инстинктом своим, скоро нашел свою настоящую дорогу».

С начала 30‑х годов особенно интенсивно совершается духовное становление Кольцова. Едва знавший грамоту, он приобщается к самому значительному интеллектуальному движению эпохи, сосредоточенному в кружке Н. В. Станкевича. И сам оказывается для этого движения явлением важным и значительным. Недаром позднее петрашевцы видели в Кольцове «второго Ломоносова», залог народного национального развития в будущем. В письмах Кольцова поражает прежде всего универсализм и своеобразная энциклопедичность интересов. «Нет голоса в душе быть купцом, — пишет Кольцов Белинскому 15 августа 1840 г., а все мне говорит душа день и ночь, хочет бросить все занятия торговли и сесть в горницу, читать, учиться. Мне бы хотелось теперь сначала поучить хорошенько свою русскую историю, потом естественную, всемирную, потом выучиться по — немецки, читать Шекспира, Гёте, Байрона, Гегеля, прочесть астрономию, географию, ботанику, физиологию, зоологию, Библию, Евангелие и потом года два поездить по России, пожить сначала год в Питере…»

Для русской поэзии начала века появление поэтов из народной среды было симптоматичным. Но их поэзия оставалась подражательной, приноравливалась к господствовавшим литературным вкусам, так сказать, одевалась с барского плеча. Таким, пожалуй, был и Кольцов в начале своей поэтической деятельности. Чем менее он был образован, культурен, тем более подражательно — литературные стихи он писал. Становление же самобытного, подлинно народного творчества Кольцова совершалось по мере того, как он приобщался к культуре, к образованию, к философии, к литературе.

Самобытность Кольцова проявилась прежде всего в его песнях. Их — то Белинский и относил ко второму, и главному, разряду кольцовского творчества, заметив, что даже «Пушкин не мог бы написать ни одной песни вроде Кольцова, потому что Кольцов один и безраздельно владел тайною этой песни». Можно было бы сказать, подобно тому как мы говорим, например, о Крылове — основоположнике русской басни, что Кольцов был основоположником русской песни. Термин «российская песня» возник еще в 70‑х годах XVIII в., но лишь в начале XIX в. русская песня отчетливо осознается как особый жанр, рожденный взаимодействием книжной и устной поэзии.

Сам Кольцов почти неизменно подчеркивает: «Глаза» (русская песня), «Измена суженой» (русская песня) или и чаще — Русская песня («Греет солнышко…»), Русская песня («В поле ветер…»), Русская песня («Так и рвется душа…»). Это определение свидетельствует о первоначальном остром осознании национальной самобытности «песни». Но оно же идет и от обобщающего, всерусского, общенационального характера, который позднейшая песня в известной мере утратит, как более локальная и частная.

Термин «русская» был и указанием на связь с русским народным миром, если не прямым синонимом слова «народная». Кольцов осуществил в своем роде уникальный эстетический акт: он перевел народнопоэтическое, эпичное, часто древнее сознание на «личностный» язык современной ему эпохи. Здесь с большой силой реализовался особый психологизм Кольцова. Кольцов наблюдает и анализирует, по выражению Д. И. Писарева, «внутреннюю сторону народной жизни». Его эпический добрый молодец, его эпическая красна девица, оставаясь эпическими, чувствуют индивидуально. «Песня пахаря» (1831) — это эпос, не потерявший эпического содержания, но ставший лирикой. Именно в древнем русском эпосе располагается его предтеча — ратай Микула Селянинович, у Кольцова заговоривший:

Ну! тащися, сивка,

Пашней, десятиной,

Выбелим железо

О сырую землю.

Труд этот органично связан с природой, и потому в стихах Кольцова предстает часто не просто пейзаж, не конкретный ландшафт, а всеобщая жизнь всего земного организма, как, например, в стихотворении «Урожай» (1835):

Красным полымем

Заря вспыхнула;

По лицу земли

Туман стелется;

Разгорелся день

Огнем солнечным,

Подобрал туман

Выше темя гор.

Здесь одним взглядом охвачено все сразу: поля и горы, солнце и тучи, гроза и радуга, «все стороны света белого» — зрелище космическое. Такое восприятие не авторское только, но закреплено в формах, выработанных вековечным народным сознанием людей, ощущавших родство с этим миром, чувствовавших себя частью космоса. Хотя стихотворение названо «Урожай», речь в нем совсем не только об урожае, а обо всем земледельческом цикле, как и в «Песне пахаря» включенном в природный цикл, ибо работа людей совпадает с работой природы.

Кольцов не был лишь крестьянским поэтом в узком смысле слова. И все же в основе русского народного мира лежал мир крестьянский, и он давал основные поэтические импульсы. Третьесословный мир в русской поэзии реализовался прежде всего как сельский.

Может показаться странным, что поэт, писавший в 30‑х годах прошлого века о крестьянине и деревне, никогда, нигде, ни одним словом не упомянул о крепостном праве. Дело в том, однако, что Кольцов писал о свободном человеке, а этим, в частности, определялся и антикрепостнический пафос его поэзии. Кольцов писал не идеализированный, но идеальный мир. Он не идеализировал его в смысле приукрашивания, т. е. искажения реального положения, а вскрывал его идеальную суть.

Есть в стихах Кольцова и беды, и бедность. Но и они носят обычно характер очень обобщенный. Социальные мотивы есть, но они не подчеркнуты специально, не выделены. И характер недовольства, неудовлетворенности, протеста и порыва к иному — к свободе, к воле — выражен тоже очень обобщенно. Он может показаться неопределенным, но это потому, что он и очень глубок, и очень широк. Вообще же Кольцов почти никогда не говорит в своих стихах «свобода», но всегда по — народному — «воля». Одно из стихотворений так и называется «Тоска по воле» (1839). Характер самого героя здесь — характер могучий, его запросы безмерны. Тоска по воле в таких стихах Кольцова сродни тоске в лермонтовских стихах.

Начало вольности, протеста, порыва обычно связано у Кольцова с одним образом — образом сокола. Это и в «Стеньке Разине», это и в «Тоске по воле», это и, более всего, в «Думе сокола» (1840). Сила «Думы сокола», да и всего этого образа у Кольцова, есть чаще всего одно чувство и способность отдаваться ему до конца. Лихач Кудрявич — в таком имени героя кольцовских песен уже заключена некая общая сказочная песенная стихия.

Именно потому, что песни Кольцова выражают стихии национальной народной жизни и народного национального характера, это очень синтетичные песни, где эпос объединяется с лирикой и часто переходит в драму. И вообще зрелый Кольцов особенно сильно тяготел к сложной, большой художественной форме. Но к такой, которая неразлучна с музыкой. Известно, что с особым тщанием Кольцов собирал оперные либретто и сам очень хотел написать либретто для оперы. Да и знаменитый кольцовский «Хуторок» (1839) являет, по сути, драму, как бы «маленькую оперу». Уже многогеройность определяет ее сложную, не песенную композицию, появляются целые монологи и диалоги, а точнее сказать, «арии» и «дуэты».

Как правило, и любовные песни Кольцова — это песни — драмы. И чаще всего в центре драмы стоит она — девушка или женщина, — ее целомудренный характер, ее вещее сердце; недаром критик Валериан Майков писал, что образы русских женщин у Кольцова в высшей степени замечательны, и сравнивал их с пушкинской Татьяной. «…Странно, как это так выходит, что характер любви Татьяны и история ее страсти совершенно такие же, что и у крестьянки Кольцова… И Пушкин, и Кольцов с какою — то особенною грустью приступают к описанию первого периода любви своих героинь: им жаль этих прекрасных существ, потому что первые симптомы любви русской женщины уже заключают в себе что — то зловещее».

Наряду с песнями Кольцов писал думы, которые Белинский, называя их особым и оригинальным родом стихотворений, относил к третьему разряду в творчестве поэта. И этот род был связан с особенностями народной, крестьянской жизни, с поисками смысла бытия и высших ценностей, социальных и нравственных.

Вместе с тем появление дум Кольцова обусловлено его московскими впечатлениями: большинство из них написано в 1836–1837 гг. Думы Кольцова близки некоторым философским построениям Н. В. Станкевича, В. Ф. Одоевского, профессора М. Г. Павлова. Особо и тесно связаны думы Кольцова с идеями и настроениями Белинского.

В термине — определении кольцовская дума, очевидно, восходит к украинской думе, тем более что Кольцов вообще хорошо знал украинское народное творчество. Правда, именно с украинскими думами думы Кольцова мало связаны по сути. Нет у кольцовских дум ничего общего и с думами Рылеева. Рылеевская дума как раз даже и не дума, т. е. не раздумье, не вопрос, а ответ. Более всего по интеллектуальному напряжению думы Кольцова связаны с думами Лермонтова: одно из стихотворений — раздумий над судьбами поколения Лермонтов, как известно, так и назвал — «Дума». Разумеется, и песни Кольцова небездумны, но в них обычно предстает общая народная мудрость, а не индивидуальное философствование. Думы Кольцова — это вопросы и вопросы: «Великая тайна» (1833), «Вопрос» (1837), «Неразгаданная истина» (1836)… Вопросы, с которыми Кольцов обратился к мирозданию, были подлинно философскими, такими, какими поставило их его время: о тайне жизни, о смысле ее, о сущности и цели человеческого бытия. В то же время они свидетельствуют о том, сколь универсальны были ум, чувство, подход к жизни этого замечательного самобытного поэта.

Лермонтов

В. Э. Вацуро

Творчество Михаила Юрьевича Лермонтова (1814–1841) явилось высшей точкой развития русской поэзии послепушкинского периода и открыло новые пути в эволюции русской прозы. С именем Лермонтова связывается понятие «30‑е годы» — не в строго хронологическом, а в историко — литературном смысле, — период с середины 20‑х до начала 40‑х годов. Поражение декабрьского восстания породило глубокие изменения в общественном сознании; шла переоценка просветительской философии и социологии, основанной на рационалистических началах, — но поворот общества к новейшим течениям идеалистической и религиозной философии (Шеллинг, Гегель) нес с собой одновременно и углубление общественного самоанализа, диалектическое мышление, обостренный интерес к закономерностям исторического процесса и органическим началам народной жизни. Творчество Лермонтова чрезвычайно полно отразило новый этап эволюции общественного сознания, причем в ускоренном виде: вся его литературная жизнь — от ученических опытов до «Героя нашего времени» продолжается неполных тринадцать лет (1828–1841), за которые им было написано более 400 стихотворений, около 30 поэм, 6 драм и 3 романа.

Путь Лермонтова начинается под знаком байронической поэмы. Уже одно это было актом самоопределения поэта: ни архаическая литературная среда Благородного пансиона, где он учился в 1828–1830 гг., ни новое поколение литераторов, обособившееся от пансионских учителей и создавшее «Общество любомудрия», занятое проблемами эстетики, истории, шеллингианской философии, отнюдь не сочувствовали «русскому байронизму». Между тем творчество Байрона и Пушкина периода «южных поэм» становится для будущего поэта основным эстетическим ориентиром.

«Русский байронизм» был явлением не привнесенным, а органическим; одним из частных выражений складывающейся романтической системы литературного мышления 30‑х годов. Романтический индивидуализм, с характерным для него культом титанических страстей и экстремальных ситуаций, лирическая экспрессия, сменившая гармоническую уравновешенность и сочетавшаяся с философским самоуглублением, — все эти черты нового мироощущения искали себе адекватных литературных форм. С первых шагов Лермонтов обнаруживает тяготение к балладе, романсу, лиро — эпической поэме и равнодушие к элегии или антологической лирике, характерным для 20‑х годов. «Байроническая» (лирическая) поэма, первые русские образцы которой дал Пушкин в 1821–1824 гг., к концу десятилетия переживает в России свой расцвет, приобретая роль ведущего жанра. Такая поэма несет в себе определенную концепцию: в центре ее — герой — изгой и бунтарь, находящийся в войне с обществом и попирающий его социальные и нравственные нормы (ср. у раннего Лермонтова «Преступник», 1829; «Атаман», 1831); над ним тяготеет «грех», преступление, обычно облеченное тайной и внешне предстающее как страдание. Страдания героя — важная концептуальная черта поэмы. Все повествование концентрируется вокруг узловых моментов духовной биографии героя; оно отступает от эпического принципа последовательно хронологического изложения событий, допуская временные смещения, сюжетные эллипсисы («вершинная композиция»); оно строится как диалог, приближаясь к лирической драме, или, напротив, как монолог — исповедь, в которой эпическое начало как бы растворяется в субъективно — лирической стихии («Исповедь», 1830—31). В концепции такой лирической драмы или поэмы особое место принадлежит любви; отвергнутый обществом, герой как бы сосредоточивает все свои душевные силы на одном объекте — своей возлюбленной, образ которой, воплощая в себе «ангельское начало», контрастирует обычно с главным героем. Создается особая шкала этических ценностей: любовь равноценна жизни; утрата ее — смерти, и с концом любви (смертью или изменой возлюбленной) прекращается и физическое существование героя. В той или иной степени эта художественная концепция прослеживается во всех сколько — нибудь крупных замыслах раннего Лермонтова, вплоть до ранних редакций «Демона».

Идущая от Байрона и Пушкина литературная традиция подсказывала географические и временные координаты лирической поэмы. Обычно это юг и Восток или европейское средневековье, где искали «естественные» характеры и пылкие страсти, не подчиненные «прозаическим» требованиям современного социального этикета. «Восток» Лермонтова — это, как правило, Кавказ, который он повидал в детстве; кроме того, поэт опирался как на литературные, так, по — видимому, и на устные сведения о быте, этнографии и истории горских народов («Каллы», 1830–1831, «Измаил — Бей», 1832; «Аул Бастунджи», 1833–1834; «Хаджи — Абрек», 1833). Хотя эти поэмы не лишены традиционного «ориентального» экзотизма, работа над ними оказалась для Лермонтова школой исторического и литературного изучения культуры, быта и психологии народов Кавказа — школой, которая очень помогла впоследствии автору «Беглеца» и «Героя нашего времени». Главная цель «средневековых» поэм Лермонтова состояла почти исключительно в разработке центрального характера («Литвинка», 1832); в то же время эти произведения подготовили поэмы, основанные на национальном материале («Последний сын вольности», 1831; «Боярин Орша», «Песня про царя Ивана Васильевича…»).

Работа над поэмами накладывает свой отпечаток и на лирику Лермонтова 1830–1831 гг., предопределяя особенности лирического субъекта. В эти годы идет формирование личности поэта; его напряженная духовная жизнь находит выход в нескольких мучительных увлечениях, следующих одно за другим (Е. П. Сушковой, Н. Ф. Ивановой, В. А. Лопухиной); эпизоды интимной биографии закрепляются в сериях стихотворений, связанных единством лирического адресата и отражающих разные стадии развивающегося чувства; в этом смысле условно говорят о лирических циклах — «сушковском», «ивановском», «лопухинском». Эти «циклы» обычно рассматриваются как лирический дневник; действительно, в нем явственно ощущается автобиографическая основа, однако это, конечно, литературная автобиография, и самые границы «циклов» неизбежно размыты и условны. Как и в поэмах, переживания лирического субъекта отличаются напряженным драматизмом; в этих стихах доминируют мотивы неразделенного чувства, измены и пр.; Лермонтов как бы соотносит свое лирическое «я» с трагическими судьбами реальных поэтов прошлого, которые стали уже предметом литературного обобщения, — с А. Шенье и прежде всего с Байроном. Эти аналогии формируют лирическую ситуацию, — с ожиданием гибели, нередко казни, изгнания, общественного осуждения. Здесь юный Лермонтов вновь находит опору в байроновской поэзии; в стихах 1830–1831 гг. многократно варьируются байроновские строки, ключевые формулы и лирические мотивы, в том числе и эсхатологические, почерпнутые из «Сна» и «Тьмы». Отчасти под воздействием Байрона в его творчестве возникает особый жанр «отрывка» — лирического размышления, медитации. Эти «отрывки» также приближены к лирическому дневнику, однако в их центре не событие, а определенный момент непрерывно идущего самоанализа и самоосмысления. Это самоанализ, придающий ранней лирике Лермонтова особый характер «философичности», свойственный всему его поэтическому поколению, во многом еще подчинен принципу романтического контраста. Лермонтов мыслит антитезами покоя и деятельности, добра и зла, земного и небесного, наконец, антитезой собственного «я» и окружающего мира. Однако в его стихах уже содержатся элементы диалектики, которые затем получат развитие.

В лирике 1830–1831 гг. мы находим и непосредственно социальные, и политические мотивы и темы. Следует заметить, что политическая лирика в прямом смысле, столь характерная для русской литературы 20‑х годов, в творчестве Лермонтова редкость; социально — политические проблемы, как правило, присутствуют в нем неявно, в сложной системе философских и психологических опосредований, хотя именно на их основе вырастает тот пафос скептицизма и отрицания, которым проникнуто все лермонтовское литературное наследие. Но в 1830–1831 гг. эти проблемы выступают в наиболее обнаженной форме. Московский университет, где учится в эти годы Лермонтов, жил философскими и политическими интересами; в нем сохранялся еще и дух демократической и независимой студенческой корпорации, порождавший поэзию Полежаева (о котором Лермонтов вспомнил затем в «Сашке») и студенческие кружки и общества Станкевича, Герцена и Белинского. О связи Лермонтова с этими кружками нет никаких сведений, однако он, несомненно, разделял свойственный им дух политической оппозиции. Антитиранические и антикрепостнические идеи нашли у него выражение еще раньше — в «Жалобах турка» (1829), а в интересующее нас время — в целой серии стихов, посвященных европейским революциям 1830–1831 гг. («30 июля (Париж) 1830 года», «10 июля 1830»). Происходит конкретизация байронической фигуры изгоя и бунтаря; возникает так называемый «провиденциальный цикл», где лирический субъект оказывается непосредственным участником и жертвой социальных катаклизмов; отсюда, между прочим, и обостренный интерес Лермонтова не только к событиям Французской революции («Из Андрея Шенье», 1830–1831), но и к не стершейся в памяти общества эпохе пугачевщины («Предсказание», 1830). В драме «Странный человек» (1831) сцены угнетения крепостных достигают почти реалистической социальной конкретности; самый «шиллеризм» этой драмы, во многом близкой юношеской драме Белинского «Дмитрий Калинин», был очень характерным проявлением настроений, царивших в московских университетских кружках. Так подготавливается проблематика первого прозаического опыта Лермонтова — романа «Вадим» (1832–1834) с широкой панорамой крестьянского восстания 1774–1775 гг. Это роман еще тесно связан с лирикой и поэмами Лермонтова: как и поэмы, он построен по принципу единодержавия героя, контрастного сопоставления центральных характеров («демон» — Вадим, «ангел» — Ольга); характер Вадима близок к «герою — злодею» байронической поэмы. Сюжетные мотивы и концептуальные моменты романа (физическое уродство героя, намечающийся мотив инцеста, экстремальность чувств и поведения, наконец, повышенная экспрессивность языка) сближают его с прозой «неистовой школы» (ранний Бальзак, «Собор Парижской богоматери» В. Гюго); однако повествовательно — бытовая сфера с народными сценами и «прозаическими» героями (Юрий) по мере развития сюжета приобретала все большую автономность, оказываясь средоточием социальных конфликтов. Может быть, поэтому роман остался незаконченным.

Роман о Вадиме пишется уже в Петербурге. В 1831 г., оставив Московский университет, Лермонтов переезжает в столицу и 1832–1834 годы проводит в стенах Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

Малопродуктивные в творческом отношении, эти годы были важны, однако, для внутренней эволюции Лермонтова; уже к 1832 г. «лирическое неистовство» двух предшествующих лет идет на спад и начинается постепенное возвращение к лиро — эпическим формам, но уже на новой основе. Стихи 1832 г. — уже не лирический дневник; объективное начало в них опосредованно, а круг жизненных впечатлений и образных средств шире. «Парус» написан именно в 1832 г., как и «Желанье», «Тростник», «Два великана», где ощущаются симптомы более углубленного освоения народной поэзии. В 1835 — начале 1837 г. Лермонтов общается с петербургскими литераторами. О его окружении в это время известно мало; мы знаем, однако, что в него входили люди, близкие к формирующемуся славянофильскому лагерю (С. А. Раевский, А. А. Краевский). В этом общении у Лермонтова укрепляется уже определившийся интерес к проблемам национальной истории и культуры, а также — к сюжетному характерологическому повествованию на современном материале, первыми опытами которого были его ранние драмы. Незаконченный роман «Княгиня Лиговская» (1836) знаменовал этот этап его эволюции; возникнув, как и «Странный человек», на интимной автобиографической основе, он оказался первой попыткой создания социального характера: фигуры Печорина, молодого столичного офицера из высшего общества, Веры, его бывшей возлюбленной, вышедшей замуж за старого князя Лиговского, — все это первые абрисы будущих персонажей «Героя нашего времени»; поведение их и способ мышления обусловлены средой и обстоятельствами, и они уже предопределяют конфликт между Печориным и бедным дворянином Красинским — как можно думать, центральный драматический узел всего повествования. Соответственно меняется и роль бытовой сферы: если в раннем творчестве Лермонтова герой существовал вне быта и даже был противопоставлен ему как носитель духовного начала миру «существенности», то теперь Лермонтов обращается к социальному бытописанию, прямо предвосхищающему «физиологии» начала 40‑х годов; едва ли не впервые в русской литературе он дает описание «петербургских углов» — социальный городской пейзаж, который станет затем органической принадлежностью натуральной школы. Наконец, в «Княгине Лиговской» обрисовывается и образ автора — повествователя, с прихотливой, изменчивой системой эмоциональных оценок, с автобиографическими отступлениями, философскими медитациями, иронией, которая теперь становится излюбленным способом повествования у Лермонтова: ею окрашены стихи 1833–1835 гг. и ряд поэм на современные темы: «Сашка» (1835–1836), «Тамбовская казначейша» (1836–1838).

В «Маскараде», который пишется одновременно к «Княгиней Лиговской» (1836), сдвиги в художественном сознании обозначаются еще более резко. «Маскарад» был первым произведением, которое Лермонтов считал достойным обнародования и стремился увидеть его на сцене; однако драма была запрещена по причине «слишком резких страстей» и отсутствия моралистической идеи «торжества добродетели». В жанровом отношении «Маскарад» близок к мелодраме и романтической драме (в частности, французской) 30‑х годов; в сатирическом изображении общества Лермонтов во многом следует за Грибоедовым. Мотивы «игры» и «маскарада», организующие драму, — социальные символы высокого уровня обобщения. Однако наиболее значительное достижение Лермонтова — характер Арбенина, заключающий в себе глубокий и неразрешимый внутренний конфликт: отделивший себя от общества и презирающий его, герой «Маскарада» оказывается органическим его порождением, и его преступление с фатальной предопределенностью утрачивает черты «высокого зла» в трагическом смысле и низводится до степени простого убийства. Шкала этических и эстетических ценностей, существовавшая в байронической поэме и в ранних поэмах Лермонтова, парадоксально переворачивается: с утратой Нины для героя не наступает смерть, несущая функцию катарсиса, но продолжается жизнь, причем в состоянии сумасшествия, а не высокого романтического безумия. Поведение героя — протагониста оказывается соотнесенным с судьбой окружающих его людей, которая становится мерой его моральной правомочности. Это был кризис романтического индивидуализма, следы которого обнаруживаются в ряде произведений Лермонтова 1836–1837 гг.

В эти годы меняется концепция и жанровая структура лермонтовской поэмы — и переходным явлением оказывается «Боярин Орша» (1835–1836). «Орша» еще связан с байронической традицией, конкретнее — с «Гяуром» и «Паризиной», и вместе с тем это первая из оригинальных и зрелых поэм Лермонтова. Прежде всего в ней ясно ощущается древнерусский колорит — не только в бытовой и этнографической определенности, но и в самой психологии Орши. Лермонтов пытается создать исторический характер. Орша — боярин времени Ивана Грозного, сумрачный феодал, живущий законами традиции и боярской чести. Нарушение их он рассматривает как преступление и вершит суд над собственной дочерью, уличенной в прелюбодеянии. Для него невозможны исповедь, лирический монолог; он подан в эпических, а не лирических красках. Напротив, Арсений — прямой наследник героев юношеских поэм (ср. «Литвинка»). В поэме разрушилось единодержавие героя: протагонист и антагонист не уступают друг другу ни по силе характера, ни по силе страдания, но если на стороне Арсения правда индивидуального чувства, то за Оршей — правда обычая, традиции, общественного закона. То, что Орша выдвигается на передний план повествования, свидетельствует о переоценке самих концептуальных основ байронической поэмы. Этот процесс завершается в «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837), где герои «Орши» как бы поменялись местами: «невольник чести» XVI в., носитель традиции и незыблемых нравственных устоев, воплощающий в себе национальный и исторический колорит, характер, — Калашников — здесь окончательно выдвигается на первое место. Его противник Кирибеевич, с его культом индивидуальной храбрости, удали и страсти, — прямое продолжение Арсения, но он побежден и дискредитирован. В «Песне» действует критерий народной этики, и он — то меняет ценностные характеристики, оправдывая Калашникова и его самовольный суд над героем — индивидуалистом. Своего рода аналогом «Песни» в лирике Лермонтова было «Бородино» (1837) — «микроэпос» о народной войне 1812 г., где героем и рассказчиком одновременно представал безымянный солдат, носитель «народного», внеличного начала. Само действие, хотя и исторически локализованное, рисовалось в эпической манере и развивалось, по существу, в эпическом времени. Облик рассказчика предопределил сказовую форму повествования и ту систему ценностей, которая обозначалась в стихотворении: героическое время подъема народного самосознания противопоставлялось измельчавшему настоящему: «Да, были люди в наше время!.. Богатыри — не вы!» Концепции «Бородина» и «Песни» во многом соотносились друг с другом: в «Песне» также существуют и эпическое время, и эпические характеры, и народный сказ, ориентированный на былину, историческую песню и фольклорную балладу.

«Песня» и «Бородино» были первыми значительными печатными выступлениями Лермонтова, сразу же привлекшими к себе внимание; литературная же известность его началась ранее, в феврале 1837 г., когда в Петербурге стало распространяться его стихотворение «Смерть Поэта», воспринятое как голос нового поэтического поколения, наследующего Пушкину. В стихотворении содержалась концепция жизни и гибели Пушкина, во многом опиравшаяся на пушкинские статьи и стихи, частью ненапечатанные, как «Моя родословная». Заклеймив Дантеса как заезжего авантюриста, Лермонтов перенес затем тяжесть вины на общество, уже описанное им в «Маскараде», и на его правящую верхушку — «новую аристократию», не имевшую за собой национальной и культурной традиции («надменные потомки // Известной подлостью прославленных отцов»). Заключительные шестнадцать строк стихотворения были истолкованы при дворе почти как призыв к революции. Ближайшие друзья Пушкина приветствовали стихотворение как литературное выступление и как гражданский акт. Началось следствие «о непозволительных стихах»; находясь под арестом, Лермонтов пишет серию стихотворений, составивших так называемый «тюремный цикл» («Сосед», «Узник»); мотивы его ощущаются и в таких поздних шедеврах, как «Соседка» и «Пленный рыцарь».

Первая кавказская ссылка поэта в марте 1837 г. неожиданно раздвинула диапазон его творчества. В Пятигорске, Ставрополе, Тифлисе расширяется круг его связей; он знакомится со ссыльными декабристами и близко сходится с крупнейшим поэтом декабристской каторги — А. И. Одоевским; в Тифлисе вступает в контакт с культурной средой, группировавшейся вокруг А. Чавчавадзе (тестя Грибоедова), одного из наиболее значительных представителей грузинского романтизма. Наконец, он впервые близко соприкасается с народной жизнью, видит быт казачьих станиц, русских солдат, многочисленных народностей Кавказа. Все это прямо проецируется на его творчество, укрепляя, в частности, уже определившиеся фольклористические интересы; в 1837 г. Лермонтов записывает народную сказку об Ашик — Керибе, стремясь передать характер восточной речи и психологию «турецкого» (тюркского, т. е., по — видимому, азербайджанского) сказителя; в «Дарах Терека» (1839), «Казачьей колыбельной песне» (1838), «Беглеце» (1837–1838) из фольклорной стихии вырастает народный характер, с чертами этнической и исторической определенности. Общение с А. И. Одоевским отразилось в прочувствованном стихотворении на его смерть («Памяти А. И. О-го», 1839) и в стихотворениях, где улавливаются следы знакомства с одной из лучших (ненапечатанных) элегий Одоевского 30‑х годов — «Куда несетесь вы, крылатые станицы…» — «Спеша на север издалека» (1837) и «Последнее новоселье» (1841). Но едва ли не наиболее важное поле для социально — психологических наблюдений открылось Лермонтову там, где он столкнулся с представителями иных общественных и психологических генераций — со ссыльными декабристами, с близким к ним доктором Майером (прототип Вернера в «Герое нашего времени») и др. Эти контакты не были простыми и легкими; поздние воспоминания М. А. Назимова показывают, что обе стороны ощущали психологический барьер, возникавший из — за контраста двух типов социального поведения; лермонтовский скептицизм и ирония, внешнее равнодушие к, казалось бы, незыблемым этическим и эстетическим ценностям оказывались неприемлемыми для «поколения 1820‑х годов» (он оттолкнул при первой встрече и Белинского, привыкшего к мировоззренческим спорам в философских кружках); но и для Лермонтова открытая исповедальность его собеседников представала почти профанацией, и он намеренно принимал на себя ролевую маску «светского человека». Эта система отношений, осмысленная в социально — психологических категориях, окажется очень существенной в проблематике «Героя нашего времени». Уже в «Бородине» Лермонтов ставил вопрос об исторической судьбе поколений в современном ему обществе; качественно новым явлением была «Дума» (1838) с ее беспощадным самоанализом, где Лермонтов едва ли не впервые поднялся над собственным рефлектирующим сознанием, оценивая его со стороны как порождение времени, исторически обусловленный и преходящий этап в развитии общества. В этом отношении «Дума» — прямой пролог к «Герою нашего времени», замысел которого уходит своими истоками во впечатления 1837–1838 гг.; она дает как бы первоначальный абрис общей концепции романа, персонифицированной в образе Печорина. К тем же проблемам, но с несколько иной стороны Лермонтов подходит в стихотворении «Не верь себе» (1839), где происходит переоценка традиционно романтической темы «поэт и толпа»: в прямом противоречии с традицией, «толпа» оказывается ценностно значительнее «поэта», ибо концентрирует в себе тяжелый и выстраданный душевный опыт. Все эти социально — философские идеи пронизывают зрелую лирику Лермонтова, над которой он работает параллельно с романом и двумя своими центральными поэмами — «Демоном» и «Мцыри» — уже в Петербурге, куда он вернулся в январе 1838 г., по хлопотам родных получив «прощение» и перевод в лейб — гвардии Гродненский полк.

Три последних года биографии Лермонтова — 1838–1840 и часть 1841 г. — были годами его литературной славы. Вернувшись в столицу, он принят в прежнем пушкинском кругу, знакомится с Жуковским, Вяземским, В. Ф. Одоевским, В. А. Соллогубом, Плетневым, семейством Карамзиных, попадает в атмосферу литературных исканий пушкинского кружка и становится свидетелем собирания и посмертного издания пушкинских сочинений. В его поэзии и прозе вновь оживают пушкинские начала; так, в «Штоссе» улавливаются вариации мотивов незаконченных повестей Пушкина из светской жизни, в «Тамаре» (1841) интерпретируется тема Клеопатры, «Журналист, читатель и писатель» (1840) содержит отзвуки борьбы пушкинского круга с «торговой словесностью». Эта связь в глазах пушкинского кружка даже заслоняет новаторство Лермонтова в разработке поднятых Пушкиным тем; более длительный и прочный контакт устанавливается у Лермонтова с «Отечественными записками», сразу принявшими его как первостепенную и самостоятельную культурную величину; именно Белинский — основной критик журнала с 1839 г. — оказывается наиболее глубоким толкователем Лермонтова за всю историю его критического восприятия.

В «Отечественных записках» появляется в свет большинство прижизненных и первых посмертных публикаций лермонтовских стихов, а также отдельные повести из «Героя нашего времени» («Бэла», «Фаталист», «Тамань»). Почти все эти произведения связаны друг с другом единой проблематикой: в центре их — анализ современного общества и современной психологии. Он присутствует и в любовной лирике — конечно, неявно, как намек на отдаленные и глубокие причины коллизии. Непосредственно в тексте он реализуется как мотив взаимного непонимания и разобщенности. В современном обществе утрачены естественные формы коммуникации — и оно фатально обрекает своих членов на одиночество. Возникает противопоставление: искусственное общество — естественное начало («Как часто пестрою толпою окружен…», 1840) и рядом с ним — мотив безнадежной любви, фатальной невозможности соединения («Утес», 1841; «Сон», 1841; «Завещание», 1840; «Они любили друг друга так долго и нежно…», 1841; «На севере диком стоит одиноко…», 1841). В «Журналисте, читателе и писателе» Лермонтов рассматривает конкретные формы социальной (литературной) коммуникации и устами Писателя прокламирует неизбежность отказа от творчества. Так конкретизируется та общая картина социальной жизни, которая нарисована в «Думе»: современное поколение — «сумеречное», «промежуточное», отравленное современной цивилизацией, преждевременно состарившееся и утратившее полноту жизненных сил. Суд над этим замкнутым в самом себе обществом еще раз произносится в «Пророке» (1841), произносится как бы извне, с точки зрения неких общечеловеческих ценностей. Все эти проблемы будут поставлены в «Герое нашего времени» и на ином уровне обобщения — в «Демоне» и «Мцыри».

«Демон» и «Мцыри» завершают линию ранних поэм Лермонтова. Первая — четвертая редакции «Демона» пишутся в 1829–1831 гг., пятая — в 1833–1834 гг., шестая — в 1838 г., и только в 1839 г. появляется окончательная, восьмая редакция. Замысел поэмы складывался с трудом и эволюционировал вместе с лермонтовским творчеством. В первой — пятой редакциях герой возникал как обобщенная схема характера «героя — преступника» байронической мистерии. Демон влюблялся в смертную (монахиню), пытаясь найти в этой любви путь к преображению, выход из бесконечного одиночества и страдания. Однако монахиня была возлюбленной ангела, и любовь Демона уступила место ненависти и желанию мстить; он соблазняет и губит монахиню. Уже в это время наметился абрис центрального монолога Демона, обращенного к возлюбленной, о своем одиночестве, вражде с богом и стремлении переродиться в любви. Монолог этот — демонический обман, соблазн. Возлюбленная Демона, впавшая в грех, рисуется как обуреваемая экстатической чувственной страстью. Ее гибель — это победа Демона, но достигнутая ценой полного внутреннего опустошения. Уже в пятой редакции, однако, меняется облик героини: она получает более разработанную и мотивированную психологическую биографию, и поэтому особое значение приобретает «соблазняющий» монолог искусителя, где все более проступают ноты отрицания существующего миропорядка. В этой редакции намечается и тема искупления, которая приобретает затем значение одной из центральных в поэме. В шестой редакции Лермонтов находит для поэмы окончательное место действия — Кавказ и погружает сюжет в сферу народных преданий, бытовых и этнографических реалий, но главное — окончательно материализует облик героини. Фигура Тамары становится теперь рядом с образом Демона. Происходит то же разрушение единодержавия героя, какое мы прослеживаем в других лермонтовских поэмах, и совершенно так же деформируется первоначальная идейная структура. Заметим, что в промежутке между пятой и шестой редакциями «Демона» пишутся «Маскарад» и «Княгиня Лиговская», а также «Два брата»; во всех трех произведениях появляется женский образ, играющий значительную роль, а иногда служащий своего рода мерилом моральной правомочности героя. «Маскарад» в особенности близок «Демону» по проблематике и концепции. В изменившемся замысле мотив ревности Демона к ангелу, как и мотив любви ангела к Тамаре, уходит на задний план; проблема переносится в философско — этическую плоскость. В «грехопадении» Тамары открывается высший смысл: оно — жертвенное страдание, которое самоценно и ставит личность почти на грань святости (ср. в «Оправдании»: «…прощать святое право // // Страданьем куплено тобой»). Подобно Демону, Тамара наделена той полнотой переживания, которая исчезла в современном мире. Ключевыми становятся слова ангела: «Она страдала и любила, // И рай открылся для любви». Эта концепция очистительной любви своеобразно преломляется в поздней лермонтовской лирике в мотиве посмертной любви, преодолевающей законы общества и самой земной жизни («Сон», 1841; «Любовь мертвеца», 1841; «Нет, не тебя так пылко я люблю», 1841; «Выхожу один я на дорогу…», 1841).

Последняя редакция «Демона» содержит то же переосмысление индивидуалистической идеи, которое свойственно всему позднему творчеству Лермонтова. Вместе с тем переоценка эта не есть «разоблачение», дискредитация героя; побежденный Демон остается существом бунтующим и страдающим, а в его богоборческих монологах слышится и непосредственный авторский голос.

К 1839 г., по — видимому, Лермонтов считал замысел «Демона» исчерпанным. В «Сказке для детей» (1840) он вспоминает о «безумном, страстном, детском бреде» — о Демоне, от которого он «отделался стихами». Летом того же года поэт заканчивает новую поэму «Мцыри», также завершающую цепь замыслов, восходящих еще к 1830–1831 гг. Мцыри, в отличие от Демона, — антипод байронического героя. Юноша — монах, в детстве оторванный от родины и воспитанный в монастыре, — вариант естественного человека, прошедшего через всю романтическую литературу и получившего новую интерпретацию у Л. Н. Толстого. Стимул его поведения — не страсть, не осознанная вражда с обществом, а любовь к свободе и инстинктивное стремление к деятельности. Родина, куда бежит из монастыря Мцыри, есть для него идеальное воплощение этой свободы и смутных, детских воспоминаний о родственных привязанностях. Природа, окружавшая его за стенами монастыря, ощущается им как родная стихия; он живет инстинктом и эмоцией; полудетское наивное чувство любви, которое пробуждается в нем при виде первой встреченной девушки, ничего не имеет общего с полуинтеллектуальной — получувственной страстью Демона; рыбка, поющая ему любовную песню, грузинка с кувшином на голове как бы слиты для него воедино и ассоциативно связаны с ощущением родины и природы. Это сочетание почти детской слабости с героической силой духа, наивности и мужественной решительности, определяющее характер Мцыри, было новым открытием Лермонтова.

Устами этого естественного человека произносится суд над монастырскими законами, символизирующими законы общества. Мцыри и Демон, во всем противоположные друг другу, сближаются в своем неприятии действительности. Есть и другой сближающий момент, существенный в концепции обеих поэм: и Мцыри и Демон — могучие личности с нереализованными возможностями. Их героический порыв и усилия принципиально не могут достигнуть цели. Эта идея пространственно закреплена мотивом кругового движения Мцыри: здесь его путь, потребовавший стольких трудов и подвигов, совершается в ближайших окрестностях монастыря. Разные варианты художественной идеи «бесцельного действия», остановленного порыва мы находим во многих лирических стихах позднего Лермонтова — в первую очередь, в его «тюремной лирике»; социальное же обоснование оно получает в «Герое нашего времени».

«Мцыри» и «Демон» — высшие достижения Лермонтова в жанре поэмы и своего рода квинтэссенция той поэтической манеры, которая была представлена им в русской литературе. Она отличалась от пушкинской романтической экспрессивностью, внешне казавшейся импровизационностью. На первый план выступает некий общий эмоциональный тон, захватывающий читателя и вовлекающий его в стиховой поток, который подчиняет себе отдельное слово и отдельный образ. По сравнению с Пушкиным, у Лермонтова иная мера точности поэтического слова: оно часто «неточно» в строго логическом смысле и воспринимается лишь в эмоциональном контексте целого.

Идейные и стилистические тенденции позднего творчества Лермонтова получили развернутое воплощение в «Герое нашего времени» (1838–1840), как «Демон» и «Мцыри» опиравшемся на более ранние замыслы, прежде всего «Княгиню Лиговскую». Однако на этот раз Лермонтов отказался от последовательного повествования романного типа и предпочел форму отдельных новелл, объединенных им потом в довольно сложное композиционное целое. Он нарушил хронологическую последовательность изложения и построил роман по принципам, близким «вершинной композиции» байронической поэмы. Однако этот принцип был им переосмыслен функционально и подчинен единому заданию: увидеть героя романа под несколькими углами зрения и глазами нескольких лиц, а затем предоставить слово ему самому, использовав форму дневника. Так возникает «Бэла» (рассказ о Печорине Максима Максимыча, записанный «автором — повествователем»), «Максим Максимыч» (наблюдения автора над Печориным и самим Максимом Максимычем) и три новеллы «Журнала Печорина», рассказанные героем от первого лица («Княжна Мэри», «Тамань», «Фаталист»). Такое построение постепенно «приближало» героя к читателю, но лишь до определенных пределов. Предыстория Печорина во многом остается скрытой; на некоторые ее эпизоды сделан лишь намек. Характер Печорина не развивается, а раскрывается, причем не до конца, и это также связывает его с романтической традицией. Социальный фактор, детерминирующий развитие и поведение личности, был отмечен Лермонтовым еще к «Княгине Лиговской», однако подробный его анализ — достояние уже более поздних этапов русской литературы. Центр тяжести в «Герое нашего времени» перенесен на результат — на личность, им сформированную. Художественно исследуются строй мысли и чувства и стимулы поведения этой личности, и с таким заданием неразрывно связан своеобразный художественный «объективизм», который исключает возможность однозначной трактовки Печорина: «светлые» и «темные» стороны его личности взаимообусловлены и неотделимы друг от друга, а иной раз переходят друг в друга. Эта особенность романа решительно противоречила традиционно сложившейся шкале этических ценностей, существовавшей в современном Лермонтову романе, где «осуждение» или «оправдание» героя вытекало неизбежно из самого повествования. В предисловии к роману Лермонтов прямо указал на эту его особенность и отделил себя от «моралистов», преследовавших дидактические цели. Аналитизм «Героя нашего времени» был сродни психологизму ранних французских реалистов; самое понятие «тип», употребленное Лермонтовым, было заимствовано из терминологического обихода «физиологов».

Тип Печорина — явление глубоко национальное и своеобразное. Лермонтовский «герой времени» отличается от всех остальных прежде всего тем, что он несет в себе черты органически развившегося поколения, определенного социально и хронологически и обозначившего собою целый этап в истории русского общества. Сама субъективность романа, неоднократно отмеченная Белинским под впечатлением личности Лермонтова («Печорин — это он сам»), во многом способствовала своеобразию психологизма. В «Дневнике Печорина» события пропущены сквозь рефлектирующее сознание в том его варианте, который был порожден русской духовной жизнью 30‑х годов. Основным предметом авторского внимания и является это сознание, предопределяющее ценностные ориентации, эмоциональную жизнь, характер межличностных взаимоотношений и, соответственно, логику внешнего поведения героя. Его главная черта — скептический аналитизм, постоянно ревизующий духовные ценности. Первая среди них — любовь, со времени Пушкина становящаяся в русской литературе едва ли не центральным мерилом личностной правомочности героя. Ревизия начинается с «естественной любви», одного из важнейших философско — этических понятий XVIII и начала XIX в. («Бэла»), и распространяется на любовь «романтическую» («Тамань») и «светскую» («Княжна Мэри»). То же самое происходит с понятием «дружбы» — и Лермонтов, словно намеренно, рассматривает три ипостаси проблемы: дружбу «патриархального» типа («Бэла», «Максим Максимыч»), закрепленную литературной традицией дружбу сверстников одного социального круга, включающую и кодекс сословной чести, и, наконец, дружбу интеллектуальную (Печорин — Грушницкий и Печорин — Вернер в «Княжне Мэри»). На всех уровнях и во всех вариантах социально — психологический тип современного человека является непреодолимым препятствием для реализации этического идеала, и это словно подчеркивается линией «Печорин — Вера»: идеал, который, казалось бы, вот — вот осуществится, предстает ускользающим и недостижимым.

Мир героев романа представляет собою систему образов, в центре которой находится Печорин, и его личность во всех своих противоречиях вырисовывается из этой суммы отношений, в которые он вступает с окружающими. Этот принцип, как мы видели, является как все крепнущая тенденция в поздних поэмах и драмах Лермонтова, где происходит постепенное разрушение первоначального типа байронического героя. Генетически связанный с этим типом, Печорин уже прямо подается как личность, детерминированная общественной психологией, как порождение индивидуалистического, разомкнутого, лишенного коммуникативных связей общества, и в то же время как выдающаяся личность с нереализованными возможностями.

Из этой двойственности вырастает и проблема вины, так как для Лермонтова — автора «Демона» и «Маскарада» любая личность уже не только замкнутый в себе микромир, но и часть макромира, и судьба людей, с которыми он сталкивается, так или иначе оказывается его мерилом ценности. Поэтому даже конфликт Печорин — Грушницкий гораздо глубже, чем противопоставление истинного и ложного, оригинала и пародии и т. п. Грушницкий есть часть социального мира, в котором действует Печорин, один из «других людей» (Максим Максимыч, «ундина», княжна Мэри, Вера, Вулич), в чьей судьбе «герой нашего времени» вольно или невольно сыграл фатальную роль.

Логикой событий он оказывается жертвой, а Печорин — убийцей товарища. Зло возникает как бы само собой, из самого хода вещей. Заключительная новелла «Фаталист» закономерно кадансирует все построение, раскрывая его более глубокие мировоззренческие основы: роль Печорина как непременного действующего лица пятого акта драмы в существе своем предопределена: он проверяет свою личную способность к деятельности, но он не может проверить надличностные законы своего поведения.

«Герой нашего времени» открывал путь реализму второй половины века. Но вырастал роман из романтической литературы, не отбрасывая традицию, а функционально меняя и переосмысляя ее, так же, как это мы видим в ряде европейских современных ему литератур. Он носил на себе черты переходности, и последующие реалисты, воспринимая лермонтовский метод психологического анализа, «диалектики чувства» и развивая далее социальные характеры, подвергнут критической переоценке многое, начиная с образа Печорина.

В 1840–1841 гг. творческая жизнь Лермонтова достигает особой интенсивности; он обращается к углубленному изучению национальных основ русской жизни («Родина», 1841), одновременно его привлекают проблемы «восточного» мировоззрения («Тамара», 1841; «Три пальмы», 1839; «Спор», 1841); он задумывает обширный роман — эпопею и начинает писать поэмы социально — психологического характера («Сказка для детей», 1840). Вторичная ссылка на Кавказ и затем трагическая гибель прервали жизнь поэта в ее апогее.

Известность Лермонтова за рубежом началась еще при жизни писателя. В 1840 г. Фарнгаген фон Энзе опубликовал свой немецкий перевод «Бэлы» и во вступительной заметке рекомендовал автора как одного из лучших русских рассказчиков. Затем, в 1843 г., появились немецкие переводы стихотворений «Дары Терека», «Три пальмы», «Песни про купца Калашникова», французский перевод «Героя нашего времени» и т. д. Особенно много сделал для пропаганды Лермонтова на Западе ученый и литератор Ф. Боденштедт, издавший в 1852 г. в Берлине двухтомник поэта — первое его зарубежное собрание сочинений.

Гоголь

Ю. В. Манн

В направлении от предромантических и романтических форм к реализму развивалось и творчество Николая Васильевича Гоголя (1809–1852). Однако это движение ни в коем случае не может быть представлено наподобие схематичной линии, всеопределяющей единой формулы; напротив, все дело в яркой вещественности и полнокровности отмеченного процесса. И результат этого процесса оказался настолько значительным, что наряду с пушкинским творчеством сделался решающим фактором последующего развития русской литературы.

Первая книга Гоголя — поэма «Ганц Кюхельгартен» (опубликована в 1829 г. под псевдонимом В. Алов; написана, по — видимому, еще в 1827 г. в Нежинской гимназии высших наук, где учился будущий писатель) — носила еще явно подражательный характер. Тем не менее комбинация различных, порою резко контрастирующих, влияний обнаруживала собственные творческие устремления молодого писателя. С одной стороны, мир поэмы — это типично идиллический мир («идиллия в картинах» — ее жанровое обозначение), ограниченный двумя деревнями (действие происходит в Германии); мир несложных чувств, простых радостей, естественного общения с природой; мир, обрисованный в традициях знаменитой идиллии И. Фосса «Луиза», с переводом которой Гоголь, видимо, был знаком. С другой стороны, в облике главного персонажа, Ганца, не только уже концентрировался сложный комплекс настроений молодого мечтателя — романтика, что противоречило идиллическому миру, но эти настроения выливались в определенный волевой шаг — бегство из родной среды, романтическое путешествие в Грецию и, по — видимому, на Восток, — приводили к глубокому, выстраданному разочарованию в современной цивилизации (тут поэма обнаруживала широкий спектр влияний романтических образцов, от Жуковского до Томаса Мура и Байрона). Заострение же этого чувства в духе вражды к обывателям предвосхищало уже зрелое творчество Гоголя, и недаром в строках поэмы: «Безжалостно и беспощадно // Пред ним захлопнули вы дверь, // Сыны существенности жалкой, // Дверь в тихий мир мечтаний, жаркой!» — недаром в этих строках впервые у Гоголя давалась формула разлада «мечтаний» и «существенности», идеала и реальности, которая будет играть такую большую роль в последующем его творчестве (особенно в «петербургских повестях»).

«Вечера на хуторе близ Диканьки» (опубл. 1831 (ч. 1), 1832 (ч. 2) не только засвидетельствовали поразительно быстрое созревание гоголевского таланта, но и вывели его на авансцену русского и — объективно — европейского романтизма. В сознании русской публики и отчасти критики неподражаемая оригинальность «Вечеров» на долгое время создала им репутацию художественного феномена, не имеющего прецедентов и аналогий. Белинский в 1840 г. писал: «…укажите в европейской или в русской литературе хоть что — нибудь похожее на эти первые опыты молодого человека… Не есть ли это, напротив, совершенно новый, небывалый мир искусства?..» Тем не менее первую попытку типологически определить свою книгу предпринял сам Гоголь еще в процессе работы над нею: «Здесь так занимает всех всё малороссийское…» (из письма к матери от 30 апреля 1829 г.). Созданное Гоголем, украинцем по происхождению, прожившим на Украине годы детства и юности, вливалось в русло широко распространившегося в русском обществе интереса к украинскому народному творчеству, быту, образу жизни, что, в свою очередь, выходило за рамки интереса к определенной конкретной народности. Вопрос стоял принципиально более широко, и в этой широте скрывались корни общеромантической ориентации гоголевского украинофильства. Один из первых рецензентов «Вечеров» Н. И. Надеждин назвал Украину «славянской Авзонией», т. е. славянским древним Римом. Обращение к Украине есть обращение не к эмпирическому «сегодня» конкретной народности, но к коренным, национальным первоосновам славянского мира (это «заветный ковчег», «в коем сохраняются живейшие черты славянской физиономии и лучшие воспоминания славянской жизни», прибавлял Надеждин). Это обращение в генетическом смысле аналогично тому зондированию Средневековья, которое велось западноевропейскими романтиками в поисках коренных, первоначальных основ своих национальных культур.

Но Гоголь встал вровень с этим общеевропейским направлением и в самом существе своих творческих усилий. Дело в том, что украинофильство предшественников и современников Гоголя, таких, как Н. А. Цертелев, О. М. Сомов, М. А. Максимович, отчасти даже и В. Т. Нарежный, в большой мере имело еще чисто собирательский, этнографический характер (разумеется, сама по себе важная тенденция романтического умонастроения, сопровождавшая развитие и западных романтических литератур). Но Гоголь поставил перед собою задачу открыть цельный и полноправный народный мир в свободно воссозданном им собственном художественном мире. Это была свободно — творческая, и притом художественно реализовавшаяся, концепция Украины как целого материка на карте вселенной, с Диканькой как своеобразным его центром (ср. выражение из «Ночи перед Рождеством»: «…и по ту сторону Диканьки и по эту сторону…»), как средоточием и национальной духовной специфики, и национальной судьбы. Больше всего подготовил здесь Гоголя В. Т. Нарежный своими украинскими романами «Бурсак» и «Два Ивана…», но по яркости и экспрессивности рисунка, выразительности колорита и характерологии, не говоря уже о законченности и полноте образа Украины и нагруженности философской проблематикой, гоголевское изображение намного превосходило бытописание Нарежного.

И тут надо упомянуть еще о том, что Гоголь решительнее, чем кто — либо другой (например, тот же Нарежный), порывал с идиллическими представлениями об Украине, сложившимися в русской литературе в начале XIX в. под влиянием сентиментализма. При этом поскольку сама Украина приобретала указанное выше обобщенное, «символическое» значение, то и связываемые с нею качества — социальная гармония, согласие между помещиком и крестьянами, умиротворенность — воспринимались как образцовые для всей русской — или, по крайней мере, русской деревенской, «сельской» — жизни. Напротив, миру гоголевских «Вечеров», изначально конфликтному, чужды всякая идилличность и прекраснодушие. В двух повестях — в «Вечере накануне Ивана Купала» и в «Страшной мести» — развивалась (в сказочной форме, опирающейся на мифологическую почву) романтическая история отчуждения центрального персонажа, включая такие моменты, как преступление перед соотечественниками, убийство, расторжение человеческих и природных связей. В трех повестях — «Сорочинской ярмарке», «Майской ночи…» и «Ночи перед Рождеством» — любовный сюжет, также свободный от идилличности, был близок к хитроумным проделкам влюбленных (традиции, восходящей к фарсовой комедии Нового времени, как русской, так и западноевропейской, комедии дель арте и т. д.), но традиция осложнялась не только обычным в таких случаях сопротивлением людей старого поколения, но и участием — доброжелательным или враждебным — ирреальных сил. И даже две самые маленькие, приближавшиеся к новелле, повести цикла — «Заколдованное место» и «Пропавшая грамота» — строились на полуироническом — полусерьезном контрасте желаемого и реального, стремлений и результата, причем развитие интриги не обходилось без участия тех же ирреальных сил. Вообще вмешательством и вторжением фантастического мира в людские дела отмечены — в той или другой степени — все повести «Вечеров», за исключением одной — «Ивана Федоровича Шпоньки и его тетушки», повести, предвещавшей уже иные художественные принципы. К некоторым повестям цикла, особенно к их фантастическим моментам, исследователями были найдены соответствующие западные параллели (к «Вечеру накануне…» — «Чары любви» Тика, к «Страшной мести» — «Пьетро Апоне» того же Тика), но суть дела не столько в тех или иных влияниях, во всяком случае существенно трансформированных Гоголем, сколько в том, что по яркости национального колорита, вместе с тем по своей напряженности, конфликтности, ощущению скрытого неспокойствия мир «Вечеров» вставал в один ряд с классическими, если можно так сказать, романтическими мирами западноевропейских литератур.

Все это до поры до времени ускользало от взгляда большинства современников, воспринявших книгу Гоголя главным образом под знаком «веселости». Очень понравился обнародованный Пушкиным факт, что Гоголю удалось рассмешить даже безучастных ко всему наборщиков, и этот анекдот потом много раз обыгрывался в критике. Упоминавшийся выше писатель и ученый Максимович писал в 1861 г., что и «на старости» он любит «по — прежнему, как украинскую весну, веселость первых повестей Гоголя, которыми он заставил смеяться весь читающий Русский мир, от типографских наборщиков до Крылова и Пушкина и до комического актера Щепкина…». Кстати, и первые попытки подобрать к Гоголю европейские аналогии вытекали из сознания его комического таланта: Пушкин сравнивал книгу Гоголя по заразительности комизма с произведениями Мольера и Филдинга («Письмо к издателю „Литературных прибавлений к Русскому инвалиду“»). И хотя все это было справедливо и верно, но сама глубина гоголевского комизма, его неумолимый переход от веселости и смеха к грусти и трагизму оставались еще в общем незаметны большинству читателей «Вечеров», не говоря уже о подоплеке этого процесса. На последнюю в то время точнее всех указал сам Гоголь: «Нам не разрушение, не смерть страшны; напротив, в этой минуте есть что — то поэтическое… Нам жалка наша милая чувственность, нам жалка прекрасная земля наша». В этих словах, написанных в 1834 г. под влиянием «Последнего дня Помпеи» К. П. Брюллова, запечатлелся и собственный опыт автора «Вечеров», где здоровая жизнерадостность, «наша милая чувственность» не только празднует победы, но и постоянно подвергается давлению, угрозе со стороны враждебных сил.

После появления «Вечеров» Гоголь — один из ведущих русских писателей; он в дружеских отношениях с Жуковским, Плетневым, Пушкиным (с которым познакомился 20 мая 1831 г.); его с воодушевлением встречают в Москве — С. Т. и К. С. Аксаковы, И. В. Киреевский, С. П. Шевырев, М. П. Погодин… В обществе зреет предчувствие, что едва только что вступивший на литературное поприще писатель скажет совершенно новое слово, и это предчувствие оправдалось.

Уже в пределах «Вечеров» повестью «Иван Федорович Шпонька» было предуказано дальнейшее развитие гоголевского творчества, выражавшее вместе с тем кардинальный поворот всей русской литературы к реализму. Вместо сельской (казацкой, деревенской) среды выступала среда помещичья, мелкопоместная и чиновничья; вместо поэтической чувствительной фабулы хитроумных проделок влюбленных — мелкие заботы и неприятности, вседневный быт; вместо резких в своей определенности характеров — пошлость и безликость обывателей. Это направление со всей силой было раскрыто повестями «Миргорода» (1835) и отчасти «Арабесок» (1835), где, однако, пошлость и вседневность соединились с напряженным пафосом, гротескным изломом сюжетных и повествовательных планов, с тревожным, катастрофическим духом столичной петербургской жизни. По свойству своего таланта Гоголь, мы видели, с самого начала тяготел к своеобразным региональным символам, и, таким образом, на его карте вселенной наряду с Диканькой появились новые поэтические материки — Миргород и Петербург.

В повестях миргородского цикла «Старосветские помещики», «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и «петербургских повестях» (следует оговорить, что последнего обозначения нет у Гоголя и оно было закреплено в критике уже после его смерти) «Портрет», «Записки сумасшедшего» и «Невский проспект» происходит решительная перестройка сентиментальных и романтических конфликтов, а также существенное изменение типажа и речевого стиля. В «Старосветских помещиках» перед нами вновь идиллическая среда с несложными непритязательными интересами, простыми радостями, естественной жизнью, протекающей на лоне щедрой природы, чьи дары, казалось, не могут истощить никакое расточительство и хищения («…благословенная земля производила всего в таком множестве, Афанасию Ивановичу и Пульхерии Ивановне так мало было нужно, что все эти страшные хищения казались вовсе незаметными…»). Маленький осколок давно прошедших времен, уголок «земного рая»? Если это и так, то его существование эфемерно и недлительно. Тревожные и непонятные импульсы со стороны (тут большое значение в чисто стилистическом отношении играют моменты особой, чисто гоголевской, почти неприметной с первого взгляда фантастики), а также собственные непредвиденные возможности простой жизни (скрытые силы «привычки», оказавшейся могущественнее и разрушительнее любой самой пламенной страсти) неумолимо приводят к гибели буколического островка. Участием повествователя эфемерность идиллии всячески подчеркивается (он сознает, что «в низменную буколическую жизнь» можно сойти ненадолго, забыться в ней лишь на время); еще выразительнее оттеняет эту эфемерность зароненная в повести мифологическая параллель: Филемон и Бавкида за радушие и взаимную любовь были справедливыми богами вознаграждены, а их порочные соотечественники — наказаны; малороссийские Филемон и Бавкида бесследно сходят со сцены, а их корыстолюбивые соотечественники живут и благоденствуют. Атрибутом идиллии являлась обычно ее относительная устойчивость перед напором враждебных стихий: так было в западноевропейской идиллии, так было у Н. М. Карамзина в «Деревне» и в «Рыбаках» Н. И. Гнедича, так было в первой книге Гоголя, где идиллический мир смог одержать верх или, по крайней мере, устоять перед романтической вспышкой чувств юного мечтателя. В «Старосветских помещиках» идиллия разрушена и стерта с лица земли неумолимым течением жизни. Гоголь как бы подхватывает эстафету дельвиговского «Конца золотого века», но вся коллизия, весь ее исход перенесены из стилизованной мифологической сферы (Аркадия!) на реальную почву современного украинского поместья. Тем самым претерпели коренное переосмысление не только концепция «идиллического состояния мира», идиллическое мироощущение, но и выросший на его почве комплекс поэтики.

Не меньшее значение имело переосмысление романтического мироощущения, романтической поэтики, протекавшее в «петербургских повестях» (личный опыт Гоголя, мелкого петербургского чиновника, пережившего крушение своих юношеских надежд, придал этому процессу печать необычайной, проникновенной искренности). Важно не только то, что художник Пискарев в «Невском проспекте» гибнет в столкновении с жестокой действительностью: это был довольно частый, обычный исход романтической коллизии. Важнее то, что оказываются несостоятельными его высокие грезы, что в полуироническом свете предстают его экзальтированные мечты о перевоспитании проститутки — словом, «жизнь в поэзии» не удается (ср. финал «Золотого горшка» Гофмана, где мы встречаем эту знаменитую формулу — «Leben in Dichtung», подтвержденную и, так сказать, материализованную в судьбе главного персонажа Ансельма). В свете переосмысления романтической поэтики особый вес приобретают «Записки сумасшедшего» и — если несколько схематизировать — даже сама тема сумасшествия. Высокая страсть безумия, являвшаяся в произведениях романтиков одним из проявлений — самым ярким проявлением — «жизни в поэзии», отдается не гению, а человеку заурядных, даже весьма скромных способностей; не художнику, не музыканту, не поэту, а мелкому петербургскому чиновнику, «титулярному советнику» (показательна уже сама творческая история произведения, в процессе которой совершался отход от традиционной модели: ср. раннее название повести: «Записки сумасшедшего музыканта»). Наконец, решающим толчком, способствовавшим усилению болезни, оформлению мании величия, послужили не антиэстетизм и филистерская ограниченность среды (хотя в сознании Поприщина, в меру его понимания, преломлялись и эти импульсы), а служебное унижение, сознание недоступности красавицы, мучительное ощущение социальных преград. Гоголь строит сюжет на сплаве романтического материала с собственно социальной проблематикой, и даже традиционная формула разлада «мечты и действительности» выливается в вопль человеческого унижения пронзительной, разрывающей душу силы: «Все, что есть лучшего на свете, все достается или камер — юнкерам или генералам».

Но, пожалуй, верх гоголевской смелости в переплавке и переосмыслении романтического материала — повесть «Шинель» (задуманная еще в начале 30‑х годов вместе с другими «петербургскими повестями», но опубликованная значительно позднее, в 1842 г.). Внимательный анализ обнаружит в центральном персонаже повести, в титулярном советнике Акакии Акакиевиче Башмачкине, психологические черты, словно заимствованные из душевной палитры «истинного музыканта», «наивной поэтической души», т. е. того человека не от мира сего, который воспринимался как особый гофмановский тип (именно так квалифицировал Бальзак своего героя музыканта Шмуке в повести «Дочь Евы»). Тут и почти патологическая неуклюжесть, безразличие к внешней жизни, к комфорту и удобству, и сосредоточенье на одной постоянной идее, выросшей до маниакальной idée fixe. Но какая это была неожиданная, дерзкая в литературном смысле «идея»! Подобно тому как высокая тема безумия в «Записках сумасшедшего» отдавалась не художнику или музыканту, а мелкому чиновнику и насыщалась повседневным материальным, социальным смыслом, так в «Шинели» место трансцендентального стремления к высокой художественной цели занимала «вечная идея будущей шинели» на толстой вате. Трансцендентальное стремление редуцировалось до элементарной потребности, но потребности жизненно важной, не избыточной, насущно необходимой, неотъемлемой в бедной бесприютной жизни Акакия Акакиевича и притом терпящей такое же неотвратимое крушение, какое претерпевали мечтания художника или композитора. В сочетании переосмысляемого романтического материала с бытовой и социальной фабулой Гоголь нашел эффективнейшее художественное средство. Другое средство было найдено (как показал Б. Эйхенбаум) в сфере повествования и стиля повести, где чистый комический сказ, построенный на языковой игре, каламбурах, нарочитом косноязычии, сочетался с возвышенной, патетической с точки зрения риторики, «правильной» декламацией (знаменитое «гуманное место» — призыв к состраданию и жалости к гонимому, страждущему существу). Философская проблематика повести, например универсальность коллизии мечты и действительности, непредсказуемость событий, вторжение в повседневную жизнь враждебных человеку стихийных сил — все это не противоречило мотивам социальности и гуманизма, а, как всегда у Гоголя, совмещалось с ними. Благодаря этому уже вскоре после своего появления «Шинель» стала ощущаться как «одно из глубочайших созданий Гоголя» (Белинский), как открытие новой темы — темы «маленького человека», равнозначное манифесту социального равенства и неотъемлемых прав личности в любом ее «состоянии» и звании. В таком качестве произведение одним из первых в гоголевском творчестве стало оказывать свое гуманизирующее и художественное воздействие на иноязычные литературы. «Из собрания его повестей, — отметил уже в 1843 г. польский писатель М. Грабовский, — больше всего мне понравилась «Шинель»… Какую бесконечную новость и разнообразие представляет нам эта душа человеческая, равно драгоценная во всех своих состояниях и положениях! Сколько находим поэзии в этих зрелищах повседневной прозы! В последнем отношении не знаю писателя, который бы лучше Гоголя умел самый обыкновенный предмет обвеять дыханием поэзии, — и это дает ему высокое место между поэтами всех веков и народов».

Творческая эволюция Гоголя, движение его поэтики в направлении к реализму, от первых произведений к «Ревизору» и затем к «Мертвым душам», может быть четко прослежена в связи с развитием фантастики, а также в связи с формированием принципов художественного обобщения и историзма. Остановимся вначале на первом.

Ранние произведения Гоголя — большинство повестей из «Вечеров», а также некоторые повести из «Миргорода» («Вий») и «Арабесок» («Портрет») — откровенно и, можно сказать, ярко фантастичны. Это выражалось в том, что фантастические силы открыто вмешивались в сюжет, определяя судьбу персонажей и исход конфликтов. Тем не менее с самого начала уже в упомянутых произведениях Гоголь произвел изменение, равносильное реформе фантастического. Начать с того, что фантастика была подчинена моменту времени; каждой из двух временных форм — прошлому и настоящему — соответствовала своя система фантастики. В прошедшем (или давно прошедшем) временном плане открыто выступали образы персонифицированных сверхъестественных сил — черти, ведьмы, — а также людей, вступивших с ними в преступную связь (таковы Басаврюк из «Вечера накануне Ивана Купалы», колдун из «Страшной мести», ростовщик Петромихали из первой редакции «Портрета» и т. д.). В настоящем же временном плане не столько функционировала сама фантастика, сколько проявлялось влияние носителей фантастики из прошлого; иными словами, в настоящем временном плане складывалась разветвленная система особой — мы бы сказали, завуалированной или неявной — фантастики. Ее излюбленные средства: цепь совпадений и соответствий вместо четко очерченных событий; форма слухов, предположений, а также сна персонажей вместо аутентичных сообщений и свидетельств самого повествователя и т. д. — словом, не столько само «сверхъестественное явление», сколько его восприятие и переживание, открывающее читателю глубокую перспективу самостоятельных толкований и разночтений.

Сфера фантастического, таким образом, максимально сближалась со сферой реальности, открывалась возможность параллелизма версий — как фантастической, так и вполне реальной, даже «естественнонаучной».

Развивая систему завуалированной фантастики, Гоголь осуществлял общеевропейскую и даже более широкую, чем европейскую (если вспомнить о фантастике Вашингтона Ирвинга и Эдгара По), тенденцию художественного развития. Больше всех содействовал оформлению этой тенденции Гофман, чья фантастика по самой своей манере находит немало параллелей в творчестве Гоголя. Недаром в России Гофман воспринимался как изобретатель «особого рода чудесного», причем выдвигаемое при этом толкование явления вполне применимо к неявной фантастике Гоголя: «Гофман нашел единственную нить, посредством которой этот элемент может быть в наше время проведен в словесное искусство; его чудесное всегда имеет две стороны: одну чисто фантастическую, другую — действительную… помирить эти два противоположные элемента было делом истинного таланта» (В. Ф. Одоевский, «Примечание к „Русским ночам“»). „Примирение„же этих элементов вело к тому, что обнажались скрытые «фантастические» возможности самой жизни. Гофман считал своей заслугой введение странного в повседневную жизнь: «Мысль о том, чтобы все вымышленное (Fabulose), получающее, как мне кажется, подобающий вес благодаря своему более глубокому значению, — чтобы все вымышленное резко ввести в повседневную жизнь — эта мысль является, конечно, смелой и, насколько я знаю, еще никем из немецких авторов не осуществлялась в таком объеме». Этому заявлению, по самой его сути, соответствуют слова Гоголя о том, что «законы природы будут становиться слабее и от того границы, удерживающие сверхъестественное, приступнее» и что, следовательно, влияние Антихриста (соответственно ростовщика Петромихали как носителя фантастики) будет проступать как бы сквозь образовавшиеся щели естественного и обычного течения жизни. В России — отчасти до Гоголя, отчасти параллельно с ним — принцип неявной (завуалированной) фантастики развивали А. Погорельский, Тит Космократов (В. Титов), В. Ф. Одоевский и другие (см. об этом выше, в разделе 9).

Но Гоголь не остановился на этой стадии и в своей повести «Нос» (опубликованной в пушкинском «Современнике» в 1836 г.) предложил такой строй фантастики, аналогичный которому мы едва ли найдем в современной ему русской и мировой литературе. В повести был полностью снят носитель фантастики, в то же время сохранялась сама фантастичность события (злоключения майора Ковалева). Предотвращалась и потенциальная возможность параллелизма, двойственности версий, которую отметил В. Одоевский у Гофмана (неестественной версии и в то же время реальной, естественнонаучной), — все описываемое просто переключалось в другую плоскость: происходило «на самом деле», но не объяснялось и в то же время не мистифицировалось, даже не усложнялось, но просто оставалось в своей собственной сфере загадочно — неопределенного, странно — повседневного. На этой почве развивалась тончайшая пародия романтической тайны, романтической формы слухов и недостоверных, случайных суждений, пародия чудесного сновидения (в повести, собственно, остался лишь намек на эту форму: от первоначальной версии, будто бы все происшедшее приснилось Ковалеву, Гоголь в окончательной редакции отказался), да и вообще вся система и, больше того, технология романтической фантастики была доведена до изысканнейшего иронического артистизма, до формы reductio ad absurdum. Благодаря этому маленький и недооцененный современниками шедевр Гоголя (К. Аксаков: „В этой шутке есть свое достоинство, но она, точно, немножко сальна“) во многих отношениях стал поворотным пунктом его художественной эволюции и источником вдохновения для последующих художников.

Дальнейшая, заключительная стадия гоголевской эволюции — отказ от фантастики в собственном смысле слова (в том числе от завуалированных, неявных ее форм), широкое развитие таких изобразительных средств, которые правильнее назвать проявлением не фантастического, но странно — необычного. Странно — необычное было свободно от прямого или косвенного участия носителя фантастики, от его воздействия из прошлого; оно целиком располагалось в плоскости повседневного течения жизни. Говоря более конкретно, странно — необычное проявлялось во множестве родственных форм — с одной стороны, в плане изображения (ср., например, алогизм речи повествователя в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»), с другой — в плане изображаемого. Последний план наиболее важен: мы говорим о целой системе проявления странно — необычного в поведении вещей; во внешнем виде предметов; говорим о странном вмешательстве животного в действие (в сюжет); о дорожной путанице и неразберихе; о странном и неожиданном в поведении персонажей; о непроизвольных движениях и гримасах персонажей; наконец, об аномалии в антропонимике. Уже в «Иване Федоровиче Шпоньке…», повести о ссоре и «Старосветских помещиках» все это можно было встретить довольно часто; приведем только примеры из последней повести: странное в поведении вещей (знаменитые поющие двери), странное вмешательство животного в действие (возвращение и бегство «серенькой кошечки») и т. д. В последующем же творчестве, особенно в «Мертвых душах», эти формы, которые мы бы назвали нефантастической фантастикой, еще больше стали определять художественную фактуру.

Отмеченные перемены имели, конечно, и психологическое основание — процесс повзросления, через который неизбежно проходит художник. Гёте отмечал в «Поэзии и правде», что «любовь к абсурдному, которая у молодежи проявляется свободно и без стеснения», «впоследствии все более уходит в глубину…». Эти слова напоминают известное признание Гоголя в «Авторской исповеди» о том, как, отгоняя приступы тоски, он «выдумывал целиком смешные лица и характеры, поставляя их мысленно в самые смешные положения, вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего и кому от этого выйдет какая польза. Молодость, во время которой не приходят на ум никакие вопросы, подталкивала». Но, будучи выражением большей зрелости и сосредоточенности мысли, гоголевская нефантастическая фантастика в то же время выполняла глубокую конструктивно — художественную функцию. Открытая фантастика словно ушла в «прозаический существенный дрязг жизни», в быт и нравы, в вещи и обычаи, в поведение и поступки людей, в их способ мыслить и говорить.

Другой момент, как мы говорили, важный для гоголевской эволюции, — историзм и историческое обобщение. Занятия историей в начале 30‑х годов (Гоголь был адъюнктом в Петербургском университете, мечтал о кафедре истории в Киевском университете) шли параллельно созреванию многих его художественных замыслов и свидетельствовали не о мимолетной прихоти, а об органичном внутреннем влечении. Гоголь был сыном своего века, когда он мечтал нащупать идею развития в кажущемся хаосе событий и фактов и притом развить ее максимально широко, всеобъемлюще. С этой точки зрения понятна гигантомания Гоголя — историка, навлекшая на него впоследствии немало насмешек: Гоголь планирует «всеобщую историю и всеобщую географию, в трех, если не двух томах», историю Украины, всемирную историю, наконец, историю средних веков в томах восьми или девяти! В этом максимализме (увы, так и не реализовавшемся) выразился дух романтических и собственно философских идеалистических построений конца XVIII — начала XIX в., а также возникшей под их влиянием французской школы либеральной историографии. Гоголь штудирует многих историков, в том числе Тьерри. Одно из самых почитаемых им имен — Вальтер Скотт, «этот великий гений, коего бессмертные создания объемлют жизнь с такой полнотою» («О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году»). Говоря о полноте охвата жизни шотландским романистом, Гоголь едва ли четко разделял научно — историческую и художественную сферы. Для этого были свои основания: известно, насколько близко находился Вальтер Скотт к идейно — философским тенденциям времени и как много, в свою очередь, дали его романы развитию историографии.

Такую же тесную связь научных и художественных занятий историей демонстрировал Гоголь и в своем творчестве. Демонстрировал едва ли не программно: его исторические штудии по яркости, впечатляемости и эффектности изображения не должны были уступать художественным произведениям, а последним надлежало открыть и доказать то, что не успели сообщить научные труды. Из художественно — исторических произведений Гоголя наиболее значительны два: незаконченная драма «Альфред» (1835) и повесть «Тарас Бульба» (первая редакция опубликована в «Миргороде» в 1835 г.; вторая — в «Сочинениях Николая Гоголя» в 1842 г.). Они связаны с двумя сферами, вызывавшими к себе и наибольший интерес Гоголя — историка: «Альфред» — с западноевропейским средневековьем; «Тарас Бульба» — с историей Украины.

В обоих произведениях Гоголя привлекает такое состояние национальной жизни, когда она, несмотря на внутренние конфликты, вопреки этим конфликтам, способна вдохновиться одной идеей, общим историческим делом, предстать именно как национальное целое. В «Альфреде» это борьба англосаксов под командованием короля Альфреда со скандинавскими завоевателями; причем в ходе этой борьбы Альфреду приходится преодолевать невежество, своекорыстие и мелкое интриганство своего окружения, сплачивать соотечественников в единую нацию. В «Тарасе Бульбе» это борьба Украины с иноземцами в период становления ее национальной государственности, причем последняя (если говорить о второй редакции повести) становилась для Гоголя почти синонимом общерусской государственности или, точнее, общерусских национальных потенций («русской силы»). Отсюда особый, высокий масштаб главных персонажей обоих произведений.

В Альфреде запечатлены черты государственного реформатора и, как предположил еще Чернышевский, проведена параллель к Петру I («выбор сюжета был внушен Гоголю возможностью найти аналогию между Петром Великим и Альфредом»). Тарас Бульба — также национальный герой, «представитель жизни целого народа, целого политического общества в известную эпоху жизни» (Белинский). В этом смысле Гоголь — исторический писатель избирает другой путь, чем Вальтер Скотт, у которого на авансцене обычно «средний» герой, находящийся между борющимися лагерями, не заслоняющий динамику этой борьбы и позволяющий привести в соприкосновение противоположные силы (ср. близкое к вальтерскоттовской традиции построение «Юрия Милославского» М. Н. Загоскина, а также «Капитанской дочки» Пушкина, где «средний» персонаж Гринев позволяет раскрыть динамику сил во время Пугачевского восстания). И хотя в «Тарасе Бульбе» (в лице Андрия) уже намечено отпадение индивидуализирующегося человеческого чувства от общенародной судьбы, но центральный персонаж сохраняет в основном право представлять последнюю как герой национальной эпопеи. Эпопейность «Тараса Бульбы» — и здесь мы вновь наблюдаем отступление от традиции Вальтера Скотта — дает Гоголю возможность пренебрегать правдоподобием исторических деталей, точностью хронологии, совмещать в одно время несколько эпох, в одно якобы историческое лицо — нескольких реальных прототипов. Повесть «смотрит» на прошлое сквозь «эпическую дистанцию», подобно эпопее, для которой «ошибка» в несколько десятилетий или даже веков не имеет значения, — важно, что это прошлое, что это было. Метод Гоголя тут родствен методу народной поэзии, особенно украинским историческим песням, в которых, по словам писателя, бессмысленно искать «показания дня и числа битвы или точного объяснения места, верной реляции», но зато можно «выпытать дух минувшего века, общий характер всего целого и порознь каждого частного» («О малороссийских песнях» — «Арабески», 1835). В то же время эпичность задания открывала доступ влиянию гомеровского эпоса, ярко проявившемуся во второй редакции повести, в ее ритмико — стилистической и изобразительной сфере.

Историзм Гоголя непосредственно подвел его к «Ревизору», комедии с исключительно глубоким, поистине философским содержанием (поставлена впервые 19 апреля 1836 г. в петербургском Александринском театре; около того же времени вышла отдельным изданием). На подсказанный Пушкиным сюжет, объединявший вечную коллизию qui pro quo с локальным мотивом чиновничьей инспекции (ревизии), Гоголь написал пьесу, тяготеющую к предельному обобщению, при этом драматург стремился раскрыть и движущие пружины всего происходящего. «В „Ревизоре“ я решился собрать в одну кучу всё дурное в России… все несправедливости, какие делаются в тех местах и в тех случаях, где больше всего требуется от человека справедливости, и за одним разом посмеяться надо всем» («Авторская исповедь»). Перед нами также не больше и не меньше как исторический момент жизни народа — на сей раз современный момент, современная Гоголю эпоха. В то же время, согласно замыслу писателя, историческая широта должна воплотиться в максимально экономной и драматургически отграниченной, отграненной форме — исторический момент должен реализоваться в драматургическом моменте. Гоголь двояким образом решал эту задачу — со стороны предмета изображения (конкретно выразившемся в драматургическом пространстве пьесы — буквальном и подразумеваемом) и со стороны общей ситуации. В первом случае Гоголь вместо обычного в русской и западноевропейской драматургии фокусирования действия на одном ведущем персонаже, на одной семье, на одной любовной интриге выдвинул на авансцену целый социально организованный коллектив — чиновников во главе с городничим, их жен и детей, купцов, мещан, жандармов, помещиков и других обитателей потревоженного города (некоторое предвестие такой структуры Гоголь мог найти в «Ябеде» В. В. Капниста, однако здесь «коллективность» действия ограничивалась «судом», а не «городом»). Так создавалась возможность воображаемого расширения пространства пьесы: формально перед нами только находящиеся на сцене, в действительности же — все те, кто заинтересован в исходе событий, кто трепетно следит за происходящим между участниками действа, т. е. фактически весь «город» (в четвертом акте «всегородская» перспектива на мгновение становится реальностью: вслед за слесаршей и унтер — офицерской вдовой показалась «какая — то фигура во фризовой шинели», «за ним в перспективе показывается несколько других» — трудно сказать, когда бы кончилась эта очередь визитеров к «ревизору», если бы дверь не была захлопнута). Город же как предмет изображения дал в руки драматурга такую модель обобщения, которая в силу своей иерархической определенности и цельности была подобна более крупным социальным объединениям — другим городам (в том числе столице), наконец, Российской империи в целом. Благодаря этому широта изображения и сила социальной критики достигались посредством не буквального расширения масштаба художественного мира, но его подобия другим, реальным мирам. В русской литературе подобный метод был предуказан еще Пушкиным «Историей села Горюхина». Дальнейший путь вел от гоголевского «Ревизора» к «Патриархальным нравам города Малинова» (в «Записках одного молодого человека») Герцена, к «Истории одного города» Салтыкова — Щедрина, к «Городку Окурову» Горького и другим произведениям; вплоть до «Города Градова» А. Платонова, где прием обнажен и подчеркнут («Город Градов» — это как бы «город», возведенный в квадрат). Вместе с тем «прием города» в соответствии со старой агиографической и мемуарно — исповедальной традицией давал возможность и движения в субъективную сферу, обобщения ее до некоей законченной цельности, до «душевного города» любого, каждого человека (на этом основана попытка интересного, но одностороннего перетолкования комедии, предпринятая Гоголем в «Развязке Ревизора»; 1846, опубл. 1856). В обоих случаях оттенялась эпическая проблематика, подчеркивалось несоответствие жизни Города — будь то город объективный как социальная организация людей или субъективный как внутренняя жизнь каждого лица — подразумеваемой норме и образцу.

Со стороны же ситуации пьесы обобщенность достигалась тем, что в жизни города был выбран момент чрезвычайный: ожидание и встреча ревизора (мнимого), такой момент, который действительно разом («за одним разом посмеяться над всем») раскрыл все тайные помыслы и душевные устремления персонажей, все движущие пружины жизни «сборного города» (выражение Гоголя из черновой редакции «Театрального разъезда после представления новой комедии»). И в то же время этот момент был всеобщим по своему действию, так как затрагивал интересы всех персонажей, он стал общей ситуацией, которую Гоголь сознательно противопоставил частной ситуации комедии мольеровского типа (последняя строилась на частной завязке, т. е. главным образом на любовной интриге) и возводил к традиции старой аттической комедии: «В самом начале комедия была общественным, народным созданием. По крайней мере такою показал ее сам отец ее, Аристофан. После она уже вошла в узкое ущелье частной завязки, внесла любовный ход, одну и ту же непременную завязку. Зато как слаба эта завязка у самых лучших комиков, как ничтожны эти театральные любовники с их картонной любовью!» («Театральный разъезд»).

Другим отступлением Гоголя от современной ему театральной традиции был тип Хлестакова как главного героя пьесы. Вместо обычного плута или мошенника, ведущего продуманную интригу, в центре комедийного действа оказался ничтожный «елистратишка», который не ставил перед собою осознанной цели обмана чиновников и других жителей города, но который стечением обстоятельств и полной естественностью психологической реакции и поведения всех лиц был приведен в положение «победителя». Характер Хлестакова, самозабвенно отдающегося собственной лжи, действующего импульсивно и «вдруг», соединяющего несоединимое («у меня легкость необыкновенная в мыслях»), всегда открытого для чужих влияний и потому вечно текучего и неуловимого в самой своей ординарности, — этот характер явился гоголевским открытием мирового масштаба (впоследствии к нему присоединились такие же оригинальные и объемные характеры «Мертвых душ» — Манилов, Ноздрев, Чичиков…). От специфики характера Хлестакова и от того, что он поставлен на центральное место (Гоголь настойчиво подчеркивал: Хлестаков — главный герой комедии), зависел тип интриги — «миражной» интриги, при которой противоборство и усилия персонажей не только не вели к реальному результату, но и заведомо не могли к нему привести (ведь Хлестаков — не настоящий равизор). «Миражная» интрига комедии соответствовала отмеченной выше общей тенденции гоголевского творчества — сужению поля открытой фантастики, уходу ее в стиль, в более глубокие пласты текста. Другим выражением подспудной гротескности комедийного мира «Ревизора» явились фарсовые элементы и элементы «грубой комики» (впрочем, весьма умеренные), а также заключительная «немая сцена».

Другие комедии Гоголя, уступая «Ревизору» в широте и синтетичности установки, развивали и в некотором смысле углубляли его подспудно гротескную основу. В «Женитьбе» (1833–1841, опубл. 1842) это достигалось тонкой переакцентировкой традиционной пары «нерешительного» жениха и предприимчивого, напористого помощника (друга, слуги и т. д.). Роль первого ведет Подколесин; второго — Кочкарев, но если первый нерешителен при своей кровной заинтересованности в женитьбе (так, по крайней мере, можно понять открывающую действие реплику Подколесина и следующие затем его суматошные приготовления), то последний напорист и настойчив при отсутствии реального интереса к предстоящей женитьбе. Белинский отметил, что в словах Кочкарева: «Из чего бьюсь, кричу, инда горло пересохло? Скажите, что он мне? родня, что ли? И что я ему такое — нянька, тетка, свекруха, кума, что ли? Из какого же дьявола, из чего, из чего я хлопочу о нем?.. А просто черт знает из чего!» — в этих словах заключена «вся тайна характера Кочкарева». Вместо активной — корыстной или бескорыстной — заинтересованности в деле (ср. обычную роль активного, волевого героя классической комедии или водевиля: Скапена, Криспена, Фигаро и т. д.) почти рефлекторное участие, однако такое, которое потребовало от Кочкарева максимального напряжения душевных сил и рассудка, стало его кровной заботой (на этом построен комизм отмеченной выше переакцентировки, когда Подколесин ведет себя так, как будто он женится ради кого — то другого, а Кочкарев разговаривает с ним так, будто речь идет о его собственной женитьбе: «…ну вот я на коленях!.. Век не забуду твоей услуги…»). Вместо же достигнутого результата — устроенного сватовства или женитьбы — комедия вновь оканчивается ничем: дело разлажено, и притом таким неожиданным, непредвиденным способом (бегство жениха в окно), что возвращение к исходному состоянию едва ли возможно. Это общая черта драматургии Гоголя (кроме «Ревизора» и «Женитьбы» назовем еще «Игроков» с «обманутым обманщиком» в финале — Ихаревым): все персонажи на своих местах, формально ничего не произошло такого, что мешало бы вернуться к исходному состоянию — к новому приему ревизора, к новому сватовству или к новой карточной игре; но на самом деле в ходе действия открылось нечто до такой степени неправильное и алогичное, что возвращение на круги своя невозможно. Отсюда мотивированность «немой сцены» в финале «Ревизора», причем и в «Женитьбе», и в «Игроках» есть как бы сокращенные, близкие к ней эквиваленты наивысшего потрясения персонажей (в «Женитьбе» — когда обнаруживается, что Подколесин выпрыгнул в окошко и невеста «вскрикивает, всплеснувши руками»; в «Игроках» — когда Ихарев, узнав об интриге, «в изнеможении упадает на стул»).

Драматургия Гоголя — при его жизни почти неизвестная или, точнее, только начинавшая приобретать известность за пределами России — объективно составила важное и оригинальное звено мирового художественного развития. В четкости сценического рисунка, даже в частичном соблюдении единства места и времени (в «Ревизоре») сказалось влияние театра классицизма; однако в старом Гоголь создавал новое, в известном находил неизвестное. Особенно существенным оказалось взаимодействие Гоголя с мольеровской традицией психологического комизма, проистекающего не из внешних сюжетных эффектов, а из неожиданно обнаруживающихся потенций характера. Гоголь слил этот принцип с принципом национальной русской самобытности («Ради бога, дайте нам русских характеров, нас самих дайте нам, наших плутов, наших чудаков!» — «Петербургские записки 1836 года», 1837); но, отталкиваясь от Мольера, он подчинил национальную характерность и современность персонажей современности ситуации, «плана» («ситуация ревизора» вместо хитроумных проделок влюбленных). Вместе с тем в «миражности» интриги, в фарсовых элементах, в структуре «немой сцены» ощутимо воздействие романтической драматургии и уходящих в глубь столетий традиций народного театра, от знакомого Гоголю по детским впечатлениям украинского вертепа и итальянской комедии дель арте до древней аттической комедии.

С осени 1835 г. Гоголь занят написанием «Мертвых душ», сюжет которых также подсказан ему Пушкиным и которые с отъездом писателя за границу — с июня 1836 г. — и особенно к концу жизни становятся главным его творческим делом (т. 1 вышел в 1842 г.; сохранившиеся черновые главы т. 2 опубликованы посмертно в 1855 г.). «Мертвые души» — единственное произведение, с которым Гоголь связывал свое место в мировой литературе; соотношение между новой книгой и прежними его сочинениями должно было быть таким же, как между «Дон Кихотом» и другими «повестями» Сервантеса (см. гоголевскую «Авторскую исповедь»).

Обобщение, к которому гоголевская художественная мысль всегда тяготела, получает в «Мертвых душах» новую форму. «Мне хочется в этом романе показать хотя с одного боку всю Русь» (из письма к Пушкину от 7 октября 1835 г.). Со стороны художественного предмета, отбора материала это родственно уже известной нам социально — критической установке «Ревизора» («собрать в одну кучу всё дурное в России»). Но со стороны временно́го и пространственного оформления материала уже чувствуется другой поворот: показать нечто с «одного боку» — это не то, что показать «всё в одном»; драматургический момент сменяется эпической перспективой. Кроме того, очень скоро после начала работы Гоголь расширил и первоначальную установку: вместо изображения «с одного боку» замышлено «сочинение полное», «где было бы уже не одно то, над чем следует смеяться». Окончательная реализация этого задания отодвигалась на последующие тома поэмы — второй и главным образом третий, — но его присутствие должно было ощущаться уже в томе первом (в лирическом пафосе, а также в намеках и предвосхищении в повествовательной речи последующего развития событий). Все это, как в зеркале, отразилось в эволюции жанрового определения: от первоначального наименования «роман» Гоголь отказывается, он остро ощущает непохожесть вещи на выработанные прозаические жанры («вещь, над которой… тружусь теперь… не похожа ни на повесть, ни на роман…») и останавливается на жанре собственно поэтическом, стихотворном (поэма). Решение это, скорее всего, было вдохновлено пушкинским прецедентом и преследовало цель способом от противного зафиксировать диалектичность и единственность произведения («Евгений Онегин» — роман, но не в прозе; «Мертвые души» — поэма, но не в стихах).

Наименование «поэма» призвано было отделить рождающееся творение и от большого массива русской прозы — от романов исторических, нравоописательных, сатирических и т. д. В этих романах Гоголя не устраивали мелкотравчатость сатиры, наивное морализирование, уравновешивание порочных персонажей добродетельными (очевидно, именно против романного положительного персонажа направлен известный пассаж из XI главы: «…пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку… потому что обратили в рабочую лошадь добродетельного человека…»). Но вместе с тем наименование «поэма» отделяло произведение и от складывающегося в это время западного реалистического романа (Бальзак, Диккенс и др.), судьбы которого в главных чертах были знакомы автору «Мертвых душ»: Бальзак давно уже усердно переводился и обсуждался в русской печати и, можно сказать, вошел в плоть и кровь отечественной литературы; что же касается Диккенса, то воспоминания Ф. И. Буслаева зафиксировали острый интерес к нему Гоголя как раз в разгар работы над поэмой — зимой 1840–1841 гг., причем — надо добавить — в России в это время английского писателя знали еще очень немногие.

Объективное соотношение «Мертвых душ» и складывающегося западноевропейского реалистического романа достаточно сложное. Новейшие исследования находят между ними все больше и больше параллелей — в детализации быта, обстановки, одежды; в характерности психологического рисунка; в пристрастии к теме аморального и преступного (ср. аферу Чичикова и многочисленные преступления и проделки персонажей Бальзака, Диккенса, Теккерея) и т. д. Эти параллели — свидетельство общности пути европейского реалистического романа XIX в., но в то же время в самой архитектонике, в ведущем конструктивном принципе «Мертвые души» обнаруживали существенное — и, надо думать, вполне осознанное — отличие. Оно состояло в некоей монументальной панорамности. Вместо «семейственного романа», а также тонкого переплетения индивидуальных судеб и друг с другом, и с историческим фоном, с социальной механикой центрированного целого — словом, вместо группового построения построение линейное — с помощью сквозного героя — и последовательная демонстрация этого целого, сначала с одного, а потом и с другого «боку».

В поисках новых принципов романа, отличных от современных западноевропейских, Гоголь обращался к традициям прошлого. В черновиках «Мертвых душ» автор говорит, что, работая над рукописью, он вдохновляется висящими перед ним портретами «Шекспира, Ариоста, Филдинга, Сервантеса, Пушкина, отразивших природу таковою, как она была, а не каковою угодно некоторым, чтобы была». Помимо установки общеэстетического порядка (на неприкрытую, ничем не смягченную правду) большинство из этих имен заключало в себе конкретные стимулы жанровых, структурных поисков автора «Мертвых душ». Это относится к Ариосто, Сервантесу и Филдингу, упоминаемым Гоголем также и в другом документе середины 40‑х годов — в «Учебной книге словесности для русского юношества» — в связи с характеристикой «меньшего рода эпопеи» (Филдинг, впрочем, назван только в черновой редакции).

Жанр «меньшего рода эпопеи» рассматривается Гоголем в сравнении с настоящей «эпопеей» как его историческое продолжение. Настоящая эпопея характеризуется «всемирностью», она отражает «всю эпоху времени»; «и не одни частные лица, но весь народ, а и часто и многие народы» оживают в эпопее, которая «избирает в героя всегда лицо значительное». Эпопея — конкретно подразумевается «Илиада» и «Одиссея» — была возможна только в древности и в «новые веки» невосстановима. В «новые веки» возникли «меньшие роды эпопеи», где нет «всемирности», нет значительности героя, но сохраняется «полный эпический объем замечательных частных явлений». Автор ведет своего героя «сквозь цепь приключений и перемен, дабы представить с тем вместе вживе верную картину всего значительного в чертах и нравах взятого им времени, ту земную, почти статистически схваченную картину недостатков, злоупотреблений, пороков и всего, что заметил он во взятой эпохе и времени достойного привлечь взгляд всякого наблюдательного современника…». Несомненно, приведенная характеристика в известной мере отражает и особенности «Мертвых душ». Нельзя только абсолютизировать это сходство, сбрасывая со счетов ту историческую дистанцию и вытекающую отсюда поправку на жанр, которую осуществлял Гоголь и как теоретик, и как автор «Мертвых душ».

По убеждению Гоголя, нисхождение от «эпопеи» к меньшому ее роду обусловлено ходом времени, особенностью исторического момента. У эпопеи была «всемирность», так как древние греки представляли момент развития всего человечества. В «новые веки», т. е. конкретно в период Возрождения, общественное развитие раздробилось, ни один народ не представляет человечества в целом, но сохранился еще «полный эпический объем». В каждом же смысле? В смысле духа «эпохи», выходящего за национальные границы. «Так Ариост изобразил почти сказочную страсть к приключениям и к чудесному, которым была занята на время вся эпоха, а Сервантес посмеялся над охотой к приключениям… в то время, когда уже самый век вокруг их переменился…» Обратим внимание: Гоголь оперирует здесь категориями «эпоха», «век».

Но время идет вперед, и едва ли можно восстановить теперь, в XIX в., «меньшие роды эпопеи». Соотношение между новым, искомым эпическим жанром и «меньшими родами эпопеи» такое же, как между последними и эпопеей настоящей. Общественное развитие раздробилось еще больше, и теперь в основу измерения Гоголем кладется на масштаб эпохи, века, но масштаб национальный — «вся Русь». Гоголь, возможно, вычеркнул пример с Филдингом, так как считал, что его романы, относящиеся к исторически иному времени, чем произведения Сервантеса и Ариосто, характеризуют уже не столько дух эпохи, сколько дух нации, страны (хотя именно в этом качестве Филдинг мог существенно стимулировать автора «Мертвых душ»).

Подобно тому как в создании современной комедии Гоголь, минуя новую «высокую комедию», обращался за поддержкой к древней аттической комедии, так и при обдумывании современной формы эпоса, минуя традиции современного романа, он искал стимулы в более архаичных образцах. Но в обоих случаях он хотел не столько восстановить, сколько актуализировать традицию, слив ее с современностью конструкции, «плана». Мы можем далее отметить и перемену со времени «Ревизора»: «план» последнего еще не так национально заострен, еще ближе к общечеловеческой «модели». Перенос акцента на общенациональное, общерусское свершился у Гоголя в период работы над «Мертвыми душами» (ср. признание в «Авторской исповеди»: в поэме следовало «выставить преимущественно» как «высшие», так и «низкие» «свойства русской природы»; из установки на конкретно — национальное вытекает и основное лирическое сопровождение сюжета: знаменитые пассажи о Руси — тройке, о русском слове, о русском «умении обращаться» и т. д.). Общечеловеческий акцент при этом не исключается; но путь к нему ведет через национальное, общерусское.

Обработка старой эпической традиции предполагала также известное отгранение, по гоголевской терминологии — «округление», материала. Открытая описательная перспектива старого романа с нанизыванием бесконечного количества эпизодов, с их относительно непрочной, внешней связью автору «Мертвых душ» казалась недостаточной. (Так, в частности, обстояло дело в плутовском романе, чьи традиции, однако, по — своему преломились в гоголевской поэме, особенно в выборе Чичикова как с моральной точки зрения низкого героя — антигероя.) Отсюда, с одной стороны, внесение в эпический поток драматических принципов с «обдуманной завязкой», кульминацией, развязкой, с группировкой лиц вокруг одного центрального события — аферы Чичикова (именно так построен первый том). А с другой — поиски внесюжетного, символико — ассоциативного и философского принципов объединения материала, из которых, конечно, самый главный принцип связан с антитезой: «мертвая» и живая душа.

«Мертвые души» — это понятие потому так многообразно преломляется в поэме, постоянно переходя из одной смысловой плоскости в другую (мертвые души — как умершие крепостные и как духовно омертвевшие помещики и чиновники), из сферы сюжета в сферу стиля (покупка мертвых душ и мертвенность как характерологический признак живущего), наконец, из области прямой семантики в переносную и символическую, что с ним, с этим понятием, связана концепция целого. Концепция омертвения человеческой души в современной Гоголю русской (и, конечно, тем самым — в общемировой) жизни, как и ее грядущего, горячо желаемого, гипотетического возрождения. Драматическая и мучительная история продолжения поэмы, работы над вторым томом и обдумывания третьего проистекает из напряженных усилий перенести эту гипотезу на почву современного материала, овеществить в конкретной человеческой судьбе, в главнейших стадиях духовного развития. Поскольку этот замысел строился трехчастно, предполагал переход от низкого материала к более значительному (Гоголь писал, что во втором томе «характеры значительнее прежних»), а само перевоспитание центрального персонажа перерастало в «историю души», с ее главными (тремя) стадиями, то для автора «Мертвых душ» особое значение приобретала дантовская традиция. Недаром Гоголь в пору работы над «Мертвыми душами» проявлял живой интерес к «Божественной комедии». Вообще поэма Данте как образец художественного итога, синтетического художественного полотна представала перед глазами не только Гоголя, но, скажем, и Бальзака. Но если у Бальзака «Человеческая комедия» (аналог «Божественной комедии») должна была сложиться из ряда относительно самостоятельных составных частей, то Гоголь замыслил осуществить современный художественный синтез в рамках единой, строго организованной эпической вещи.

Усилием перенести утопию в жизнь, на почву современного материала отмечены и «Выбранные места из переписки с друзьями» (опубл. 1847) — книга очень сложная и по идейному, и по жанровому составу: глубокие литературно — эстетические разборы и характеристики совмещались в ней с социальной публицистикой, подчас довольно тенденциозной. Гоголь исходил из идеи консервации существующих феодально — крепостнических отношений, что вызвало суровую отповедь многих современников, прежде всего Белинского в его знаменитом зальцбруннском письме (от 15 июля н. ст. 1847 г.). «Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь, — писал Белинский, — уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть». В то же время со своих позиций Гоголь выступал за гуманизацию общественных отношений; он довольно резко критиковал чиновничий произвол, взяточничество, равнодушие царской администрации к общественному благу, наивно полагая, что при этом можно сохранить и даже упрочить социальную структуру России. Гоголь учил, советовал, призывал, заклинал — и сквозь этот разнообразный строй интонаций пробивался суровый голос обличителя; возникал проникающий образ мельтешения, пошлости и скуки, да еще такой силы обобщения, которую трудно встретить и в предшествующих произведениях писателя: «…черствей и черствей становится жизнь; все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила повсюду. Боже! пусто и страшно становится в твоем мире!»

Проникновение произведений Гоголя в зарубежные литературы началось еще при жизни писателя. К концу 30‑х годов «Записки сумасшедшего» и «Старосветские помещики» выходят на немецком, «Тарас Бульба» — на чешском языках. В 40‑е годы последовали французский, датский, сербский, новый немецкий и чешский переводы. В 1846 г. появился первый перевод «Ревизора» — (на польский язык) и «Мертвых душ» (на немецкий). К концу жизни Гоголя большинство его произведений появилось на многих европейских языках. Одновременно пробуждался интерес к Гоголю со стороны виднейших представителей европейской культуры. С французским переводом произведений Гоголя, осуществленным в 1845 г. И. С. Тургеневым и С. А. Гедеоновым, познакомился Диккенс. В 1845 г. сочувственную статью о Гоголе печатает Сент — Бёв (в «Revue des Deux Mondes»; Гоголю, кстати, была известна эта статья). В 1850 г. Генрих Гейне, наслышанный о Гоголе, просит выслать ему произведения русского писателя. В 1851 г. большую статью о Гоголе (в «Revue des Deux Mondes») печатает Проспер Мериме, отметивший, что автор «Мертвых душ» достоин «славы лучших английских юмористов». Но от этих фактов до настоящего всемирного признания было еще далеко. Перелом обозначился в конце прошлого — начале нашего века. В 1909 г. Мельхиор де Вогюэ, как бы отвечая Мериме, говорил: «Наш Мериме сравнивал Гоголя с английскими юмористами; но его следует поставить выше, недалеко от бессмертного Сервантеса… Как Сервантес, Гоголь вложил в свои чисто национальные картины столь широкое, столь глубокое знание человека, что эти местные образы заставляют биться сердца повсюду, где только есть люди». С этого времени Гоголь становится действующей и все более возрастающей величиной мирового художественного развития, постепенно осознается глубокий философский потенциал его творчества… Однако этот процесс уже далеко выходит за хронологические рамки настоящего тома.

В русской литературе огромная роль Гоголя стала ощущаться с первых же его шагов. Вот хронологически первый отзыв на первую книгу гоголевских повестей: 23 сентября 1831 г. В. Одоевский писал А. Кошелеву о «Вечерах на хуторе…»: «Ты не можешь себе представить, как его повести выше и по вымыслу и по рассказу и по слогу всего того, что доныне издавали под названием русских романов». С выходом следующих двух сборников Гоголя, «Миргорода» и «Арабесок», Белинский провозгласил его «главою литературы, главою поэтов». Вскоре после смерти Гоголя Чернышевский повторил эту мысль торжественно и определенно: «…давно уже не было в мире писателя, который был бы так важен для своего народа, как Гоголь для России» («Очерки гоголевского периода русской литературы»).

Исключительное значение Гоголя «для России», для русской литературы обладало глубоким объемом, лишь постепенно, с течением времени раскрывая различные уровни этого объема. Для непосредственных последователей Гоголя, представителей так называемой «натуральной школы» первенствующее значение приобрели антиромантические тенденции его поэтики, обнажение пошлости жизни («пошлости пошлого человека»); мотивы социальной и политической критики; снятие всяких тематических запретов; установка на социальное и национальное обобщение, которому они придали аналитический акцент, переходящий в программный физиологизм; а также гуманистическая обработка темы «маленького человека». Вместе с тем для натуральной школы оставались еще в тени гротескно — фантастическая линия гоголевской поэтики во всех ее главных модификациях и в связи с этим — общая концепция его мира. Время активного воздействия более глубоких уровней гоголевского творчества было впереди — процесс, который также выходит за хронологические рамки настоящего тома.

В. Г. Белинский писал, что «натуральная школа действительно произошла от Гоголя, и без него ее не было бы» («Ответ „Москвитянину“»). В преемственности и вместе с тем сложности отношения учеников Гоголя к своему учителю выразилась особенность натуральной школы как нового этапа русского реализма.

Натуральная школа

Ю. В. Манн

Литературная карта 40‑х — начала 50‑х годов прошлого века чрезвычайно пестра и разнообразна. В начале 40‑х годов еще продолжается деятельность Баратынского; на конец 40‑х — начало 50‑х годов приходится подъем поэтической активности Тютчева. В 40‑е годы Жуковский создает перевод «Одиссеи» (1842–1849); таким образом, русский читатель спустя двадцать лет получил совершенный перевод и второй гомеровской поэмы. В это же время Жуковский завершает свой цикл сказок, начатый еще в 1831 г.: выходит одно из лучших его произведений, основанное на русских фольклорных мотивах, «Сказка о Иване — царевиче и Сером Волке» (1845). Все это не только обогащало общую картину художественной жизни, но и таило в себе перспективы последующего развития.

Однако определяющую роль в это время играли произведения, объединяемые понятием «натуральной школы». «Натуральная школа стоит теперь на первом плане русской литературы», — константировал Белинский в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года».

У начала натуральной школы мы сталкиваемся с интересным историко — литературным парадоксом. Почему бранчливое выражение Ф. В. Булгарина (именно он в одном из фельетонов «Северной пчелы» за 1846 г. окрестил новое литературное явление «натуральной школой») было мгновенно подхвачено современниками, превратилось в эстетический лозунг, клич, заклинание, а позднее — литературный термин? Потому что оно выросло из корневого понятия нового направления — натуры, натурального. Одно из первых изданий этого направления называлось «Наши, списанные с натуры русскими» (1841), причем автор предисловия, убеждая писателей поддержать задуманное предприятие, прибавлял: «В необъятной России столько оригинального, самобытного, особенного — где лучше описывать, как не на месте, с натуры?» Само слово «описывать», звучавшее пятью — десятью годами раньше оскорблением для художника («он не творец, а копиист», — говаривала обычно в таких случаях критика), представителей натуральной школы уже ничуть не шокировало. «Списыванием с натуры» гордились как отменно хорошей, добротной работой. «Списывание с натуры» выставлялось как характерное отличие художника, идущего в ногу со временем, особенно авторов «физиологий» (ниже мы еще остановимся на этом жанре).

Изменилось и само понятие о культуре и технологии художнического труда, вернее в ценностном соотношении различных его стадий. Раньше на первый план выдвигались моменты творчества, преобразования — деятельность фантазии и художнического изобретения. Черновая, подготовительная, кропотливая работа, разумеется, подразумевалась, но говорить о ней полагалось сдержанно, с тактом или не говорить вообще. Однако авторы натуральной школы выдвинули черновую сторону художнического труда на первый план: для них она не только неотъемлемый, но определяющий или даже программный момент творчества. Что, например, должен сделать художник, решающий запечатлеть жизнь большого города? — спрашивал автор «Журнальных отметок» (1844) в «Русском инвалиде» (возможно, это был Белинский). Он должен «заглядывать в отдаленнейшие уголки города; подслушивать, подмечать, выспрашивать, сравнивать, входить в общество разных сословий и состояний, приглядываться к нравам и образу жизни темных обитателей той или другой темной улицы». Собственно, авторы так и поступали. Д. В. Григорович оставил воспоминания о том, как он работал над «Петербургскими шарманщиками»: «Около двух недель бродил я по целым дням в трех Подьяческих улицах, где преимущественно селились тогда шарманщики, вступая с ними в разговор, заходил в невозможные трущобы, записывал потом до мелочи все, что видел и о чем слышал».

Возвращаясь же к самому обозначению нового художественного явления, следует заметить, что скрытая ирония вкладывалась, по — видимому, не в эпитет «натуральный», а в его сочетание со словом «школа». Натуральная — и вдруг школа! То, чему отводилось законное, но подчиненное место, вдруг обнаруживает претензии на занятие высших ступеней в эстетической иерархии. Но для сторонников натуральной школы подобная ирония переставала действовать или даже не ощущалась: они действительно работали над тем, чтобы создать эстетически значимое, главное для своего времени направление литературы, и им это удалось.

Натуральная школа предоставляет историку литературы материал, доступный для сравнения с иноязычным, европейским материалом. Правда, сходство охватывает сравнительно менее ценную область литературы — область так называемых «физиологий», «физиологического очерка»; но эту «меньшую ценность» следует понимать только в смысле художественной значительности и долговечности («Обыкновенная история» и «Кто виноват?» живы до сих пор, а подавляющая масса «физиологий» прочно забыта); в смысле же историко — литературной характерности дело обстояло противоположным образом, поскольку именно «физиологии» проявили контуры нового литературного явления с наибольшей рельефностью и типичностью.

Традиции «физиологизма», как известно, складывались в ряде европейских стран: раньше всего, вероятно, в Испании, еще в XVII в., затем в Англии (нравоописательные очерки «Spectatora»’ и других сатирических журналов XVIII в., а позднее «Очерки Боза» (1836) Диккенса; «Книга снобов» (1846–1847) Теккерея и др.), в меньшей мере в Германии; и особенно интенсивно и полно — во Франции. Франция — страна, если так можно сказать, классического «физиологического очерка»; ее пример оказывал стимулирующее воздействие на другие литературы, в том числе русскую. Конечно, почва для русской «физиологии» была подготовлена усилиями отечественных писателей, но подготовлена исподволь, неспециально: ни Пушкин, ни Гоголь не работали в собственно «физиологическом жанре»; «Нищий» М. П. Погодина или «Рассказы русского солдата» Н. А. Полевого, предвещавшие эстетические принципы натуральной школы (см. об этом раздел 9), тоже еще не оформлены в «физиологические очерки»; достижения же таких очеркистов, как Ф. В. Булгарин, были еще довольно скромны, а главное — традиционны (морализирование, уравновешивание порока и добродетели). Бурный расцвет «физиологизма» происходит в 40‑е годы не без влияния французских образцов, что документируется целым рядом выразительных перекличек и параллелей. Например, альманах «Французы в их собственном изображении» («Les français peints par eux — mêmes», т. 1–9, 1840–1842) имеет в русской литературе уже знакомую нам параллель — «Наши, описанные с натуры русскими» (вып. 1—14, 1841–1842).

Подсчитано, что в количественном отношении русские «физиологи» значительно уступают французским (исследование А. Г. Цейтлина): на 22 700 подписчиков «Французов в их собственном изображении» приходится 800 подписчиков аналогичного издания «Наши, списанные с натуры русскими». Отмечены некоторые отличия и в манере, характере жанра: русская литература, кажется, не знает пародийной, шутливой «физиологии» (типа «Физиологии конфеты» или «Физиологии шампанского»), которая процветала во Франции (исследование И. У. Петерса). Однако при всех этих отличиях существует сходство в самом характере «физиологизма» как явления, выходящего за рамки жанра.

«… На то ты и физиология, то есть история внутренней нашей жизни…» — сказано в рецензии Н. А. Некрасова на «Физиологию Петербурга» (ч. 1). «Физиологизм» — синоним внутреннего, сокрытого, прячущегося под повседневным и привычным. «Физиологизм» — это сама натура, совлекшая перед наблюдателем свои покровы. Там, где прежние художники предлагали недоговоренность, многозначительность образа, считая их в своем роде наиболее точным аналогом истины, «физиология» требует ясности и полноты — по крайней мере, в пределах избранной темы. Следующее сопоставление В. И. Даля (1801–1872) с Гоголем пояснит это различие.

Произведение В. Даля «Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту» (1843) явно вдохновлялось «Невским проспектом». Отсылку на Гоголя содержит уже первая страница очерка, но эта отсылка полемическая: «другой», т. е. Гоголь, уже представил «мир» Невского проспекта, однако «это не тот мир, о котором я могу говорить: дайте мне рассказать вам, каким образом для одного частного человека весь мир ограничивается, собственно, стенками Невского проспекта».

У Гоголя разворачивается таинственная фантасмагория Невского проспекта: тысячи лиц, представители самых разных категорий и групп столичного народонаселения приходят сюда на время и исчезают; откуда они пришли, куда исчезли — неизвестно. Даль избирает другой аспект: вместо мельтешения лиц и недоговоренности — строгое сосредоточение на одном персонаже — мелком чиновнике Осипе Ивановиче, о котором сообщается почти все, от рождения до смерти — иначе говоря, от его появления на Невском проспекте до ухода с главной улицы столицы.

«Физиологизм» — в идеале — стремится к завершенности и законченности, к тому, чтобы начать дело с начала и завершить концом. Автор «физиологии» всегда отдает себе отчет в том, что́ и в каких пределах он изучает; пожалуй, определение «предмета исследования» — его первая (пусть неявная) умственная операция. Мы называем это явление локализацией, подразумевая под нею целенаправленное концентрирование на избранном участке жизни. Локализация не отменяет установки на отличие внутреннего от внешнего, сущностного от случайного, т. е. установки на обобщенность. Но обобщается именно данное явление или предмет. «Живописец с натуры» рисует типы, «сущность типа состоит в том, чтоб, изображая, например, хоть водовоза, изображать не какого — нибудь одного водовоза, а всех в одном», писал В. Г. Белинский в рецензии на книгу «Наши, списанные с натуры русскими» (1841). Заметим: в одном водовозе — «всех» водовозов, а не, скажем, типичные человеческие свойства вообще. Было бы большой натяжкой видеть в гоголевских Пирогове, Акакии Акакиевиче, Хлестакове, Чичикове типы определенных профессий или сословных состояний. «Физиология» же различает в профессиях и состояниях человеческие виды и подвиды.

Понятие человеческого вида — или, точнее, видов — со всеми вытекающими отсюда биологическими ассоциациями, с естественнонаучным пафосом исследования и обобщения было введено в литературное сознание именно реализмом 40‑х годов. «Не создает ли общество из человека, соответственно среде, где он действует, столько же разнообразных видов, сколько их существует в животном мире? <…> Если Бюффон создал изумительное произведение, попытавшись представить в одной книге весь животный мир, то почему бы не создать подобного же произведения о человеческом обществе?» — писал Бальзак в предисловии к «Человеческой комедии». И это говорит о том, что большая литература 40‑х и последующих годов не только не была отделена непроницаемой стеной от «физиологизма», но и прошла его школу, усвоила некоторые его особенности».

В явлении локализации мы различаем несколько видов или направлений. Самый распространенный вид уже ясен из сказанного выше: он строился на описании какого — либо социального, профессионального, кружкового признака. У Бальзака есть очерки «Гризетка» (1831), «Банкир» (1831), «Провинциал» (1831), «Монография о рантье» (1844) и т. д. «Наши, списанные с натуры русскими» в первых же выпусках (1841) предложили очерки «Водовоз», «Барышня», «Армейский офицер», «Гробовой мастер», «Няня», «Знахарь», «Уральский казак». В подавлющем большинстве это локализация типа: социального, профессионального и т. д. Но эти типы, в свою очередь, тоже могли дифференцироваться: давались подвиды, профессии, сословия.

Локализация могла строиться и на описании какого — либо определенного места — части города, района, общественного заведения, в котором сталкивались лица разных групп. Выразительный французский пример этого рода локализации — «История и физиология парижских бульваров» (1844) Бальзака. Из русских «физиологий», строившихся на подобного рода локализации, упомянем «Александринский театр» (1845) В. Г. Белинского, «Омнибус» (1845) А. Я. Кульчицкого (и у Бальзака есть очерк «Отправление дилижанса», 1832; интерес «физиологии» к «средствам коммуникаций» понятен, поскольку они осуществляют встречу и общение разнообразных лиц, в острой динамичной форме обнаруживают нравы и привычки различных групп населения), «Петербургские углы» (1845) Н. А. Некрасова, «Записки замоскворецкого жителя» (1847) А. Н. Островского, «Московские рынки» (ок. 1848) И. Т. Кокорева.

Наконец, третий вид локализации вырастал из описания одного обычая, привычки, традиции, что предоставляло писателю возможность «сквозного хода», т. е. наблюдения общества под одним углом зрения. Особенно любил такой прием И. Т. Кокорев (1826–1853); у него есть очерки «Чай в Москве» (1848), «Свадьба в Москве» (1848), «Сборное воскресенье» (1849) — о том, как проводят воскресенье в различных частях Москвы (параллель из Бальзака: очерк «Воскресный день», 1831, рисующий, как проводят праздник «дамы — святоши», «студент», «лавочники», «буржуа» и другие группы парижского населения).

«Физиологии» свойственно стремиться к объединению — в циклы, в книги. Из мелких образов складываются большие; так, генеральным образом многих французских «физиологов» стал Париж. В русской литературе этот пример отозвался как укор и как стимул. «Неужели Петербург, по крайней мере для нас, менее интересен, чем Париж для французов?» — писал в 1844 г. автор «Журнальных отметок». Приблизительно в это время И. С. Тургенев набросал перечень «сюжетов», свидетельствующий о том, что идея создания собирательного образа Петербурга носилась в воздухе. Свой замысел Тургенев не реализовал, но в 1845 г. вышла знаменитая «Физиология Петербурга», о назначении, масштабе и, наконец, жанре которой говорит уже само название (помимо упоминавшихся выше «Петербугских шарманщиков» и «Петербургских углов» в книгу вошли «Петербургский дворник» Даля, «Петербургская сторона» Е. П. Гребенки (1812–1848), «Петербург и Москва» Белинского).

Книга о Петербурге интересна еще тем, что это была коллективная «физиология», подобная таким коллективным «физиологиям», которые представляли собою «Париж, или Книги ста одного», «Бес в Париже» и др. Коллективность вытекала из самой природы локализации: адекватные избранному участку жизни произведения объединялись в одно целое поверх индивидуальных отличий их творцов. В связи с этим в рецензии на «Физиологию Петербурга» Некрасов удачно сказал о «факультете литераторов»: «… факультет твоих литераторов должен действовать очень единодушно, по общему направлению к одной неизменной цели». Единодушие физиологической книги превышало по степени «единодушие» журнала: в последнем литераторы объединялись в пределах единого направления, в первой — в пределах и единого направления, и единой темы или даже образа.

В идеале этот образ тяготел к таким высоким масштабам, которые даже превосходили масштабы Москвы и Петербурга. Белинский мечтал о запечатлении в литературе «беспредельной и разнообразной России, которая заключает в себе столько климатов, столько народов и племен, столько вер и обычаев…». Это пожелание выдвигалось во вступлении к «Физиологии Петербурга» как своего рода программа — максимум для всего «факультета» русских литераторов.

Натуральная школа намного расширила сферу изображения, сняла ряд запретов, которые незримо тяготели над литературой. Мир ремесленников, нищих, воров, проституток, не говоря уже о мелких чиновниках и деревенской бедноте, утвердился в качестве полноправного художественного материала. Дело заключалось не столько в новизне типажа (хотя в некоторой мере и в ней тоже), сколько в общих акцентах и характере подачи материала. То, что было исключением и экзотикой, стало правилом.

Расширение художественного материала закреплялось графически — буквальным перемещением взгляда художника по вертикальной или горизонтальной линиям. Мы уже видели, как в «Жизни человека…» Даля судьба персонажа получала топографическую проекцию; каждое ее состояние олицетворялось определенным местом на Невском проспекте. В отведенном ему пространстве персонаж очерка перемещался с «правой, плебейской стороны» Невского проспекта на «левую, аристократическую», с тем чтобы проделать наконец «обратное нисшествие до самого Невского кладбища».

Наряду с горизонтальным способом натуральная школа применяла другой — вертикальный. Говорим о популярном в литературе 40‑х годов — притом не только русской — приеме вертикального рассечения многоэтажного дома. Французский альманах «Бес в Париже» предложил карандашную «физиологию» «Разрез парижского дома на 1 января 1845 года. Пять этажей парижского мира» (худож. Берталь и Лавиель). Ранняя идея подобного замысла у нас (к сожалению, идея неосуществленная) — «Тройчатка, или Альманах в 3 этажа». Рудому Паньку (Гоголю) предназначалось здесь описание чердака, Гомозейке (В. Одоевскому) — гостиной, Белкину (А. Пушкину) — погреба. «Петербургские вершины» (1845–1846) Я. П. Буткова (ок. 1820–1857) реализовали этот замысел, но с существенной поправкой. Вступление к книге дает общий разрез столичного дома, определяет все три его уровня или этажа: «низовье», «срединную» линию и «верхнюю»; но затем резко и окончательно переключает внимание на последнюю: «Здесь действуют особые люди, которых, может быть, Петербург и не знает, люди, составляющие не общество, а толпу». Взгляд писателя перемещался по вертикали (снизу вверх), открывая еще неизвестную в литературе страну со своими обитателями, традициями, житейским опытом и т. д.

В отношении психологическом и нравственном натуральная школа стремилась представить облюбованный ею типаж персонажей со всеми родимыми пятнами, противоречиями, пороками. Отвергался эстетизм, нередко сопровождавший в прежние времена описание низших «рядов жизни»: устанавливался культ неприкрытой, неприглаженной, непричесанной, «грязной» действительности. Тургенев сказал о Дале: «Русскому человеку больно от него досталось — и русский человек его любит…» Этим парадоксом выражена тенденция и Даля, и многих других писателей натуральной школы — при всей любви к своим персонажам говорить о них «полную правду». Тенденция эта, впрочем, не являлась в пределах школы единственной: контраст «человека» и «среды», зондирование некоей первоначальной, не испорченной, не искаженной сторонними влияниями человеческой природы нередко вели к своеобразному расслоению изобразительности: с одной стороны, сухое, протокольное, бесстрастное описание, с другой — обволакивающие это описание чувствительные и сентиментальные ноты (выражение «сентиментальный натурализм» было применено Ап. Григорьевым именно к произведениям натуральной школы).

Понятие человеческой природы постепенно стало столь же характерным для философии натуральной школы, что и понятие человеческого вида, но их взаимодействие проходило негладко, вскрывая внутренний динамизм и конфликтность всей школы. Ибо категория «человеческий вид» требует множественности (общество, по словам Бальзака, создает столько же разнообразных видов, сколько их существует в животном мире); категория же «человеческая природа» требует единства. Для первой различия между чиновником, крестьянином, ремесленником и т. д. важнее их сходства; для второй — сходство важнее различий. Первая благоприятствует разнообразию и непохожести характеристик, но при этом невольно подводит к их окостенению, омертвению (ибо общее — человеческая душа — выносится за скобки классификации). Вторая оживляет образ единственной и общезначимой человеческой субстанцией, но при этом монотонизирует ее и усредняет (отчасти посредством упомянутых выше сентиментальных штампов). Обе тенденции действовали вместе, подчас даже в границах одного явления, очень усложняя и драматизируя облик натуральной школы в целом.

Нужно сказать еще, что для натуральной школы социальное место человека — эстетически значимый фактор. Чем ниже человек на иерархической лестнице, тем менее уместным по отношению к нему были насмешка, сатирическое утрирование, включая применение мотивов анималистики. В угнетенном и гонимом, несмотря на внешнее давление, человеческая сущность должна просматриваться отчетливее — в этом один из источников подспудной полемики, которую писатели натуральной школы (до Достоевского) вели с гоголевской «Шинелью». Здесь же источник, как правило, сочувственной интерпретации женских типов, в том случае, если затрагивалось их неравноправное, ущемленное положение в обществе («Полинька Сакс» (1847) А. В. Дружинина, «Семейство Тальниковых» (1848) Н. Станицкого (А. Я. Панаевой) и др.). Женская тема подводилась под один знаменатель с темой мелкого чиновника, горемыки ремесленика и т. д., что было подмечено А. Григорьевым в письме Гоголю в 1847 г.: «Вся современная литература есть не что иное, как, выражаясь ее языком, протест в пользу женщин, с одной стороны, и в пользу бедных, с другой; одним словом, в пользу слабейших».

Из «слабейших» центральное место в натуральной школе занял мужик, крепостной крестьянин, причем не только в прозе, но и в поэзии: стихи Н. А. Некрасова (1821–1877) — «Огородник» (1846), «Тройка» (1847); Н. П. Огарева (1813–1877) — «Деревенский сторож» (1840), «Кабак» (1842) и т. д.

Крестьянская тема открыта была не в 40‑е годы — много раз заявляла она о себе в литературе и раньше то сатирической журналистикой Новикова и радищевским «Путешествием из Петербурга в Москву», то «Дмитрием Калининым» Белинского и «Тремя повестями» Н. Ф. Павлова, то вспыхивала целым фейерверком гражданских стихов, от «Оды на рабство» Капниста до «Деревни» Пушкина. И тем не менее открытие крестьянской, точнее — крепостной, «темы» русская общественность связывала с натуральной школой — с Д. В. Григоровичем (1822–1899), а затем с И. С. Тургеневым (1818–1883). «Первый писатель, которому удалось возбудить вкус к мужику, был Григорович, — отмечал Салтыков — Щедрин. — Он первый дал почувствовать, что мужики не все хороводы водят, но пашут, боронят, сеют и вообще возделывают землю, что, сверх того, беспечная поселянская жизнь очень нередко отменяется такими явлениями, как барщина, оброки, рекрутские наборы и т. д.», Положение тут было аналогичным открытию натуральной школой мира ремесленников, городской бедноты и т. д. — открытию, которое в некоторой мере обусловливалось новизной материала, но еще больше — характером его подачи и художественной обработки.

В прежнее время крепостная тема являлась не иначе как под знаком экстраординарности, не говоря уже о том, что многие произведения были запрещены или не опубликованы. Далее, крестьянская тема, даже если она фигурировала в таких острых формах, как индивидуальный протест или коллективное восстание, всегда составляла лишь часть целого, сплетаясь с темой высокого, имеющего свою собственную судьбу центрального персонажа, как, например, в опубликованном лишь в 1841 г. пушкинском «Дубровском» или вовсе оставшемся неизвестным современникам лермонтовском «Вадиме». Но в «Деревне» (1846) и «Антоне — Горемыке» (1847) Григоровича, а затем в тургеневских «Записках охотника» крестьянская жизнь стала «главным предметом повествования» (выражение Григоровича). Притом «предметом», освещенным со своей специфической социальной стороны; крестьянин выступал в многообразных связях со старостами, управляющими, чиновниками и, конечно, помещиками. Салтыков — Щедрин не зря помянул «барщину, оброки, рекрутские наборы и т. д.», давая тем самым понять коренное отличие новой «картины мира» от той, которую предлагало в прежние времена сентиментальное и романтизированное изображение жизни поселян.

Все это объясняет, почему и Григорович и Тургенев не только объективно были, но и чувствовали себя открывателями темы. Тот вкус к натуре, который многое определяет в мироощущении и поэтике натуральной школы, они распространили на крестьянскую жизнь (Салтыков — Щедрин говорил в связи с этим о «вкусе к мужику»). Внимательный анализ открыл бы в произведениях Григоровича (а также в «Записках охотника», о чем мы скажем ниже) сильную физиологическую основу, с непременной локализацией тех или других моментов крестьянской жизни, подчас при некоторой избыточности описаний.

Вопрос о размере, протяженности произведения играл в этом случае роль конструктивную и эстетическую — не меньше, чем двумя десятилетиями раньше, в пору создания романтических поэм. Но еще большее значение приобретал вопрос о сюжетной организации произведения, т. е. об оформлении его в рассказ (жанровое обозначение «Деревни») или в повесть (обозначение «Антона — Горемыки»); впрочем, едва ли между обоими жанрами существовала непроходимая граница. Ибо Григоровичу важно было создать эпическое произведение из крестьянской жизни, произведение достаточно большого объема, с концентрацией множества эпизодических персонажей вокруг главного, судьба которого раскрывается последовательным сцеплением эпизодов и описаний. Писатель отчетливо сознавал, в чем причины его успеха. «До того времени, — говорил он о «Деревне», — не появлялось повестей из народного быта» (курсив мой. — Ю. М.). «Повесть» же — в отличие от «физиологии» — предполагала насыщенность конфликтным материалом, предполагала конфликтность. Напряжение в «Деревне» создавалось характером связи центрального персонажа — бедной крестьянской сироты Акулины — с жестоким, безжалостным, бессердечным окружением. Никто из барской и крестьянской среды не понимал ее страданий, никто не мог заметить «тех тонких признаков душевной скорби, того немого отчаяния (единственных выражений истинного горя), которые… сильно обозначились в каждой черте лица» ее. Большинство не видело в Акулине человека, преследование и гнет как бы исключили ее из круга соотечественников.

В «Деревне» и «Антоне — Горемыке» связи центрального персонажа с окружением строятся во многом по классической схеме, выработанной в русской повести, поэме и драме предшествующих десятилетий: один над всеми, один против всех или — если быть более точным применительно к данному случаю — все против одного. Но как заостряет эту схему бытовой и социальный материал крестьянской крепостной жизни! Белинский писал, что Антон — «лицо трагическое, в полном значении этого слова». Герцен, в связи с «Антоном — Горемыкой» заметил, что «у нас „народный сцены“ сразу принимают мрачный и трагический характер, угнетающий читателя; я говорю „трагический“ только в смысле Лаокоона. Это трагическое судьбы, которой человек уступает без сопротивления». Трагическое в данных интерпретациях — это сила преследования, сила внешних условий, нависшая над человеком, находящимся в социальной зависимости от других. Если к тому же этот человек лишен агрессивности и инстинкта приспособляемости иных своих более жизнестойких собратьев, то сила преследования нависает над ним, подобно неумолимому року, и выливается в роковое стечение однонаправленных обстоятельств. У Антона украли лошадь — и его же наказали! Этот парадокс подчеркнул спустя полвека другой критик, Евг. Соловьев (Андреевич), вновь оперируя понятием трагического: «Схема русской трагедии та именно, что человек, раз споткнувшись… не только не имеет силы более встать, но напротив, случайно и против своей воли, путем сцепления черт знает каких обстоятельств, доходит до преступления, полной гибели и Сибири».

Хотя в «Записках охотника» физиологическая основа ощутима еще сильнее, чем у Григоровича, но их автор — в жанровом отношении — выбирает другое решение. Линию расхождения с Григоровичем косвенно указал позднее сам Тургенев. Отдавая должное приоритету Григоровича, автор «Записок охотника» писал: «„Деревня“ — первая от наших „деревенских историй“ — Dorfgeschichten. Написана она была языком несколько изысканным — не без сентиментальности…» «Dorfgeschichten» — это явный намек на «Schwarzwälder Dorfgeschichten» — «Шварцвальдские деревенские рассказы» (1843–1854) Б. Ауэрбаха. Тургенев, видимо, считает возможным провести эту параллель именно потому, что и у немецкого писателя крестьянский материал получил новеллистическую и романную обработку. Но показательно, что к своей книге Тургенев такой аналогии не применял, видимо ощущая в ней совершенно иную изначальную жанровую установку и иную, не „сентиментальную“ тональность.

В «Записках охотника» заметно усилие подняться над физиологической основой до общерусского, общечеловеческого содержания. Сравнения и ассоциации, которыми уснащено повествование, — сравнения со знаменитыми историческими людьми, с известными литературными персонажами, с событиями и явлениями иных времен и иных географических широт — призваны нейтрализовать впечатление локальной ограниченности и замкнутости. Тургенев сравнивает Хоря, этого типичного русского мужика, с Сократом («такой же высокий, шишковатый лоб, такие же маленькие глазки, такой же курносый нос»); практичность же ума Хоря, его административная хватка напоминают автору не более не менее как венценосного реформатора России: «Из наших разговоров я вынес одно убеждение … что Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях». Это уже прямой выход к современным ожесточеннейшим спорам западников и славянофилов, т. е. к уровню социально — политических концепций и обобщений. В тексте же «Современника», где рассказ был впервые опубликован (1847, № 1), содержалось еще сравнение с Гёте и Шиллером («словом, Хорь походил более на Гёте, Калиныч более на Шиллера»), сравнение, которое для своего времени имело повышенную философскую нагрузку, так как оба немецких писателя фигурировали как своеобразные знаки не только различных типов психики, но и противоположных способов художественной мысли и творчества. Словом, впечатление замкнутости и локальной ограниченности Тургенев разрушает в направлении и социально — иерархическом (от Хоря к Петру I), и межнациональном (от Хоря к Сократу; от Хоря и Калиныча — к Гёте и Шиллеру).

В то же время в развертывании действия и расположении частей каждого из рассказов Тургенев многое сохранял от «физиологического очерка». Последний строится свободно, «не стесняясь оградами повести», как говорил Кокорев. Последовательность эпизодов и описаний не регламентирована жесткой новеллистической интригой. Прибытие повествователя в какое — либо место; встреча с каким — либо примечательным лицом; разговор с ним, впечатление от его внешности, различные сведения, которые удалось получить о нем от других; иногда новая встреча с персонажем или с лицами, знавшими его; краткие сведения о его последующей судьбе — такова типичная схема рассказов Тургенева. Внутреннее действие (как во всяком произведении), разумеется, есть; но внешнее — чрезвычайно свободное, неявное, размытое, исчезающее. Для начала рассказа достаточно просто представить героя читателю («Представьте себе, любезные читатели, человека полного, высокого, лет семидесяти…»); для конца — достаточно просто фигуры умолчания: «Но может быть, читателю уже наскучило сидеть со мною у однодворца Овсяникова, и потому я красноречиво умолкаю» («Однодворец Овсяников»).

При таком построении особая роль выпадает на долю повествователя, иначе говоря — на авторское присутствие. Вопрос этот был важен и для «физиологий», причем важен в принципиальном смысле, выходящем за пределы «физиологизма». Для европейского романа, понимаемого скорее не как жанр, а как особый род литературы, ориентированного на раскрытие «частного человека», «приватной жизни», необходима была мотивировка вхождения в эту жизнь, ее «подслушивания» и «подглядывания». И роман находил подобную мотивировку в выборе особого персонажа, выполнявшего функцию «наблюдателя частной жизни»: плута, авантюриста, проститутки, куртизанки; в выборе особых жанровых разновидностей, особых приемов повествования, облегчающих вхождение в закулисные сферы — плутовского романа, романа писем, уголовного романа и т. д. (М. М. Бахтин). В «физиологии» достаточной мотивировкой раскрытия заповедного служил уже авторский интерес к натуре, установка на неуклонное расширение материала, на выпытывание скрытых тайн. Отсюда распространение в «физиологическом очерке» символики высматривания и выпытывания тайн («Ты должна открывать тайны, подсмотренные в замочную скважину, подмеченные из — за угла, схваченные врасплох…» — писал Некрасов в рецензии на «Физиологию Петербурга»), которая в дальнейшем станет предметом размышлений и полемики в «Бедных людях» Достоевского. Словом, «физиологизм» — это уже мотивировка. «Физиологизм» — нероманный способ усиления романных моментов в новейшей литературе, и в этом заключалось его большое (и еще не выявленное) историко — теоретическое значение.

Возвращаясь же к книге Тургенева, следует отметить в ней особую позицию повествователя. Хотя сам заголовок книги возник не без подсказки случая (журнальную публикацию «Хоря и Калиныча» редактор И. И. Панаев сопроводил словами «Из записок охотника» с целью расположить читателя к снисхождению), но «изюминка» заключена уже в заголовке, т. е. в своеобразии позиции автора как «охотника». Ибо как «охотник» повествователь вступает с крестьянской жизнью в своеобразные отношения, вне непосредственных имущественно — иерархических связей помещика и мужика. Эти отношения более свободные, естественные: отсутствие обычной зависимости мужика от барина, а подчас даже возникновение общих устремлений и общего дела (охота!) способствуют тому, что мир народной жизни (в том числе и со своей социальной стороны, т. е. со стороны крепостной зависимости) приоткрывает перед автором свои покровы. Но приоткрывает не полностью, лишь до определенной степени, потому что как охотник (другая сторона его позиции!) автор все же остается для крестьянской жизни человеком сторонним, свидетелем и многое в ней словно бежит от его взора. Эта скрытность особенно наглядна, пожалуй, в «Бежине луге», где по отношению к персонажам — группе крестьянских ребятишек — автор выступает вдвойне отчужденно: как «барин» (хотя и не помещик, а человек праздный, охотник) и как взрослый (наблюдение Л. М. Лотман).

Отсюда следует, что тайна и недосказанность — важнейший поэтический момент «Записок охотника». Показано много, но за этим многим угадывается большее. В духовной жизни народа нащупаны и предуказаны (но до конца не описаны, не освещены) огромные потенции, которым предстоит развернуться в будущем. Как и каким образом — книга не говорит, но сама открытость перспективы оказалась чрезвычайно созвучной общественному настроению 40–50‑х годов и способствовала огромному успеху книги.

И успеху не только в России. Из произведений натуральной школы, да и всей предшествующей русской литературы, «Записки охотка» завоевали на Западе самый ранний и прочный успех. Откровение силы исторически молодого народа, жанровая оригинальность (ибо новеллистическую и романную обработку народной жизни западная литература хорошо знала, но произведение, в котором рельефные народные типы, широта обобщения вырастали из непритязательности «физиологизма», было внове) — все это вызвало бесчисленное количество восторженных отзывов, принадлежавших виднейшим писателям и критикам: Т. Шторму и Ф. Боденштедту, Ламартину и Жорж Санд, Доде и Флоберу, А. Франсу и Мопассану, Роллану и Голсуорси… Процитируем лишь слова Проспера Мериме, относящиеся к 1868 г.: «… произведение «Записки охотника» … было для нас как бы откровением русских нравов и сразу дало нам почувствовать силу таланта автора… Автор не столь пламенно защищает крестьян, как это делала госпожа Бичер — Стоу в отношении негров, но и русский крестьянин г. Тургенева — не выдуманная фигура вроде дяди Тома. Автор не польстил мужику и показал его со всеми его дурными инстинктами и большими достоинствами». Сопоставление с книгой Бичер — Стоу подсказывалось не только хронологией («Хижина дяди Тома» вышла в том же году, что и первое отдельное издание «Записок охотника», — в 1852 г.), но и сходством темы, при ее — как почувствовал французский писатель — неодинаковом решении. Угнетенный народ — американские негры, русские крепостные крестьяне — взывал к состраданию и сочувствию; между тем если один писатель отдавал дань сентиментальности, то другой сохранял суровый, объективный колорит. Была ли тургеневская манера обработки народной темы единственной в натуральной школе? Отнюдь нет. Отмеченная выше поляризация изобразительных моментов проявлялась и здесь, если вспомнить манеру повестей Григоровича (прежде всего характер обрисовки центрального персонажа). Мы знаем, что в «сентиментальности» Тургенев видел общий момент двух писателей — Григоровича и Ауэрбаха. Но, вероятно, перед нами типологически более широкое явление, поскольку сентиментальные и утопические моменты вообще, как правило, сопутствовали обработке народной темы в европейском реализме 40–50‑х годов XIX в.

Противники натуральной школы — из числа ее современников — ограничивали ее по жанровым («физиологии») и тематическим признакам (изображение низших слоев, преимущественно крестьян). Напротив, сторонники школы стремились подобные ограничения преодолеть. Имея в виду Ю. Ф. Самарина, Белинский писал в «Ответе „Москвитянину“» (1847): «Неужели он и в самом деле не видит никакого таланта, не признает никакой заслуги в таких писателях, каковы, например: Луганский (Даль), автор „Тарантаса“, автор повести „Кто виноват?“, автор „Бедных людей“, автор „Обыкновенной истории“, автор „Записок охотника“, автор „Последнего визита“». Большинство упомянутых здесь произведений не относится к «физиологиям» и не посвящено крестьянской теме. Белинскому важно было доказать, что натуральная школа не регламентирована в тематическом или жанровом отношениях и, кроме того, охватывает самые значительные явления литературы. Время подтвердило принадлежность этих явлений к школе, хотя и не в таком, что ли, тесном смысле, как это представлялось ее современникам.

Общность упомянутых произведений со школой проявляется двояко: с точки зрения филологического жанра и вообще психологизма и с точки зрения глубоких поэтических принципов. Вначале остановимся на первом. Во многих романах и в повестях 40–50‑х годов тоже без труда нащупывается «физиологическая» основа. Пристрастие к натуре, различные виды ее «локализации» — по типам, месту действия, обычаям — все это существовало не только в «физиологиях», но распространялось и на смежные жанры. В «Тарантасе» (1845) В. А. Соллогуба (1813–1882) можно встретить немало физиологических описаний, о чем свидетельствуют уже названия глав: «Станция», «Гостиница», «Губернский город» и т. д. «Обыкновенная история» (1847) И. А. Гончарова (1812–1891) предлагает (во второй главе первой части) сравнительную характеристику Петербурга и губернского города. Влияние «физиологизма» сказалось и в «Кто виноват?» (1845–1847) А. И. Герцена, например в описании «публичного сада» города NN. Но еще важнее, с точки зрения натуральной школы, некоторые общие поэтические моменты.

«Действительность — вот пароль и лозунг нашего века ‹…›. Могучий, мужественный век, он не терпит ничего ложного, поддельного, слабого, расплывающегося, но любит одно мощное, крепкое, существенное», — писал Белинский в статье «Горе от ума» (1840). Хотя выраженное в этих словах философское понимание «действительности» не тождественно пониманию художественному, но оно точно передает атмосферу, в которой создавались «Тарантас», «Кто виноват?», «Обыкновенная история» и многие другие произведения. По отношению к ним сама категория «действительность», пожалуй, уже более уместна, чем «натура». Ибо категория «действительность» заключала в себе более высокий идеологический смысл. Предполагалось не только противопоставление внешнего внутреннему, не только, как в «физиологиях», нечто характерное для типа, явления, обычая, и т. д., но некая закономерность данного. Действительность — это реальные тенденции истории, «века», противостоящие тенденциям воображаемым и иллюзорным. Противопоставление внутреннего и внешнего в аспекте «действительности» выступает как способность отличать некий субстанциональный смысл истории от априорно навязанных ей, ложно понятых категорий. Разоблачение «предрассудков», причем таких, которые выливаются в концепции, — оборотная сторона истинного понимания действительности. Словом, «действительность» — это более высокий, условно говоря, романный уровень проявления категории «натура». В соотнесении с действительностью обычно и берутся все персонажи произведения — главные и второстепенные. Действительностью поверяется правильность их взглядов, объясняются аномалии и капризы жизненного пути, детерминирующие душевные свойства, поступки, нравственная и моральная вина. Действительность сама выступает как сверхгерой произведения.

Говоря конкретно, литература 40‑х годов выработала ряд более или менее устойчивых типов конфликтов, типов соотнесения персонажей друг с другом и действительностью. Один из них мы называем диалогическим конфликтом, поскольку в нем сталкиваются два, иногда несколько персонажей, воплощающих две противоположные точки зрения. Последние представляют существенные позиции, имеющие отношение к коренным проблемам современности. Но, будучи ограниченными мнениями одного или нескольких людей, эти точки зрения обнимают действительность лишь неполно, фрагментарно.

Общая схема диалогического конфликта вычерчивается на столкновении «мечтателя» и «практика», причем материал заимствуется из соответствующих вечных образов мирового искусства. Но обработка, подача этого материала не только несет национальный и исторический отпечаток, но и обнаруживает довольно широкую способность к вариантности. В «Тарантасе» — Иван Васильевич и Василий Иванович, т. е. романтизм славянофильского толка, осложненный восторженностью западнического романтизма, с одной стороны, и помещичий практицизм, верность стародавним узаконениям — с другой. В «Обыкновенной истории» — Александр и Петр Адуевы; другими словами — романтический максимализм и мечтательность, сложившаяся в патриархальном лоне русской провинции, и умная и размашистая деловитость столичного пошиба, воспитанная духом нового времени, веком европейской «индустриальности». В «Кто виноват?» Бельтов, с одной стороны, и Жозеф и Крупов — с другой, иными словами, романтический максимализм, требующий (а не находящий) для себя широкого политического поприща, и противостоящие ему деловитость и готовность к «малым делам», независимо от той окраски, которую эта деловитость приобретает, — розовато — прекраснодушной или, наоборот, скептически — холодной. Из сказанного видно, что соотношение этих «сторон» антагонистично и при их большем или меньшем равноправии (в «Обыкновенной истории» ни одна не имеет преимуществ перед другою, в то время как в «Кто виноват?» позиция Бельтова идеологически более значительна, более высока), — при их равноправии относительно друг друга, они обе проигрывают перед сложностью, полнотой, всесилием действительности.

Выше отмечалось, что художественное понимание действительности не во всем тождественно пониманию философскому и публицистическому. Это видно и на диалогическом конфликте. 40–50‑е годы — это время борьбы с различными эпигонскими модификациями романтизма, а также время все усиливающихся схваток западников и славянофилов. Между тем если диалогический конфликт и использовал каждую из этих позиций в качестве одной из своих сторон, то не абсолютизировал ее и не давал ей решающих преимуществ перед другою. Он скорее действовал здесь — в своей, художественной сфере — по диалектическому закону отрицания отрицания, исходящего из ограниченности двух противоположных точек зрения, взыскующих более высокого синтеза. В то же время это позволяет объяснить позицию Белинского, который, будучи живым участником споров, перетолковывал диалогический конфликт в конфликт однонаправленный: строго славянофильский, как в «Тарантасе», или последовательно антиромантический, как в «Обыкновенной истории».

К числу типичных конфликтов натуральной школы принадлежал и такой, при котором какие — либо несчастья, аномалии, преступления, ошибки строго обусловливались прежними обстоятельствами. Соответственно развитие повествования состояло в выявлении и исследовании этих обстоятельств, хронологически подчас далеко отстоящих от своего результата. «Как все запутано, как все странно на белом свете!» — восклицает повествователь в «Кто виноват?». Роман и преследует цель распутать бесконечно сложный клубок человеческих судеб, а это значит биографически детерминировать их извилистый и ненормальный ход. Герценовский биографизм — роман в значительной своей части складывается из ряда жизнеописаний — есть последовательное зондирование той «злотворной материи», которая «то скроется, то вдруг обнаруживается», но никогда не исчезает бесследно. Импульсы от нее переходят из прошлого в настоящее, из косвенного влияния в прямое действие, из жизненной судьбы одного персонажа в судьбу другого. Так, Владимир Бельтов своим духовным развитием расплачивается за горе, за уродливое воспитание своей матери, а Митя Круциферский в своей телесной, физической организации несет отпечаток страданий других людей (он родился в «тревожное время», когда родителей преследовала жестокая месть губернатора). В биографии главных персонажей «вложены» биографии персонажей эпизодических (как в большие рамы — рамки поменьше); но и большие и малые биографии связаны отношением подобия и преемственности. Можно сказать, что цикличность «Кто виноват?» реализует свойственную «физиологизму» натуральной школы общую тенденцию к цикличности — но с важной поправкой, в духе отмеченного выше отличия «действительности» от «натуры». В «физиологии» каждая часть цикла говорила: «Вот еще одна сторона жизни» («натура»). В романе помимо этого вывода каждая новая биография говорит: «Вот еще одно проявление закономерности», — и эта закономерность есть диктат всемогущего объективно — действительного хода вещей.

Наконец, натуральная школа выработала такой тип конфликта, при котором демонстрировалось коренное изменение образа мыслей, мироощущения, даже характера деятельности персонажа; причем направление этого процесса — от восторженности, мечтательности, прекраснодушия, «романтизма» к расчетливости, холодности, деловитости, практицизму. Таков путь Александра Адуева в «Обыкновенной истории», Лубковского в «Хорошем месте» («Петербургские вершины»), Буткова, друга Ивана Васильевича, в «Тарантасе» и т. д. «Превращение» подготавливается обычно исподволь, незаметно, под ежедневным давлением обстоятельств и — в повествовательном плане — наступает неожиданно резко, скачкообразно, с демонстративной внешней немотивированностью (метаморфоза Александра Адуева в «Эпилоге»). При этом решающим фактором, способствующим «превращению», становится обычно переезд в Петербург, столкновение с укладом и характером петербургской жизни. Но подобно тому как в диалогическом конфликте ни одна из сторон не получила полных преимуществ, так и превращение «романтика» в «реалиста» как бы уравновешивалось пробуждением неожиданных, «романтических» импульсов в мироощущении человека иного, противоположного склада (поведение Петра Адуева в «Эпилоге»). Добавим, что этот тип конфликта имеет немало аналогий в западноевропейском реализме, в частности у Бальзака (история Растиньяка в романе «Отец Горио», карьера Лусто или судьба Люсьена Шардона в «Утраченных иллюзиях» и т. д.); причем переезд из провинции в столицу функционально играет ту же роль, что переезд в Петербург в произведениях русских авторов.

Отмеченные типы конфликта — диалогический, ретроспективное исследование сложившихся аномалий, наконец, «превращение», переход персонажа из одного жизненно — идеологического статуса в противоположный — формировали соответственно три различных типа произведения. Но они могли выступать и вместе, переплетаться друг с другом, как это происходило в «Обыкновенной истории» и «Кто виноват?» — двух высших достижениях натуральной школы.

Отвечая на вопрос, что же такое натуральная школа, необходимо помнить, что в самом слове «школа» совместились более широкое и более узкое значение. Последнее характерно для нашего времени; первое — для времени существования натуральной школы.

В сегодняшнем понимании школа предполагает высокую ступень художественной общности, вплоть до общности сюжетов, тем, характерных приемов стиля, вплоть до техники рисунка и живописи или пластики (если подразумеваются школы в изобразительном искусстве). Общность эта наследуется от одного гениального мастера, основателя школы, или же сообща вырабатывается и шлифуется ее участниками. Но когда о натуральной школе писал Белинский, то он хотя и возводил ее к ее главе и основоположнику Гоголю, но употреблял понятие «школа» в довольно широком смысле. Он говорил о ней как о школе истины и правды в искусстве и противопоставлял натуральной школе риторическую школу, т. е. неправдивое искусство — понятие столь же широкое, как и первое.

Это не значит, что Белинский отказывался от всякой конкретизации понятия «натуральная школа»; но конкретизация проводилась им до определенной степени и шла в определенном направлении. Лучше всего это можно увидеть из рассуждений Белинского в письме к К. Кавелину от 7 декабря 1847 г., где предложены экспериментальные решения двух жизненных ситуаций различными школами — натуральной и риторической (у Белинского — «реторической»): «Вот, например, честный секретарь уездного суда. Писатель реторической школы, изобразив его гражданские и юридические подвиги, кончит тем (что) за его добродетель он получит большой чин и делается губернатором, а там и сенатором… Но писатель натуральной школы, для которого всего дороже истина, под конец повести представит, что героя опутали со всех сторон и запутали, засудили, отрешили с бесчестием от места… Изобразит ли писатель реторической школы доблестного губернатора — он представит удивительную картину преобразованной коренным образом и доведенной до последних крайностей благоденствия губернии. Натуралист же представит, что этот, действительно благонамеренный, умный, знающий, благородный и талантливый губернатор видит, наконец, с удивлением и ужасом, что не поправил де́ла, а только еще больше испортил его…» Этими рассуждениями не предопределяется ни какой — либо конкретный аспект характеристики, скажем, концентрация на негативных качествах персонажа (наоборот, подчеркнуто положительное, честное направление обоих героев), ни, тем более, способ стилистического решения темы. Предопределяется только одно — зависимость персонажа от «невидимой силы вещей», от «действительности».

Широкое, в духе Белинского, понимание «натуральной школы», с исторической точки зрения, является более оправданным, чем то, которое невольно задается сегодняшним смысловым наполнением категории «школа». В самом деле, единого стилистического колорита единства тем и сюжетов и т. д. мы в натуральной школе не находим (что не исключает существования в ней ряда стилистических потоков), но находим определенную общность отношения к «натуре» и «действительности», определенный тип соотношения персонажей и действительности. Разумеется, эту общность нужно представить по возможности конкретнее, полнее, как тип организации произведения, как тип локализации, наконец, как тип ведущих конфликтов, что мы и постарались сделать в настоящем разделе.

После Пушкина, Гоголя, Лермонтова, после великих зачинателей классической русской литературы натуральная школа явила собою не только развитие, но в известном смысле и выпрямление реалистических принципов. Характер художественной обработки «натуры», жесткость соотношения персонажей в конфликтах натуральной школы создавали определенный шаблон, сужавший все многообразие реального мира. К тому же этот шаблон мог быть интерпретирован в том духе, что натуральная школа якобы культивировала полное подчинение человека обстоятельствам, отказ от активного действия и сопротивления. В этом духе толковал герценовский роман А. А. Григорьев: «…романист высказал ту основную мысль, что виноваты не мы, а та ложь, сетями которой опутаны мы с самого детства… что никто и ни в чем не виноват, что все условлено предшествующими данными… Одним словом, человек — раб и из рабства ему исхода нет. Это стремится доказать вся современная литература, это явно и ясно высказано в „Кто виноват?“». А. Григорьев по отношению к «Кто виноват?» и «всей современной литературе» прав и неправ; его интерпретация основана на смещении моментов: система конфликтов герценовского романа действительно демонстрирует подчинение персонажа обстоятельствам, но это не значит, что оно дается в откровенно сочувственном или нейтральном свете. Наоборот, участием других моментов поэтики (прежде всего ролью повествователя) предопределялась возможность иного (осуждающего, оскорбленного, негодующего и т. д.) восприятия этого процесса; и характерно, что позднее (в 1847 г.) сам Герцен выводил из материала романа перспективу иной — практической и действенной — биографии (отмечено С. Д. Лещинер). Однако рассуждения критика были справедливы в том смысле, что охватывали действительную однонаправленность и шаблонность ведущих конструкций произведений натуральной школы. В критическом обиходе конца 40‑х и последующих годов эта шаблонность обличалась саркастической формулой «среда заела».

Аполлон Григорьев противопоставлял натуральной школе гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847). Однако поиски более глубоких решений, опровержение шаблонов происходило и в русле самой школы, что привело в конечном счете к трансформации и перестройке последней. Ярче всего этот процесс можно наблюдать в творчестве Достоевского, особенно на его переходе от «Бедных людей» к «Двойнику». «Бедные люди» (1846) в значительной мере построены на типичных конфликтах натуральной школы — такого, как «превращение», слом характера с использованием функциональной роли переезда в Петербург (судьба Вареньки), а также конфликта, при котором какие — либо события мотивируются и объясняются предшествующими несчастьями и аномалиями. К этому надо напомнить о сильных элементах «физиологизма» в повести (описание петербургской квартиры, фиксирование определенного типа, например шарманщика — этой красноречивой параллели к герою «физиологического очерка» Григоровича, и т. д.). Но перенос художнического акцента на «амбицию» центрального персонажа (Девушкина), его упорное сопротивление обстоятельствам, нравственный, «амбициозный» (а не материальный) аспект этого сопротивления, приводящий к хронической конфликтной ситуации, — все это уже дало необычный для школы результат. Результат, побудивший Валериана Майкова сказать, что если для Гоголя «индивидуум важен как представитель известного общества или известного круга», то для Достоевского «само общество интересно по влиянию его на личность индивидуума». В «Двойнике» (1846) изменение художественной установки привело уже к коренной трансформации конфликтов натуральной школы. Достоевский исходил при этом из некоторых крайних выводов натуральной школы — из различения категорий «среда» (действительность) и «человек», из свойственного школе глубокого интереса к человеческой природе (сущности), однако, углубляясь в нее, он добывал такие результаты, которые были чреваты опровержением всей школы.

В конце 40‑х и в 50‑е годы внутренняя полемика с поэтикой натуральной школы приобретает довольно широкий размах. Мы можем наблюдать ее в произведениях М. Е. Салтыкова — Щедрина (1826–1889): «Противоречия» (1847) и «Запутанное дело» (1848); А. Ф. Писемского (1820–1881): «Тюфяк» (1850), «Виновата ли она?» (1855); И. С. Тургенева (его отталкивание от так называемой «старой манеры») и других писателей. Это означало, что натуральная школа как определенная полоса, как этап развития русской литературы отступала в прошлое.

Но ее влияние, исходящие от нее импульсы долго еще чувствовались, определяя картину русской литературы в течение десятилетий. Эти импульсы носили двоякий характер, соответствующий, условно говоря, физиологическому и романному уровню натуральной школы.

Подобно тому как во французской литературе «физиология» повлияла на многих писателей, вплоть до Мопассана, Золя, так и в литературе русской физиологический вкус к «натуре», к классификации типов и явлений, интерес к быту и повседневности чувствуется и в автобиографической трилогии «Детство», «Отрочество» и «Юность» (1852–1857) Л. Н. Толстого, и в «Письмах из Avenue Marigny» Герцена (где, кстати, набросан тип прислуги и употреблено само выражение — «физиология парижской прислуги»), и в автобиографических книгах С. Т. Аксакова «Семейная хроника» (1856) и «Детские годы Багрова — внука» (1858), и в «Записках из Мертвого дома» (1861–1862) Достоевского, и в «Губернских очерках» (1856–1857) Салтыкова — Щедрина, и во многих — многих других произведениях. Но помимо «физиологизма» натуральная школа дала русской литературе развитую систему художественных конфликтов, манеру обрисовки персонажей и их соотношения друг с другом и «действительностью», наконец, установку на массового, широкого, демократического героя. Влияние и трансформацию этой системы также можно было бы проследить на протяжении многих и многих десятилетий развития и дальнейшего углубления русского реализма.

Белинский и развитие литературной теории

В «Воспоминаниях о Белинском» (1869) И. С. Тургенев писал: «Белинский был тем, что я позволю себе назвать центральной натурой…» Определение это оказалось чрезвычайно емким и многогранным. Белинский был близок к сердцевине своего народа, чутко улавливал его интересы, полно воплощал его устремления (именно это значение прежде всего имел в виду Тургенев). Белинский стоял в центре художественной жизни, объединяя, группируя вокруг себя литературные силы. Белинский был «центральной натурой» и потому, что находился в точке пересечения важнейших эстетических тенденций конца XVIII — первой половины XIX в. Последнее обстоятельство и является темой настоящего раздела.

Рассматривая в предшествующих разделах ход литературного развития, мы, естественно, не раз обращались к материалу отечественной критики. Однако есть смысл и в том, чтобы представить эстетическую эволюцию в некоем суммарном виде, когда критическая мысль выступает в качестве самостоятельного героя. Линия его «поведения» определялась и прямо и опосредованно, и духом времени и движением литературы.

Виссарион Григорьевич Белинский (1811–1848) был чутким эхом обоих процессов. Не получив систематического образования (он исключен после первого курса Московского университета якобы за неуспеваемость, а на самом деле за написание антикрепостнической драмы «Дмитрий Калинин»), Белинский прошел трудную школу самообразования. Участие в философском кружке Н. В. Станкевича, общение с профессором Московского университета и критиком Н. И. Надеждиным, повседневная журналистская деятельность в «Телескопе» и «Молве», в «Московском наблюдателе», позднее в «Отечественных записках» и «Современнике» — таковы важнейшие ступени этой школы, поднявшей Белинского к высотам европейской социально — политической и философской мысли и превратившей его в мощного генератора идей, причем не только художественных.

Характер деятельности Белинского — критика был предопределен значением русской литературы как самой главной, по словам А. И. Герцена, даже «единственной трибуны» оппозиционных общественно — политических мнений. Литературной критике отводилась в этом процессе ударная роль. Говоря о том, что возможна критика различных сфер идеологии, религии, политики, Белинский добавляет: «В России пока еще существует только критика искусства и литературы. Это обстоятельство придает ей еще больший интерес и большую важность» («Речь о критике», 1842). Другими словами, за невозможностью в России прямой политической публицистики оппозиционного, тем более радикального, толка ее функции перенимает литературная критика. Перенимает, однако, умело, тактично, считаясь с природой искусства. Уважение к художественности, к языку искусства оставалось постоянной чертой Белинского, при всех изменениях и переломах его социальных, философских и литературных взглядов.

Для Белинского начала 30‑х годов характерна сильная натурфилософская тенденция, близкая натурфилософии Шеллинга (пассаж о жизни «единой, вечной идеи» в «Литературных мечтаниях», 1834). Вместе с тем эта тенденция приводит к выводам морального, этического характера, ибо жизнь «идеи» — «борьба между добром и злом, любовью и эгоизмом». Если натурфилософия в целом служила у Белинского исходным пунктом для широких концепций подражания универсуму (вернее, его выражения), то моральная тенденция стимулировала идеи просветительства, весьма заметные у раннего Белинского и переходившие порою в страстные обличительные инвективы: «Эстетическое чувство есть основа добра, основа нравственности… Будем плотниками, будем слесарями, будем фабрикантами; но будем ли людьми — вот вопрос!» («Ничто о ничем», 1836).

К середине 30‑х годов (этот период совпал с проживанием Белинского в имении Бакуниных Премухине) идеи объективного идеализма, и в частности натурфилософии, были потеснены в мировоззрении критика идеализмом субъективным, и последний воспринимался им преимущественно с этической, «поведенческой» стороны — как философия действия. По позднейшему признанию Белинского, он «фихтеанизм понял как робеспьеризм», высказывая откровенное сочувствие деятелям французской буржуазной революции. Одновременно усиливается внимание критика к рациональному, опосредованному знанию, противопоставляемому им знанию интуитивному. Это предвещало уже развитие Белинского в сторону философии Гегеля, которой он энергично занялся в Москве с конца 1837 г. Явления природы, человеческого общества, нравственности, религии, морали, искусства последовательно интерпретируются в это время в свете всеобъемлющей, универсальной идеи развития.

К концу 30‑х годов эволюция Белинского вступает в период так называемого примирения с действительностью, который наиболее отчетливо выразился в статьях «Бородинская годовщина В. Жуковского», «Очерки Бородинского сражения. Сочинения Ф. Глинки» (1839). Период этот был чрезвычайно противоречивым: с одной стороны, явственно стремление Белинского еще больше сблизиться с «действительностью», понять ее во всей глубине и истинности; с другой — это же стремление приводило к фетишизации существующего и утрате «идеи отрицания». При этом Белинский пытался опереться на односторонне истолкованную им формулу Гегеля: «Все действительное разумно, все разумное действительно», выхолащивая тот дух отрицания, который в этой формуле заключался. В сфере социально — политической «примиренчество» привело Белинского к резкому осуждению Великой французской революции и ее идеологов — просветителей, к оправданию русского самодержавия не только в историческом прошлом, но и в современности; в сфере литературной оно выразилось в нападках на «абстрактный героизм» Шиллера, субъективность Грибоедова, на социальное направление повестей французской литературы.

С началом 40‑х годов наметился выход критика из периода примирения, совершившийся под воздействием ряда факторов: критических замечаний Н. В. Станкевича, острых споров с А. И. Герценом, но в первую очередь под напором реальных впечатлений от русской жизни — напором, усилившимся с переездом критика в Петербург в 1839 г. С теоретической точки зрения разрыв с «примирением» выразился в выдвижении на первый план идеи человеческой личности, счастия и благоденствия отдельного человеческого существа: «Судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб всего мира и здравия китайского императора (т. е. гегелевской Allgemeinheit)» (письмо к В. П. Боткину от 1 марта 1841 г.). В 1841–1842 гг. Белинский, познакомившись с трудами Сен — Симона, Фурье и т. д., явно склоняется к утопическому социализму, к которому на всем протяжении 30‑х годов относился враждебно или неприязненно. К середине же 40‑х годов усиливаются антропологические моменты в воззрениях Белинского, что сближает его с Л. Фейербахом, труд которого «Сущность христианства» оказал на него, по свидетельству П. В. Анненкова, сильное воздействие. Но, сочувственно следя за деятельностью левых гегельянцев и развиваясь в сторону материализма, критик по — прежнему высоко ценил гегелевский «метод спекулятивного мышления», который он считал необходимым слить с искомыми новыми философскими основаниями. Трезвость и диалектичность Белинского привели его не только к критике русской общины, но и к постепенному разочарованию в утопическом социализме, который кажется ему теперь беспочвенным и вредным фантазированием. Социально — политическая программа позднего Белинского отличается замечательной широтой и динамизмом. Он не отвергает перспективу крестьянской реформы сверху, но в то же время предвидит ее половинчатость и недостаточность; сознавая всю противоречивость и несправедливость буржуазного развития, считает его тем не менее неизбежным и полезным для России; дальняя перспектива социального переустройства не мешает критику видеть ближайшие реальные задачи: отмену крепостного права и телесных наказаний, установление твердой законности. «Россия видит свое спасение… в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны… пробуждение в народе чувства человечесского достоинства… права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью…» — сказано в знаменитом зальцбруннском письме Белинского к Гоголю от 15 июля н. ст. 1847 г., которое В. И. Ленин назвал «одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати, сохранивших громадное, живое значение и по сию пору» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 25. С. 94).

Рассмотрим теперь — в более или менее цельном, итоговом виде — эстетическую и литературную теорию Белинского, возникшую на почве самых актуальных тенденций его времени. Одна из новейших эстетических тенденций — едва ли не ведущая — заключалась в стремлении превратить поэтику в философию искусства. Поэтика, как она была разработана теоретиками классицизма, носила учительский и нормативный характер, вдохновлялась искомым идеальным обликом искусства. Упреки в нормативности и авторитарности постоянны у Белинского, когда он упоминает труды Буало, Батте или Лагарпа: «Поэтическое искусство» Буало, например, «кодекс эстетики», «кодекс изящного», «алкоран эстетики» и т. д. Это близко к той критике нормативных теорий, которую вела классическая эстетика и которую завершил Гегель: подобные теории, говорил Гегель, подходят к искусству извне, и вследствие этого их рекомендации напоминают тривиальные нравоучительные правила («Оставайся там, где ты живешь, и зарабатывай честно свой хлеб»). Напротив, современная теория, по Белинскому, должна отказаться от всякой нормативности, иметь в предмете сущность искусства в ее эволюции и вследствие этого, так сказать, растворить искомый идеал в развитии.

Отсюда следует еще одно отличие философии искусства от поэтики. Поэтика хотя и пронизана определенным философским мироощущением, хотя и опирается на определенный философский фундамент (это свойство любой художественной теории), но все же строится как система поэтических категорий: родов и видов искусства, жанров, стилистических и речевых средств и т. д. Философия же искусства вводит философские основы в свой корпус: искусство интегрируется в общее философское наукоучение, становясь объектом рассмотрения философской эстетики. «Под этим термином мы понимаем эстетику, в которой учение о прекрасном и учение об искусстве сознательно обосновываются философски» (В. Ф. Асмус). Усилия многих русских критиков и литераторов: Д. В. Веневитинова, А. И. Галича, Н. И. Надеждина, ранних В. Ф. Одоевского и И. В. Киреевского, Н. В. Станкевича и других — были направлены на то, чтобы создать «философскую эстетику». Белинский в известном смысле подытожил и увенчал это направление.

Первыми в новой литературе, кто с огромной силой выразил принцип философичности художественной теории, были немецкие романтики, особенно немецкие романтики иенского круга (Август и Фридрих Шлегели, Шеллинг, Тик). Философские системы немецкого классического искусства многим были обязаны романтическим идеям универсализма и развития. Однако отношения между «философской эстетикой» и эстетикой романтической складывались не просто и не гладко; первая не только наследовала мыслительное содержание второй, но и преобразовывала его в некое новое целое. Процесс этот шел по иному руслу, чем отталкивание от теории классицизма. Последней новая эстетика противостояла как учение антинормативное и философское, романтическим теориям — как учение более строгое, тяготеющее к одному ядру.

Ядро философского рассмотрения искусства — мысль, Идея, логически развивающаяся в систему. Н. А. Полевой, которого Белинский с конца 30‑х годов воспринимает как теоретика романтического толка, передает свои суждения об искусстве — суждения подчас верные — «как непосредственное чувство». «Следовательно, все его определения, — считает Белинский, — не больше, как личные мнения человека, основанные на личном его чувстве». Но теоретику необходима мысль, «на самой себе основывающаяся и из себя развивающаяся». Это напоминает метод рассмотрения прекрасного, сформулированный Гегелем в «Лекциях по эстетике»: такое рассмотрение «приносит плоды изнутри самого себя, так как ему, согласно его собственному по

нятию, предстоит развиться в некую целостность определений…». Развитие эстетики основано, по Гегелю, на том, что сущностные черты искусства — «единство всеобщего и особенного, свободы и необходимости, духовного и природного» — мыслятся как сами по себе истинные и действительные, т. е. реально принадлежащие произведениям; а также на том, что понимание этого единства должно быть представлено в форме самой идеи, т. е. философским образом. Первую задачу решил Шиллер, вторую — Шеллинг. Шиллер (в «Письмах об эстетическом воспитании») «прорвал кантовскую субъективность и абстрактность мышления», представив свойства искусства не как определенные категории, а как само по себе сущее. Шеллинг эту сущность сделал предметом рассмотрения «в лице самой идеи», благодаря чему наконец «было найдено понятие и научное место искусства». Аналогичным образом рассматривает кардинальную тенденцию новейшей эстетики и Белинский. «Мы знаем из достоверных источников, — сообщал он русской публике в 1839 г., — что Гегель признавал в Шиллере философский элемент, едва ли не больший еще, чем поэтический, и признавал Шиллера истинным основателем науки изящнного (эстетики)». «Из достоверных источников» — это, конечно, из введения к гегелевским «Лекциям по эстетике», ставшим Белинскому доступными благодаря переводу Каткова («катковским тетрадям»). Годом раньше Белинский писал: «В Германии эстетика, будучи многим одолжена поэту Шиллеру, одолжена еще более философам Шеллингу и Гегелю…» Это тот же ряд, та же преемственность фигур, что и в собственных рассуждениях Гегеля.

Симптоматичен подход Белинского к Шеллингу. Сложность этой фигуры очевидна, ее связь с романтическим движением, в том числе и организационная (Шеллинг входил в иенский круг), хорошо известна. Тем не менее Белинский берет его, так сказать, с другой стороны — не как романтика, а как предшественника философии Гегеля. Сходным образом подходили к Шеллингу и другие русские эстетики этой поры — Надежин, Иван Киреевский (в начале 30‑х годов), а также с иной оценкой — оценкой отрицательной — С. П. Шевырев, упрекавший (в «Теории поэзии», 1836) немецкого мыслителя в том, что он довел философию до крайности рационального схематизма и непосредственно подготовил появление Гегеля. Русские критики, таким образом, смотрели на Шеллинга уже с точки зрения определившегося итога, выявившейся дифференциации, включали его в иную художественную и эстетическую перспективу (совпадавшую, как видим, с ретроспективой самого Гегеля). Характер этой перспективы, по Белинскому, сугубо действительный, трезвый, реалистический (хотя этого термина критик еще не употребляет), нацеленный на всеобъемлющий и полный охват жизни. Современный век, «пароль которого — «действительность»», «выдержал рассудочный критицизм Канта, рассудочное положение Фихте; он перестрадал с Шиллером все болезни внутреннего, субъективного духа, порывающегося к действительности путем отрицания. И зато в Шеллинге он увидел зарю бесконечной действительности, которая в учении Гегеля осияла мир роскошным и великолепным днем…» (статья «Горе от ума», 1840).

Философская эстетика углубляла и утончала диалектический взгляд на произведение искусства, понимаемое как полное единство содержательных и формальных моментов. Белинский в связи с этим формулирует закон конкретности, напоминая, что «„конкретный“ происходит от латинского глагола „concresco“ (срастаюсь) и означает выражение органического единства идеи с формою»» («Уголино», 1838). Конкретность требует постижения внутреннего строя произведения и заставляет оперировать понятиями «закономерно», «истинно», но не понятиями «хорошо» и «плохо». Потому что «истинно художественные произведения не имеют ни красот, ни недостатков» («Герой нашего времени»). «Красоты» и «недостатки» — популярная формула русской критики 20‑х годов (ср. в черновой заметке Пушкина 1830 г.: «Критика — наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы»). Но Белинскому такая формула представляется уже недостаточной, не отвечающей новейшему философскому сознанию.

Если произведение органично как в своем творческом становлении, так и в конечном результате, то заведомо противопоказано давление со стороны. Эстетика защищала и искусство от утилитаризма, сервилизма, диктата власть имущих. В таком духе было воспринято в западноевропейском и русском эстетическом сознании положение Канта о целесообразности без цели как об особом «третьем моменте» суждения вкуса («Критика способности суждения», ч. 1, кн. 1). Но положение о целесообразности без цели защищало искусство не только, так сказать, с социальной, но и с художественной стороны. Защищало от господствующих художественных авторитетов и образцов. Еще в 1836 г. Белинский оспорил мысль Шевырева, что русская критика должна с помощью науки сдерживать и регулировать развитие искусства. Белинский настаивал на другом соотношении: вначале искусство, потом наука (и критика). «Вдохновению не нужна наука, оно ученее науки, оно никогда не ошибается». И, апеллируя к положению Канта, критик провозглашает полную суверенность искусства: «Основной закон творчества, что оно сообразно с целью без цели, бессознательно с сознанием, опровергает все теории и системы, кроме той, которая основана на нем, выведенная из законов человеческого духа и вековых опытов над произведениями искусства» («О критике и литературных мнениях „Московского наблюдателя“»). Белинский озабочен одним: отвести от развивающейся литературы строгую ферулу критики, максимально высвободить ее внутренние силы.

В этих усилиях Белинский был последовательнее других русских критиков, например Надеждина. Закладывая основы русской философской эстетики, в частности, опираясь на кантовское положение о целесообразности без цели, Надеждин в то же время заимствовал из теории классицизма идею художественного образца — в том числе образца античного. По Надеждину, художник творит свободно, подчиняясь «законам миродержавного промысла», но извлекает эти законы «из критических наблюдений над бессмертными творениями великих гениев»: «Гомеров и Софоклов, Виргилиев и Горациев, Дантов и Тассов, Корнелей и Расинов, Клопштоков и Шиллеров». По Белинскому же, авторитарность ведет «к современной погибели и уничижению искусства»: «люди хотели создать идеал искусства по бессмертным образцам, завещанным древностью, а не вывести из своего духа» («Опыт системы нравственной философии», 1836). По Надеждину, «дух» дает современному художнику правила, открываемые в предшествующих образцах; по Белинскому (в согласии с Кантом), современный художник носит этот «дух» в самом себе: законы открывают себя через его деятельность, не нуждаясь в образцах, больше того — создавая новые образцы (но которые также подлежат отмене новым, будущим гением).

Как будто бы чисто теоретический спор! Но то и дело мелькают имена и примеры, выводящие на поверхность его мотивы, показывающие, каким силам старался Белинский расчистить дорогу. Среди этих имен главное имя — Гоголь. «В самом деле, возьмите «Вечера на хуторе…» и «Миргород» — и укажите в европейской и русской литературе хоть что — нибудь… что могло бы натолкнуть его на мысль писать так». Все это связано с главной идеей: гений (читай: Гоголь) «не следует ничьим и никаким правилам, но дает их своими созданиями. Гений (т. е. Гоголь) всегда начинает собой новую эпоху… и он делает это смело, не справляясь с мнениями века и толпы».

К реалистическому искусству была обращена вся эстетическая и литературная теория Белинского; она подводила к этому искусству, она его обосновывала. Это видно и на учении Белинского о развитии и смене художественных стадий, т. е. в сфере историзма.

Обоснование идеи историзма в новое время связано опять — таки с романтиками — иенского круга в первую очередь. Романтики поставили вопрос о неповторимом облике каждой из мировых стадий искусства — античной и современной (романтической); подчеркнули идею вечной обновляемости и бесконечного самораскрытия художественных форм. Собственно философские концепции художественной эволюции многим были обязаны историзму романтиков (а также историзму таких мыслителей, как Гердер, Винкельман, Гёте). Однако эти концепции не только наследовали романтический комплекс идей, но существенно его переосмысляли. Направление этого процесса нам уже знакомо — в сторону философии искусства и, если говорить конкретно об историзме, в сторону философской системы движения художественных форм, стадий (этапов).

По Гегелю, история искусства проходит через три этапа, три формы, определяемые различным соотношением между идеей и обликом: символическое (Древний Восток), классическое (античность) и романтическое (христианская Европа) искусство. Движение форм неуклонно и необратимо, подобно неумолимому ходу времени. «Романтики никогда не считали предшествующую фазу развития исчерпанной» (Н. Я. Берковский). В философских же концепциях последующая фаза снимает предыдущую; моменты прошлого входят в последующее лишь по закону отрицания отрицания, т. е. как некое преобразованное, «снятое» в новом целом. Белинский и другие русские критики (скажем, Надеждин) ближе были к философской, чем к романтической, концепции историзма.

При этом они — Белинский в первую очередь — перестраивали эту концепцию. Точнее даже сказать — достраивали: Гегель завершал систему романтической формой; Белинский, подчиняясь новым художественным веяниям, достраивал ее другой, современной формой. Различие не только терминологическое: перестраивалась динамика форм, менялось их наполнение, что можно видеть на трактовке Белинским романтического и современного искусства. Остановимся вначале на первом.

Бросается в глаза некоторая односторонность понимания Белинским романтизма. Известно, что европейский романтизм начинался в конце XVIII в. под знаком универсальности. Его привлекало не только прошлое, но и настоящее, не только высокое, но — на известных условиях — и проза жизни; не только средневековье, но и античность, Восток и другие регионы. Романтики открыли Сервантеса, Шекспира, Аристофана и многих других художников разных эпох и национальных миров. Ранних романтиков отличала «посюсторонность идеала» (Н. Я. Берковский); все мучительные коллизии и антиномии, дремавшие в лоне романтизма, обнажились позднее. Между тем Белинский говорит о романтизме братьев Шлегелей как только об «идеальном и возвышенном»; их идеал — якобы только средние века, только католицизм и рыцарские предания; на Шекспира они «думали опираться» «по странному противоречию с самими собою» («Статьи о народной поэзии», 1841). Наверное, эта точка зрения проистекала и из некоторой неосведомленности Белинского, но не только из нее. Вернее будет сказать, что Белинский не хотел знать полную правду о романтизме, он смотрел на него с точки зрения уже выявившегося результата, смотрел как на прошлое, уже невозвратимое. Это аналогично отношению к Шеллингу: в одном случае, с точки зрения итога, Белинский хочет видеть в Шеллинге не романтика, но лишь провозвестника будущего (гегелевской философии); в другом случае, с той же точки зрения, он хочет видеть в романтиках лишь адептов прошлого. «Романтизм» давно «уже уволен вчистую», говорит Белинский.

Но парадокс в том, что никто до Белинского — решительно никто! — не писал у нас о романтизме лучше, чем он. Но странности тут никакой нет: Белинский пропел элегию романтизму, он смотрел на романтизм как на прекрасную, таинственную, но, увы, ушедшую в прошлое пору; и грустная улыбка расставания, сознание неизбежной утраты придает словам критика необыкновенное очарование. «Это томительное порывание в какую — то туманную даль, за которою тускло мерцает заря лучшей жизни; это вечная грусть по каком — то непостижимом идеале блаженства, тоскливое воспоминание о милом «прежде», в котором жизнь была так прекрасна, так полна надежд и удовлетворения; это всегдашнее недовольство настоящим, которое богато только утратами и страданием, эта благородная покорность воле провидения; эта гордая и твердая вера в вечность любви и жизни… — что это такое, как не первое пробуждение духа, сознавшего себя духом?..» Таков был романтизм средних веков — по Белинскому, истинное и законное пристанище романтического духа. Таков был романтизм Жуковского, который, за отсутствием у нас «средних веков», ретроспективно привил русской литературе романтические элементы, компенсировал своим творчеством непройденную ею фазу художественной эволюции. Но в России, в Западной Европе все это в прошлом; удержаться на романтической стадии невозможно, законсервировать ее немыслимо — это все равно что на всю жизнь пожелать остаться юношей или отроком.

Что касается нового искусства, то показательным для него является выбор предмета изображения. Мало сказать, считает Белинский, что современное искусство восстанавливает античную объективность, что оно реально. Диапазон реальности — величина переменная; в новом искусстве она, по существу, не знает ограничений. Происходит снятие запретов, расширение диапазона, причем расширение в наиболее характерном, предосудительном для старых эстетик (романтической, собственно философской, не говоря уже о классической) направлении. А именно в направлении обыкновенного, повседневного, «кухонного».

«Кухонное» — выражение самого Белинского, относящееся к концу 30‑х годов, к периоду примирения с действительностью, когда критик фетишизировал понятие сущего, опустив идею отрицания. Но одновременно — такова диалектика развития его взглядов, в том числе диалектика «ошибок»! — Белинский, расширив понятие действительности, подвел эстетическую мысль к таким ее пластам, которые практически игнорировались литературной теорией. «… Ты напрасно советуешь мне чаще смотреть на синее небо — образ бесконечного, чтобы не впасть в кухонную действительность… тот блаженнее, кто и кухню умеет просветлить мыслию бесконечного», — писал Белинский к Н. В. Станкевичу 2 октября 1839 г. Просветлить «кухню» мыслию бесконечного — это значит открыть доступ в искусство низкому, пренебрегаемому материалу, причем вовсе не обязательно в свете активной монархической тенденции. Политические и художественные выводы из идеи примирения отнюдь не всегда совпадали.

С конца 30‑х — в середине 40‑х годов (особенно в цикле «Статьи о Пушкине») и до последних выступлений Белинского идет активное освоение им области среднего, прозаического. Эта тенденция, конечно, вдохновлялась современной русской литературой: последними произведениями Пушкина, Гоголя, позднее — натуральной школой; но, может быть, особенно интересны те эпизоды, когда тенденция распространяется Белинским на писателей прошлого, когда и у них ему видится та же самая прозаизация материала. Таков подход Белинского к Шекспиру.

Зайдем несколько издалека, чтобы увидеть, в чем дело. В «Литературных мечтаниях» Белинский противопоставляет всеобъемлющего Шекспира односторонним Байрону и Шиллеру. Один показал нам только ужасное, только «ад»; другой — только прекрасное, «небо». «Но Шекспир, божественный, великий, недостижимый Шекспир, постиг и ад, и землю, и небо: царь природы, он взял равную дань и с добра и с зла…». Подчеркивается объективность Шекспира, но она мыслится в контрастных моментах: добро и зло, ад и небо. Это было характерное романтическое восприятие Шекспира; Гюго в «Предисловии к „Кромвелю“» также восхвалял в нем сочетание контрастов: «гор» и «пропастей». Для эстетика пропадало то, что находилось между этими крайними точками: небом и землей, горами и пропастью, т. е. область среднего. Конечно, допускалось не только добро, но и зло, но допускалось на правах существенного, значительного, аффектированного (Гюго: «… даже пошлое и грубое должно быть подчеркнуто»).

Но спустя несколько лет, в статье «Гамлет, драма Шекспира…», Белинский обращает все внимание на эту недосягаемую прежде «мертвую зону» — и мир божественного Шекспира предстает уже в ином свете. Кто такой Лаерт? «Лаерт — это, как говорится, малый добрый, но пустой. Он не глуп, но и не умен; не зол, но и не добр… это был добрый малый, но больше ничего». «А кто такой Полоний?» «Смолоду он был шалун, ветреник, повеса; потом, как водится, перебесился, остепенился и стал „Старик, по — старому шутивший — отменно, ловко и умно, что ныне несколько смешно“». «…Королева не злодейка и даже не столько преступная, сколько слабая женщина…» «Король тоже не злодей, но только слабый человек…» и т. д. Словом, это не «небо» и не «ад», а земля. Мир не злодеев и не ангелов, а «добрых малых», злых и преступных лишь по слабости или обстоятельствам; мир почти пушкинский (применение к Полонию цитаты из «Евгения Онегина» не случайно); мир, в котором уже проскальзывают гоголевские краски: характеристика Лаерта как «отрицательного понятия», не имеющего определенных свойств, предугадывает доминанту типа Манилова: «Люди так себе, ни то ни се…» — и т. д. Едва ли это неосознанная аберрация критика: вспомним, что в Шекспире он видел одного из основоположников нового искусства.

Когда же Белинский говорит о современных представителях этой стадии — западноевропейских и русских, то мысль о прозаизации материала определяет все его разборы. Вальтер Скотт «создал совершенно новую поэзию — поэзию прозы жизни, поэзию действительности». Гоголь смог совершить переворот в русской литературе потому, что обратил «все внимание на толпу, на массу», стал «изображать людей обыкновенных, а не приятные только исключения из общего правила». Для обозначения этой «срединности» у Белинского разработана целая система синонимических, почти символических антонимов (которая одновременно характеризует систему литературных требований); не «измены, древности, кинжал, яд», а повседневное растительное прозябание; не юность и молодость, а «дальнейшие возрасты», особенно «годы старости»; не высшее общество, не свет (в свете прозаические отношения прикрыты «поэзией внешности»), а средние круги, где пошлость жизни обнажена и узаконена. И весь этот мир критических разборов, эстетических и моральных требований пропитан пушкинско — гоголевскими реминисценциями, напоен духом «Евгения Онегина», «Домика в Коломне»; духом гоголевских произведений. Само излюбленное Белинским словечко «пошлый» («пошлые люди») — определение, в котором счастливо встретились пушкинское и гоголевское миропонимание (по свидетельству Гоголя, именно Пушкин подметил его отличие — дар «выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека»).

Все, что пишет Белинский о прозаизации предмета изображения в новом искусстве, имеет теоретический, мы бы сказали, системный смысл, так как относится к системе развития стадий искусства. Гегель, завершая свою систему романтической стадией, демонстрировал ее постепенное разложение, что указывало на угасающую роль искусства вообще, вытесняемого более высокой формой «постижения духовно конкретного» — формой чистой мысли. Разложение романтической формы, по Гегелю, протекало в двух направлениях: «подражательном изображении внешне объективного в случайности его облика» и «освобождением в юморе субъективности в ее внутренней случайности». В первом варианте господствует случайность объективности, в другом — случайность субъективности.

Если отношение Белинского к случайности субъективности было близко к гегелевскому, то возрастающую прозаизацию объективного материала он воспринимает совсем в другом свете — в свете прогресса искусства. Он видит в ней не разложение романтической формы, а ее переход в другую форму (новая поэзия) и ее неуклонное возрастание и укрепление.

В рассуждениях Гегеля и Белинского есть имя, которое появляется как бы специально для того, чтобы показать различие их концепций, — это Тенирс. По Гегелю, Тенирс (так же как Остаде и Стен) представляет романтическое искусство на стадии разложения: он фиксирует «изменчивую природу в ее беглых проявлениях». Хотя его творчество знаменует победу искусства над материалом, «но более глубокий ум… такого рода предметы удовлетворять не могут…». По Белинскому же, Тенирс как «живописец пошлости жизни голландского простонародья» — не только «великий талант», но представитель полнокровного современного искусства: такой род живописи столь же оправдан, как и, к примеру, живопись Рафаэля.

Белинский сохраняет связь с концепцией Гегеля в важном пункте — в признании, что прозаическая объективность должна быть сопряжена с идеалом, с тем, что немецкий философ называл «нравственным и божественным». Но Белинский видел такую связь и в бесконечной способности прозаической объективности отдаляться от этой субстанции, т. е., иначе говоря, свидетельствовать об ее отсутствии и извращении.

Негативная связь с идеалом не только давала возможность углублять и расширять прозаический материал, но и породила новые формы изобразительности, новые критерии и новые жанры — роман в первую голову. «…Эпос нового мира явился преимущественно в романе, которого главное отличие от древнеэллинского эпоса, кроме христианских и других элементов новейшего мира, составляет еще и проза жизни, вошедшая в ее содержание и чуждая древнеэллинскому эпосу».

В. Ф. Одоевский назвал Белинского стихийно — философской натурой, во многом самостоятельно, т. е. без полного и систематического ознакомления с современной философией, разрабатывавшего самые актуальные проблемы: «Белинский был одною из высших философских организаций, какие я когда — либо встречал в жизни». Это выразилось прежде всего в том, что Белинский философски обосновал специфику новейшей — сегодня мы бы сказали «реалистической» — литературы, показав и ее связь с предшествующими формами, и неповторимое, только еще складывающееся обличие. Последнее обстоятельство определило оригинальный вклад критика в мировую эстетическую мысль.

Глава 2. Украинская литература

М. Т. Яценко

На рубеже XVIII–XIX вв. происходит завершение идентификации украинской литературы с новоевропейским типом словесного искусства, что не означало, однако, соответствия ее по уровню развития литературных направлений. Так, в украинской литературе не смогли сложиться все формы классицизма. Хотя классицизм на Украине, как и во Франции, возникает в первой половине XVII в. и продолжает свою жизнь в начале XIX в., он не достигает стилевого единства и представлен ограниченным количеством жанров («школьный классицизм», панегирически — одописное стихотворство, содержащее барочные элементы; юмористически — сатирические жанры, объединенные стилевой доминантой бурлеска). Известное влияние классицизма, идущее главным образом от русской и частично от польской и французской литератур, испытали на себе И. Котляревский, П. Гулак — Артемовский, Г. Квитка — Основьяненко и некоторые другие украинские писатели первой половины XIX в.

Несмотря на живучесть классицистических правил в литературно — эстетической мысли, в «низкие» классицистические жанры (ирои — комическая поэма, басня, стихотворная сатира) могучим потоком врывается простонародная жизнь, что способствует созреванию в украинской литературе этого периода реалистических тенденций.

В условиях замедленного выделения из общественного целого самоценной личности и слабого развития на Украине в XVIII — начале XIX в. просветительской идеологии сентиментализм в качестве новой формы самоутверждения индивидуума также не получил широкого распространения. С конца XVII — начала XVIII в. он был представлен главным образом в любовной лирике, которая, вступая в активный контакт с народной лирической песенностью, проявляет черты, характерные для сентиментального романса. Едва ли не единственным представителем сентиментализма в его сочетании с просветительским реализмом в украинской прозе первой половины XIX в. следует считать Г. Квитку — Основьяненко (повести «Маруся», «Хорошо поступай, хорошо и будет», «Искренняя любовь», «Божьи дети»). Писатель, однако, не выдвигает культа чувства в противовес разуму, а старается их примирить, уравновесить.

Украинская литература в первые десятилетия XIX в. осваивала ведущие направления и стили как бы в «снятом» виде, в основных идейно — художественных тенденциях и редуцированных формах, не успевая развивать их во всей полноте жанрово — стилевого богатства и разнообразия.

Разобщенность экономической, политической и в большой мере культурной жизни, гнет феодальных отношений во всех сферах хозяйственной и духовной деятельности, интенсивное наступление крепостнических порядков, отчужденность социальных верхов от народной культуры тормозили развитие национального самосознания, процесс формирования буржуазной нации.

Вместе с тем в конце XVIII — начале XIX века центральная часть Украины, которая с середины XVII в. вошла в состав России, все более активно вовлекается в общегосударственный экономический и политический процесс. Расширяются связи Украины с центрами политической и культурной жизни России. Это способствует распространению на Украине передовых общественных идей, в том числе идей декабризма, и взаимному обмену культурными ценностями.

На Украине просветительская идеология была представлена преимущественно в ее позднем, руссоистском выражении, где вера в научный прогресс вытесняется утверждением ценности «естественного» состояния, призывом к нравственному самоусовершенствованию. В сознании украинских писателей (И. Котляревского, П. Гулака — Артемовского, Г. Квитки — Основьяненко и др.) жива была еще иллюзия достижения гармонии общественных и индивидуальных интересов посредством исполнения существующих законов. Поэтому критика порядков самодержавно — крепостнического строя у них не затрагивала глубоко его политических и экономических основ, а требование перестройки жизни общества на «естественных» началах было связано с антропологической критикой недостатков личности. Отсюда — и принципиальная ориентация не на социальную сатиру, а на юмор. У писателей просветительской ориентации нет еще неразрешимых жизненных коллизий, не дающих возможности перевести трагическое в юмористический план. Стороны конфликта еще резко не противопоставлены, конфликт, как правило, движется к мирному разрешению.

Новая украинская литература в первые десятилетия XIX в. формируется не только на Левобережной и Слободской Украине, но и в Петербурге, где в 20–40‑е годы развертывают свою культурно — литературную деятельность Т. Шевченко, Е. Гребенка и др. Через посредничество и личные контакты литераторов, выходцев из Украины, с деятелями русской литературы и общественно — культурной жизни того времени (К. Рылеевым, В. Жуковским, А. Пушкиным, П. Вяземским, И. Крыловым, Ф. Глинкой, В. Далем, В. Одоевским и др.) тема Украины глубоко проникает в русскую литературу. В большой мере общими усилиями русских и украинских деятелей культуры формируется и литературно — эстетическая мысль того времени. Для украинских писателей, как и всей украинской литературы первой половины XIX в., свойственно обращение к русскому языку, а также глубокий интерес к жизни и культуре других, прежде всего славянских народов, которые в эпоху Просвещения вступают в период возрождения и формируют новые литературы. Это проявляется главным образом в теоретическом изучении их культуры (П. Гулак — Артемовский, И. Срезневский, О. Бодянский), в поэтических переводах и перепевах из литератур народов мира, а также песенного фольклора славянских народов (Л. Боровиковский, А. Метлинский, Н. Костомаров, М. Шашкевич, И. Вагилевич, Я. Головацкий и др.). Произведения из жизни других народов в первой половине XIX в. появляются в творчестве Н. Костомарова («Кремуций Корд», «Эллины Тавриды») и достигают идейно — эстетической вершины в творчестве Т. Шевченко («Еретик», «Кавказ»). Все это в значительной мере способствовало расширению идейно — тематического диапазона и обогащению изобразительных средств украинской поэзии.

Обновление украинской литературы в первой половине XIX в. связано прежде всего с народной поэзией; народная словесность влияет и на формирование жанрово — стилевой системы, и на образную структуру; принципы народного стихосложения оказывают решающее воздействие на смену силлабического стихосложения силлабо — тоническим. С конца 10‑х — начала 20‑х годов ареной обсуждения кардинальных проблем развития новой литературы становится фольклористика (статьи Н. Цертелева, И. Кулжинского, М. Максимовича, И. Срезневского, И. Вагилевича, труды О. Бодянского, Н. Костомарова и др.). От восприятия народной поэзии как реликтового явления, сообщающего произведениям литературы народный колорит, фольклористическая и зарождающаяся литературоведческая мысль приходят к пониманию народной поэзии как отражения исторического содержания эпохи, жизни и души народа. Собиратели и исследователи украинской народной поэзии выдвигают ее как первооснову литературы.

В первые десятилетия XIX в. в украинской литературе наблюдалась общая для всех новоевропейских литератур ведущая роль поэтических жанров. До середины 30‑х годов XIX в. одним из наиболее продуктивных стилевых течений в украинской поэзии был бурлеск, идейно — художественная природа которого тогда отвечала задачам утверждения нового мировосприятия и новых эстетических принципов. Речь идет о развитой в нем стихии бытового разговорного народного языка, органической связи его с фольклорной эстетикой и народным мировосприятием, о критике феодальных порядков и духовенства, о духе демократизма и гуманизма, ярко выраженной тенденции к отражению жизни в ее обыденных формах.

Бурлескно — травестийная поэма Ивана Петровича Котляревского (1769–1838) «Энеида» (первые три части были напечатаны в 1798, полностью опубликована в 1842) традиционно считается первым произведением новой украинской литературы. Поиски Котляревским основ разумного в «естественном» мире, в «природе» привели его к воссозданию верований, обычаев, традиционных черт быта, нравственно — психологического своеобразия, эстетических представлений украинского народа. Утверждение в «Энеиде» светлой, очищающей силы народного смеха, отражающего нравственное здоровье и энергию народных масс, выдвижение национального коллектива, представленного народной массой, в качестве главного объекта изображения способствовало переходу в литературе понятия о народном из области низкого и грубого (что, в частности, характерно было для эстетики классицизма) в сферу идеального и героического. Однако в основе идейных убеждений автора, связанных с идеологией Просвещения, лежит иллюзорная вера в возможность законодательного улучшения общественного порядка, нравственно — этического перевоспитания членов общества, подчинения их эгоистических, личных интересов «общему добру».

При несомненном бурлескном стилевом единстве, «Энеида» Котляревского — синкретическое сочетание литературного этикета, художественного канона, поэтической условности волшебной сказки и небылицы, элементов классицистической поэтики и черт просветительского искусства. Рисуя в основном сословные типы, Котляревский вместе с тем создает персонажи, которые уже не укладываются полностью в этот статус. Пребывая в своем «ролевом» поведении в атмосфере карнавальной вседозволенности, непредсказуемых поступков и настроений, они открыто выражают недовольство «божественной» предопределенностью своей судьбы. Отход Котляревского от прямолинейной условности древней литературы, от ее абстрактных символов и аллегорий (поэма содержит в себе многочисленные исторические и злободневные социальные аллюзии), от классицистической одноплановости и однозначности, появление в «Энеиде» свободного вымысла как своеобразной «игры без правил» знаменуют в украинской литературе новый этап в области создания художественного образа. Проникновение в «Энеиду» целостного («языческого») восприятия бытия, еще не расчлененного рационалистическим сознанием на противопоставленные друг другу категории, способствовало осмыслению единства и взаимопроницаемости в человеческой жизни трагического и комического, возвышенного и низменного, прекрасного и безобразного и, таким образом, углубляло понимание сущности явлений действительности и человеческой натуры. Отталкиваясь от барочной разъединенности и антиномичности социума и личности, Котляревский пытается найти общезначимые основания для восстановления общественной гармонии, что, в частности, проектируется в поэме и на национально — государственные отношения Украины с Россией.

Исходя из эстетической природы народного амбивалентного смеха, Котляревский не прибегает к одностороннему отрицанию эпопеи Вергилия. Гуманистические мотивы его «Энеиды», героические деяния Энея, дух мужества, патриотизма и товарищеской солидарности были созвучны историческим традициям украинского народа. Народно — языческому ви́дению мира, сквозь призму которого Котляревский творчески переосмысливает «Энеиду» Вергилия, в большой мере близка была и мифологическая сторона римской эпопеи, эксцентричность в поведении ее персонажей. Таким образом, Котряревский творил свой поэтический мир не только как противоположный миру Вергилия, но как бытие, несущее в себе общечеловеческие черты. И вместе с тем это был мир новый, украинский, только остраненный, увиденный в свете народной смеховой культуры — вопреки строго — героической однозначности эпохи Вергилия, мир социально несправедливый, основанный на «праве» сильного.

«Энеида» Котляревского различными своими гранями близка к «Декамерону» Боккаччо, «Морганте» Пульчи, к гуманистической сатире кануна европейского Просвещения (Рабле, Эразм Роттердамский, Сервантес), к произведениям немецкой бюргерской сатиры, «гробианской литературы» (С. Брант, И. Ришарт), к комическим национальным эпопеям эпохи Просвещения («Мышеида» и «Монахомахия» И. Красицкого, «Девин» Ш. Гневковского, комические поэмы М. Чоконаи «Дележ богов» и «Война мышей и лягушек» и др.). Уже сама по себе смена жанровой природы повествования об Энее, когда героический литературный эпос приобретает черты сказочности (свое произведение Котляревский сам называет сказкой) и становится литературной поэмой с «романным» типом мышления, принципиально приближает «Энеиду» к структуре рыцарского романа XV–XVI вв. как ренессансного жанра, получившего на Украине широкое распространение в XVI–XVII вв. в переводах и переделках, вбиравших в себя местные народно — поэтические традиции. Герои — комическая поэма Котляревского обнаруживает близкое типологическое сходство прежде всего с «сюжетно — экстенсивным» типом романа, в частности с французским рыцарским «Романом об Энее» и романами «бретонского» цикла Кретьена де Труа. Мир «бретонского» романа, как и украинской поэмы, увиденный сквозь магический кристалл волшебной сказки, построен на колеблющемся равновесии чудесного и обыденного, высокого и низменного, героического и комического. Сказка как художественная условность выступает в этих произведениях общим источником художественного вымысла, связывающим героя, который преследует личные интересы, с неадекватным его судьбе миром действительности.

Развиваясь в начале XIX в. в качестве «низкого штиля» в «низких» жанрах классицизма («Энеида» и шуточно — бурлескная ода «Песня на Новый 1805 год пану нашему и отцу князю Алексею Борисовичу Куракину» Котляревского, поэма «Горпинида, или Похищенная Прозерпина» П. Белецкого — Носенко, «Жабомышедраковка» К. Думитрашко), бурлеск разрушал классицистическую поэтику изнутри.

В ряде бурлескных произведений звучала критика феодальных порядков, утверждение естественных прав и ценности индивидуума независимо от его социального положения, что дает основание рассматривать эти произведения в системе просветительского реализма. Особое место принадлежит здесь стихотворной басне с ее логически — дидактическим началом — жанру, который пользовался большой популярностью и сыграл заметную роль в накоплении реалистических черт в украинской литературе.

Один из первых баснописцев того времени — Павел Павлович Белецкий — Носенко (1774–1856). Он разрабатывал басню лафонтеновско — крыловского типа, источником которой служили народные пословицы и поговорки, сказки и анекдоты. Предметом критики были общечеловеческие пороки. Он противопоставлял высокие нравственные качества простого народа жестокости, жадности и паразитизму социальной верхушки («Волк и Ягненок», «Рысь и Крот», «Пан писарь», «Крестьянин и его дети», «Белка и Кроты», «Гуси»). Басни Белецкого — Носенко, написанные преимущественно в 1812–1829 гг. (изд. в 1872), по своему типу близки к стихотворным сказкам И. Хемницера и насыщены бурлескно — натуралистическими подробностями.

Творчество Петра Петровича Гулака — Артемовского (1790–1865) — новый этап в развитии украинской стихотворной басни. Стремясь к отражению обыденной жизни, он решительно отходит от аллегоризма басен о животных, развивает общее для классицизма и просветительского реализма миметическое начало. Испытав влияние польской классической литературы (главным образом И. Красицкого), Гулак — Артемовский тяготеет к принципу «золотой середины», к классицистической уравновешенности, соразмерности и целесообразности. Это выразилось у него в сочетании эпикурейского сенсуализма и просветительского рационализма. Во всем следует соблюдать разумную умеренность, гармонически сочетать эмоции и разум, соотносить свои желания с реальными возможностями их достижения. Руководящим началом и учителем во всем должна быть природа, пребывая среди которой, человек подчиняет свою жизнь ее законам, разумно следует судьбе. Эта позиция, предельно ярко выраженная в программном стихотворении «Истинная Добродетель», присутствует во всем его творчестве. Социальному злу, которое разрушает в человеке все человеческое («естественное»), личность может противопоставить только стоическую доброту и силу духа, позволяющую даже сильным мира сего говорить правду в глаза.

Гулак — Артемовский выражает сочувствие рабскому положению крепостного крестьянства и гневно изобличает жестокость глупых панов («Пан и Собака»). В других своих баснях («Солопий и Хивря, или Горох у дороги», «Тюхтий и Чванько», «Дурак и Умный», «Лекарь и Здоровье», «Отец и Сын») Гулак — Артемовский сосредоточивает все внимание на общечеловеческих недостатках: противном «природному» разуму прожектерстве, недальновидности, жадности, глупости, страсти к пустому рифмоплетству и пр. В его басенном творчестве наблюдается движение от богатой жизненными реалиями сюжетной басни — «сказки» к собственно просветительской басне — нравоучению, к концентрированной рационалистической идее. Она получила свое развитие в творчестве Л. Боровиковского.

Левко Иванович Боровиковский (1806–1889) является автором свыше 170 басен — пословиц (созданы в 20–30‑е годы, опубликованы в 1852). В них чувствуется влияние творчества И. Красицкого, а также воздействие фольклора. Меткое народное словечко отличает басни Боровиковского от «логического аскетизма» леслинговской басни; украинский баснописец высмеивал общечеловеческие недостатки, порой осуждал паразитизм и безнравственную жизнь социальной верхушки.

Ярким явлением в украинской литературе были басни Евгения Павловича Гребенки (1812–1848), талантливого и разностороннего писателя. Помимо басен он писал лирические стихи, создал свыше сорока повестей, романов и рассказов (на русском языке), был автором литературно — критических статей, очерков на украинском и русском языках; перевел на украинский язык «Полтаву» Пушкина. Сборник Гребенки «Малороссийские приказки» (1834) получил положительную оценку в «Отечественных записках» (1840). Продолжая басенную традицию Гулака — Артемовского, Гребенка вместе с тем создает новый тип басни, характеризующийся детальной разработкой сюжета, введением реалистических бытовых сцен, метко подмеченных психологических черт персонажей. Разрастание фабульной части басни (основу которой чаще всего составлял народный анекдот или пословица) за счет ее «морали» способствовало превращению ее в маленькую комедию нравов или в своеобразную нравоописательную народную новеллу.

Обличение жадности и произвола как родовой черты всех бар нашло отражение в таких баснях Гребенки, как «Медвежий суд», «Роза и Хмель», «Репейник и Конопелька», «Волк и Огонь», «Рыбак», «Школяр Денис», «Мельник». В отличие от Котляревского и Гулака — Артемовского, различавших «добрых» и «злых» панов, Гребенка даже такие общечеловеческие пороки, как глупость, предательство, хвастовство, своекорыстие, склонен видеть главным образом в помещичье — чиновничьей среде. Исходя из народных этических представлений, творчески используя малые народно — поэтические формы, Гребенка в своих баснях старается отойти от традиционной назидательности и бурлескного натурализма. Называя Гребенку талантливым украинско — русским писателем, И. Франко, в частности, указывал на поэтическую оригинальность его как баснописца: Гребенка «шел путем, проложенным в русской литературе Крыловым, но шел довольно самостоятельно, не подражая Крылову, внося в свои басни украинский пейзаж и мировоззрение украинского мужика».

Одновременно с господством бурлеска в первой трети XIX в. в украинской поэзии появляются произведения, развивающие традиции анонимной сатиры второй половины XVIII в. Среди них выделяется «Ода — малороссийский крестьянин» К. Пузины, где отражаются социальные контрасты, показывается бедственное положение крестьянства. Поисками новой стилевой тональности, стремлением к раскрытию душевных переживаний персонажей отличаются поэма С. Писаревского «Стецько» и поэма — сказка Е. Рудиковского «Чумацкий воз».

Сыграв свою роль в сближении литературы с народной жизнью, бурлеск в 30–40‑е годы XIX столетия отходит на периферию литературного процесса.

Жанровая система украинской поэзии в начале XIX в. формируется как на основе светских жанров древней литературы (стихотворная травестия и сатира, романсовая лирика, басня), так и на базе жанров, родившихся в процессе создания новой литературы (ирои — комическая, бытовая, юмористическая, историческая поэма, стихотворный рассказ — басня, лирическое стихотворение — думка, пейзажная лирика и др.). В украинской поэзии появляется сонет, народный стих, 14-сложный коломийковый и александрийский стих, элегический дистих, гекзаметр, разностопный и шестистопный цезурованный ямб, амфибрахий, анапест. Заметное место принадлежит переделкам и переводам древнегреческих и римских авторов, обработкам античных и библейских сюжетов, переводам произведений французских поэтов, а также Шекспира, Байрона, Гете, Жуковского, Пушкина, Мицкевича и др.

В 10–40‑е годы зарождается новая украинская драматургия, появляется профессиональный театр. Генетически драматургия Украины в это время связана с художественными традициями XVII–XVIII вв., идущими от диалогов и декламаций, школьной драмы и вертепа (народного кукольного театра), музыкальной драматургии (песня, танец, хор и ансамбль).

В условиях преобладания на сцене банальных водевилей и мелодрам, значительная часть которых была переводами с французского, ориентация украинских комедиографов начала XIX в. на правдивое отражение этнографических черт народного быта, обычаев и обрядов, широкое использование фольклора, музыки и хореографии сыграли положительную роль в развитии литературы, в формировании национальной проблематики профессионального театра. Вместе с тем в украинскую драматургию проникают идеи, идущие от русской просветительской комедии и европейской мещанской драмы. В центре внимания украинских комедиографов находится семейная жизнь с ее бытовыми коллизиями и характерами. В ряде пьес («Наталка Полтавка», «Солдат — чародей» И. Котляревского, «Сватанье на Гончаровке» Г. Квитки — Основьяненко, «Любка» П. Котлярова и др.) заметно стремление к социальной обусловленности конфликта и поступков персонажей, проявляются черты, близкие к русской сатирической комедии конца XVIII — начала XIX в., а в жанрово — стилевом отношении — к русской комической опере, развивающейся со второй половины XVIII в. как антипод классической оперы.

Котляревский в духе просветительской эстетики выводит на сцену представителей простого народа, воплощающих в себе ум, дух товарищества, душевное благородство, обладающих чувством независимости и человеческого достоинства, и стремится показать действие типических характеров в конкретных (типических) национальных обстоятельствах своего времени. Исходя из просветительских представлений о естественной доброте человека, он вместе с тем видит, что реальное поведение, поступки и убеждения зависят от воспитания, среды, от социального положения личности и ее социальной роли.

Под непосредственным влиянием русской сатирической комедии второй половины XVIII в. в 20–30‑е годы появляются сатирические комедии Григория Федоровича Квитки — Основьяненко (1778–1843) «Приезжий из столицы, или Суматоха в уездном городе», «Дворянские выборы», «Шельменко — волостной писарь», «Ясновидящая», «Шельменко — денщик» и др., которые органически вошли в русскую литературу того времени и оказали значительное влияние на развитие социальной сатиры в украинской драматургии.

Развитие реалистического направления в украинской литературе настоятельно выдвигает в 30‑е годы потребность в большой эпической форме, рождение которой связано с творчеством Квитки — Основьяненко. Дебютировав как русский писатель, он через пятнадцать лет заявляет о себе в 1833 г. как украинский писатель отрывком из повести «Маруся» и рассказом «Солдатский портрет». В своем предисловии («Суплика к господину издателю»), напечатанном вместе с этими произведениями, он ставит вопрос о необходимости отхода украинской литературы от бурлескной манеры и создания прозы, черпающей свои темы и проблематику в живой действительности. Как и другие украинские писатели того времени, он решительно выступает против мнения реакционных кругов о якобы неспособности украинского «наречия» к созданию «разумных» и «полезных» произведений.

Еще в сатирических комедиях 20–30‑х годов, написанных на русском языке, Квитка — Основьяненко в диалогах персонажей обращается к разговорной украинской речи. В украинских произведениях писателя 30‑х — первой половины 40‑х годов («Солдатский портрет», «Конотопская ведьма», «Вот тебе и клад», «Маруся», «Сердешная Оксана», «Козырь — девка» и др.) различаются две жанрово — стилевые тенденции: повествовательно — комедийная (связанная с классицистически — сатирической манерой предшествующего периода и содержащая в себе черты просветительского реализма) и сентиментально — реалистическая. В комедийных произведениях наиболее полно проявились такие художественные принципы просветительского реализма, как абстрактно — гуманистический морально — этический критерий общественного поведения личности и дидактизм, выраженные в простых формах сюжетной организации произведения. Исходным материалом здесь обычно выступают народный анекдот, фацеция, пословица, поговорка, сказка, предание. Имитация устной (фольклорной) манеры повествования, перевоплощение автора в рассказчика из народа, создавали, с одной стороны, иллюзию подлинности, правдивости, а с другой — обеспечивали свободу авторской позиции. Однако бурлескная манера не способствовала раскрытию в полной мере социального содержания народного эстетического идеала.

Если в юмористических произведениях Квитки — Основьяненко образы крестьян были «однолинейны», герой не отличался сложными переживаниями, то в его сентиментально — реалистических повестях, отмеченных серьезностью и «трогательностью» стиля, раскрывается богатство души обыкновенного крестьянина, утверждается идея внесословной ценности человеческой личности. Не случайно в повести «Маруся» Белинский увидел Украину «с ее поэтической природой, с ее поэтической жизнью простого народа, с ее поэтическими обычаями».

Ориентация Квитки — Основьяненко в украинских повестях на то, чтобы читатель мог «растрогаться», получил нечто «и разумное, и полезное», требовала не только нового образного слова, но и углубления в личные переживания персонажей, психологического анализа. Вместе с тем проявляется свойственная сентиментализму тенденция к сглаживанию жизненных противоречий, стремление отыскать в конфликтной ситуации решение, удовлетворяющее всех.

При всем «невнимании» Квитки — Основьяненко к социальным отношениям в украинском селе, он изображает начавшееся классовое расслоение в среде крестьянства. Такие морально — психологические черты крестьянства, как социальная неорганизованность и терпимость, религиозность, пассивность в борьбе за личные интересы, классовая инфантильность, упование на судьбу являются объективно историческими. Стремление писателя утвердить христианскую и традиционную сословную мораль в качестве основы общественного уклада того времени приходит в противоречие с объективной логикой правдиво отражаемой им реальной жизни и наталкивает читателя на мысль о необходимости поисков иных социальных решений.

Квитке принадлежит заслуга в создании «народной повести», которая с середины XIX в. становится ведущим жанром украинской литературы. Он закрепил и расширил успехи украинской литературы в исследовании жизни народа, создал новые эпические формы, открывавшие пути реалистического изображения действительности в духе демократизма и народности. Украинская проза Квитки — Основьяненко оказала заметное влияние на реализм русских повестей Шевченко.

Одновременно с развитием просветительского реализма в украинской литературе проявляются преромантические тенденции, а в конце 20‑х годов зарождается романтическое направление, воспринимающее в значительной мере идеи позднего Просвещения. Основу романтизма в украинской литературе составило национально — культурное движение, характеризующееся обращением к глубинным истокам народной жизни и прежде всего — к народной поэзии как части «природы», ценимой выше цивилизации. Представители этого фольклорно — исторического течения, определяющего украинский романтизм 20–40‑х годов, разделяли воззрения Гердера на народную поэзию как сокровищницу национальной истории, обычаев, жизни и духа. Эти идеи, обострившие интерес к народной словесности, утверждались по мере собирания, издания и изучения украинского фольклора, начало чему было положено еще просветителями. В 1819 г. выходит в свет сборник «Опыт собрания старинных малороссийских песней» Н. Цертелева. В 1827 г. появляются «Малороссийские песни» М. Максимовича, в 1834 г. его же «Украинские народные песни», в 1836 г. — «Малороссийские и червонорусские думы и песни» П. Лукашевича; в 1833–1838 гг. И. Срезневский издает шесть сборников «Запорожская старина», содержащих народные предания, исторические думы и песни (часть из них представляла собой стилизации). Большое значение для становления романтического сознания имели работы И. Кулжинского, М. Максимовича, М. Шашкевича, О. Бодянского, И. Вагилевича, Н. Костомарова и др.

Заметную роль в формировании украинской литературно — эстетической мысли, связанной с романтическим направлением, имело и знакомство с идеями немецкой классической философии. В этой связи следует упомянуть не только участие М. Максимовича в деятельности литературно — философского общества любомудров, но и другие научные и культурные факты. Открытие в 1805 г. Харьковского университета и появление благодаря этому на Украине первых периодических изданий (на русском языке): «Харьковский Демокрит» (1816), «Украинский вестник» (1816–1819), «Харьковские известия» (1817–1823), «Украинский журнал» (1824–1825) способствовали формированию нового общественного сознания и литературно — эстетической мысли на Украине. Наряду с произведениями классицистического характера в «Украинском журнале» появляются отдельные оригинальные и переводные стихотворения, содержащие сентименталистские и романтические мотивы, а также статьи, отрицающие основы рационалистической эстетики и знакомящие читателей с отдельными положениями эстетики романтической. Живой интерес к героическому прошлому украинского народа, его культуре, фольклору, обычаям проявлял, в частности, воспитанник Харьковского университета, украинец по происхождению, тесно связанный с декабристским движением, О. М. Сомов. В своих «Малороссийских повестях» («Гайдамак», «Русалка», Клады», «Киевские ведьмы»), напечатанных в «Украинском вестнике», он широко отразил быт украинского народа, его героическое историческое прошлое.

Новая методология анализа литературных произведений, начало которой было положено романтической эстетикой, стремилась сочетать общелитературные задачи с историческими потребностями национального литературного развития. Заметный шаг в этом направлении был сделан на Украине еще в 1816 г. Р. Гонорским («Нечто о нашей живописной прозе и о нынешнем состоянии русской словесности вообще»). Немалое значение имели и труды И. Кронеберга, который первым на Украине, остро критикуя классицистическую теорию подражания природе, выступил против понимания искусства как рабского копирования действительности. Труды И. Кронеберга («Память этого незабываемого для всех человека священна для меня», — писал о нем Белинский) имели общероссийское значение в преодолении принципов классицистической эстетики и наряду с статьями П. Вяземского, А. Бестужева — Марлинского, В. Одоевского и Д. Веневитинова, трактатом О. Сомова «О романтической поэзии» легли в основу формирования романтической эстетики в России.

Особенно большое распространение среди студентов Харьковского университета идеи немецкой классической философии, а также идеи Гердера о национальном характере и народной поэзии, получили в 30–40‑е годы. В атмосфере увлечения народной поэзией, преданиями старины еще в конце 20‑х годов в Харьковском университете возник литературный кружок И. Срезневского, в состав которого входили преимущественно романтически настроенные студенты (братья Ф. и О. Евецкие, И. Розковшенко, А. Шпигоцкий и др.).

Близко к нему стоял один из наиболее талантливых украинских поэтов — романтиков Л. Боровиковский. Он принес в украинскую литературу темы, мотивы и образы, тесно связанные не только с миром народной поэзии (прежде всего с социально — бытовой и лирической песней), но и романтическим мировосприятием. В его произведениях («Молодица», «Тоска», «Козак», «Рыбак», «Палей», «Волох») появляется образ нового героя, не находящего себе места в действительности. Эта отчужденная личность предстает то в ипостаси обездоленного и страдающего человека, то сильного и гордого одиночки, стоящего над повседневными заботами суетного мира. Такому герою свойственны глубокие и сильные чувства, решимость в выборе жизненной позиции, сила характера. Побудительными мотивами его поведения являются борьба за счастье и личную свободу. В стихотворениях «Гайдамаки», «Палей», «Козак» и др. этот образ напоминает байронического героя, шкала ценностей которого находится вообще за пределами обыденной жизни.

В поисках идеала Л. Боровиковский, подобно многим украинским поэтам — романтикам, обращается к патриархальной жизни предков, рисует своеобразные буколические идиллии («Подражание Горацию»), противопоставляет деятельную жизнь предков бесхарактерности и лени современного ему поколения («Лодырь»).

По идейно — эстетическому уровню, культуре литературного языка и по пластичности образного рисунка литературная песня Л. Боровиковского («Убийство», «Козак», «Выведка», «Материнская встреча») и его медитативная лирика не имели в украинской литературе до появления Шевченко равных себе образцов.

В 1839 г. в Харькове вышел сборник стихов Амвросия Лукьяновича Метлинского (1814–1870) «Думки и песни и еще нечто», состоящий из 30 оригинальных поэтических произведений и переводов с сербского, польского, чешского, немецкого и словацкого языков. Хотя Метлинский, как и все украинские романтики, широко использовал народные исторические песни, предания и верования, в его поэтической интерпретации они окрашены преимущественно в мрачные тона. Поэтический мир Метлинского можно назвать миром контрастов, он строится на противопоставлении «славных казацких времен» настоящему с его запустением и деградацией общественной жизни («К вам», «Предатель», «Козак», «Ребенок — сирота», «Нищий» и др.). Эта пессимистическая гражданская поэзия в целом довольно правдиво отражала современную жизнь и была своеобразной формой критики действительности.

Человеком противоречивых общественно — политических взглядов был Николай Иванович Костомаров (1817–1885), писавший на украинском и русском языках. Ему принадлежит свыше 300 различных произведений — исторических исследований, публицистических, литературно — критических и художественных. Поэзия его представлена в основном в сборниках «Украинские баллады» (1839) и «Ветка» (1840). Как у всех украинских романтиков, главной структурной основой поэтических произведений Костомарова выступает фольклор. Вместе с тем писатель следует не столько идейному содержанию народной поэзии, сколько легендарно — фантастическим мотивам, символике, ритмике, образному строю. Нечеткость идейных позиций и тенденциозность сказались в некоторых его произведениях (идеализация исторического прошлого Украины, подчинение социального национальному, абсолютизация демократического начала в украинском национальном характере и пр.). Однако в ряде его произведений, написанных главным образом в 40–50‑е годы, в период наиболее активной политической деятельности и в ссылке после разгрома Кирилло — Мефодиевского общества, содержатся гуманистические, вольнолюбивые мотивы. Проблемы: художник и тиран, поэт и народ, народ и правитель — разрабатываются Костомаровым в романтической драме «Кремуций Корд», в стихотворениях «Певец Митуса», «Юпитер светлый плывет по зеленым волнам киммерийским», «Эллада».

Будучи историком, Костомаров проявлял повышенный интерес к исторической проблематике, в частности к исторической драме. После драмы «Савва Чалый» (1838), в которой отразилась ложная идея писателя о враждебности «духу» украинского народа любой централизованной власти, он в 1841 г. публикует трагедию «Переяславская ночь», где проводится идея единения славянских народов на основе христианской морали. И хотя персонажи в ней выступают как своеобразные рупоры идей автора, в трагедии появляется героический образ украинской девушки Марины, борющейся за независимость родины. Историческая проблематика служила Костомарову во многих случаях средством для аллюзийной трактовки современности («Кремуций Корд»).

Костомаров проявил себя как писатель — романтик очень разносторонне. Его творчество отличается тематическим и жанровым богатством (в частности, он положил в украинской литературе начало романтической драме, гражданской, политической поэзии), вовлечением в поэтическую орбиту примеров из исторической жизни других народов, так называемых вечных образов — он первый ввел в украинскую поэзию образ тираноборца Прометея. Впервые в ней в стихотворениях Костомарова «Дети славы, дети славы!» и «Доброй ночи!» появляется тема славянской взаимности.

В конце 30‑х и в 40‑е годы заметное распространение в украинской романтической поэзии получает романсовая лирика, лирическая медитация и элегия (русские и украинские стихотворения Е. Гребенки, стихотворения Н. Костомарова). Главными мотивами в личностно — психологическом течении украинского романтизма 30–40‑х годов (В. Забила, М. Петренко, С. Писаревский, А. Афанасьев — Чужбинский и др.) были неудовлетворенность жизнью, жалобы на судьбу. Отражая черты действительности, неприемлемые для лирического героя, погруженного в горестные раздумья о своей судьбе, стихотворения этих романтиков отличались устремленностью в неизвестное, идеальное. Желание вместить в себя весь мир сочетается с бегством героя за пределы мира реального и разрешается нередко в умозрительной сфере. Ключевым в сентиментально — чувствительной лирике становится слово судьба («доля»). Наиболее ярко эти черты проявились в медитативной лирике М. Петренко 30–40‑х годов, в сборнике «Песни сквозь слезы» В. Забилы. В ряде произведений (в частности в стихотворении М. Петренко «Гляжу я на небо…», пользующемся широкой популярностью в качестве песни и в настоящее время) встречаются мотивы, созвучные настроениям русских поэтов — романтиков и передающие ощущение бессилия личности, стремящейся изменить мир к лучшему.

Украинская романтическая проза 20–60‑х годов выражала патриотические чувства народа (повесть «Чайковский» Е. Гребенки, исторический роман «Черная рада» П. Кулиша, повесть «Марко Проклятый» А. Стороженко, «Маруся» Марко Вовчок и др.), его антикрепостнические настроения и освободительные стремления («Олена» М. Шашкевича, «Кармелюк» Марко Вовчок, «Варнак» Т. Шевченко), а также протест рождающейся суверенной личности против авторитарных норм феодального общества (рассказы Е. Гребенки, П. Кулиша, Марко Вовчок, Ю. Федьковича, Н. Устияновича, Ф. Заревича и др.). В психологически — бытовой прозе отражалась также стихийная диалектика индивидуальной психологии личности. Это нашло отражение в различных эпических жанрах: в историко — балладном рассказе («Свекровь», «Данила Гурч», «Максим Гримач» Марко Вовчок, «Гордая пара» П. Кулиша), в этнографически — психологической повести («Анна Смоховская» Е. Згарского, «Ганця» А. Торонского), в рассказах Ю. Федьковича «Любовь — погибель», «Сердце не научить», «Штефан Славич», «Опришок», в романтических новеллах («Талианка», «Побратим» Ю. Федьковича, «Сон — как быль» В. Ильницкого, «Месть верховинца» Н. Устияновича) и др.

Романтическая драматургия 30–80‑х годов, кроме произведений Н. Костомарова, была представлена главным образом исторической драмой и трагедией (драматическая поэма Е. Гребенки («Богдан», «Драматическая трилогия» («Байда», «Петр Сагайдашный», «Царь Наливай») П. Кулиша, трагедии «Довбуш», «Хмельницкий» Ю. Федьковича и др. Большинство драматических произведений посвящено событиям национально — освободительной борьбы украинского народа против турецко — татарской и польско — шляхетской агрессии; многие из них представляют собой драму идей.

В атмосфере романтического подъема в 1837 г. в Будапеште выходит в свет сборник «Русалка Днестровая», составителями и авторами которого были члены львовского литературного кружка, получившего название «Руська троица», — М. Шашкович, И. Вагилевич, Я. Головацкий. «Русалка Днестровая» — характерное явление общеславянского национально — культурного возрождения со всеми его типологическими признаками апелляции к национальной истории и народному «духу». В условиях длительного застоя общественной и культурной жизни на западноукраинских землях выход в свет этого сборника представлял собой, по словам И. Франко, необычный «прорыв чувства человеческого среди всеобщего отупения и одичания», явление «насквозь революционное».

«Руська троица» осуществила в Восточной Галиции переход от старой, церковно — религиозной литературы к литературе новой, создание которой было возведено ею в ранг важнейшей общественной задачи. Наряду с образцами народной поэзии в «Русалке Днестровой» были помещены преромантические и романтические произведения М. Шашкевича, И. Вагилевича и Я. Головацкого. Так, зачинатель новой украинской прозы на западноукраинских землях М. Шашкевич в своем романтическом рассказе — сказке «Олена» рисует образы опришков — народных защитников от панского своеволия.

Следует, однако, отметить, что идейно — эстетические уроки «Руськой троицы», члены которой после смерти М. Шашкевича постепенно отходят от прогрессивных идеалов своей молодости («Венок русинам на обжинки», 1847), младшее поколение галицких поэтов развить не смогло. Идеи Шашкевича некоторое время пропагандируют лишь Н. Устиянович, А. Могильницкий и в известной мере Ф. Гарасевич.

С возникновением романтической эстетики связано на Украине зарождение и литературный критики (работы М. Максимовича, О. Бодянского, Е. Гребенки, Н. Костомарова). Важным литературно — критическим явлением был «Обзор сочинений, писанных на малороссийском языке» Н. Костомарова, напечатанный в 1848 г. в альманахе «Молодик на 1844 год». Выдвигая в качестве главного критерия правдивость изображения быта, обычаев, национальной «физиономии», «верность языка», то есть отражение национальной самобытности, Костомаров впервые в украинской литературной критике ставит вопрос об испытании правдивости произведения самой жизнью, выступает против сентиментальной чувствительности и просветительской заданности героя, развивает мысль об исторической обусловленности характеров общественной жизнью. Во второй половине 40‑х годов в связи с активизацией литературной жизни в Восточной Галиции, вызванной деятельностью «Руськой троицы» и революционными веяниями 1848 г., появляются литературно — критические выступления Я. Головацкого, И. Вагилевича и др.

Выдвижение в конце 30‑х — начале 40‑х годов, в эпоху, которую В. И. Ленин назвал крепостной, когда Россия была еще «забита и неподвижна» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 398), «мужицкого» поэта Тараса Григорьевича Шевченко (1814–1861) знаменовало собой, с одной стороны, появление первых признаков политического пробуждения крепостного крестьянства, а с другой — переход от украинской дворянско — просветительской общественной и, в частности, художественной мысли к идеологии общероссийской революционной демократии.

Попав в столицу в 1831 г. в качестве домашнего художника — слуги Энгельгардта, Шевченко обучается в 1832–1836 гг. живописи, а в 1838 г., после выкупа из крепостного состояния, становится вольнослушателем Академии художеств, любимым учеником К. Брюллова. Изучение достижений художественной культуры прошлого и воплощение в живописи классицистических норм прекрасного не поглощают всех интересов Шевченко. В 1838–1842 гг. он обращается к истории Украины. У него возникает поэтический образ казацкой свободы и славы, выступающий как антитеза бедственному состоянию его родины в условиях социального и национального угнетения («Вечной памяти Котляревского», «Думы мои, думы мои», «К Основьяненко», «Иван Подкова»).

Идеализированный образ «казацкой воли» и свободной Украины в этих романтических произведениях появляется под воздействием нескольких факторов: творчества украинских и русских поэтов — романтиков 20–30‑х годов (Л. Боровиковского, А. Метлинского, К. Рылеева, Н. Маркевича), трудов украинской дворянской историографии («История русов», «История Малой России» Д. Бантыша — Каменского, «История Малороссии» Н. Маркевича), сборников народной поэзии и трудов украинских фольклористов (Н. Цертелева, М. Максимовича, И. Срезневского и др.). Не менее важным было чувство одиночества лирического героя, не находящего себе места в «чужой стороне», осознание поэтом своего классового происхождения. В упомянутых произведениях прославление «казацких времен» переплетается с мотивами тоски по родине, сиротства, романтической отчужденности, получившими широкое отражение в таких его лирических стихотворениях, как все четыре «Думки» (1838), «Н. Маркевичу» (1839). Чувство психологической отчужденности наиболее полно воплощено в лирической самохарактеристике поэта в поэме «Тризна» (1843), отмеченной (вплоть до цитирования отдельных строк из «Войнаровского») влиянием К. Рылеева.

В своем обращении к прошлому Украины Шевченко не только следует историографии, но проявляет уже и свой «мужицкий» демократизм. В концепции положительного героя он стоит намного ближе к народным представлениям, чем другие украинские поэты — романтики. Его Подкова и Трясило не «демонические» герои, как, например, казацкие предводители у А. Метлинского или Л. Боровиковского, а вожаки народных масс, соотносящие свои действия с их волей, стремлением и целями. Героические подвиги предков призваны были у Шевченко, как и у Рылеева и других поэтов — декабристов, пробудить у современников стремление к борьбе за освобождение родины и народа от угнетения. Высшей точкой осмысления уроков исторического прошлого, их значения для современного освободительного движения (эта тема не исчезает у Шевченко на протяжении всего творчества) является его героико — историческая поэма «Гайдамаки», рисующая события народного антифеодального восстания 1768 г. против польско — шляхетского гнета. В ней движущей силой истории выступают народные массы. Как и в стихотворении «Перебендя», выдвигающем тему «поэт и народ», в поэме ставится вопрос о воспитательной роли литературы.

Появление в 1840 г. первого сборника Шевченко «Кобзарь», состоящего всего из восьми стихотворений, а также выход в 1841 г. из печати поэмы «Гайдамаки» положили начало качественно новому этапу в развитии украинской литературы. В 1841 г. Шевченко пишет историческую драму «Никита Гайдай», в 1842 г. — социально — бытовую поэму «Слепая» (обе на русском языке) и историческую поэму «Гамалия», в 1848 г. — исторически — бытовую драму «Назар Стодоля» (на русском языке; сохранился лишь ее украинский перевод).

Историческая тема уже в первый период творчества Шевченко развивается параллельно с темой Украины современной. Эстетический идеал поэта ищет свое воплощение в образах простых людей, крестьян («Порченая», «Катерина»). И хотя диапазон его творчества еще не очень широк, в нем уже появляются черты того морального максимализма, который со временем станет художническим кредо Шевченко — соотнесение поэтического «я» с жизненными интересами народа, гуманистическая жертвенность, самоотречение героя во имя счастья народа. Одно из первых мест занимает у Шевченко образ матери, которая проходит свой тернистый путь от унижений до духовного становления личности, сознательно и бесстрашно вступает на путь борьбы не только за личное счастье, но и за счастье всех угнетенных («Катерина», «Слепая», поэма и повесть «Наймичка», «Если бы тебе досталось…», «Мария» и др.). В разработке этой и других тем последовательно происходит становление конфликта героев с общественной средой, что является определяющим для всего творчества Шевченко, начиная с 1843 г. — от первой поездки поэта на Украину.

1843–1847 гг. (до ареста Шевченко) относятся ко второму периоду его творчества, знаменующему становление поэта как революционного демократа и высший уровень его поэтического творчества, утвердившего в украинской литературе метод критического реализма. В эти годы были написаны многие его поэмы («Тризна», «Сон», «Еретик», «Слепой», «Кавказ» и др.), стихотворения (в их числе «Разрытая могила», «И мертвым и живым…», «Холодный Яр», «Три года», «Завещание»), романтические баллады («Лилия», «Русалка» и др.). Шевченко заявляет о себе как выдающийся мастер поэтической формы со сложившимся революционно — демократическим мировоззрением, как поэт — сатирик, охватывающий своим проницательным взглядом жизнь всей России «от молдаванина до финна». Передовые политические идеи как организующий тематический и идеологический центр и политическое бунтарство, опирающееся на изобличительную критику самодержавной системы, определяют главное содержание его творчества этого периода. Во время путешествия по Украине в 1843 г., а затем после окончания Академии художеств в 1845 г. и до ареста в 1847 г. перед Шевченко предстала не поэтическая Украина, по которой он так тосковал в Петербурге, а юдоль народного горя, нищеты, политического бесправия и рабской покорности крепостного крестьянства («Все оглохли, все ослепли, // В кандалах поникли…»).

Поэма «Сон», положившая начало революционно — демократической сатире на Украине, занимает в ряду произведений Шевченко этого периода важнейшее место. Поэт изобличает самодержавие, церковь, религию и политический террор, осуждает покорность и пассивность угнетенных народных масс, прославляет рыцарей свободы — декабристов. Остраненность картин жизни царского двора, гротескно — сатирическое изображение царя и его чиновников, сцены «генерального мордобития» в столице, переплетение реальности и фантастики сочетаются в поэме с публицистической инвективой, с доминирующим лирическим началом. В этом одна из причин необычайной художественной выразительности произведения, его эмоционального воздействия. Поэма Шевченко типологически близка к европейской романтической сатирической поэме (Мицкевич, Гейне, Петефи).

По собственному определению Шевченко, в период трехлетнего пребывания на Украине (когда у него сложился цикл политических произведений «Три года») он «постепенно стал прозревать». На смену воспоминаниям о «славном прошлом» приходит чувство «гражданской скорби» (И. Франко) по поводу печальной судьбы уже не только Украины, но и других народов, проявляется осознание общности социальной судьбы всех народов России и изобличение «темного царства» самодержавия и всяческого насилия с позиций общечеловеческих, интернационалистских (поэмы «Кавказ», «Еретик»). Шевченко становится на путь подлинного художественного историзма и обнаруживает знакомство с идеями западноевропейских социал — утопистов.

Поэтика Шевченко отличается идейно — эстетической «открытостью» и представляет собой органический сплав романтизма и реализма. Сочетание лирики и сарказма, возвышенного и низменного чаще всего выливается в обличительный авторский монолог, утверждающий народный этический идеал жизни «по правде».

Дух отрицания существующего строя, проявившийся в поэме «Сон», в стихотворениях «Холодный Яр», «Чигрине, Чигрине», «Гоголю», «Псалмы Давида», «Три года», сочетается у Шевченко с призывом к воооруженному сопротивлению колониальной политике царизма (поэма «Кавказ») и к всенародному восстанию (стихотворение «Завещание»). Именно за создание этих «возмутительных» и в высшей степени «дерзких стихотворений», изъятых у Шевченко при аресте (как члена Кирилло — Мефодиевского общества) в 1847 г., царское правительство сослало его солдатом в Отдельный Оренбургский корпус «под строжайший надзор и с запрещением писать и рисовать».

Однако, находясь уже под следствием в каземате Третьего отделения, Шевченко продолжает писать. Начинается десятилетний период его «невольничьей поэзии», рисующей образ непокорного и непобедимого поэта — борца, заявившего: «Терзаюсь, мучаюсь… но все ж не каюсь!..».

За первые три года солдатчины Шевченко написал больше, чем за весь предыдущий период своего творчества. Он рисует крепостной быт в социально — бытовых поэмах («Княжна», «Марина», «Варнак», «Меж скалами, подобно вору», «Если бы тебе досталось», «Петрусь», «Солдатов колодец»), показывает граждански активного героя, вставшего на путь борьбы с панами — насильниками. К этим эпическим произведениям примыкают (некоторые имеют даже общий сюжет) русские повести Шевченко («Наймичка», «Капитанша», «Музыкант», «Художник», «Прогулка с удовольствием и не без морали», «Несчастный», «Варнак», «Близнецы»), написанные в 1852–1858 гг. (опубликованы в 80‑х годах). По своей проблематике, вскрытию глубоких противоречий крепостнического строя, произвола помещиков, показу благородства и талантливости людей из народа они близки к русской реалистической прозе 40–50‑х годов.

Новым в творчестве Шевченко этого периода, получившем дальнейшее развитие после освобождения из ссылки, было появление философко — исторических поэм («Цари», «Неофиты», «Мария», «Саул» и др.) и стихотворений («Пророк», «На рожь несжатую в ночи…», «Подражание II псалму», «Исаия. Глава 35», «Подражание Иезекиилю. Глава 19», «Осии. Глава 14»), в которых, используя библейские и древнеримские сюжеты, поэт прибегает к эзоповскому языку, создает притчево — параболические художественные структуры.

В поэмах «Неофиты» (1857) и «Мария» (1859) Шевченко переосмысливает исторический материал и христианскую легенду в духе своего времени, которое выдвигало вопрос о личной ответственности каждого за судьбы освободительного движения в России. Переосмысление библейского мифа в сугубо гуманистическом плане, превращение его в житейскую человеческую историю оказывает решающее влияние на концепцию образа Христа, который из сына божия становится сыном человеческим и встает в ряды борцов за реальное, земное счастье людей. Деяния Христа выступают как пример реализации тех огромных потенциальных возможностей служения добру, которые заложены в духовном мире каждого человека.

В широкий жанрово — стилевой диапазон творчества Шевченко периода ссылки входят и фабульные исторические стихотворения и поэмы («Чернец», «Иржавец», «В то пасхальное воскресение», «Завалило черной тучей», «Швачка» и др.), рисующие в романтическом духе прошлое Украины, ее героев, жертвующих собой во имя свободы родины.

Главное место в произведениях 1847–1850 гг. занимает личностная и «ролевая» лирика — значительное явление в истории украинской литературы. Поэтическая культура Шевченко стояла на уровне высших достижений мировой поэзии того времени. Характерными чертами ее являются народно — песенная основа, глубокий психологизм, философская обобщенность образов, стилистическое разнообразие, динамичность и композиционная раскованность, богатство образных ассоциаций, наличие различных словесных «партий». Главными чертами лирики Шевченко являются автобиографичность, эмоциональное переживание детских лет и юности, мысленное перенесение поэта на Украину, обобщенный образ которой он неразрывно связывает со своей собственной судьбой — «N. N.» («Тогда мне лет тринадцать было…»), «Не греет солнце на чужбине…», «N. N.» («О, думы мои! О слава злая!»), «И вырос я в краю чужом…», «А. О. Козачковскому», «И золотой и дорогой…» и др.

Шевченко в совершенстве владеет приемом наглядности в передаче абстрактной мысли, достигает совершенства в психологизации тропа, что позволяет увидеть любую жизненную реалию через призму личностного восприятия. Его лирика основана не столько на логических предметно — понятийных связях, сколько на ассоциативном сочетании дополнительных смысловых и интонационных оттенков, что позволяет ему передать глубинные, подчас смутные еще движения души, ее «подтекст» («Солнце заходит, горы чернеют…», «А мы все думаем, решаем…», «И сонные волны, и мутное небо…», «И тернистый и колючий…», «Не самому ль мне написать…» и др.). Вместе с тем у Шевченко заметно стремление к реалистической точности, движение от фигуральной речи к автологии. Графичность поэтического рисунка явственно видна в стихотворениях «Вишневый садик возле хаты…», «Все снится мне: вот под горою…», «Какого дьявола я трачу…». Большинство стихотворений, относящихся к «ролевой» лирике, имеет ярко выраженный народно — песенный склад («И богата я…», «Муженька я дорогого…», «Куковала кукушечка…», «Протоптала тропочку…» и др.). В последовательной смене разнофигурных ритмических модификаций, характерной для Шевченко, важное место занимает коломийковый стих — сочетание восьмисложного и шестисложного стихов хореической каденции.

В 1857–1858 гг. Шевченко вел дневник («Журнал»), представляющий собой ценнейший источник сведений о его жизни, окружении, об общественно — политических, философских и эстетических взглядах поэта. Как своеобразный вид его мемуарной прозы «Журнал» отличается глубиной самоанализа, живописностью бытовых сцен, меткими характеристиками современников.

Вернувшись из ссылки, Шевченко в марте 1858 г. приезжает в Петербург и включается в общественно — политическую и литературно — художественную жизнь: он встречается с Чернышевским, братьями Курочкиными, Михайловым, Плещеевым, Тургеневым, Лесковым, Марко Вовчок и другими деятелями культуры и освободительного движения, расширяет свои контакты с кругом «Современника», принимает участие в создании Литературного фонда, подготовке альманаха «Хата» и первого украинского журнала «Основа». В 1860 г. Академия художеств присуждает Шевченко звание академика — гравера. В том же году выходит его «Кобзарь», состоящий из 17 произведений, написанных до ссылки.

Творчество после ссылки — новый этап в идейно — художественном развитии Шевченко, когда мотивы и образы социально — бытового плана, философичность интимной лирики уступают место образам и мотивам политической борьбы и грядущей крестьянской революции. Как бы возвращаясь к общей тональности «трех лет», Шевченко в своем образе мира и «темного царства» самодержавия прозревает час неминуемых перемен, поднимаясь при этом на более высокую ступень идейного и художественного обобщения. Доминирующими в его творчестве становятся сатирическая образность, политические мотивы, изобличительно — публицистический тон. Библейский пафос обличения сливается у Шевченко с пророчеством гибели всех «нечестивых» — от царя до «ясновельможного» украинского панства как пособника мучителей народа («Неофиты», «Осии. Глава 14», «Сраженья были, распри — все бывало…» и др.). Разоблачение и инвектива у Шевченко всегда идут теперь рядом с поиском хотя бы неприметных следов существования идеала в действительности, что определяет существенную черту его реализма, в котором всегда присутствует романтический порыв в будущее.

В неподцензурном стихотворении «Юродивый», изобличающем «царя — фельдфебеля» Николая I и его пьяных «сатрапов — унтеров», поэт находит «средь миллионов свинопасов» «чудака — оригинала», дерзнувшего публично дать пощечину сатрапу. Этот единичный факт становится для Шевченко точкой опоры для широкого исторического обобщения (характерная черта его поэтики), раскрывающего связь между сопротивлением насилию отдельной личности и выступлением всей массы народа против тирании. Обращаясь с гневным осуждением к самому «всевидящему оку» и проклиная царей, поэт как пример самоотверженности воскрешает образы «поборников священной воли» — томящихся в каторжных рудниках Сибири русских революционеров.

Политической поэзии Шевченко последних лет жизни присущи притчево — параболические структуры, персонификация идей, актуальные образы — символы, показывающие высокий уровень идейно — художественного обобщения в духе политических задач того времени. Это проявляется даже в отдельных картинках с натуры («О, люди! бедные, слепые!», «Однажды над Невой иду…»), где отдельное, не теряя своей конкретности, превращается во всеобщее. Ключевым словом в творчестве Шевченко становится «правда — месть»; он не только страстно призывает народные массы к восстанию, но и верит в победу революции, в грядущее обновление жизни на земле («Я на здоровье не в обиде…», «Свете тихий! Свете ясный!», «И Архимед и Галилей…» и др.).

Шевченко выступил основоположником новой украинской литературы, он соединил ее цели с задачами общероссийского освободительного движения и развитием революционно — демократической идеологии, с жизнью и борьбой народных масс за социальное и национальное освобождение; он необычайно расширил ее идейно — тематический и художественно — эстетический диапазон, вывел ее на путь подлинного историзма, сыграл выдающуюся роль в развитии украинского литературного языка. Обращаясь со своим словом ко всему миру, разрабатывая темы и проблемы интернационалистского звучания, Шевченко приобщил украинскую литературу к решению задач мирового идейно — художественного развития. Творчество Шевченко предопределило дальнейшее прогрессивное развитие украинской литературы.

Развитие украинской литературы в конце XVIII — первой половине XIX в. (до 1861 г.) происходило в эпоху разложения феодально — крепостнических отношений, формирования буржуазной нации и новых, капиталистических отношений. Оно было тесно связано с освободительным движением народов России, с ростом социального и национального самосознания народа. Под влиянием этих факторов украинская литература все ближе становится к жизни народа, способствует росту его социального и национального самосознания, связывается с борьбой крестьянства против крепостнического гнета. В области общественной (в частности художественной) мысли складываются два лагеря, два противоборствующих направления: революционно — демократическое и либерально — буржуазное.

Новая украинская литература развивалась на народно — поэтической основе, что определило глубоко демократический характер лучших ее произведений. Наиболее прогрессивные украинские писатели, и в первую очередь Шевченко, отразили социальные стремления и чаяния крепостного крестьянства.

Глава 3. Белорусская литература

А. И. Мальдис

В первой половине XIX в. продолжался процесс формирования новой белорусской литературы, начавшийся в XVIII в. Он протекал в сложных общественно — политических условиях. Безудержно возрастали феодальные повинности. Царская цензура запрещала издание книг на белорусском языке. 18 июля 1840 г. Николай I вообще запретил употреблять слово «белорусский» применительно к белорусским губерниям. С другой стороны, местная шляхта продолжала полонизаторскую политику. Двойной гнет вызывал сопротивление широких масс. В 10–20‑е годы существовали декабристские организации, а также тайные студенческие общества филоматов и филаретов, действовавшие в 1817–1823 гг. в Виленском университете. Для этого этапа развития белорусской литературы характерны стремление к национальной самобытности, ориентация на живой, разговорный язык, на фольклор. С собирания и обработки народной поэзии начинали свою литературную деятельность большинство писателей того времени. Зарождалось научное белорусоведение, фольклористика и этнография.

В первой половине XIX в. художественное сознание белорусского народа проявлялось преимущественно в фольклоре. Сохранилось совсем немного авторских произведений. Как и в XVIII в., литература оставалась в основном рукописной и анонимной.

Наиболее значительные произведения белорусской анонимной литературы — поэмы «Энеида наизнанку» и «Тарас на Парнасе». Поэма «Энеида наизнанку» — первое крупное эпическое произведение новой белорусской литературы. Скорее всего она возникла в середине 20‑х годов. До нашего времени дошла лишь половина первой части произведения, повествующего о злоключениях античного героя Энея. Своими корнями «Энеида наизнанку» восходит к «Энеиде» Вергилия, в жанровом отношении она связана с такими произведениями, как «Вергилиева Энеида, вывороченная наизнанку» Н. Осипова, а также «Энеида» И. Котляревского, которые оказали на нее значительное влияние. Однако в традиционную форму неизвестный нам автор (вероятно, им был смоленский помещик В. Ровинский) вложил оригинальное жизненное содержание. Травестия, стилизация под античность воспринимаются как художественная условность, ибо перед читателем предстают типичные белорусские паны и крестьяне начала XIX в.

В «Энеиде наизнанку» отношения между античными богами и троянцами напоминают отношения крепостников и крепостных. Эол сзывает ветры на барщину, приказывает «взбурлить им море». Богиня Юнона «баба злая, порода панская, лихая». Троянцы — это люди «мастеровые», которых сдают внаем. Они «смекают» во всяком деле: умеют гнать горелку, «на бочки обручи набить».

Произведение полемически направлено против канонов классицизма. Автор снижает, пародирует возвышенное и героическое. Книжные традиции в поэме сочетаются с фольклорно — песенными. Это произведение народное и национальное. В нем заметны поиски нового, народного идеала. Колоритно показаны труд, обычаи, обряды и верования крепостного крестьянства. Т. Шевченко, познакомившись с поэмой в начале 40‑х годов в Петербурге, отмечал ее «чисто белорусский элемент». «Энеида наизнанку» написана языком, основанным на восточно — белорусских говорах.

Поэма «Тарас на Парнасе» (середина XIX века) — вершина белорусской анонимной литературы. Как и в «Энеиде наизнанку», в ней заметно пародийно — сатирическое начало. Античный Парнас, «населенный» богами — олимпийцами, напоминает обыкновенную белорусскую деревню, а небожители — обедневшую шляхту или зажиточных крестьян. Повествование в «Тарасе на Парнасе» ведется от имени белорусского крестьянина, случайно попавшего на Парнас. В образе Тараса воплощены лучшие черты белоруса. Это добросовестный труженик, любознательный, сообразительный, наделенный чувством юмора человек, умеющий воспринимать прекрасное. На вопрос богов: «Кто ты такой? Ты не писатель?» — Тарас с чувством собственного достоинства отвечает, что он просто «полесовщик из Путевища».

Авторство поэмы не установлено. Одни исследователи приписывали ее В. Дунину — Марцинкевичу, другие — А. Вериге — Даревскому, третьи — студентам Горы — горецкого земледельческого института. Высказывалось мнение, что поэма написана беглым декабристом Евхимом Крупенькой (Крупенниковым). Бесспорно одно, что «Тарас на Парнасе» принадлежит перу высокообразованного человека, у которого были основания скрыть свое авторство. Из текста видно, что автор читал поэму «Энеида наизнанку», был хорошо знаком с русской литературой, разбирался в борьбе, которая велась в ней между различными идейно — художественными течениями. Так, у подножия парнасской горы толпа не пропускает вперед господина, вопящего: «Полегче, братцы! Не душите вы фельетон мой и «Пчелу»». Это «редактор всех газет», готовый каждого облаять на весь свет, «как Гоголя запрошлым летом». Хотя фамилия редактора и не названа, читателю ясно, что это Ф. Булгарин, неоднократно печатавший пасквили на произведения Гоголя. Внешний портрет Булгарина, а также Греча нарисован довольно точно. Им противопоставлены Пушкин, Гоголь, Лермонтов, которые проникают на Парнас с одобрения народной толпы.

Вплоть до 1890 г. поэма «Тарас на Парнасе» распространялась устно и в рукописных списках. Она завоевала широкую популярность, оказала благотворное воздействие на последующие поколения писателей. По существу, от нее берет свое начало реалистическое направление в белорусской литературе XIX в.

К «Энеиде наизнанку» и «Тарасу на Парнасе» близки по своим идейно — эстетическим качествам многие анонимные гутарки (жанр короткого рассказа, чаще всего построенного на диалоге двух крестьян) и стихотворения того времени. В них повествуется о мыслях и чувствах белорусского крестьянина, передан протест против классового порабощения, стремление получить землю и волю. Крепостническая действительность правдиво показана в «Гутарке Данилы со Степаном», на которую в свое время ссылался Г. Плеханов, говоря о неповиновении крестьян помещикам.

Аналогичны по содержанию и другие анонимные произведения того времени, направленные против крепостничества («Собрание», «Весна гола удалась»). Общественный идеал гутарок не всегда ясен. Чаще всего он сводится к желанию, чтобы помещики испытали такие же невзгоды, какие выпали на долю народа, чтобы у них так же «поболела головка, когда придется пахать». Пути к освобождению определяются абстрактно («придет и на панов каранье от бога».) В некоторых гутарках и стихотворениях («Правда», «Вот теперь какой люд стал») затрагиваются морально — этические проблемы. Утверждается, что с увеличением «силы денег» отмирает духовное единство людей, портятся нравы.

С анонимной поэзией созвучно творчество первого белорусского крестьянского поэта Павлюка Багрима (1813 — ок. 1890). За распространение антикрепостнических произведений он был отправлен в солдаты. Царскими чиновниками были изъяты у него три тетради поэтических произведений, которые не найдены до сих пор. Случайно сохранилось лишь одно лирическое стихотворение Багрима «Заиграй, заиграй, хлопче малый» (конец 20‑х годов). Но и оно давало современникам повод утверждать, что при более благоприятных обстоятельствах из этого поэта — самоучки получился бы «белорусский Шевченко или Бернс».

В протесте против самодержавия и крепостничества Павлюк Багрим был не одинок. Можно сослаться на разночинца Франца Савича (1815–1846). За участие в тайной организации студентов Виленской медико — хирургической академии он был сослан рядовым солдатом на Кавказ, откуда неоднократно пытался бежать за границу. Как явствует из философских и публицистических произведений Савича на польском языке, он, «неумолимый враг панов», был сторонником вооруженного восстания. В единственном стихотворении, написанном на белорусском языке, «Там, вблизи Пинска», подчеркивается несовместимость науки и гуманизма с деспотизмом и крепостничеством. Белорус — полещук обращается к соседям — «литвину» и «волынцу» — с призывом подать руки друг другу «царям на сгубу».

Более умеренными были взгляды Яна Барщевского, Яна Чечота и особенно Александра Рыпинского. Наиболее активный период их творчества относится к 40‑м годам. Их произведения были опубликованы в различных сборниках и альманахах.

Детство и юношество Яна Барщевского (1794–1851) связано с Полоцком. Свое первое произведение, польскую поэму «Пояс Венеры», написанную в духе классицизма, он создал в 1809 г. Он много путешествовал пешком по Белоруссии, в 40‑е годы жил в Петербурге, где познакомился с Т. Шевченко, издавал польский альманах «Незабудка». В историю белорусской литературы Барщевский вошел как автор назидательных стихотворений «Горелица» и «Девонька», стихотворного рассказа «Мужицкий грабеж», посвященного событиям 1812 г., а также четырехтомного сборника рассказов «Шляхтич Завальня» (СПб., 1844–1846). В него вошли своеобразно обработанные и скомпонованные автором белорусские сказки, которые он услышал в детстве в доме своего дяди Завальни. Хотя сборник издан на польском языке, однако, по выражению польского критика М. Грабовского, в каждом его слове «слышен белорус».

Поэт и фольклорист Ян Чечот (1796–1847) был выходцем из обедневшей шляхты, жившей на Новогрудчине. Во время учебы в Виленском университете он дружил с А. Мицкевичем. В студенческие годы Ян Чечот написал несколько белорусских песен, именинных поздравлений и драматическую сценку. Как один из руководителей тайных обществ филоматов и филаретов, Чечот был сослан в Уфу. Вернувшись на родину, он собирал и переводил на польский язык белорусские народные песни, изданные в 1837–1846 гг. в Вильно в шести сборниках. К некоторым из них присоединены белорусские назидательные стихотворения, адресованные крестьянству. В предисловиях к сборникам охарактеризованы особенности белорусского языка и фольклора. Несмотря на просветительский характер, произведения Чечота запрещались цензурой.

Белорусский и польский поэт Александр Рыпинский (ок. 1810 — ок. 1900), еще занимаясь в Витебской гимназии, перевел на польский язык «Русалку» А. Пушкина. Во время службы в Динабургской крепости он подружился с заключенным там В. Кюхельбекером. Как участник восстания 1830–1831 гг., Рыпинский вынужден был эмигрировать за границу, где сблизился с А. Мицкевичем. В 1840 г. в Париже на польском языке было издано исследование «Белоруссия», в котором Рыпинский попытался осмыслить пути развития белорусской литературы, охарактеризовать особенности белорусского фольклора. В 50‑е годы он основал в Лондоне вольную типографию, где наряду со своими польскими сборниками издал белорусскую балладу «Нечистик» (1853). После вступления на престол Александра II поэт вернулся на родину.

В творчестве Барщевского, Чечота и Рыпинского есть много черт, позволяющих говорить об общности их эстетических позиций. Все поэты писали не только на белорусском, но и на польском языке и, по существу, принадлежат двум литературам. Все они плодотворно занимались собиранием и обработкой белорусских песен и сказок. Много общего в социально — политических взглядах Барщевского, Чечота и Рыпинского, которые в основном формировались под влиянием идеологии Просвещения. Их взгляды противоречивы. С одной стороны, писатели враждебно относились к царскому самодержавию и отдельным проявлениям крепостничества, с другой — призывали к классовому единению, идеализировали патриархальное прошлое, преувеличивали значение морального самоусовершенствования человека.

Как творческие индивидуальности Барщевский, Чечот и (в меньшей степени) Рыпинский формировались под запоздалым влиянием классицизма и сентиментализма. Вслед за классицистами они рассматривали свою поэзию как средство распространения знаний. Идея для них — нечто заранее заданное. Почти каждое стихотворение Чечота — поучение о том, что нельзя пить водку, жить в невежестве и грязи, вырубать деревья вдоль дорог и т. д. Одновременно Чечот и Барщевский близки к сентименталистам. Изображенная в идиллических тонах деревня противопоставлялась ими «развращенному» городу. Крестьянин у Чечота внешне привлекателен. Автор хотел подчеркнуть, что крепостные заслуживают лучшей доли. Преобладающим в творчестве Барщевского, Чечота и Рыпинского было влияние романтизма. От романтиков они унаследовали интерес к народному быту, к фольклору. Основные черты романтической баллады (необычность обстоятельств, переплетение реального и сверхъестественного) очевидны в «Нечистике» А. Рыпинского, в основанных на белорусских преданиях польских балладах Я. Барщевского. Последний обрабатывал народные сказки и легенды в соответствии с эстетическими принципами романтизма. Используя фольклор, Барщевский и Рыпинский иногда увлекались его религиозно — мистическими мотивами.

Характерным произведением белорусского романтизма является небольшая поэма «Мачеха» (1850) Адели из Устрони. В поэме возвышенно высказаны чувства любви к родному краю. Среди действующих лиц «Мачехи» — персонифицированные силы природы: грозная буря, добрый лес, полноводный Неман, защищающий смельчака, который решился в бурю переплыть его воды. Поэма насыщена аллегориями и символами.

Лучшие произведения данного периода, особенно поэмы «Энеида наизнанку» и «Тарас на Парнасе», подготовили приход в литературу В. Дунина — Марцинкевича, Ф. Богушевича, Я. Лучины, А. Гуриновича и других писателей. Благодаря их творческим усилиям во второй половине XIX в. белорусская литература переходит уже к реалистическим принципам отражения действительности.

Глава 4. Еврейская литература

У. А. Гуральник

Есть своя объективно — историческая закономерность в том, что новая еврейская литература на идише, уходящая своими корнями в позднее средневековье, в XIX в. начала интенсивно развиваться и достигла высокой степени идейно — эстетической зрелости главным образом в России, а также в ряде других стран Восточной Европы.

Идиш относится к германской группе языков и возник в конце XII–XIII в. на основе верхненемецких диалектов, обогащенных семитскими, а впоследствии славянскими элементами. На этом языке в Германии, начиная с XIII в., странствующие народные певцы («шпиллайт» и «зингеры») сочиняли сатирические произведения, обличавшие общинных заправил.

До нашего времени дошли литературные памятники на идише, созданные неизвестными авторами в XIV–XV вв.: поэмы «Книга Самуила», «Сказание об Эсфири», «Книга царства». В Италии в начале XVI в. были написаны романы Илии Бохера (1467–1549) «Бова — королевич» (1507), «Парис и Вьена» (1509) — обработки итальянских оригиналов.

С конца XVI в. — в связи с массовой эмиграцией евреев в Восточную Европу — центр литературы на идише из Германии перемещается в Польшу. Здесь обретает силу находившаяся в руках богатеев и раввинов общинная организация — аппарат религиозного закрепощения бедноты, консервации ее отсталости, мистических настроений. Это, естественно, сказывается и на характере литературы. Светская литература питалась, как правило, переводами с древнееврейского.

На рубеже XVIII и XIX вв. в Польше, Литве, на Украине и в Белоруссии, вошедших в состав Российской империи, а также в сопредельных Дунайских княжествах и Галиции, где осели и жили компактными массами евреи, начала формироваться новая литература на идише, отражавшая исторические судьбы народа, его национальное своеобразие.

Развитие новой еврейской литературы с конца XVIII в. тесным образом связано с идеями Просвещения. Просвещение — Гаскала — как идеология зажиточных слоев, точнее — европеизированной еврейской буржуазии, склонной к ассимиляции, возникло сначала в Германии во второй половине XVIII в. Основоположником этого прогрессивного для своего времени движения был известный философ — деист Мозес Мендельсон (1729–1786), друг и соратник Лессинга. Основными лозунгами Гаскалы были обновление жизни евреев путем приобщения их к европейской культуре, овладения местным языком, упрочения основ светского воспитания.

Из «школы» Мендельсона вышли писатели Исаак — Авраам Эйхель (1756–1804) и Аарон бен-Вольф Вольфсон (1754–1835), авторы комедий «Реб Генох» и «Лайхтзин ун Фремелай» («Доверчивость и коварство»). В Галиции литература этого движения выдвинула в первую четверть XIX в. Иосифа Перла, автора остросатирической пародии «Раскрыватели тайн» (1819), направленной против мистического начала в иудаизме — хасидизме.

В России, куда Гаскала проникла на рубеже XVIII–XIX вв., она носила менее элитарный характер, нежели в Германии и Австрии. Еврейские просветители проделали значительную эволюцию в сторону демократизма. Особенно интенсивно происходила поляризация правого и левого крыла в канун реформ 1860‑х годов, в эпоху первой революционной ситуации в России, что нашло свое специфическое выражение в литературе на идише.

Социально — историческая природа еврейского просветительства во многом близка классическому западноевропейскому и русскому Просвещению. Речь идет прежде всего об историческом оптимизме, ориентации на капиталистическое развитие, защите образования, европейских форм жизни. Выступая от имени всей нации, Гаскала сеяла иллюзии, будто ее требования и ее программа выражают интересы народных масс. С другой стороны, в силу специфических условий национального быта, нельзя ставить знака равенства между Гаскалой и западноевропейским Просвещением, тем более между еврейскими просветителями середины девятнадцатого века и русскими просветителями — демократами 40–60‑х годов. Даже ее наиболее радикальному крылу, испытавшему определенное воздействие идей «Современника» и «Русского слова», недоставало решимости, наступательного духа, сильного протестующего заряда. Идеологи ортодоксальной Гаскалы готовы были идти — и временами шли — на компромисс с самодержавно — крепостнической государственностью во имя мнимых, половинчатых уступок и послаблений. Между тем именно царское самодержавие культивировало и в «законном» порядке утверждало безудержный антисемитизм; с благословения верховной власти в еврейской среде, в «черте оседлости» продолжал функционировать «кагал» — аппарат бесконтрольного угнетения масс, коррупция священнослужителей и заправил из числа местечковых богатеев, — явление глубокого средневековья, типично феодальная корпорация.

Чтобы по достоинству оценить историческое значение творчества первых еврейских писателей, заложивших фундамент литературы критического реализма на идише, надо принять во внимание и то обстоятельство, что вплоть до 80–90‑х годов XIX в. в еврейской местечковой среде сохраняла господствующее воздействие религиозная ортодоксия. Сравнительно широкое распространение имел хасидизм, религиозно — сектантское движение, рядившееся в демократические одежды. В отличие от официального раввинизма, хасидизм проповедовал на идише основные библейские заветы в примитивно — реформированном виде.

В объективно сложившихся условиях прогрессивно — демократическая еврейская литература едва ли не с первых своих шагов вынуждена была вести борьбу на два фронта: как против различных форм религиозно — мистического одурманивания народа, так и против непоследовательности, нерешительности Гаскалы, в частности против двойственности ее позиции в отношении религии. Ведь Гаскала вела не столько атеистическую, сколько антиклерикальную пропаганду и готова была идти на компромисс с авторитетами хасидизма. Недаром в литературе на идише был создан сатирический собирательный образ «фальшивого» просветителя — демагога.

У истоков новой еврейской литературы стояли Ицхок — Бер Левинзон (1788–1860), Шлойме Этингер (1800–1856) и Исроэл Аксенфельд (1787–1866).

Один из первых еврейских просветителей в России, И. Левинзон выступал преимущественно как публицист на древнееврейском языке. Его беллетристическое наследие на идише невелико и малозначительно по своему художественному качеству. Однако дидактический диалог Левинзона «Гефкер — велт» (1830) представляет интерес не только как сочинение, пропагандирующее идеи Просвещения. Правда, персонажи в нем не индивидуализированы, конфликт лишь схематически намечен. Тем не менее в этом произведении уже обнаруживаются определенные зачатки просветительского реализма.

«Гефкер — велт» — своего рода трактат, написанный в форме диалога, беседы двух евреев. Один, формулирующий авторскую идеологическую позицию, из Белоруссии, он не просветитель, но верующий человек из народа. Именно это, по замыслу писателя, и должно было придать большую убедительность его рассуждениям о правоте Гаскалы. Другой, волынец, изливая душу перед гостем из Белоруссии, набрасывает впечатляющую картину бесправного, беспросветного существования евреев, осевших на Правобережной Украине.

Видным литератором, успешно работавшим во многих жанрах, был Этингер. Большую часть его наследия составляют басни, сказки, притчи, эпиграммы. Обращение просветителя к художественной миниатюре закономерно. Достаточно сослаться на расцвет басни в русской литературе второй половины XVIII в.

Лучшие творения Этингера в басенном жанре выросли из фольклора, исполнены народной мудрости. Главное в них не мораль, а яркие реалистические картинки жизни, складывающиеся в панораму. Однако в историю новой еврейской литературы Этингер вошел не только и даже не столько как баснописец, а как автор просветительской драмы «Серкеле», остросовременного для еврейской литературы первой половины девятнадцатого века произведения.

Творчески осмыслив опыт западноевропейской бытовой драмы, о которой еще Дидро писал как о типическом явлении эпохи, Этингер создал пьесу, главная героиня которой, Серкеле, надолго стала нарицательным образом. В результате мошеннической операции хитрая, беззастенчивая торговка мукой становится едва ли не самым богатым человеком в городе. Сфабриковав фальшивое завещание, она незаконно присваивает себе чужое наследство. Бессердечная, невежественная Серкеле ни перед чем не останавливается. Но в конце концов, как и положено в «мещанской драме», она терпит поражение, побеждает справедливость, темные дела Серкеле раскрыты, зло наказано, добродетель торжествует.

Почти все сюжетные мотивы пьесы Этингера, как легко заметить, уже были до него отработаны в мировой драматургии. В «Серкеле» социальная проблематика переведена в этический план. Пьеса насыщена бытописанием. Но для литературы на идише того времени «Серкеле» было явлением новаторским, обозначившим начало традиции, которую позже подхватил и развил, наполнив национальным содержанием, «еврейский Островский», основоположник национального театра Авром Гольдфаден (1840–1908).

Своеобразным художником, самобытным прозаиком дореформенной поры был Аксенфельд. В юные годы сторонник хасидизма, будущий писатель вскоре разочаровался в этом мистическом учении. Эволюция сознания Аксенфельда произошла под воздействием событий Отечественной войны 1812 г. В качестве подрядчика русской армии он принял участие в ее победоносном марше в Германию.

«Стоит сравнить, — пишут историки еврейской классической литературы, — то, что произошло с Аксенфельдом за рубежом, с подобным же просветительским и революционизирующим влиянием зарубежных походов 1813–1815 годов на часть русских офицеров и даже солдат» (М. Эрик, А. Розенцвайг).

Вернувшись на родину, Аксенфельд приезжает в Одессу, уже тогда большой торговый и культурный центр с многонациональным населением. Здесь он основал первую просветительскую общеобразовательную школу, приобрел профессии адвоката и нотариуса.

Будучи весьма плодовитым автором, Аксенфельд при жизни, однако, увидел напечатанными (незадолго до смерти — в 1862 г.) только два своих произведения — драму «Первый еврейский рекрут» и роман «Головной убор», в котором отражены события 1812 г. и их отзвуки в еврейской среде. Позднее были обнародованы «Муж и жена» (1867), «Обманутый мир» (1870) и др. В 1872 г. в русском переводе появилась повесть Аксенфельда «За двумя зайцами».

В центре внимания писателя — еврейское местечко на Подолии, быт и нравы которого были досконально знакомы автору, родившемуся и выросшему в Немирове (ныне Винницкая область). Время действия почти во всех его произведениях конец XVIII и начало XIX в. А место действия, если оно и обозначено выдуманным названием, легко узнаваемо. Ведущие персонажи его повестей и романов — молодые просветители. Они и выступают в роли рупоров автора. Действующие лица пьес Аксенфельда, солидные и многоопытные люди, живо напоминают идеализированных положительных героев Фонвизина — Правдина, Стародума. Ассоциации эти, думается, оправданны, хотя сам Аксенфельд слабо владел русским языком и вряд ли читал комедии «Недоросль» и «Бригадир». Тем не менее эта перекличка очевидна, поскольку мы имеем дело с тенденциями просветительской литературы, пафос которой направлен против отсталости, консервативного образа жизни и мышления, против духовной ограниченности.

Говоря о первых шагах литературы на идише в России, Польше, Прибалтике и Галиции, надо помнить и о противостоящей ей литературе на древнееврейском языке. Последняя, имея за плечами многовековой опыт и сложившиеся традиции, развитую поэтику, восходящую к библейским временам, претендовала на абсолютное господство в духовной жизни нации, пользовалась достаточно высоким престижем в образованных кругах.

В данный исторический период литература на древнееврейском языке, как и литература на идише, испытывала заметное воздействие идей просветительства, хотя и ослабленное ориентацией на националистические традиции. Первым поэтом — просветителем в литературе на древнееврейском языке в России был Авраам Лебенсон (1794–1878), чья философская лирика и идиллическая «Песня бедняка» отмечены влиянием немецкой литературы сентиментализма. Он же автор аллегорической драмы «Правда и вера» (1840), высмеивающей фанатизм и ханжество. Его сын Михаил — Иосиф Лебенсон (1828–1852) создал поэму «Разрушение Трои» и стихи на темы из древней и средневековой истории евреев. Однако литература на древнееврейском языке в целом — даже в той ее части, которая находилась под влиянием Гаскалы, — отличалась идейной ограниченностью, была слабо связана с реальной жизнью народа. Ее общественное значение неуклонно падало, читательская аудитория сужалась. Тем не менее проблема двуязычия оставалась актуальной на протяжении всего XIX столетия, да и в последующие десятилетия XX в.

Однако уже к середине прошлого века, с появлением сочинений Ицхока — Иоэла Линецкого и особенно Менделе Мойхер — Сфорима, литература на идише, вопреки высокомерно — снобистским суждениям элитарной националистической критики и нигилистическим пророчествам правоверных адептов Гаскалы, утвердила свое право на самостоятельное существование, доказала свою жизнеспособность и перспективность.

Таков был главный итог первого полувека ее исторического развития в Восточной Европе, главным образом — на русской почве.

Глава 5. Молдавская литература в России

В. М. Гацак

В конце XVIII — первой половине XIX столетия в прутско — днестровском междуречье (получившем в XIX в. название Бессарабия) ощутимо сказывается преемственное развитие общих культурных и художественных традиций старого Молдавского княжества. Здесь бытует словесный, музыкальный, танцевальный фольклор минувших веков. Активно используется литературное наследие; свидетельство тому — тигинский (бендерский) вариант народного романа о Троянской войне (1783) и список другого романа — «Александрии» («Роман об Александре»), выполненный в Кишиневе в 1790 г.; вариант рукописной «Жизни Эзопа» с пометкой «куплена в Сороках в 1797 г.»; рукописный сборник середины XVIII в. с молдавскими летописями и хрониками, полученный в дар писателем А. Хыждеу в Кишиневе 23 апреля 1829 г., и т. д.

Вместе с тем проявляются многообразные (отмеченные еще Д. Кантемиром в «Описании Молдавии») историко — географические особенности междуречья, непосредственное соседство и контакты со многими восточнославянскими народами.

В XVIII и начале XIX в. Бессарабия (она, как и Молдавское княжество, находилась в ту пору под турецким гнетом) была театром боевых действий, которые вела Россия при участии тысяч молдаван — волонтеров против Османской империи. С этого времени Бессарабия «славой русскою полна» (А. С. Пушкин).

Совместные выступления против общего врага запечатлелись в народной памяти, стали своеобразным хронологическим ориентиром в воспоминаниях о прошлом. «Во времена волонтеров», «во времена, когда пришли русские, чтобы изгнать турок» — так будет определяться время в молдавских народных преданиях. В историческом фольклоре запечатлелось тяготение к России, как единственному заступнику и освободителю. По содержанию молдавские произведения народной поэзии и прозы перекликаются и совпадают (когда речь идет о тех же событиях и персонажах) с русскими и украинскими песнями и преданиями. В совокупности они составляют своеобразные межэтнические циклы с единым историческим источником и ядром: о победах под Хотином, Бендерами, Измаилом, о Суворове и т. д. Подобные циклы — одна из примечательных форм молдавско — русско — украинской фольклорной общности.

Новые импульсы получает и культурное, литературное развитие. В 1792 г. типографу и переводчику М. Стрельбицкому (происходившему из потомственных миргородских граверов) за заслуги, оказанные в войне с турками, было разрешено устроить в Дубоссарах типографию для печатания книг на греческом, русском, молдавском и других языках (спустя четыре года типография была переведена в Могилев). Одна из первых молдавских книг, изданная им, — «Песнь о кончине светлейшего князя Г. А. Потемкина… и о других переменах в этом мире».

Была напечатана также «История Александра Великого Македонского» (вариант народной «Александрии») и первая в истории молдавской литературы книга стихов «Новые стихи». Ее автор — Иоан Кантакузино (1757–1828), внук господаря Молдавии, ставший офицером русской армии.

Творчество Кантакузино во многом типично для начальной поры становления молдавской литературы Нового времени. В его поэтическом сборнике сентиментальные, пасторальные картины («Песня цветовода», «Песня пастуха») перемежаются с сатирическими мотивами; автор осуждает суетное недовольство жизнью, пустое времяпрепровождение, «жадность, не дающую покоя» (сатира «Человек», поэма «Много смеха»). Наряду с оригинальными стихотворениями в его книге — ряд переложений из Метастазио, Т. Грея, Мармонтеля; примечательны первые молдавские переводы из Лафонтена («Стрекоза и Муравей») и из «Песни песней» (отрывок) и др. В дальнейшем, как показывают новооткрытые рукописные материалы, Кантакузино целиком посвятил себя переводам (с французского или через его посредничество), причем явственно возрастает значительность произведений, привлекающих его внимание: комедия «Нарцисс, или Влюбленный в самого себя» Ж. — Ж. Руссо (перевод помечен 1794 г.), «Восточная повесть об Арсакии и Исмении» Монтескье (1803) и, наконец, переложение в прозе «Опыта о человеке» Ал. Попа (Одесса, 1807), воздействие которого ощущалось и в сатире Кантакузино.

В Молдавии получают известность и сочинения русских писателей. Примечательно, в частности, что на одном наиболее полных списков «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Радищева имеется владельческая надпись на молдавском языке (1800).

В мае 1812 г., согласно мирному договору между Россией и Турцией, прутско — днестровское междуречье отошло к России, что отвечало вековым чаяниям молдавского народа, стремившегося освободиться из — под турецкого гнета. Дальнейшее развитие края включено в общий российский исторический культурный и социальный процесс.

В первой половине XIX в. бессарабский край дал ряд заметных литературных имен. Здесь, в частности, прошел весь творческий путь поэта и прозаика, баснописца и публициста Константина Стамати (1786–1869), уроженца Запрутской Молдовы, принявшего в 1813 г. русское подданство. В его наследии выделяются произведения исторической тематики: поэма «Герой Чубэр — Водэ», баллада «Драгош» и др., создающие на основе народных легенд и летописей романтические картины богатырских сражений с чужеземными захватчиками. Патриотическими идеями отмечены рассказы и очерки «Сучава и Александр Добрый в XV веке», «Господарь Молдавии Стефан Великий и его храбрый гетман Арборе» и др. Значительным был переводческий труд Стамати (он переводил Державина, Жуковского, Пушкина, Крылова, Лермонтова и др.).

В российской литературной и социальной среде сформировался крупнейший писатель — баснописец Александру Донич (1806–1865). Его сборники издавались позднее в Яссах (1840, 1842), куда автор переехал в 1835 г. Вдохновленный, в первую очередь, И. А. Крыловым, Донич создал свыше ста басен.

Представитель писательской «династии» из северного Поднестровья Александр Хыждеу (Гиждеу) создавал свои произведения на русском языке. Тем не менее его многообразная деятельность сыграла чрезвычайно важную роль в развитии молдавской национальной культуры и литературы. Питомец Харьковского университета (где в числе его учителей были Г. Ф. Квитка — Основьяненко и П. П. Гулак — Артемовский) и «харьковской школы романтиков» (И. И. Срезневский и др.) Хыждеу стал пионером исследования молдавских летописей, документов, фольклора; он изучал историю славянства и молдавско — славянских связей.

Патриотическим чувством проникнуты «Молдавские сонеты» Хыждеу. Он воспевает героическую историю молдавского народа, его борьбу за свободу, дружбу с русским и украинским народами («Монастырь Нямц», «Могила Волошанки в Москве», «Кагул», «След Молдавии в Каневе» и др.). Хыждеу был также автором исторической повести «Дука» («Вестник Европы», 1830) о жестоком и корыстолюбивом тиране, а также одним из первых исследователей творчества украинского философа и поэта Г. Сковороды. Он опубликовал ряд бытовавших в народе песен украинского поэта и статьи о его наследии («Телескоп», 1831, 1835).

Большое значение для общественной, культурной и литературной жизни Бессарабии имело пребывание здесь декабристов и А. С. Пушкина, находившегося в Кишиневе в ссылке с 1820 по 1823 г. Пушкин живо интересовался молдавской культурой и фольклором (подзаголовком «Молдавская песня» снабжена пушкинская «Черная шаль»; близким переводом местной песни названа Пушкиным песня Земфиры «Старый муж, грозный муж» из поэмы «Цыганы»).

В 1824 г. в Кишиневе К. Стамати, встречавшийся там с Пушкиным, перевел «Кавказского пленника». Он желал познакомить своих земляков с русскою словесностью, «возбудить в сердцах их охоту обучаться российскому языку и упражняться с северною литературою». К. Негруци принадлежат переводы «Черной шали» и «Кирджали», А. Доничу перевод «Цыган»; заметным событием является перевод Доничем и Негруци сатир Кантемира.

Воздействие творчества Пушкина, других русских писателей стало одним из примечательных и плодотворных факторов развития молдавской литературы. Писатели — бессарабцы играли очень важную посредническую роль в приобщении литературы в Дунайских княжествах к творческому опыту русской литературы. В то же время они способствовали восприятию в Бессарабии произведений писателей Запрутской Молдовы — Г. Асаки, К. Негруци, В. Александри и других, которые развивали общие исторические, эстетические и языковые традиции древнего Молдавского княжества.

Первой антологией молдавской литературы явилось изданное видным бессарабским педагогом Я. С. Гинкуловым (Хынку) «Собрание сочинений и переводов в прозе и стихах для упражнения в валахо — молдавском языке»(СПб., 1840). Сюда вошли главы из «Описания Молдавии» Д. Кантемира, стихи Г. Асаки, сатирический рассказ К. Негруци «Рецепт», отрывки из «Цыган» Пушкина в переводе А. Донича, фрагмент «Генриады» Вольтера в переводе В. Погора и др.

В статье о художественной словесности края — «Бессарабские литераторы» («Телескоп», 1835) — Хыждеу отмечал, что литературному развитию способствует и оригинальное творчество местных авторов, и их переводы с других языков. Особенно выделены в статье Донич и Стамати; на примере Стамати — «патриарха поэтов молдавских» — Хыждеу подчеркивал, сколь важно овладевать богатством родного языка, проникаясь пониманием его исторической силы.

Существенной историко — литературной значимостью обладали переводы народных песен А. Хыждеу («Вестник Европы», 1830; «Телескоп», 1833; «Молва», 1835), переложения легенд и сказок Б. Хыждеу («Молва», 1835; «Сын Отечества», 1838; «Одесский вестник», 1844, 1847), К. Стамати («Записки Одесского общества истории и древностей», 1850), Н. Гербановского («Одесский вестник», 1852, 1854).

В первые десятилетия века писатели — бессарабцы чаще всего пробовали себя в поэзии. Прозаические жанры развивались медленнее. Но в 1845 г. Т. Вырнав (1799–1868) пишет «Историю моей жизни» — первое биографическое сочинение в молдавской литературе. В десяти главах «Истории» автор правдиво описывает свои странствия, злоключения, поиски жизненного пристанища и благополучия. Колоритно изображаются сельская и городская среда и нравы. Происшествия порой комичны, описание ловкости и ухищрений героя роднят «Историю» с плутовским романом (характерна глава «О пользе, какую я имел с одного приятеля, воспламененного любовью к моей жене»). Произведение отмечено повествовательным даром, живостью стиля, естественностью и характерностью речи.

Перед молдавской литературой открывались новые перспективы развития.

Глава 6. Литературы Прибалтики

Литовская литература

В. Ванагас

В 1795 г. основная часть Литвы вошла в состав Российской империи. В начале XIX в. большой резонанс в литовском обществе вызвали идеи Великой французской революции и освободительное движение угнетенных народов Европы. Широкий отзвук получило восстание декабристов, с которыми поддерживали связь действовавшие в Литве тайные антицаристские организации.

На антифеодальные настроения передовых слоев общества активизирующее влияние оказывала социальная борьба народа.

Главной задачей литовских литераторов начала XIX в. было обоснование гражданских прав родной литературы. С этим связан повышенный интерес к истории народа, к его духовной культуре и языку. В начале века появляется первая история Литвы на литовском языке («Деяния древних литовцев и жемайтийцев» С. Даукантаса), начинают собирать, издавать и изучать народные песни (сборники Л. Резы и С. Станявичюса), зарождается литературная критика, филология.

Литература этой поры представлена прежде всего поэзией, в которой доминировали такие жанры, как ода, идиллия, басня, элегия, сатира, эпиграмма, послание, посвящение. К старшему поколению поэтов относятся А. Клементас, Д. Пошка, А. Страздас, выросшие под влиянием эстетики классицизма, младшее представляют Л. Реза, С. Валюнас и С. Станявичюс, в творчестве которых уже заметно влияние романтизма.

Антанас Клементас (1756–1823) начал писать на литовском и польском языках еще в конце XVIII в. В юмористических и сатирических стихотворениях, эпиграммах, анекдотах, идиллиях он не только высмеивает человеческие пороки, но и воспевает радость бытия.

Общественным и культурным деятелем, ученым, литератором был Дионизас Пошка (1765–1830). Он интересовался историей литовского народа, его культурой. В своем имении Барджяй (ныне Шилальский район) он основал в 1812 г. первый в Литве музей древностей. Поэзия Пошки разнообразна, это — исторические, дидактические, сатирические стихотворения, идиллии, оды, панегирики и эпиграммы. Поэт учит с уважением относиться к прошлому своего народа, любить родной язык. Он резко осуждает крепостное право. Наиболее значительное его произведение — поэма «Мужик Жемайтии и Литвы» (опубликована в 1886 г., до этого была известна в рукописных копиях). Своеобразным литературным первоисточником поэмы было анонимное произведение польского автора «Хлоп польский». Пошка прославляет крестьянина и его труд — основу существования общества, высмеивает мораль помещиков, которые лицемерно сочувствуют крестьянину. В этом произведении сочетается одический, высокий и низкий, бытовой стили.

Популярнейшим поэтом своего времени был Антанас Страздас (1760–1833) — выходец из крепостных, священник, автор сборника стихотворений «Песни светские и духовные» (1814), многих стихов, которые распространялись в рукописях или устно. Страздас соединил в своем творчестве две поэтические культуры — литературную и фольклорную. Он осуждал социальное угнетение человека, возвеличивал труд земледельца, поэтизировал природу как источник всяких благ и духовного удовлетворения. Его поэзия исполнена народного оптимизма и жизненной силы. Страздас — первый поэт в литовской литературе, произведения которого близки народному творчеству.

Людвикас Реза (1776–1840) жил в Восточной Пруссии. Он был поэтом, переводчиком, историографом, но главное значение в истории литовской литературы имеет его деятельность как критика, издателя и фольклориста. Реза опубликовал оставшиеся до того времени в рукописях сочинения К. Донелайтиса: в 1818 г. — поэму «Времена года» (параллельно с ее немецким переводом), в 1824 г. — басни (вместе с переводами на литовский язык басен Эзопа). Во введении к изданию «Времен года» он представил основоположника литовской литературы — большого национального поэта, сравнил его поэму с классическими произведениями других народов. В 1825 г. Реза выпустил сборник литовской народной поэзии «Дайны», во вступительной статье к которому дал характеристику содержания и формы литовских дайн, признавая за ними большую эстетическую ценность.

Участник восстания 1831 г. Сильвестрас Валюнас (1789–1831) вошел в литовскую литературу главным образом как автор «Песни о Бируте» (1828), близкой народной поэзии. Здесь романтически воссоздана сохранившаяся в летописи легенда о литовском князе Кестутисе и его жене весталке Бируте. В песне возвеличивается прошлое Литвы, проводится идея о единстве балтийских народов. Валюнас, кроме того, писал на литовском и польском языках произведения сатирического и философского характера, в которых высмеивал пороки существующего строя, рассуждал о смысле жизни. Многие его произведения не были опубликованы и сохранились лишь частично.

Заметной фигурой в литовской литературе был Симонас Станявичюс (1799–1848), воспитанник Вильнюсского университета, поэт (сб. «Шесть басен», 1829), литературный критик, фольклорист, историк. В его оде «Слава жемайтийцев» звучит идея национального возрождения, вера в будущее литовского народа. В ней ощущается романтическая струя, высокая риторика соединена с живым языком. В баснях Станявичюс обращается к злободневным вопросам жизни литовского народа. Так, например, в басне «Домовые» он выступает против крепостничества, в басне «Лошадь и медведь» аллегорически показана тяжелая доля литовских крестьян.

После подавления восстания 1830–1831 гг. царское правительство закрыло Вильнюсский университет и ряд средних школ. Однако национальная культура продолжала развиваться и в неблагоприятных условиях. Были изданы труды по истории литовского народа, повысился интерес к изучению родного языка, еще больше внимания стали уделять фольклору. Зародилась литовская периодика. Особенно важную роль сыграли выходившие с 1846 г. календари, в которых публиковались и художественные произведения. В середине века в связи с назреванием революционной ситуации в России оживились прогрессивные тенденции. Немалую роль сыграл также приход в литовскую литературу нового поколения писателей.

Литература этого периода продолжает сохранять просветительский характер, но в ней все более отчетливо проявляются романтические черты. Большое влияние на литовских писателей по — прежнему оказывала польская литература. Переводились произведения поэтов — романтиков, в первую очередь А. Мицкевича (переводы Л. Юцявичюса опубликованы в 1837 г.). Усилились к этому времени и контакты с русской литературой (например, переработки басен И. Крылова опубликованы в 1851 г.). После восстания 1830–1831 гг. литовская литература продолжала сохранять свой гражданский пафос. Наряду с критикой феодальных отношений она все чаще обращается к философским и политическим темам (творчество К. Незабитаускиса — Забитиса, А. Баранаускаса), большое внимание начинает уделять изображению внутреннего мира человека, появляются и первые прозаические произведения.

Автором первой истории Литвы, написанной на литовском языке, был Симонас Даукантас (1793–1864). Он занимался также литовской филологией, в частности фольклористикой, переводил античных авторов. Наибольшую ценность представляют исторические труды Даукантаса — «Деяния древних литовцев и жемайтийцев», «Обычаи древних литовцев», «Повесть о деяниях литовцев» и др. Исторические сочинения Даукантаса предназначены для народа и по стилю близки к художественной прозе.

Немалый вклад в развитие литовской литературы внес Людвикас Юцявичюс (1813–1846). Он переводил польских поэтов А. Мицкевича и А. Одынца, публиковал статьи в польской периодике о литовских писателях, составил библиографический словарь литовских литераторов. В своих суждениях о литературных произведениях и об их авторах Юцявичюс исходил из эстетики романтизма. Литературу он считал зеркалом, отражающим характер народа и его духовную культуру, поэта — пророком.

Первые произведения литовской прозы дидактичны, они, как правило, связаны с распространением в народе научных и хозяйственных знаний, с задачами нравственно — религиозного воспитания. Основные жанры — притча, рассказ, повесть. По своей структуре и стилю дидактическая проза во многом соприкасается с фольклорными жанрами. Эмпирический характер ее стиля в значительной мере обусловлен стремлением приблизиться к читателю, ориентацией на психологию крестьянина.

К середине века изменился и характер литовской поэзии. Почти полностью исчезли такие жанры, как ода, эпиграмма, послание, на смену им пришли лирическое стихотворение, баллада и песня. Стали заметнее проявляться романтические тенденции. Поэты обращаются к политическим и философским темам, к идеям утопического социализма.

Родоначальником литовской философско — политической поэзии стал Киприонас Незабитаускис — Забитис (1779–1837). Его творческое наследие составляют написанные в эмиграции во Франции стихи (сб. «Стихотворения на языке литовско — жемайтийском» был опубликован лишь в 1930 г.). Автор критически относится к социально — политическим отношениям, господствовавшим в тогдашней Европе, клеймит клерикализм и деспотию, противопоставляя им утопическое общество будущего в духе христианского социализма, который проповедовал французский философ Ф. Р. Ламенне. Поэзия Незабитаускиса — Забитиса тяготеет к публицистике, риторическому стилю. Поэтичностью и лиризмом отличаются те произведения, в которых больше ощущается личность самого поэта и его тоска по родине.

Первая половина XIX в. — важный период в развитии литовской литературы. В это время были опубликованы произведения К. Донелайтиса, которые вошли в основной фонд классической литературы Литвы.

Латышская литература

В. А. Лабренце

Появившиеся в первой половине XIX в. новые тенденции обусловили ускоренное развитие латышской литературы: начинают выходить первые газеты на латышском языке, в которых печатаются и художественные произведения писателей — латышей, издаются первые книги, написанные латышами, публикуются переводы из русской и немецкой классической литературы, переводятся на другие языки произведения латышского фольклора и отдельные стихотворения. К самому концу XVIII и началу XIX в. относятся первые контакты русских писателей с Латвией.

Отмена крепостного права в Курземе в 1817 г. и в Видземе в 1819 г. (в Латгале, входившей в состав Витебской губернии, крестьяне были отпущены на волю, так же как и во всей России, в 1861 г.) дала крестьянам только личную свободу без права на землю. Пестель отмечал в «Русской правде», что латыши, несмотря на якобы полученную ими свободу, находятся в еще более тяжелых условиях, чем русские крестьяне. Позже Чернышевский, Герцен, Огарев, выступая в «Современнике» и в «Колоколе» за действительное освобождение крестьян, разоблачали законы 1817 и 1819 гг. об отмене крепостного права, указывая, что они призваны охранять не интересы крестьян, а экономические интересы прибалтийского дворянства. Ю. Самарин, служивший в 40‑е годы в Риге, был очевидцем крестьянских волнений. О трудной жизни латышских крестьян под гнетом немецких феодалов он писал в «Письмах из Риги», которые ходили в списках в Петербурге и Москве.

В этот период открываются школы для латышей, они начинают поступать в средние и высшие учебные заведения (Дерптский университет). Обучение там проводилось только на немецком языке — одно из проявлений угрозы онемечивания для формирующейся латышской интеллигенции. В это же время было создано «Латышское литературное общество» (1824), которое сыграло известную положительную роль. Например, в издаваемом обществом сборнике «Magazin», начиная с 1828 г., помещались многочисленные статьи первого латышского языковеда Ю. Барса (1808–1879), библиография книг, изданных на латышском языке, и т. д.

Первые периодические издания на латышском языке, такие, как «Латышская годовая книга» («Latviska gada gramata», 1797–1798), «Латышская газета» («Latviešu avizes», 1822–1915), «Друг латышских людей» («Tas latviešu ļaužu draugs», 1832–1846) и другие, были проникнуты дидактически — клерикальным духом. В латышской письменной литературе первой половины XIX в. видными авторами из немецких пасторов были Александр Иоганн Стендер (так называемый Стендер Младший, 1744–1819), Карл Готхард Эльферфельд (1756–1819), автор первой оригинальной пьесы на латышском языке «День рождения» (1804), и Карл Фридрих Гугенбергер (1784–1860) — в его сборнике «Полезные развлечения» (1826) печатались также стихи немецких поэтов (Шиллера и др.) и некоторые образцы русской поэзии (Крылов). Латышская литература, создаваемая немецкими пасторами в первой половине XIX в., еще полностью продолжала начатую Стендером Старшим в XVIII в. дидактическую линию.

Первым латышским поэтом, чьи произведения издавались отдельными сборниками, был крепостной крестьянин Индрикис (1783–1828), известный в литературе под именем Слепой Индрикис. Он был воспитанником пастора Эльферфельда, который записывал его стихи («Песни Слепого Индрикиса», 1806). В них автор воспевает природу, сетует на суровую долю слепца. Есть в них определенные социальные ноты: поэт мечтал об отмене крепостного права.

Популярным переводчиком сентиментальной литературы был Ансис Лейтан (1815–1874). Его переводы «Графиня Геновева» (1845) и других произведений австрийского писателя К. Шмида выдержали много переизданий. (Распространенный сюжет «Геновевы» использовал позже классик латышской литературы Р. Блауманис — неоконченная драма «Геновева».) Важное значение имела деятельность Лейтана и во второй половине XIX в. в качестве первого редактора латышской газеты «Гость дома» («Mājas viesis», 1856–1908), в которой были опубликованы и статьи будущих участников движения младолатышей.

Ансис Ливентал (1803–1878) следовал в своем творчестве линии немецких пасторов, в то же время в его стихах нашла отражение судьба закрепощенного латышского народа, трудная жизнь крестьян. Поэт, правда, не протестует, он смиренно ищет утешение в религии.

В 30–40‑е годы в латышской литературе стали более заметны мотивы, связанные с ростом национального самосознания. Достаточно остро эти мотивы звучат в творчестве Яниса Ругена (1817–1876), одного из первых латышей, окончивших Валмиерскую приходскую учительскую семинарию. В истории латышской литературы Руген известен как поэт, творчество которого было направлено против немецких помещиков. Особой популярностью в свое время пользовалось стихотворение Ругена «Песня друзей латышей» (1841).

В становлении и развитии латышской литературы большую роль играла переводная литература. Первым из русских писателей, чьи произведения переведены на латышский язык, был И. Крылов (с 1801 по 1803 гг. он служил в Риге секретарем Лифляндского генерал — губернатора). Его басни переводил Гугенбергер, Барс перевел «Лжеца». Впервые были предприняты попытки перевести такие шедевры немецкой классики, как ода Шиллера «К радости», стихотворений «Песнь о колоколе», «Дева с чужбины», «Перчатка» и др. (переводы К. Гугенбергера и Э. Лундберга). «Разбойников» Шиллера перевел и поставил латышский крепостной Янис Пейтан (1801–1859). Это была первая постановка на латышском языке (1818). Были переведены произведения Гете, Гердера, Геббеля, братьев Гримм, басни Эзопа, Лафонтена.

Большое значение в собирании латышского фольклора имела деятельность этнографического отделения Русского географического общества по сбору этнографических материалов в западных губерниях. В начале XIX в. появились публикации сборников латышского фольклора, изданные Густавом Бергманом (1807 и 1808) и Фридрихом Даниелом Варом (1807). В 1844 г. выходит более обширное собрание Георга Фридриха Битнера. Откликом на эти издания была статья «Латышские народные песни», помещенная в лондонском фольклористическом журнале «Иностранное квартальное обозрение». В ней приводится перевод 74 песен на английский язык, дается высокая оценка латышской народной поэзии.

В конце XVIII и в первой половине XIX в. создается письменная литература на латышском языке. Писатели начинают обращаться к социальным темам, выражающим чаяния народа, все больше появляется переводов русской и западной классики. Начинается систематическое собирание латышского фольклора. Эти новые тенденции стремительно развиваются во второй половине XIX века.

Эстонская литература

А. М. Винкель

Вторжение капитализма в мызное хозяйство прибалтийских губерний в последние десятилетия XVIII в. вызвало кризис феодализма, сопровождавшийся крестьянскими волнениями. На грани столетий наиболее видными борцами против произвола прибалтийско — немецкого дворянства были Гарлиб Меркель (1769–1850) и Иоганн Кристоф Петри (1762–1851) — автор трехтомного исторического труда «Эстония и эсты» (1802). Антифеодальные взгляды разделяли некоторые профессора Тартуского университета, вновь открытого в 1802 г. В 1816 г. (в Эстляндской губернии) и в 1819 г. (в Лифляндской губернии) прибалтийское дворянство было вынуждено отменить крепостное право. Но крестьянин освобождался без земельного надела, и в последующие десятилетия его положение не улучшилось. В защиту народа выступали писатели — декабристы А. Бестужев — Марлинский и В. Кюхельбекер (он провел свои детские годы в Эстонии). Вообще в русской литературе 20–30‑х годов XIX в. была популярна так называемая «лифляндская тема».

В эстонской словесности начала XIX в. все еще господствовало дидактическое направление, возникшее в 80‑е годы XVIII в. В произведениях этого рода помещики нередко выступали в роли благодетелей крестьянства. Такая тенденция характерна и для сборника Иоганна Вильгельма Людвига Луце «Книга сааремааских рассказов» (I–II, 1807–1812), в котором описывается жизнь крестьян острова Сааремаа, содержатся медицинские и хозяйственные советы. Это произведение интересно тем, что оно не опирается на чужие образцы, как появившиеся, скажем, в 1782–1790 гг. сборники рассказов Фридриха Вильгельма Вильмана и Фридриха Густава Арвелиуса. Более совершенны в художественном отношении рассказы Отто Рейнхольда Хольца из его сборника «Чтение в назидание умам и сердцам эстонского крестьянства» (1817).

В начале XIX в. в Эстонии появляются первые стихотворные сборники, например анонимные «Несколько песен» (1806) и «Военные песни ополченцев Эстляндии» (1807) Рейнхольда Иоганна Винклера, а также его сборник басен «Рассказы» (1816). В большей своей части эти произведения строятся по образцам немецких песен и басен. В 10–20‑х годах немецкий театр в Таллине ставит первые короткие пьесы на эстонском языке.

Хотя общее руководство страной оставалось по — прежнему в руках дворян (так называемый остзейский особый порядок), сельские хозяева и батраки начали в соответствии с новыми аграрными законами участвовать в самоуправлении волостей и крестьянском суде. В общественной жизни страны возрастает роль эстонского языка. С этим связан рост интереса к духовному миру эстонского народа — к его языку, литературе и фольклору. Так, в сборнике Иоганна Розенплентера (1782–1846) «Материалы для более точного знания эстонского языка» (1813–1832) содержатся не только статьи об эстонском языке, поэзии, литературе и фольклоре, но и оригинальные фольклорные произведения на эстонском языке. «Материалы» положили начало эстонской литературной критике. В этот сборник включены работы как немецких, так и эстонских авторов. Наиболее видным из последних был Кристьян Яак Петерсон (1801–1822), который писал статьи об эстонском языке и опубликовал в переводе на немецкий язык работу по мифологии Финляндии финского фольклориста Кристфрида Ганандера. Петерсон вошел в эстонскую литературу и как автор возвышенных од и пасторалей, пронизанных античными, а также фольклорными эстонскими мотивами. Эти произведения положили начало подлинной эстонской поэзии.

В литературе, предназначавшейся для народа, велась борьба между новопиетистскими и народно — просветительскими тенденциями. Развитие эстонской словесности пошло по второму пути. В литературной жизни 20–30‑х годов ведущую роль сыграл Отто Вильгельм Мазинг (1763–1832). Он выдвинул требование создания самобытной литературы и, опираясь на богатства народного языка, немало сделал для развития эстонского литературного языка. В своих «Воскресных чтениях» (1818) и «Эстонской еженедельной газете» (1821–1825) Мазинг популяризировал среди эстонских крестьян общеобразовательные и практические знания.

Наиболее талантливым представителем эстонской прозы 30‑х годов был Петер Мантейффель (1768–1842). В повести «Досуг при свете лучины» (1838; в книгу включены и басни, и некоторые стихотворения) правдиво описываются сцены из крестьянской жизни. Образцом для второй повести Мантейффеля «Жизнь Виллема Наави» (1839) (как и для появившейся в следующем году «Винной чумы» Ф. Р. Крейцвальда) в известной мере послужила повесть швейцарского писателя Генриха Даниэля Цшокке «Винная чума» (1837).

В конце 30‑х и особенно в 40‑е годы произошли существенные изменения как в жизни эстонского народа, так и в развитии его литературы. Все больше появляется книг для народа. Возникают первые литературные общества. В 1838 г. при Тартуском университете было создано Ученое эстонское общество, в деятельности которого принимали участие первые эстонские просветители — демократы Фридрих Роберт Фельман и Фридрих Рейнхольд Крейцвальд. Целью общества стало изучение истории, языка и духовной жизни эстонского народа, а также распространение народнопросветительской литературы.

Действовавшее в Таллине Общество литературы Эстонии обращало главным образом внимание на прибалтийско — немецкую историю. Большое значение имело издание членом этого общества Александром Нейсом «Эстонских народных песен» (I–III, 1850–1852). В этом сборнике эстонские песни даны и в переводе на немецкий язык, что способствовало знакомству с ними читателей других стран. В издание Нейса включены также народные песни, собранные и обработанные Крейцвальдом. Книга «Мифические и магические песни эстонцев» (1854), совместная работа Нейса и Крейцвальда, вышла в Петербурге в издании Академии наук.

Важное значение для развития духовной жизни Эстонии имел приход в литературу писателей — демократов Фельмана и Крейцвальда, которые стояли на позициях крестьянства. Фридрих Роберт Фельман (1798–1850) работал в Тарту врачом, в 1842–1850 гг. преподавал эстонский язык в Тартуском университете. Он был инициатором создания Ученого эстонского общества и его президентом (1843–1850). Художественное творчество Фельмана невелико по объему, но оно сыграло определенную роль в становлении эстонской национальной литературы. Опубликованные в ученых записках Ученого эстонского общества на немецком языке мифологические сказания Фельмана стали известными за рубежом; особенно обратила на себя внимание возвышенным стилем и нравственными идеалами «Утренняя и вечерняя заря» (1844). Когда в Финляндии в 1835 г. появилась 1‑я часть «Калевалы», то и в Ученом эстонском обществе возникла идея создания эстонского эпоса. Фельман обрабатывал народные предания, наметил основные сюжетные линии будущего эпоса и развитие образа национального героя и т. д. Эту подготовительную работу Фельмана использовал Крейцвальд при создании «Калевипоэга».

Фридрих Рейнхольд Крейцвальд (1803–1882) был врачом в маленьком городке Южной Эстонии Выру. Он много внимания уделял литературной и фольклористической деятельности. Его называли «отцом песни». Крейцвальд был центральной фигурой в культурной жизни Эстонии XIX в. В 40‑х годах он издает просветельские книги для народа. Первой книгой такого рода была вышеупомянутая «Винная чума» (1840). Им написан ряд общеобразовательных книжек; в середине столетия Крейцвальд издает свою самую популярную народную книгу «Рейнеке Лис» (1851). В ней впервые в эстонской литературе остро высмеивается произвол и глупость власть имущих. Знание эстонского фольклора позволило Крейцвальду после смерти Фельмана за короткий срок составить первую редакцию эпоса «Калевипоэг». Она была готова уже в 1853 г., но из — за цензурных препятствий появиться в то время не могла. После дополнительной переработки произведение было издано в 1857–1861 гг. вместе с его немецким переводом.

Наряду с Фельманом и Крейцвальдом, начиная с конца 30‑х годов, выдвинулся также ряд других авторов — эстонцев. Они создавали главным образом произведения для народного чтения, опиравшиеся нередко на иностранные образцы. Большую популярность завоевывают произведения, основанные на бродячих сюжетах. Среди них встречаются как сентиментально — элегические немецкие народные книги типа «Геновевы», так и переделки «Жизни и удивительных приключений Робинзона Крузо» Д. Дефо. Среди народных писателей можно назвать Суве Яана (Иоганна Фридриха Соммера) (1777–1851), который рассказывал эстонскому читателю о борьбе русского народа против Наполеона во время Отечественной войны 1812 г. («Русское сердце и русская душа», 1841). Историческим мотивом для другого рассказа Суве Яана «Луйгеский Лаос» (1843) послужил морской бой под Таллином в 1790 г. во время русско — шведской войны 1788–1790 гг. Считается, что при создании образа героя этого рассказа образцом послужил главный персонаж произведения А. Бестужева — Марлинского «Мореход Никитин». Несмотря на наивно — сентиментальную тональность, этот рассказ — один из лучших образцов эстонской прозы первой половины XIX в.

Произведения эстонской литературы начали переводиться на другие языки. В 1842 г. были изданы три мифологических сказания Фельмана на шведском языке. Из эстонской прозы 40‑х годов Элиас Лёнрот перевел на финский язык рассказы «Деревянный крест» И. Томассона (изд. в Финляндии в 1851 г.; в качестве образца здесь использовано произведение немецкого автора Христофа фон Шмида) и «Жизнь Виллема Наави» П. Мантейффеля (изд. в Финляндии в 1856 г.).

Образцом для эстонской литературы чаще всего была немецкая литература. Но в творчестве Петерсона и Фельмана можно почувствовать также значительные влияния античной литературы. Связи с финской литературой берут свое начало с вышеупомянутого перевода Петерсона «Финской мифологии» финского фольклориста К. Ганандера (со шведского языка на немецкий язык). Финская мифология и «Калевала» оказали влияние на Фельмана и на Крейцвальда.

Статьи о России, о ее народе, истории и исторических личностях, а также занимательные рассказы и другие развлекательные тексты печатались главным образом в первой половине XIX в. в периодических изданиях, в календарях, газетах и т. д. Эти материалы черпались в основном из немецких источников. «Фрол Силин» Н. Карамзина (первое произведение русской литературы, которое было переведено на эстонский язык) появился в 1806 г. в газете «Еженедельник для народа Тартумаа». Русские влияния особенно ощутимы в творчестве Суве Яана, который был учителем русского языка.

В первой половине XIX в. эстонская литература развивается в трудных условиях. Но, несмотря на это, выдвигаются литераторы из числа эстонцев, создаются первые оригинальные произведения о жизни эстонского народа, идет подготовка к изданию эпоса «Калевипоэг», а главное — определяются перспективы дальнейшего развития. Более разносторонними становятся и международные связи эстонской литературы.

Глава 7. Литературы Северного Кавказа и Дагестана

Л. Г. Голубева

В конце XVIII в. народы Северного Кавказа окончательно были втянуты в орбиту постоянного военно — политического и социального воздействия России. В результате этого сложного и длительного процесса произошли значительные изменения в жизни северокавказских народов — адыгов (адыги — самоназвание трех родственных народов: адыгейского, кабардинского, черкесского), осетин, балкарцев, карачаевцев, абазин, чеченцев, ингушей, народностей Дагестана. Многие закономерности экономического, общественного и культурного развития Российской империи становятся общими и для народов Северного Кавказа.

Ф. Энгельс отмечает, что, несмотря на колониальный характер экспансионистской политики русского царизма, «Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 27. С. 241).

В силу различия социально — экономических уровней, разумеется, далеко не все общественные процессы, происходившие в России, сказались на жизненном укладе северокавказских горцев, но начало коренных сдвигов в экономике и культуре горских народов было положено именно в XIX в., особенно во второй его половине. Процесс этот развивался трудно, исподволь, постепенно и неравномерно. Но уже наметилось стремление преодолеть патриархальщину и феодальную ограниченность во всех сферах хозяйственной и культурной жизни, проявилась страстная тяга к просвещению и культуре. Документальные свидетельства, которыми располагает в настоящее время кавказоведческая наука, дают возможность говорить о начатках письменности и первых ростках собственно художественной литературы у народов Северного Кавказа конца XVIII — начала XIX в.

В 1798 г. на основе русской графики был создан осетинский алфавит и вышла первая книга на осетинском языке. В 1821 г. с помощью графики грузинского алфавита составлен первый осетинский букварь. К началу XIX в. относится первая попытка Нотауко Шеретлука создать адыгский алфавит на арабской графической основе. Дважды обращался к составлению национальных алфавитов известный адыгский просветитель Шора Ногмов. Один из них был разработан на основе арабской графики (1825), другой — на основе русской (1830). Им же были составлены «Начальные правила кабардинской грамматики» (1843).

До появления письменной литературной традиции основной формой художественного самосознания у народов Северного Кавказа выступает устно — поэтическое творчество.

Характерная примета формирования национальной культуры у этих народов — появление художественных произведений на языках соседствующих народов с более развитой литературной традицией. Наглядным примером этого своеобразного явления служит творчество первого осетинского писателя И. Г. Ялгузидзе (1775–1830). В поэме «Алгузиани», созданной на грузинском языке, автор ратует за духовное единение Осетии с Россией, видя в этом единственный путь, ведущий к процветанию осетинского народа.

Следует отметить деятельность просвещенных горцев из среды адыгских народов — Измаила Атажукина (1771–1812), Шоры Ногмова (1794 (1801?) — 1844), Хан — Гирея (1808–1842), Казы — Гирея (1808–1863). Все они состояли на службе в русской армии, в России получили военное и светское образование. В историю культурной и общественной мысли на Северном Кавказе они вошли прежде всего как идеологи просветительского движения. Их весьма широкая программа включала в себя такие первостепенные задачи, как создание литературного языка, письменной истории и литературы, формирование национальной интеллигенции и системы светского образования, пропаганда достижений европейской цивилизации, приобщение своих народов к ее нравственно — этическим нормам. Труды Шоры Ногмова «История адыхейского народа…» (1843), «Грамматика кабардинского языка», его преподавательская деятельность, многочисленные проекты Измаила Атажукина, записки и предложения Хан — Гирея «о приведении черкесов в гражданское состояние» путем распространения просвещения и создания школ как для дворян, так и для простонародья», историко — этнографические и беллетристические сочинения Хан — Гирея и Казы — Гирея — все это убедительные свидетельства тех огромных усилий, которые прилагали первые горские просветители, стремясь содействовать общественному и культурному прогрессу своих народов. Центральным положением их программы было сближение с передовой Россией, в чем они видели определяющую историческую перспективу развития края.

Произведения адыгских писателей — просветителей написаны на русском языке, и примечательная их особенность — синкретизм. Для осуществления своей программы северокавказским просветителям приходилось быть не только беллетристами, но и выступать одновременно в роли историков, географов, социологов, лингвистов, этнографов, фольклористов, экономистов. Таким произведениям, как «История адыхейского народа…» Шоры Ногмова или «Записки о Черкесии» (1836) Хан — Гирея, трудно дать четкое жанровое определение. Это история и фольклор, этнография и социология, география и экономика; это в какой — то мере и художественное описание.

Просветительские идеи в чисто беллетристических произведениях Хан — Гирея и Казы — Гирея воплощались в рамках художественно — изобразительной системы, близкой к романтической. Так, например, Хан — Гирей в красочно — романтическом духе обработал несколько черкесских легенд и преданий («Черкесские предания», «Князь Канбулат», «Наезд Кунчука»). Его герои либо рыцари долга и чести, либо жертвы необузданных страстей, характеры сильные, неукротимые; конфликты и ситуации, в которые они попадают, необычны и исключительны (кровная месть, любовные драмы, кончающиеся гибелью влюбленных, героическая смерть во славу родины и т. д.). Это объясняется тем, что литературная деятельность первых северокавказских писателей совпала с расцветом романтизма в русской литературе. Ее влияние особенно наглядно проявилось в выборе героя. Просветителям были близки личности активные, глубоко сознающие свой гражданский долг. Именно поэтому они ставят в центре своих произведений натуры сильные, независимые, целеустремленные, воплощая в них нравственный идеал — высокое мужество, благородство, честь, долг, справедливость, человеколюбие, такие понятия, как свобода, преданность отчизне.

Такой тип благородного героя — гражданина, в определенной мере близкий к концепции героической личности, типичной для романтизма декабристов, преобладал в творчестве Хан — Гирея. Но различие состояло в том, что если писателям — декабристам под этим отвлеченным идеалом свободолюбия мыслился политический борец за социальную свободу, то северокавказским просветителям такой тип героя импонировал своей высокой гражданственностью, стремлением к благу родного края. Причем в понимании блага они исходили из чисто просветительских задач культурного и нравственного преобразования общества путем просвещения.

Казы — Гирей известен как автор двух произведений: «Долина Ажитугай», написанная в жанре путевого очерка, довольно широко культивировавшегося в среде писателей — романтиков, и «Персидский анекдот» — своеобразная «восточная повесть» аллегорического содержания. Оба произведения были опубликованы в пушкинском «Современнике» в 1836 г. Если в первом из них автор, описывая свою поездку по родным местам, предается горестным мыслям о настоящем родного края, разоренного губительной войной, и утешает себя надеждой на его возрождение, то «Персидский анекдот» представляет собой своеобразную аллюзию, прозрачный намек на нравы, господствовавшие при николаевском дворе. В этом произведении Казы — Гирей использовал традиции пародирования «восточной повести», получившей в конце XVIII в. весьма широкое распространение в творчестве русских писателей. Известно, что литературные опыты Казы — Гирея были высоко оценены Пушкиным и Белинским. В первом номере «Современника» (1836) Пушкин писал о «Долине Ажитугай»: «Вот явление, неожиданное в нашей литературе! Сын полудикого Кавказа становится в ряды наших писателей, черкес изъясняется на русском языке свободно, сильно и живописно».

Реалистические тенденции в творчестве Хан — Гирея ощутимо дают о себе знать в его исторических жизнеописаниях. Хан — Гиреем был задуман цикл «Биографии знаменитых черкесов» и написаны две такие биографии — «Бесльний Абат» и «Князь Пшьской Аходягоко». В них он стремится раскрыть историческую детерминированность поведения своих героев, придавая им не только историческую, но также национальную и социальную определенность.

Особый регион на Северном Кавказе составляют литературы народов Дагестана. Этот горный край объединил несколько национальностей: аварцев, даргинцев, кумыков, лакцев, лезгин, табасаранцев, татов, а также множество этнических групп. Общность исторических судеб этих народов, социально — этническая и духовная близость предопределили возникновение у них литератур с идентичными в своих ведущих чертах этапами становления и развития, что дает основание рассматривать этот ряд разноязычных литератур как целостную литературную систему с присущими ей закономерностями и своеобразием идейно — художественного процесса.

Появление первых образцов письменной литературы у народов Дагестана восходит к XVI в. Особую роль в формировании национальных литератур здесь сыграли многовековые контакты его народов с культурой древнего и средневекового Ближнего Востока. Как официальная религия ислам утвердился в Дагестане в XV в. Вместе с исламом в дагестанскую среду проникали арабский язык и литература. Влияние арабского языка было столь значительным, что в условиях многоязычия населения региона он стал языком науки, политики, официального делопроизводства, литературы. Созданные на арабском языке на протяжении XVI–XIX вв. исторические хроники: «Дербент — наме», излагающая историю Дербента IX–XI вв., «Тарих-и Дагестан», «Тарих — аль — Баб», компендий «Ал — Мухтасар», ряд малых хроник типа «Ахты — наме», а также многие сочинения по праву и теологии, принадлежащие дагестанским авторам, отличались известными художественными достоинствами.

Среди писателей, создававших произведения на арабском языке, наибольшей известностью пользовались Тайгиб из Харахи (XVI в.), Мухаммед Кудутлинский (XVI–XVII вв.), Шаабан из Обода, Дамадан Мегебский (XVII в.), Абубекир Аймакинский, Магомед Убринский, Гасан Эфенди Кудалинский, Дибир — Кади Хунзахский, Дауд Усишинский (XVIII в.), Саид Араканский (XIX в.) и др. Имена многих из них были известны в свое время не только на Кавказе, но и на мусульманском Востоке. Отличительная черта сочинений этих авторов, как и произведений писателей других народов Северного Кавказа, — ярко выраженный синкретизм. Будучи религиозными в своей основе, они включали в себя также исторические и географические сведения, философские и этические воззрения. Многие из этих авторов были не только учеными — теологами, но и талантливыми поэтами. Среди них особо выделялись Абубекир Аймакинский, Мухаммед Кудутлинский.

Значительное место в дагестанской арабоязычной литературе занимали также религиозно — назидательные стихотворные жанры — турки, мавлиды, проповедующие догматы мусульманской религии. Вместе с тем в произведениях арабоязычных писателей зарождаются новые тенденции — авторы стремятся противопоставить раскованную мысль религиозной ортодоксии. Рационалистические идеи проникают в творчество Мухаммеда Кудутлинского и Дамадана Мегебского. В поэзии Гасана Кудалинского наряду с моралистической тематикой заметно внимание к повседневным заботам человека.

Хотя первые произведения дагестанской литературы зародились и бытовали в иноязычной оболочке, они отражали историческую и реальную жизнь своего края. По свидетельству академика И. Ю. Крачковского, эта литература для кавказских горцев «не была экзотикой или завозным украшением внешней учености: ею действительно жили. Эти хроники в самом деле читали и перечитывали, с волнением переживая вновь отраженные там события». Но арабский язык и арабоязычная письменность в Дагестане на протяжении длительного времени оставались доступными лишь феодальной верхушке, мусульманскому духовенству и ограниченному кругу современной интеллигенции. Ход культурного развития края диктовал необходимость преодоления иноязычного барьера, преграждавшего путь широким массам населения Дагестана к письменной литературе на родных языках.

На рубеже XVIII–XIX вв. Дибир — Кади Хунзахским был разработан алфавит на арабской графической основе, отразивший фонетические особенности дагестанских языков. Так возникла «аджамская» письменность, появились первые литературные памятники на языках народов Дагестана. К ним относится перевод на аварский язык известного памятника древнего Востока сборника «Калила и Димна», осуществленный Дибир — Кади Хунзахским, а также других произведений восточной словесности. Литература на родных языках стала теснить арабоязычную, хотя литературное двуязычие продолжало оставаться характерной приметой культурной жизни многонационального Дагестана. Известное оживление арабоязычного творчества в Дагестане наблюдается в 30–50‑е годы XIX в., в период национально — освободительной борьбы горцев под руководством Шамиля, когда арабский язык становится официальным языком военно — теократического государства имамата.

Среди дагестанских писателей эпохи Кавказской войны достаточно четкой была дифференциация по отношению к движению мюридизма. Так, лагерь противников движения образовали поэты Саид из Араканы, Юсуф из Аксая, Аюб из Дженгутая, Нурмагомед из Хунзаха и др., а лагерь сторонников и идеологов движения составляли Магомед Яраги, Мухаммед Тахир — ал — Карахи, автор хроники «Блеск дагестанских шашек в некоторых шамилевских битвах», Гаджи — Мухаммед Согратлинский, создатель поэмы о героических подвигах горских повстанцев и др. Несмотря на идеи мюридистского фанатизма, хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи — значительное явление в художественном воссоздании народной жизни.

События Кавказской войны выдвинули поэтов также из демократических слоев населения. Наиболее яркая фигура из этого ряда — Магомед — Бег из Гергебиля. Его художественное наследие дошло до нас в далеко не полном объеме: всего несколько исторических песен и две эпические поэмы «Ахульго» и «Пленение Шамиля». Эти произведения созданы в традициях народной эпической поэзии, без религиозной риторики и патетики. Поэта прежде всего привлекают реальные события и конкретные люди этой героической эпохи. Он славит героев бескорыстных и самоотверженных, клеймит алчность, корыстолюбие, продажность феодальной знати, наибов. Социальные позиции и симпатии автора четки и ясны.

Существенную разновидность дагестанской литературы рассматриваемого периода составляла так называемая «устная литература», бытовавшая в формах устной передачи, но создававшаяся творческими индивидами. Ярким представителем этой поэзии был Саид Кочхюрский (1767–1812), в песнях которого с особым драматизмом прозвучала тема социальной несправедливости. Саид Кочхюрский, ослепленный за смелые поэтические обличения, проклинает палача и взывает к возмездию: «О кровавый хан Сурхай! // Как ни буйствуй, ни карай — // Ропщет разоренный край. // Жди расплаты, черный ворон!» (Пер. Д. Голубкова). В первой половине XIX в. также начинается творческий путь прославленных дагестанских певцов Омарла Батырая (1826–1910) и Йырчи Казака (1830–1879). Поэты славят свободу личности, клеймят социальные пороки общества.

Своеобразное явление в художественной литературе Дагестана рассматриваемого периода представляла собой ашугская поэзия. Бытуя исключительно в устной форме, она также несла на себе черты авторской индивидуальности как в идейно — тематическом строе произведения, так и в его художественно — изобразительных средствах. Поэзия ашугов исполнена глубокого жизненного содержания. В центре их творчества — человек любящий и страдающий, изнемогающий от непосильного труда и нищеты, гневно протестующий против тирании и притеснителей.

В этот период зарождаются русско — дагестанские литературные связи. Так, в газете «Кавказ» публикуются произведения дагестанца Д. Шихалиева, в их числе «Рассказ кумыка о кумыках». Это было первое свидетельство формирования литературно — публицистической традиции на русском языке в литературах Дагестана, традиции, которая впоследствии даст импульс к возникновению жанров научно — художественной публицистики.

Таким образом, литература народов Дагестана конца XVIII — начала XIX столетия представляла собой достаточно сложное и неоднородное в эстетическом отношении явление. Яркий самобытный облик придали ей богатые традиции национального фольклора. От устно — поэтического творчества народов Дагестана унаследовали устная, ашугская поэзия и письменная литература демократическую и гуманистическую направленность, социально— и национально — освободительный пафос, богатейшие художественно — изобразительные средства. Иноязычный опыт родной литературы и образцы национальной словесности, с их широкой опорой на народный художественный опыт, стали тем фундаментом, на котором впоследствии выросла национально — самобытная литература, представлявшая собой единую многонациональную эстетическую систему этого региона.

Раздел III Литературы Закавказья

Введение

З. Г. Османова

История литератур народов Закавказья первой половины XIX в., как и в предшествующие периоды, отличалась рядом общих черт и национально — индивидуальных особенностей. Общие черты формировались под влиянием политической истории региона, его административно — экономического положения и объективных закономерностей литературного процесса. Политическая история была чрезвычайно драматической. Тифлис (Тбилиси) в 1795 году был оккупирован и разрушен воинством персидского шаха Ага — Мухаммед Каджара. Город горел восемь дней. И в этом огне сгорали не только материальные, но и многие духовные и культурные ценности. Дружеский союз Грузии с Россией, позже движение за присоединение к России Восточной Армении и Азербайджана вызваны были стремлением их народов защитить себя от захватнических притязаний шахского Ирана и султанской Турции, сохранить само свое физическое существование. Это движение завершилось в первой трети XIX в. На три его десятилетия приходятся кровопролитные русско — иранские и русско — турецкие войны, в которых Россия одержала важные военно — политические победы. Гюлистанский (1813), Туркманчайский (1829) мирные договоры с Ираном, затем Адрианопольский мирный договор с Турцией (1829) закрепили присоединение Закавказья, в том числе и Северного Азербайджана, к России. Южный же Азербайджан с центром в г. Тебризе остался под властью Ирана и с тех пор развитие северной и южной частей Азербайджана пошло разными путями.

Присоединение к России принесло народам Закавказья долгожданный мир. Они избавлялись от феодальной раздробленности и междоусобиц, от опустошительных набегов агрессивных соседей, подстрекаемых в немалой степени колониалистскими притязаниями европейских держав, борьбой за их экономические и политические интересы.

Росло население городов, началась промышленная разработка полезных ископаемых. Закавказье вступало на путь капиталистического развития, втягивалось постепенно в общероссийское национально — освободительное движение, приобщалось к передовой культуре России. Естественно, что в общественно — экономическом и политическом планах эти процессы не были безоблачными; они сопровождались антифеодальными и антицаристскими выступлениями крестьянства, ремесленников против местной знати, вкупе с духовенством и представителями дворянства, не желавшей терять свои политические и экономические привилегии. Поводом для подобных выступлений нередко служили непомерные налоги и повинности, налагавшиеся царской администрацией на народные массы, нежелание в ряде случаев считаться с местными особенностями и обычаями, русификация, проводимая в ущерб интересам развития национальных культур и литератур.

Однако при всех объективных исторических противоречиях и трудностях в эту пору закладывались основы сближения народов, консолидации их национальных культур, укреплялись связи с передовой русской культурой. Огромным стимулом для развития новых тенденций в литературах Закавказья стали идеи декабристского движения. Ведь еще в годы Отечественной войны с наполеоновской Францией многие представители грузинского, армянского и азербайджанского народов служили в действующей армии, не только сражаясь бок о бок с русскими воинами, но и вступая в тесные контакты с русскими офицерами, некоторые из которых становились затем членами тайных освободительных обществ. После разгрома декабристов на Кавказ были сосланы В. Кюхельбекер, А. Бестужев — Марлинский, А. Одоевский. С Кавказом связаны судьба А. Грибоедова, многие страницы жизни и творчества А. Пушкина, М. Лермонтова, Д. Давыдова, Я. Полонского и других.

В межнациональном общении, в консолидации прогрессивных писателей и деятелей культуры Закавказья и России большую роль сыграла периодическая печать. В 1816 г. в Астрахани издавалась под редакцией К. Шевардяна еженедельная газета «Аревелян цануцмук» («Восточные известия»). Это была не только первая армянская газета в России, но и первая армянско — русская двуязычная газета. В 1828–1832 гг. в Тифлисе выходит еженедельная газета «Тифлисис уцкебани» («Тифлисские ведомости») — на русском и грузинском языках (с 1829 г. печатается также на фарси, в 1832 г. — на азербайджанском языке).

В письме П. Сенковскому А. Пушкин писал, что «Тифлисские ведомости» единственная русская газета, которая имеет свое лицо и в которой встречаются интересные статьи. На Кавказе армянская периодическая печать возникла в 40‑е годы XIX в. В 1846 г. в Тифлисе издавались армянская газета «Ковкас», в 1850–1851 гг. политическая, торговая и литературная газета «Арарат» под редакцией Г. Патканяна. Велика была роль таких культурных центров, как школа Нерсесяна (1770–1857) в Тифлисе или Лазаревский институт восточных языков (открытый в Москве в 1815 г.), из стен которых вышли многие выдающиеся деятели культуры и литературы Закавказья и России.

В то же время армянская, азербайджанская, грузинская литературы развивались на основе своих собственных национальных традиций. В новый этап своей истории они вступили с разным идейно — эстетическим багажом и разными художественными накоплениями. Общим для них был процесс демократизации, охвативший довольно широкие сферы духовной жизни, культуры и литературы. Не в последнюю очередь он коснулся творчества народных певцов — ашугов, продолжавших традиции трагически погибшего на ступенях тифлисского храма поэта Саят — Новы, сочинявшего на трех языках. В поэзии армянских, азербайджанских ашугов (Шамчи Мелко, Шюкухи, Ашиг Пери, Набати и др.) усилился героико — патриотический пафос, заметно расширялась тематика песен, росло чувство личностного самосознания и необходимости коллективных усилий для противостояния общему врагу. Происходила смена художественных методов, направлений и стилей, отражавших общественные потребности нового времени, народные устремления, а также обозначивших конец литературного средневековья. Так, например, в армянской литературе на смену классицизму с его преимущественным вниманием к древности и средневековью, тоской по утраченной в давние времена государственности (П. Минасян, А. Багратуни) наметился переход к литературе, в которой запечатлелось столкновение личности с косными феодальными порядками, с церковью, с культом старины (А. Аламдарян, М. Тагиадян и др.). Шла борьба между старым армянским языком грабаром — языком классицистских, историографических и исторических сочинений и шедшим ему на смену, быстро развивающимся новым, народным языком — ашхарабаром, на котором создавались уже в первой половине века самые значительные художественные ценности (роман Х. Абовяна «Раны Армении», поэзия Г. Алишана и др.). Следует помнить и о том, что армянская литература, ее традиции складывались в Восточной и Западной (турецкой) Армении и во многих других странах мира (старые очаги армянской культуры существовали в городах Индии — Калькутте и Мадрасе, в Венеции, в Константинополе).

Новые веяния в общественной жизни грузинского народа, также связанные с бурным ростом национального самосознания, отразились в творчестве блестящей плеяды романтиков — основоположника грузинского романтизма А. Чавчавадзе, поэта Г. Орбелиани, позднее С. Размадзе, М. Туманишвили, В. Орбелиани. Вершинным явлением романтизма стало творчество Николоза Бараташвили.

В грузинском романтизме видное место занимала также историческая тематика («Заздравный тост» В. Орбелиани, «Судьбы Грузии» Н. Бараташвили и т. д.). Демократизация языка грузинской поэзии в значительной степени связана была с освобождением от ориентализма, орнаментальности, с интенсивным освоением опыта русской и мировой литератур. А. Чавчавадзе, тесть А. Грибоедова, много переводит Пушкина, Корнеля, Расина, армянский поэт романтик Г. Алишан в те же примерно годы переводит «Песнь о колоколе» Шиллера и одну из песен поэмы «Паломничество Чайльд — Гарольда» Байрона. В начале 30‑х годов по инициативе Г. Эристави и В. Орбелиани был осуществлен перевод на грузинский язык комедии Грибоедова «Горе от ума».

Обновление жанрового состава литературы в истории всех трех народов связано с появлением национальной драматургии и театра (Г. Эристави, Х. Абовян, М. Ф. Ахундов).

Во всех трех литературах романтизм отличался синкретичностью, вбирал в себя элементы других художественных направлений. Так, Хачатур Абовян, будучи романтиком по своей духовной сути, палитре красок, устремленности к идеалу свободы, положил начало в 30–40‑х годах демократически — просветительскому направлению армянской общественной мысли.

Просветительские тенденции были характерны и для азербайджанской литературы первой половины XIX века. Особенностью азербайджанского просветительства была классовая недифференцированность, общедемократический характер, определявшие и его силу, и его слабости: «…оно вместило в себя идеалы революционной буржуазии: антисословность, личностное сознание, культ свободного знания, светского образования; но и от революционной демократии (главным образом русской) оно взяло немало: например, атеизм, радикализм, воинственный дух мятежа… вообще негативизм. Слабостью же здесь была крайняя неоднородность в позитивных решениях…» (Я. Караев).

Ускоренное развитие художественной культуры и общественной мысли приводило к быстрой смене одними этапами других, еще не до конца проявивших и не исчерпавших всех возможностей. Первыми представителями раннего просветительства в Азербайджане были ученый и поэт Аббас — Кули Бакиханов, поэт Мирза — Шафи Вазех, писатель Исмаил — бек Куткашенский. Они внесли в литературу не только идеи борьбы с религиозным фанатизмом, особенно сильным в мусульманской среде, деспотизмом феодальных владетелей, экономической и культурной отсталостью и разобщенностью народа, но и новые жанры: реалистическую бытовую новеллу, сюжетную поэму, комедию, открыли новых героев, выразили сочувственное отношение к «маленьким людям». Обличительно — сатирическая поэзия достигает своих вершин в творчестве Касум — бека Закира. На этот же период приходится начало и расцвет деятельности азербайджанского философа — материалиста, основоположника азербайджанской драматургии, комедиографа и публициста М. Ф. Ахундова.

Большую роль в становлении творческих индивидуальностей уже названных выше азербайджанских и армянских поэтов и писателей, не говоря о грузинских, сыграл город Тифлис (Тбилиси), где многие из них подолгу жили и работали.

Литературы народов Закавказья постепенно преодолевают национальную замкнутость, вырабатывают новые принципы художественного мышления, осваивают новые жанры, демократизируют язык. Укрепляются связи закавказских литератур между собой и с литературой русской.

Глава 1. Грузинская литература

Г. Л. Асатиани, Г. Э. Абашидзе

В самом начале XIX столетия в жизни грузинского народа произошло важнейшее по своему политическому и социальному значению событие: 12 сентября 1801 года по манифесту Александра I Восточная Грузия (Картли — Кахетинское царство) была присоединена к Российской империи. Этому событию предшествовал ряд других, из которых следует особо отметить заключенный 24 июля 1783 г. в Георгиевске трактат, согласно которому Восточная Грузия, обессилевшая от перманентной турецко — иранской агрессии, вступила под покровительство России, сохраняя государственный суверенитет, а Россия брала на себя обязательство защищать страну от посягательств соседних мусульманских государств. Этот трактат выражал политические устремления передовых слоев тогдашней Грузии.

Внутренний кризис Картли — Кахетинского царства особенно усугубился после опустошительного нашествия полчищ Ага — Мухаммед — хана (1795) и смерти царя Ираклия II (1720–1798). Распри между царскими наследниками, обострившийся феодальный партикуляризм и напряженная внешнеполитическая обстановка содействовали тому, что царское правительство отменило суверенитет Восточной Грузии и присоединило ее к Российскому государству как составную часть. Впоследствии та же судьба постигла и Западную Грузию.

Присоединение к России принесло Грузии долгожданный мир, плоды которого вскоре стали очевидными. «Успокоилась, — писал по этому поводу Илья Чавчавадзе, — давно не ведавшая покоя, уставшая от грабежа и разрушений, от бесконечных битв и войн страна… Началась новая эра, эра спокойной и безопасной жизни».

Однако с присоединением Грузии к России грузинский народ стал испытывать непосильную тяжесть двойного ярма (национального и социального гнета), вызвавшего негодование и протест всех слоев населения. Народные восстания, то и дело вспыхивающие в разных районах Грузии в первые десятилетия XIX в., имели огромное значение, они будили общественное сознание и сплачивали передовые силы нации в борьбе против самодержавия.

Против колониального режима царизма был направлен и известный патриотический заговор 1832 года, явившийся одним из важнейших этапов национально — освободительного движения грузинского народа. Этот заговор, созревший в кругах грузинской дворянской интеллигенции, представители которой приобщались к декабристскому движению и европейской демократической идеологии 30‑х годов, ставил целью не только освобождение Грузии от колониальной зависимости, но и существенное изменение ее социально — политического уклада. Левое крыло заговорщиков во главе с известным писателем, философом и общественным деятелем Соломоном Додашвили (1805–1836) ратовало за республиканский строй в Грузии.

Так же как выступление декабристов в 1825 г. выразило общественные потребности передовой России, заговор 1832 г. в Грузии был проявлением прогрессивных устремлений передовой части грузинского общества, глубоко выражал его социальные и национальные интересы. И хотя заговорщики потерпели поражение, однако их стремления и чаяния, по меткому выражению Ильи Чавчавадзе, «остались семенем в борозде жизни».

Несмотря на то, что грузинский язык и культура подвергались преследованиям и притеснениям со стороны царизма, передовым представителям грузинского общества удавалось использовать новые «мирные условия» для осуществления своих патриотических целей. В 1819 г. начинает выходить «Сакартвелос газети» («Газета Грузии»), вскоре переименованная в «Картули газети» («Грузинская газета»). Для удобства цензуры материалы для этого еженедельного органа составлялись на русском языке и затем переводились на грузинский. В 1828 г. основываются «Тифлисские ведомости» (на русском и грузинском языках). В 1832 г. С. Додашвили добивается издания первого грузинского литературного журнала — «Салитературони нацилни тфилисис уцкебатани» («Литературные части Тифлисских ведомостей»), занявшего видное место в истории грузинской журналистики и общественной мысли.

Заметно расширяется в это время также и культурно — просветительская работа — изучаются и популяризируются выдающиеся памятники древнегрузинской литературы, активизируется творческая и переводческая деятельность. Наряду с западноевропейской классикой на грузинский язык интенсивно переводятся сочинения русских писателей, интерес к которым в Грузии постепенно возрастает начиная с XVIII в. Особое внимание уделялось представителям европейского (преимущественно — французского) и русского классицизма и Просвещения — Монтескье, Расину, Корнелю, Вольтеру, Ломоносову, Сумарокову, Державину, Кантемиру, Хераскову, Тредиаковскому и другим. Многочисленные переводы их произведений (а затем переделки и подражания) сами по себе свидетельствуют об эстетических вкусах и литературных наклонностях грузинских переводчиков, четко проявившихся и в оригинальном литературном творчестве.

Правда, творчество подавляющего большинства грузинских писателей конца XVIII — начала XIX в. не достигало высокого (общеевропейского) уровня художественности и носило зачастую эклектический и эпигонский характер, однако оно во многом способствовало европеизации грузинской литературы, что вполне соответствовало многовековым традициям грузинской духовной культуры, в своем историческом развитии неразрывно связанной с цивилизацией и культурой западного, христианского мира и насильственно отторгнутой от этого мира в XIII–XVI вв.

В грузинской литературе воздействие классицизма в достаточно интенсивной форме дает о себе знать и в 20–30‑е годы XIX в. Однако необходимо отметить, что уже с начала века — на фоне коренных изменений, происшедших в общественно — политической и духовной жизни страны, классицизм явно выглядит своеобразным пережитком, литературной инерцией предыдущего столетия, инерцией, настоятельная необходимость преодоления которой с течением времени сказывалась все более ощутимо.

Грузинские писатели первой половины XIX в. воздали дань и сентиментализму. Они не только переводили на грузинский язык образцы западноевропейского и русского сентиментализма, пользовавшиеся у грузинского читателя большой популярностью, но и создавали под влиянием этих образцов оригинальные сентиментальные произведения. (Таков, например, роман Д. И. Багратиони «Новый Ших», написанный под непосредственным влиянием «Новой Элоизы» Руссо и обнаруживающий родство с произведениями С. Ричардсона и Н. М. Карамзина.)

Правда, сентиментализм и классицизм для грузинской литературы оказались творчески малодейственными и в конечном счете исторически бесперспективными течениями, но, несмотря на это, сыграли позитивную роль в развитии грузинской литературы, способствовав поступательному процессу ее европеизации.

Передовым движением, оставившим неизгладимый след в развитии грузинского художественного слова, стал романтизм. Романтические настроения, навеянные потерей национальной независимости страны, наглядно проявляются уже с начала XIX в., господствующим же литературным направлением Грузии романтизм становится позднее, после антимонархического заговора 1832 г., который обозначил важнейший рубеж в грузинской политической и общественной жизни XIX в. Произошел глубокий перелом в сознании. Его роковой след остался в национальном самосознании на протяжении десятков лет.

В 1832 г. окончательно была уничтожена вера, вскормленная передовыми идеями просвещенных соотечественников, вера в разумность сущего, вызвавшая к жизни целую систему практических взглядов, представлений, рационалистических идеалов, выработанных в результате долгих поисков программы позитивного действия. Не удивительно, что такой крах Разума повлек за собой сомнения в разумности универсального порядка, движущего миром. Личная судьба человека, общественное развитие, перспективы национальной жизни, вся история человечества стали представляться ареной действия слепой необходимости. А непознаваемый, иррациональный закон ее действия придавал действительности характер роковой и противоречивый. Вот те настроения, тот идейный фундамент, на котором возник грузинский романтизм XIX в.

Это была эпоха сомнений, пессимизма, болезненного ощущения безвременья и острого недовольства. Но в этой общей атмосфере отчаяния, в недрах грузинского романтизма зрело новое оружие — идея коренной переделки существующей действительности, дух непримиримого протеста; намечался новый путь действия — бескомпромиссный максимализм, который должен был оказать глубокое влияние на сознание грядущих поколений.

Важнейшее место в истории грузинского романтизма занимают Александр Чавчавадзе, Григол Орбелиани, Николоз Бараташвили и Вахтанг Орбелиани, в поэтическом творчестве которых, охватывающем весь путь развития, пройденный романтизмом в Грузии, нашли яркое отражение как идейная направленность романтического течения в грузинской литературе XIX в., так и его типологические особенности и высокие художественные возможности.

Александр Чавчавадзе (1786–1846) — фигура весьма примечательная не только в литературной, но и в общественно — политической жизни Грузии. Сын полномочного посла Картли — Кахетинского царства при Российском императорском дворе Гарсевана Чавчавадзе (на долю которого выпала честь подписания исторического дружественного Георгиевского договора между Россией и Грузией), крестник императрицы Екатерины II, А. Чавчавадзе 17-летним юношей присоединился к антицаристскому крестьянскому восстанию горцев (1804 г.), за что был арестован и сослан в Тамбов. Однако приняв во внимание заслуги его именитого отца, император вскоре помиловал молодого поэта и зачислил его в Пажеский корпус. В 1813–1814 гг. А. Чавчавадзе участвовал в отечественной войне против Наполеона. Он был адъютантом генерал — фельдмаршала Барклая — де — Толли, за проявленную в боях доблесть был награжден орденами и золотой саблей. В 1827–1828 гг. А. Чавчавадзе участвовал в русско — иранской, а затем в русско — турецкой войне и вновь проявил себя как бесстрашный воин и талантливый полководец.

После раскрытия заговора 1832 г. А. Чавчавадзе был вновь сослан в Тамбовскую губернию. Возвратившись из ссылки, он делает видную государственную карьеру.

В 30–40‑х годах в доме А. Чавчавадзе собирались выдающиеся грузинские деятели, поэты, ссыльные декабристы (А. И. Одоевский, В. Ф. Раевский, А. Н. Якубович). Есть все основания предполагать, что здесь бывали также Пушкин и Лермонтов. Особенно сблизило Чавчавадзе с представителями русского передового общества родство с Грибоедовым, который был женат на его старшей дочери Нино.

В семье Александра Чавчавадзе зародилась идея нового грузинского театра. Драматический кружок, созданный под его руководством, продолжал традиции классицизма, свойственные грузинскому театру XVIII в. А. Чавчавадзе перевел на грузинский язык ряд драм Вольтера, Расина, Корнеля; переводил он также басни Лафонтена, стихотворения Гюго, Державина, Жуковского, Пушкина.

Как мыслитель А. Чавчавадзе многим обязан французскому Просвещению. Руссоистской идеей естественных прав человека навеян, в частности, его философский трактат «Человек, рассмотренный вблизи» (1804), который, по — видимому, является вольным переводом с французского. О широте исторических познаний Чавчавадзе свидетельствует его «Краткий исторический очерк положения Грузии с 1801 до 1832 г.», в котором поэт смело критикует колониальную политику русского самодержавия.

В основе поэзии А. Чавчавадзе лежит глубокая печаль, вызванная потерей Грузией национальной независимости. Этот мотив прозвучал не только в патриотических стихотворениях, в которых поэт воскрешает далекие образы былого величия своей отчизны и противопоставляет их жестокой действительности, но придает своеобразный оттенок и его интимным переживаниям. Любовная лирика поэта — «стенания его души, стенания, порожденные не безответной любовью, но более глубокими причинами. Причины эти — в судьбе Грузии» (К. Абашидзе). Правда, тоска, вызванная утратой былой славы и свободы отечества, не обратилась в творчестве поэта в начало идейных и общественных исканий широкого значения; А. Чавчавадзе не создал образов, которые своим объективным содержанием смогли бы стать вдохновляющей программой, указывающей новый исторический путь. Однако, по справедливому замечанию Ильи Чавчавадзе, именно в поэзии А. Чавчавадзе берет начало патриотический, гражданственный мотив, ставший впоследствии одним из основных мотивов всей грузинской литературы XIX в.

Идея национального освобождения в творчестве Чавчавадзе тесно связана с социальной проблематикой. Первым в грузинской поэзии прошлого века он выдвигает острые общественные вопросы, осуждая «грабителей, притеснителей, набивавших себе карманы хищничеством» (стихотворение «Горе этому миру…»). Поэт уверен в будущей победе угнетенных и обездоленных, а поработителям предвещает неминуемую гибель.

Поэтическое мышление А. Чавчавадзе (за исключением «Озера Гокча» и нескольких других — в основном поздних — стихотворений) по сути своей традиционно. И хотя в лирике поэта уже чувствуется созревание новых духовных потребностей, но по основным принципам своей поэтики он на протяжении долгого времени остается верным последователем мастеров древнегрузинской поэзии, поэтического мира, созданного в эпоху Руставели и грузинского Возрождения.

А. Чавчавадзе был последним «языческим» поэтом Грузии. Его перу принадлежат стихотворения, проникнутые настроениями гедонизма. «Чувственность» — дар наслаждения земным — ставится поэтом выше всех духовных способностей человека, «явленных с неба». Любовь — самое интенсивное, самое совершенное проявление земного блаженства — у А. Чавчавадзе связана с чувственным наслаждением, и «желанные для взора прелести» любимой женщины являются для поэта неисчерпаемым предметом восхваления.

Однако гедонизм Чавчавадзе пессимистичен, ибо проистекает из сознания беспомощности человека перед грозными силами равнодушной к нему природы. Культ наслаждения для поэта — это единственная возможность спастись от суровой действительности.

Стихотворение «Озеро Гокча» (1841) — определенный этап в творческой эволюции поэта. «Озеро Гокча» пронизано мучительным сознанием несовершенства существующего миропорядка, ощущением трагического противоречия между высокими устремлениями человека и реальными условиями его жизни. Поэтическое обобщение возникает как следствие конкретного эмоционального опыта, что резко отличает это стихотворение от предшествующих ему образцов грузинской классической философской лирики. Особенно наглядно это различие выступает при сравнении с ранними стихами самого А. Чавчавадзе («Времена жизни человеческой», «О, этот мир»), в которых авторская концепция как бы заранее сформулирована и предстает в виде законченных выводов и сентенций.

С точки зрения формы, стихотворение примечательно тем, что поэт порывает здесь как с традиционной «восточной» метафористикой, так и с канонической версификацией и обращается к излюбленному грузинскими романтиками четырнадцатисложному стиху с перекрестными рифмами. Эта новая форма оказалась более подходящей для передачи поэтических ассоциаций, мыслей, переживаний, духовного состояния автора. Как автор «Озера Гокчи» Александр Чавчавадзе — один из колоритнейших представителей грузинского романтизма.

Григол Орбелиани (1804–1883) также принадлежал по происхождению к высшей дворянской знати. 18-летним юношей начал он военную карьеру, особенно отличился в русско — турецкой и русско — иранской войнах (1826–1829). Как участник заговора 1832 г. был арестован и выслан из Грузии. Вернувшись на родину (в 1838 г.), Г. Орбелиани около двадцати лет провел в Дагестане, участвовал в боевых действиях против Шамиля. В 1862 г. получил звание генерал — адъютанта. В последующие годы Орбелиани занимал высокие административные посты на Кавказе, некоторое время исполнял обязанности царского наместника.

В полувековой творческой биографии Орбелиани своеобразно отразился весь исторический путь развития грузинского романтизма — и первые его шаги, и период полного расцвета, и признаки упадка. Именно этим обусловлено своеобразие его поэзии — сосуществование языческого сенсуализма и христианского мистицизма, мухамбази и псалмов, эротических дифирамбов и патриотических элегий.

Творчество поэта, его лирический мир, темы, мотивы, его оригинальная художественная манера сформировались под непосредственным влиянием древнегрузинской словесности. Однако уже в начале своего творческого пути (1827) Г. Орбелиани постепенно преодолевает инерцию грузинской классической поэтики и вскоре определяется как поэт романтической школы.

Правда, и зрелое его творчество отмечено определенной внутренней противоречивостью, но вместе с тем певец земных наслаждений и автор мистических элегий, тонкий лирик и сочный бытописатель тифлисского ремесленного люда, проповедник суетности жизни и глашатай высокого гражданского призвания поэта, Г. Орбелиани в процессе творческой эволюции смог создать свой собственный, лишенный внутреннего эклектизма стиль.

Среди грузинских поэтов XIX в. Г. Орбелиани в «Прощании» (1832) первым выразил романтическую неудовлетворенность словом как несовершенным средством выражения внутреннего мира личности. В этом же стихотворении, в котором уже со всей ясностью ощущается острое желание обновления классической поэтической лексики, любовь отображена в новой, характерной для восприятия романтиков интерпретации как сугубо индивидуальное, неповторимое душевное состояние поэта, выражающее необычайность, неординарность его человеческой природы, его сложного и богатого духовного мира.

Начало глубокого перелома в сознании Григола Орбелиани, своеобразного душевного кризиса, давшего значительный толчок возникновению романтических мотивов и настроений, было связано с драматическими событиями 1832 г. Политические стремления участников заговора ярко выражены в его стихотворении «Исповедь», в основу которого легла глава из поэмы Рылеева «Наливайко». Во время расследования «дела заговора» обращение к запрещенному произведению Рылеева было выдвинуто против Орбелиани как самое тяжкое обвинение.

«Исповедь» Орбелиани, где любовь к Отчизне непосредственно сливается с идеями свободы и проникнута революционным духом, — один из блестящих поэтических документов грузинского национально — освободительного движения, и в то же время стихотворение по существу нового жанра, в революционном пафосе которого берет начало специфическое художественное своеобразие грузинской гражданской лирики XIX в.

События 1832 г. не только обострили поэтические чувства Г. Орбелиани, но и наложили глубокий отпечаток на интимный мир поэта. Проведенные в тюремном заключении дни и высылка с родины навсегда развеяли юношеские иллюзии и придали особый оттенок его поэтическому мироощущению. Стихотворение «Моей сестре Ефимии» (1835) — своеобразная поэтическая исповедь. Мотивы духовного одиночества, «недоверие» к земным красотам и наслаждениям делают это стихотворение одним из самых типичных образцов грузинской романтической поэзии XIX в. Но недовольство объективной реальностью у Г. Орбелиани никогда не переходило в полное от нее отчуждение. Правда, иногда он осмысливает реальную действительность как временную обитель томящегося духа, но как поэт он упивается сладкой, пьянящей, «многоцветной» красотой земной обители.

По сравнению с представителями грузинской классической лирики, Григол Орбелиани изображает окружающий вещественный мир непосредственнее, живее, рельефнее. Хотя природа в стихах поэта — романтика, как правило, облагорожена и возвышена (Г. Орбелиани принадлежит огромная заслуга в обогащении грузинской поэзии романтическим чувством природы), но все — таки она предстает в многокрасочных, богатых образах, сохраняя свой живой аромат и сочные тона. Острое чувство колорита, присущее ему поэтическое восприятие особенно наглядно проявилось в цикле стихов, посвященных старому Тбилиси. Своеобразный мир города со своими оригинальными обычаями и бытом, незатейливым, но искренним артистизмом и удивительной жизнеспособностью стал для поэта как бы «островом спасения».

Тема древней Иверии, тема прошлого, наряду с темой бескорыстного служения Отчизне, в поэзии Г. Орбелиани, как и в творчестве грузинских романтиков вообще, занимает значительнейшее место (поэма «Заздравный тост», 1827–1870, стихотворение «К Ярали», 1832 и др.). Прошлое в его поэтических произведениях осмысливается как «вторая действительность», как неделимая часть настоящего.

Литературное наследие выдающегося грузинского романтика кроме поэтического творчества включает также прозаические дневники («Мое путешествие из Тифлиса в Петербург», 1831 и др.), эскизы, переписку, представлявшую огромный интерес для характеристики общественно — литературных процессов его времени. Григол Орбелиани был первым поэтом, который перевел на родной язык басни Крылова, его перу принадлежат также переводы и подражания из Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Гердера и др.

Лирика Г. Орбелиани сыграла решающую роль в обновлении грузинской поэзии первой половины XIX в. Он сумел не только преодолеть «инерцию» классической грузинский лирики, освободить грузинский стих от многовековой гегемонии формальных законов, но и нащупать новые пути, новые поэтические средства и формы.

Николоз Бараташвили (1817–1845) родился в разорившейся княжеской семье. Окончил Тифлисскую гимназию, служил простым чиновником в Экспедиции суда и расправы. Полгода провел в Нахичевани. Скончался он в Гяндже, где прослужил несколько месяцев помощником начальника уезда. Согласно официальному сообщению, двадцативосьмилетний поэт умер от злокачественной лихорадки.

Духовная драма Бараташвили — это трагедия человека, рожденного для полнокровной, активной жизни и деятельности, но фактически приговоренного к бездействию. Поэзия Бараташвили построена на остром драматизме, нестихающей тревоге, глубокой внутренней мятежности. Идея и материя, мечта и действительность пребывают здесь в безвыходном трагическом противоречии. Субъективный мир художника — в полном несогласии с уродливой реальностью. Объективная действительность — тесная темница, вырваться из которой стремится самоотверженный всадник Мерани. Если в поэме Руставели нашло свое совершенное проявление классическое поэтическое мышление, то лирика Бараташвили — такое же совершенное выражение романтического миропонимания.

Бараташвили был истинным революционером грузинской поэтической формы. Поэт не только окончательно разорвал путы традиционной поэтики, но и сумел создать и утвердить новую, свою собственную совершенную форму. Как художник и мыслитель, Бараташвили дал направление литературному развитию Грузии на протяжении всего XIX в. С его поэтическим наследием тесно связано не только творчество грузинских поэтов — реалистов, но и все дальнейшее развитие грузинской поэзии новейшего времени.

Творческая биография Бараташвили занимает сравнительно небольшой отрезок времени (1833–1845), но на протяжении этого периода поэт проделал значительный путь художественного и идейного развития.

Первым ярким проявлением поэтического гения Бараташвили следует считать стихотворение «Сумерки на Мтацминде» (1833–1836). В настроении «Сумерек» главное — романтическая возвышенность, освобождение от земных тягот, духовное приобщение к вечным тайным силам мира. Несмотря на скрытую неудовлетворенность, настроение всего стиха умиротворенное, проникнутое грустным мотивом неосуществленной, недосягаемой мечты. Здесь нет еще мотива схватки с судьбой, характерного для более позднего его творчества, в частности для «Мерани».

«Раздумья на берегу Куры» (1837) — первое стихотворение Бараташвили ярко выраженного философского характера. Взгляд поэта на человека как на «сына земли» (т. е. на гражданина), на обязанности его четко формулируется в последней строфе: «Но мы сыны земли и мы пришли // На ней трудиться честно до кончины. // И жалок тот, кто в памяти земли // Уже при жизни станет мертвечиной». (Пер. Б. Пастернака.) Но это окончательный вывод «Раздумий». Основной стимул деятельности, «трудов и забот» человека поэт видит в неутолимой духовной жажде, в сильных титанических страстях, в неисчерпаемости желаний человека.

Несовместимость высоких устремлений человека, пробудившегося для новой жизни, с тем реальным положением, на которое он обречен объективными условиями своего времени, является источником конфликта с реальностью, недовольства ею, а также болезненного ощущения «бесприютности» и «духовного сиротства», составляющих лейтмотив ряда стихотворений Бараташвили («Таинственный голос», 1836; «Одинокая душа», 1839 и др.).

Любовь в представлении поэта — не просто миг преходящего земного блаженства, но вечный союз прекрасных душ. Бараташвили, как и Данте в «Новой жизни», — в вечных поисках «потерянной пары». Только с родственной душой, возвышенной и чистой, как и душа поэта, мог соединиться он и испытать истинное, «божественным провидением навеки благословенное» счастье («Я помню, ты стояла в слезах, любовь моя…», 1840; «Что странного, что я пишу стихи!», «Я храм нашел в песках…» 1841; «Мужское отрезвление — не измена…», 1842; «Вытру слезы средь самого пыла», 1843 и др.).

Главное содержание лирики Бараташвили — мир человеческого духа, внутренняя сокровенная жизнь как наиболее совершенное высокое проявление идеи прекрасного.

«Злой дух» (1843) — стихотворение, выражающее трагедию «умом изверившейся личности». Разум, дар трезвого мышления, предстает здесь как злое начало: он похищает душевный мир, отравляет чистые стремления поэта и ничего не дает душе взамен.

Бараташвилиевский Злой дух — образ эпохального содержания. Этот поэтический символ относится к тому ряду бессмертных образов мировой литературы, которым романтики придали особый смысл и значение. Образ изгнанного из рая ангела (также, как трагический образ изгнанного богами — олимпийцами Прометея) европейская литература Нового времени превратила в символ мятежа и возмущения.

Для осмысления Злого духа Бараташвили особенно важна своеобразная романтическая интерпретация, которую этот образ получил в «Каине» Байрона. В отличие от Мефистофеля Гете, байроновский Люцифер считает себя верным союзником людей. Он призывает людей объединиться против «угнетающей силы» и главным оружием в этой титанической борьбе признает «великий, добрый дар ума». Байроновский Люцифер — поэтическое воплощение стремлений просветителей XVIII в., объявивших символом своей веры всемогущество человеческого разума. Характерно, что в мистерии английского поэта злой дух по «красоте и могуществу превосходит херувимов». Но еще важнее, что бессмертию его сопутствует «великая тоска».

Бараташвилиевский Злой дух — также дух печали. Его завораживающая сила разрушает, уничтожает все, что создавало иллюзию покоя, внутренней гармонии. Дать взамен счастье он не в силах, а свобода, которую он сулит своей жертве, остается пустым словом. Та исторически определенная форма человеческого разума, которую романтики, начиная с Байрона, вкладывали в этот символический образ, — рационалистические идеалы предшествующей эпохи, трезвый критицизм, культ строгого логического мышления, в глазах Бараташвили становится тщетным, бесплодным свойством человеческой натуры. И действительно, в тех конкретных условиях, в которых создавалось это стихотворение, просветительский скептицизм, «ум взволнованный и изверившийся» мог осуществлять только отрицающую миссию, окончательно уничтожив всякие романтические идеалы. Нужен был дар иного свойства, иной склад мысли, чтобы избавить человеческий дух от реальных кошмаров действительности, возродить его для борьбы за новые идеалы, для деятельности позитивной.

Николоз Бараташвили часто перекликается с поэтами «мировой скорби». Он все время возвращается к вечным, «проклятым» вопросам истории человечества. Трагическая неустроенность вселенной наполняет душу поэта невыносимой болью. Но первопричина его душевной драмы кроется все — таки в национальной действительности. Поэма «Судьба Грузии» (1839) — своеобразный ключ к объяснению сложного содержания мировоззренческих поисков Бараташвили. В основе сюжета поэмы лежит реальное событие — взятие Тифлиса в 1795 г. иранским Ага — Мухаммед — ханом, что фактически предрешило будущее Восточной Грузии. Но как поэма романтическая «Судьба Грузии» далеко отстоит от принципов историзма. Национальная проблематика «Судьбы Грузии» заметно модернизирована. Поэма написана под непосредственным впечатлением патриотического заговора 1832 г., и вопрос исторической судьбы Грузии в ней поставлен с учетом логических последствий событий 1801 и 1832 гг. Спор царя Ираклия и его советника Соломона Лионидзе о дальнейшей судьбе Грузии по своему содержанию относится к событиям нового XIX в., в сущности здесь речь идет о выборе реально возможного, целесообразного пути для жизни и деятельности нации после поражения заговора 1832 г.

Но концепция «Судьбы Грузии» не исчерпывается этим конкретным аспектом. Национально — историческая проблематика здесь обобщена и предстает в аспекте философском, общечеловеческом; конкретная историческая альтернатива возведена в степень философской дилеммы. Изображенные в поэме конкретные обстоятельства в своей глубине содержат вторые, символические значения.

Образ Ираклия, его взгляды и действия, вся его линия в поэме — символическое отображение трезво осмысленной объективной необходимости. Царь глубоко осознает неизбежность поворота в исторической судьбе своего народа: «Будущее Грузии — в России». Соломон Лионидзе в своих рассуждениях апеллирует главным образом к человеческой природе и, в частности, к национальным чувствам. Свойственное человеку стремление к свободе делает невозможным примирение с чуждыми, неприемлемыми для его природы формами существования.

В поэме Бараташвили две основные темы, два лейтмотива, противопоставлением, пересечением которых передается борьба двух враждебных начал — судьбы и счастья, необходимости и свободы.

Бараташвили писал «Судьбу Грузии» двадцатидвухлетним юношей. Во второй половине 30‑х годов XIX в., когда грузинское дворянство, разочарованное в перспективах национально — освободительной борьбы, радикально изменило политическую ориентацию и свое общественное и классовое призвание увидело в верной службе императору, Бараташвили вызывает из прошлого и с удивительной живостью воссоздает идеальные образы свободолюбивых предков, преклоняясь перед ними. Естественно, что субъективное сочувствие юного поэта было на стороне носителей романтического идеала свободы. Но в «Судьбе Грузии» поражает не это стремление к идеалу и не высокий талант воплощения его. Удивительна та философская глубина, необычайная зрелость мысли и чувства, которую обнаруживает поэт в решении сложнейших проблем эпохи. Бараташвили — поэту — романтику — присуще глубокое чувство реальности. Он показывает, что в конце концов объективно побеждает решение Ираклия.

Но авторский приговор еще лишен определенности (именно этим объясняются разноречивые суждения по поводу концепции поэмы). Борьба двух враждебных начал, двух противоположных сил природы, двух непримиримых точек зрения на жизнь здесь осмыслена как извечное противоречие человеческой истории. Бараташвили еще не указывает на реальный выход, еще окончательно не формулирует ответ на тот вопрос, который был поставлен перед ним грузинской действительностью 30–40‑х годов XIX в. Вопрос, поставленный в «Судьбе Грузии», как и основная философская альтернатива всего творчества поэта, находит разрешение лишь в «Мерани» — шедевре философской лирики Бараташвили. Здесь проблема будущего родины ставится в один ряд с универсальными проблемами и именно потому приобретает ценность и значимость общечеловеческую.

Главная идея «Мерани» — бескомпромиссная борьба творческого духа и свободной воли с силами слепой необходимости как оправдание и истинный смысл истории человечества, своим обобщенным содержанием дает ответ и на вопрос, поставленный поэтом в «Судьбе Грузии». В «Мерани», где борьба и действие предстают как жажда беспредельной духовной активности, выявилась подлинная вера поэта. «Мерани» — это мечта об истинной деятельности, бесстрашный вызов судьбе, универсальный бунт титанической личности, непримиримой к убожеству и нелепости существующего миропорядка. Это — бессмертный порыв, окрыленный верой в грядущую победу раскрепощенного человеческого духа.

Оптимистическое понимание в «Мерани» определяется не надеждой на осуществление идеала. Его движущей силой является сознание того, что человек призван к самоотверженной, героической борьбе во имя достижения этой цели.

Всадник Мерани обречен на поражение, идеал его недосягаем, но: «Пусть я умру, порыв не пропадет, // Ты протоптал свой след, мой конь крылатый, // И легче будет моему собрату // Пройти за мной когда — нибудь вперед» (пер. Б. Пастернака). Этот трагический оптимизм «Мерани» — одно из наиболее ярких проявлений «романтического духа» — активного, жизнеутверждающего, полного революционных устремлений.

Вера в победу и торжество «грядущего собрата», вера в обновление, вечное стремление вперед, к светлому будущему человечества, — такова декларация гуманизма, любви к ближнему, прорицателем и проповедником которой явился автор «Мерани».

В «Мерани», в отличие от «Злого духа», деятельность рассудка, интеллекта приобретает иное качество. Это уже не «изверившийся ум», а всемогущий разум, вдохновленный на героический подвиг, на сознательное самопожертвование, вооруженный надеждой, очищенный от пассивного скептицизма. Все духовные силы поэта направлены на полную мобилизацию воли, схватившейся с роком «обреченной души». Гениальность автора «Мерани» проявилась именно в том, что он из глубины своего времени сумел разглядеть будущую победу и торжество человека. Он сумел объединить веру и разум и в их самоотверженной борьбе со слепой необходимостью увидеть высочайший смысл и оправдание человеческого существования.

В мировой литературе у всякого великого произведения найдется множество родственных ему по духу и даже форме. «Мерани», как это неоднократно отмечалось в грузинском литературоведении, определенно перекликается с «Фарисом» А. Мицкевича, являющимся в свою очередь отражением мотивов восточной поэзии; с пушкинским «Погасло дневное светило…», родившимся как вольный перевод отрывка из «Чайльд — Гарольда» Байрона; с «Парусом» Лермонтова. Вспоминается и тот известный эпизод из поэмы Байрона «Мазепа», где обезумевший дикий конь с привязанным к его спине Мазепой несется, как ураган, по безграничной степи, преодолевает все препятствия и в конце падает замертво от усталости. Все эти совпадения — встречи духовных тенденций века.

«Мерани» — вершинное произведение как в философско — этическом развитии, так и в художественной эволюции грузинского романтизма. Это одно из блестящих проявлений поэтического гения грузинского народа и поэтому обладает силой непреходящего художественного воздействия.

Так же, как пророческие образы, созданные Байроном и Гюго, на протяжении всего XIX в. вдохновляли революционных представителей четвертого сословия, вставших на баррикады, так же, как лермонтовский «Парус» превратился в символ непримиримой борьбы с самодержавием, — в идейном содержании «Мерани», в героическом порыве его черпали вдохновение славные поколения грузинских революционеров, лучшие сыны Грузии, сложившие головы за высокие гуманистические идеалы.

Как негасимое сияние духа человеческого «Мерани» живет по сей день и непосредственной силой своего воздействия подтверждает бессмертие его титанических порывов, бессмертие высоких идеалов романтизма.

Вслед за Александром Чавчавадзе, Григолом Орбелиани и Николозом Бараташвили, поэтическое творчество которых является величайшим достоянием грузинского романтизма, к этому течению примкнули также Соломон Размадзе (1797–1860), Александр Орбелиани (1802–1869), Вахтанг Орбелиани (1812–1890), Георгий Эристави (в ранний период творчества, 1813–1864), Давид Мачабели (1814–1873), Михаил Туманишвили (1818–1876), Григол Рчеулишвили (1820–1877) и др.

Самое видное место среди них занимает Вахтанг Орбелиани — поэт, являющийся наиболее ярким и типичным представителем грузинской романтической школы позднего периода.

В. Орбелиани, внук предпоследнего грузинского царя Ираклия II, воспитывался в атмосфере, насыщенной общественно — политическими и культурно — литературными интересами времени. Двадцатилетним юношей он принял активнейшее участие в антимонархическом заговоре 1832 г., за что был приговорен к смертной казни («к четвертованию»), впоследствии замененной ссылкой в Калугу. Отбыв наказание и вернувшись на родину, В. Орбелиани поступил на военную службу и благодаря таланту военачальника сделал блестящую карьеру. В 1855 г. В. Орбелиани назначают командиром грузинского гренадерского полка, в 1860 г. он получил чин генерал — майора. В 1858–1863 гг. занимал ряд административных должностей на Северном Кавказе, был правителем Кубанской области, затем Терской области. В 1881 г. В. Орбелиани вышел в отставку.

Поэту трудно было свыкнуться с мыслью, что государственная самостоятельность Грузии принадлежала лишь истории. Поэзия В. Орбелиани полна безысходной тоски и печали по утраченной Родиной независимости («Старый Дманиси», 1866; «Есть место», 1879; «Два здания», 1881; «Лампада среди руин», 1885 и др.).

В стихах В. Орбелиани объективная действительность затмевается образами исторического прошлого. Лишь древние руины, памятники былой славы будоражат воображение поэта. Мир, созданный по образу и подобию минувших идеальных времен, мир воспоминаний и мифов близок и дорог его гораздо больше, чем мир реальный.

В своем неприятии действительности поэт доходит до крайности. Правда, иногда в его сознании мелькают искры надежды (в этом отношении внимания заслуживает весьма популярное в свое время стихотворение «Надежда», 1859, которое Илья Чавчавадзе считал «блистательнейшей жемчужиной» грузинской поэзии), но в основном для В. Орбелиани характерен глубокий исторический скептицизм.

Негативный дух его поэзии особенно четко вырисовывается на фоне нового, прогрессивного общественного и литературного движения второй половины XIX в., возглавляемого грузинскими шестидесятниками, и красноречиво свидетельствует о том, что грузинский романтизм как творческий метод уже утратил свою жизнеспособность.

В заключение следует отметить, что прогрессивная политическая ориентация грузинского народа на Россию, его сближение с русским народом и приобщение к русско — европейской культуре и литературе способствовали освобождению грузинской литературы от восточных влияний и ускорили процесс ее европеизации.

Новая грузинская литература, продолжая и развивая лучшие национально — художественные традиции и сохраняя свою самобытность и неповторимое своеобразие, в первой половине XIX в. окончательно примыкает к общеевропейскому литературному региону, внося свой вклад в развитие художественного мышления эпохи.

На протяжении довольно длительного отрезка времени (особенно в 20‑е и 30‑е годы XIX в.) классицистское и романтическое течения одновременно существуют в грузинской литературе. В это же время проявляются также тенденции сентиментализма. Однако классицизм и сентиментализм не дали полноценных всходов. Они постепенно (хотя довольно медленно и неохотно) уступили свои позиции романтизму, который приобрел значимость важнейшего литературного течения Грузии первой половины XIX в.

Грузинский романтизм, возникновение и становление которого органически связано с новыми условиями жизни грузинского народа, с новыми духовными потребностями эпохи, оставил неизгладимый след в развитии грузинской художественной культуры, обогатив ее произведениями мирового масштаба и значения.

Глава 2. Азербайджанская литература

А. М. Ахмедов, К. Д. Мамедов

В первой половине XIX в. азербайджанская литература вступает в новый этап своего развития. Этому благоприятствуют существенные исторические сдвиги, происшедшие в жизни Северного Азербайджана в результате его присоединения к России. Благодаря этому была ликвидирована феодальная раздробленность, положен конец вековым ханским междоусобицам и иноземным нашествиям, создавались условия, необходимые для социально — экономической и политической стабильности. Азербайджанская культура и литература, уходящие своими корнями в глубь веков, начинают испытывать благотворное воздействие прогрессивной русской и западноевропейской культуры и литературы.

В 30–40‑х годах в ряде городов Азербайджана возникают очаги светского образования и воспитания, открываются уездные училища, новые библиотеки. Издаются учебные пособия и хрестоматии по литературе и языку. Совместная деятельность на научно — педагогическом поприще сближает русскую, азербайджанскую, грузинскую, армянскую интеллигенцию, расширяет круг духовных и научных интересов, укрепляет культурные и литературные связи между народами Закавказья и России. Азербайджанцы испытывают острую потребность в познании истории родной страны, стимулировавшуюся не в последнюю очередь влиянием трудов русских и европейских ученых о Кавказе. На основе первоисточников, живых свидетельств, памятников материальной культуры составляется история Азербайджана, отдельных его ханств. Такие сочинения писали А. — К. Бакиханов (1794–1846), Мирза Адигезалбек (ум. в 1848), Мирза Джамал (1773–1853), Керим — ага (ум. в 1858) и другие высокообразованные люди своего времени.

Большую роль в подготовке и росте азербайджанской интеллигенции сыграли Петербургский и Казанский университеты. В востоковедческих центрах России вырос и стяжал славу крупного ученого Мирза Джафар Топчибашев (1784–1869).

Более пятидесяти лет он преподавал персидский и турецкий языки в столичных учебных заведениях, писал стихи, занимался переводами. В оде «Победная песнь» воспел мужество и героизм, проявленные русским народом в Отечественной войне 1812 г.; перевел с русского на персидский язык «Крымские сонеты» Мицкевича и написал предисловие к московскому изданию этих сонетов в 1827 году. Это предисловие своим восточным духом и оригинальностью привлекло внимание Пушкина. Топчибашев активно сотрудничал в журнале «Телескоп». В статьях его затрагивались проблемы восточной литературы и истории, а также вопросы развития ориенталистики в России.

В 1835 году Топчибашев издал в Санкт — Петербурге книгу, где были собраны его стихотворения на азербайджанском и персидском языках с поэтическим переводом на русский язык. Белинский тепло отзывался об этих стихотворениях. Топчибашев был и одним из пионеров изучения восточной археологии и нумизматики в России; поддерживал дружеские связи со многими деятелями культуры и науки. Среди его учеников по Петербургскому университету был Грибоедов.

Большой вклад внес в науку азербайджанский ученый, «патриарх русского востоковедения» (И. Н. Березин) мирза А. К. Казем — бек (1802–1870). Творческая деятельность Казем — бека протекала в стенах Казанского (1826–1849) и Петербургского (1849–1870) университетов. Он был основоположником Казанской школы русской ориенталистики, являлся организатором и первым деканом восточного факультета Петербургского университета. Казем — бек работал в тесном сотрудничестве с Российской Академией наук, членом — корреспондентом которой являлся с 1835 года. Круг его научных интересов был необычайно широк: лингвистика, литературоведение, история, религия, культура, правоведение, этнография, этимология, география. Казем — бек впервые в истории русских университетов создал курс иранской филологии, он оставил ценные труды по арабской, турецкой и азербайджанской литературам, написал первую в России научную грамматику тюркских языков. Ученый подготовил сокращенный перевод на русский язык «Шах — наме» Фирдоуси, перевел поэму «Гулистан» и отдельные стихотворения Саади. Такие его научные труды, как «О появлении и успехах восточной словесности в Европе и упадке ее в Азии», «Иранский эпос», «Персидская литература», «Эпические сказания древних персов, чем начинается новоперсидская литература», «Мифология персов по Фирдоуси» и др., легли в основу отечественной иранистики. Казем — бек глубоко интересовался историей, культурой и языком русского народа, ратовал за признание и утверждение цивилизаторской роли передовой России по отношению к восточным народам, верил, что «…могучая Россия скоро может соперничать с просвещенными соседними ей державами». Казем — бек пропагандировал восточную литературу в России и одновременно призывал мусульманские народы тогдашней России, в том числе своих соотечественников — азербайджанцев, к приобщению к передовой русской культуре. Он хорошо знал Пушкина, Жуковского, Лобачевского, Толстого, Чернышевского и многих других видных представителей русской литературы, культуры и науки.

В начале 30‑х годов завершает описание своих путешествий по Ближнему и Среднему Востоку, Индии, Аравии, Северной Африке выдающийся ученый — географ Зайн — ал — абидин Ширвани (1780–1838). Его сочинения «Рияз ас-Сияхат» («Цветник странствований») и «Бустан ас-Сияхат» («Сад странствований») выгодно отличались от полулегендарных описаний средневековых географов большой фактической точностью и меткостью наблюдений.

Крупным завоеванием новой историко — географической и космографической литературы Азербайджана явились произведения А. — К. Бакиханова «Кашф ал-Гараб» («Открытие диковин»), «Асрар ал-Малакут» («Тайны царства небесного»), «Всеобщая география», из которых первая посвящена истории открытия Америки, вторая — защите представлений о гелиоцентрической системе мира, объяснению строения и физической природы тел солнечной системы, третья — описанию физической, политической, экономической карты мира.

Широтой замысла, богатством фактического материала, непредубежденным отношением к мусульманским народам отличается от сочинений средневековых восточных историков и «Гюлистане — Ирем» (1841, в русском переводе «История восточной части Кавказа») Бакиханова.

Сравнительно медленно обновляется в первой половине XIX в. философская мысль, опиравшаяся на систему средневековых философских концепций мусульманского Востока. Однако новые социальные и духовные потребности развития страны выдвигают перед азербайджанскими мыслителями задачи, связанные с проблемами светской системы воспитания и образования, преодоления средневековой схоластики и с идеями Просвещения. Ответом на злобу дня явились философско — этические сочинения Бакиханова «Тахзиб — ал — Ахлак» («Исправление нравов»), «Китаб — е–Насаих» («Книга наставлений»), «Айн ал-Мизан» («Сущность весов»), в которых нравственное сознание и логическая способность суждения рассматриваются как продукт воспитания и образования.

Прочные творческие связи устанавливаются между передовыми людьми России и Азербайджана также в области литературы и искусства. Грибоедов, Кюхельбекер, Бестужев — Марлинский, Пушкин, Лермонтов, Полонский и др., побывавшие в те годы в Закавказье, проявляли глубокий интерес к азербайджанской действительности, к фольклору и классической литературе азербайджанского народа, способствовали выходу азербайджанской литературы на русско — европейскую орбиту.

С начала 1829 г. стало выходить раз в неделю на персидском языке, а с 1832 г. на азербайджанском языке приложение к первой русской официальной газете на Кавказе «Тифлисские ведомости». С начала января 1845 г. стала выходить также на азербайджанском языке другая официальная русская газета «Закавказский вестник».

Прогрессивные общественные перемены способствовали и демократизации литературы. Появляются сатирические стихотворения, поэмы, рассказы, письма, в которых критикуются феодально — патриархальные нравы и обычаи, бичуются отсталость и невежество, популяризируются идеи просвещения и социального прогресса.

Процессы сближения с реальной жизнью, углубления социального содержания сказались и на творчестве поэтов, писавших свои стихи в традициях народной ашугской поэзии. Касум — бек Закир, Баба — бек Шакир, Мухаммед — бек Ашуг, Андалиб Гараджадаги, Кязим ага Салик, Мустафа ага Ариф, Абдурахман ага Шаир и др. широко использовали жанры и формы устной народной поэзии, такие, как гошма, баяты, герайлы, мушаира. Глубокое постижение классической поэзии, в особенности лирики Физули и Вагифа, богатств фольклора помогало этим поэтам найти точные и простые средства для выражения чувств и мыслей, навеянных новыми тенденциями в жизни. Привлекательными чертами лирики таких поэтов являются оптимизм, внимание к человеку труда, любовь к природе, патриотизм. Для их поэзии характерны живой разговорный язык, интерес к приметам и обычаям народного быта.

В первой половине XIX века получает широкое развитие творчество представителей устной народной поэзии — ашугов. Среди талантливых народных певцов выделялись Ашуг Алы (1817–1907), Ашуг Муса (1755–1840), Ашуг Алескер (1821–1926). Творчество их помогало широким массам противостоять реакционным религиозно — мистическим взглядам, познавать и ценить реальную жизнь, красоту природы. Народные ашуги создавали сатирические произведения, в которых критиковались социальные пороки современной им действительности, а также произведения морализаторского плана; сочиняя новые любовные дастаны, работали и над старыми сюжетами, совершенствуя и обновляя их в духе своего времени. Гуманизм и народность, глубокое уважение к человеку составляли основную черту поэзии как ашугов, так и писавших в том же ключе поэтов.

Наряду с художественными новациями реалистической (европейской) ориентации, большим влиянием в азербайджанской литературной среде первой половины XIX в. продолжала пользоваться и классическая литература народов Ближнего Востока. Среди поэтов, развивавших традиции этой литературы в новых условиях, самой значительной фигурой был Аббас — Кули — ага Бакиханов.

Бакиханов (литературный псевдоним Гудси) родился в семье бакинских ханов. Обучался в Баку и Кубе богословию, персидскому и арабскому языкам и литературе. Затем, уже работая в Тифлисе переводчиком с восточных языков, он основательно изучает русский язык. Живое общение с поэтами, писателями, учеными России и Европы способствуют росту и обогащению его творческой мысли. Осенью 1833 г. он предпринимает поездку в Варшаву и Петербург. Эту поездку Бакиханов по праву считал путешествием, давшим ему возможность ближе «ознакомиться с европейской образованностью». «Я видел много вещей, любопытных для сердца и ума, и старался извлечь из них пользу», — писал он в историографическом сочинении «Гюлистан — Ирем». С начала 1835 г. Бакиханов поселяется в родовой деревне Амсар Кубинской провинции, где и создает большинство своих замечательных произведений.

Личностью и творчеством Бакиханова интересовались многие русские, польские, немецкие, французские поэты, писатели, путешествовавшие по Кавказу, — Пушкин, Грибоедов, Кюхельбекер, Бестужев — Марлинский, художники В. И. Мошков и Г. Г. Гагарин, немецкий поэт Ф. Боденштедт, польский поэт Тадеуш Лада — Заблоцкий, И. Н. Березин, К. Кох и другие.

Бакиханов оставил богатое литературное, научное и философское наследие. Хронологически первым его поэтическим произведением является написанная на азербайджанском языке поэма «Рияз ал Гудс» («Святые цветники»), которая была создана под влиянием религиозно — мистической поэзии. К раннему периоду творчества относится и единственное новеллистическое произведение автора — рассказ «Китаб-е Аскерие» («Книга об Аскере»), повествующее о взаимной любви юноши и девушки, преследуемых фанатичной средой.

Литературная деятельность Бакиханова особенно развернулась с начала 20‑х годов в Тифлисе. Свои первые тифлисские впечатления он выразил в стихах «Тифлис», «Среди грузин», представляющих собой реалистические зарисовки грузинского городского быта. Результатом знакомства Бакиханова с русской литературой явился его вольный перевод басни Крылова «Осел и Соловей». Критическое отношение Бакиханова к отсталой мусульманской среде обнаружилось в социальной сатире «Обращение к жителям Тавриза» (1826).

Важное место в поэтическом наследии Бакиханова заняла дидактическая поэма «Мишкат аль — анвар» («Ниша светочей», 1829). Поэма состоит из нескольких частей, сюжетно между собой не связанных. Одна часть соединяется с другой при помощи поясняющего рассказа, который служит своего рода иллюстрацией идеи. Сюжеты этих рассказов почерпнуты главным образом из устного народного творчества и житейского опыта самого автора. В поэму включено множество нравоучений и наставлений, цитаты из Корана и хадисов пророка, апокрифические легенды. Действие в поэме развивается как бы вне определенного времени и пространства. Бакиханов живо и точно выписывает различные бытовые детали и ситуации, что делает эти рассказы и весьма занимательными. Автор поэмы «Ниша светочей» испытал на себе сильное влияние суфийских идей и представлений. Во вступлении к поэме он заявляет, что собирается писать о «тайнах» божества, о «нише его светочей», которой является человеческое сердце. Затем, по примеру суфийских поэтов, он «изъявляет» свое душевное состояние, отягощенное переживаниями, вызванными разлукой с родиной и с близкими, воспевает платоническую любовь. В духе суфийских доктрин поэт превозносит такие добродетели, как воздержанность, терпение, отказ от славы, богатства, власти и мирских наслаждений. Он развивает мысль о том, что человек, опьяненный мирскими благами, не сознает своего состояния подобно тому, как сумасшедший не может осознать, что он лишен ума. Только любовь (понимаемая мистически) может освободить человека от забот, горя и печали бренного мира, только она утолит его ненасытную жажду, погрузит в состояние равновесия между бытием и небытием, жизнью и смертью.

Значительную часть поэтического наследия Бакиханова составляют газели, написанные под влиянием классиков восточной литературы, в частности Физули — крупнейшего мастера этого жанра. Главные их мотивы — беззаветная преданность возлюбленной, жажда свидания с ней, воспевание ее красоты.

Бакиханов оставил также много кыта́, рубаи, мураббе и мухаммасов на азербайджанском, персидском и арабском языках, в которых отразилась сложная и многогранная гамма его идей и чувств. В них мы находим и этико — философские раздумья автора, и его сетования на свое время, на невзгоды и превратности судьбы, и призывы в духе Хайяма к наслаждению жизнью, и гимны природе — гармоническому чередованию времен года, как бы противостоящему душевной неустроенности человека.

Бакиханову принадлежат поэмы «Вознесение мечты» и «Европейское общество», написанные им в Варшаве, ряд стихотворных рассказов наставительно — дидактического характера в духе нравоучительной лирики Саади. В них осуждается деспотизм, венценосцы призываются к справедливости, благоразумию, доброму отношению к подданным. В этих рассказах властелины, как правило, невежды и самодуры, а люди из народа умны, смелы и зачастую ставят в тупик власть имущих находчивостью и сметливостью. Рассказы и басни Бакиханова завершаются морально — философскими сентенциями.

Художественное творчество Бакиханова не было однородным. Произведения, написанные в традициях средневековой восточной литературы, отягощены условными образами, апокрифическими легендами, суфийскими поэтическими символами; произведения, сюжеты которых взяты из современной жизни и действительности, проникнуты просветительскими идеями.

Бакиханов был последним писателем Средневековья и в то же время первым писателем Нового времени. Этим определяется его особое место в истории азербайджанской литературы.

Бакиханову принадлежат большие заслуги и перед литературно — общественной мыслью. Он первым предпринял попытку изложить историю литературы и науки в Азербайджане с XII по XIX в. В своих исследованиях по истории материальной и духовной культуры народов восточного Закавказья Бакиханов сообщает ценные сведения о жизни и деятельности поэтов, ученых, теологов древнего и среднекового Ширвана и Дагестана.

Одним из выдающихся поэтов — гуманистов, успешно продолживших в Новое время традиции классической азербайджанской и восточной поэзии, особенно Омара Хайяма, Хафиза, Физули, был Мирза Шафи Вазех (1792–1852).

Мирза Шафи Садых оглы (Вазех — литературный псевдоним) родился в Гяндже (ныне Кировабад) в семье каменщика, образование получил в Гянджинском медресе, где изучил персидский и арабский языки и литературу. Уже в молодые годы он стал известен как замечательный педагог и каллиграф. Антиклерикальные и антифеодальные стихи принесли ему славу вольнодумца.

В Тифлисе он работал преподавателем азербайджанского и персидского языков сперва в уездном училище, затем в гимназии. Среди активных членов литературного меджлиса (кружка) «Дивани — хикмет», основанного им в 1844 г., были Бакиханов, Абовян, Ахундов, в также преподававший в то время французский язык в Тифлисской гимназии немецкий поэт — переводчик Фридрих Боденштедт. Последний опубликовал в Германии в переводе на немецкий язык диван поэта под названием «Песни Мирза Шафи» (1851). Вскоре эти песни были переведены с немецкого на русский, английский, французский, польский, итальянский, чешский и другие языки и имели большой успех.

Вазех противопоставлял настоящих поэтов, служащих народу, тем, кто перепевает избитые абстрактные темы, кто пишет стихи, от которых «веет мечетью». Тематика стихотворений Вазеха разнообразна, но лейтмотивом его творчества является обличение лживости и лицемерия духовенства, социальных пороков, самодурства, трусости и тирании властителей и их приспешников. Он не только издевается над ними, но и грустит, потому что наивный народ верит в «посланцев бога». Вазех считал, что долг поэта — вскрывать общественные язвы и пороки. В критике деспотизма он предвосхитил многих своих современников. В этом отношении характерны такие его сатирико — дидактические стихотворные рассказы, как «Шах издал однажды манифест», «Шах Аббас», «Тимур», «Дервиш». Выражая свое негативное отношение к феодально — клерикальной реакции, Вазех прибегает к литературным мистификациям и иносказаниям.

Поэт был убежден, что человек создан для счастья. Страдания должны уступить место радости, ненависть — любви: «Я через правду к песням приобщился, // Я через песню истину нашел…» (перевод Н. Гребнева).

Если, считает Вазех, народ осознает причины зла, поймет, в чем его несчастье, он сможет добиться благоденствия. Только в просвещении спасение народа от религиозного рабства. Поэт утверждает, что мир, в котором обитает человек, — единственно реальный. Потусторонний же мир, ад, рай — выдумки религии.

Лирика Вазеха продолжала и развивала в анакреонтическом духе традиции классической азербайджанской и восточной поэзии. Восхищение прекрасным в жизни поэт связывает с трудом, с борьбой: «Прекрасное нам даром не дают, // Во всякой красоте борьба и труд». Человек должен прожить содержательную, достойную жизнь — это основная мысль стихотворений «Сусани», «В ожидании письма», «Скинь чадру», «Зулейха» и других.

Дальнейшее развитие просветительских идей и мотивов связано с творчеством автора первого азербайджанского рассказа в новом стиле Исмаил — бека Куткашенского (1806–1869). Родился он в семье правителя Куткашенской области, получил хорошее образование и, прослужив 35 лет в русской армии, вышел в отставку в чине генерал — майора. В связи с военной службой некоторое время он жил в Варшаве, где в 1835 г. напечатал на французском языке рассказ «Рашид — бек и Саадет — ханум». Рассказ рисует романтическую картину жизни и быта азербайджанского общества начала XIX века, его обычаев и традиций, семейных отношений. Здесь критикуется патриархальный уклад, слышится протест против бесправного положения азербайджанской женщины. Герой рассказа, молодой дворянин Рашид — бек, помогает бедным, заботится о крестьянах.

Во время путешествия по странам Ближнего Востока И. Куткашенский написал «Путевые записки», которые содержат много ценных географических и археографических сведений об этих странах и представляют большую ценность для изучения азербайджанского прозаического языка.

В первой половине XIX в. в азербайджанской литературе утверждается жанр социальной сатиры. Большая роль в его развитии принадлежала поэтам К. Закиру (1794–1857), Б. Шакиру (1769–1844), Б. М. Надиму (1785–1880). Круг их сатирических объектов был достаточно широк. Наряду с критикой царских чиновников и правителей, беков и помещиков, духовенства они высмеивали невежественных знахарей, алчных сельских старост. Выявляя достойные обличения факты, эти поэты создавали картину современной им эпохи, готовили почву для расцвета реалистической сатиры в национальной литературе в последующие годы.

В формировании и развитии сатирического течения в реалистической национальной литературе большая роль принадлежит Касум — беку Закиру. Поэт происходил из знатной семьи, образование получил в духовной школе, ряд лет служил в русской армии. Лирика Закира, близкая поэзии народных певцов — ашугов, его сатирические послания, хаджвы, басни, сказки, отличающиеся смелостью и остротой критики в адрес власть имущих, снискали поэту любовь и уважение народа и передовой интеллигенции, вызывали злобу местных беков, царских чиновников.

Сатирическим произведениям поэта объективно присущ демократический дух, непримиримость ко всем проявлениям социальной несправедливости. Смех Закира — горький смех, смех сквозь слезы. Печаль и скорбь народа были его печалью и скорбью. Они приобрели особую остроту в годы, когда он подвергался преследованиям, когда личный опыт, личные переживания давали ему богатый материал для обобщений. Его сатира ценна тем, что, будучи конкретной, направленной в адрес определенных исторических лиц, она носила и глубоко обобщенный характер («Отповедь Гусейн — беку», «Диванбеки»).

Постоянным объектом сатирических стихов Закира было духовенство («Шушинские муллы», «Положение в волости», «Посмотри»). Подмечая в жизни все достойное осмеяния и общественного осуждения, поэт создал целую галерею сатирических типов. В его произведениях соединялись гнев, ирония и вместе с тем глубокое сочувствие к униженным и оскорбленным, горячая любовь к обездоленному народу. В этом смысле большой интерес представляют стихотворные письма Закира к Ахундову, «Эпиграммы на знахарей», памфлет «О шушинском кази», стихотворные рассказы и басни, продолжавшие обличительные традиции азербайджанской классики. В таких стихотворных рассказах, как «Старик и молодая жена», «Последняя жена» и другие, Закир показывает бесчеловечность феодальной морали, поднимает голос в защиту женщин, протестует против браков по расчету.

Вместе с тем следует заметить, что Закир верил и в возможность воскрешения «благородных» традиций класса, к которому сам принадлежал. Поэтому он часто обращался к прошлому, стараясь найти в ней «правду и справедливость» («Развалины Барды», «Осуждение времени» и др.). В этом — противоречивость его творческой позиции.

Замечательный художник слова, Закир внес немалую лепту в совершенствование литературного языка. Реалистическое творчество его свидетельствовало об идейном и социально — мировоззренческом росте литературы первой половины XIX столетия.

К наследию Закира не раз обращались Ахундов и другие представители демократической литературы. Основные традиции его творчества были продолжены и такими поэтами — реалистами второй половины XIX — начала XX века, как Сеид Азим Ширвани, М. А. Сабир.

Глава 3. Армянская литература

С. Н. Саринян

В последней четверти XVIII в. усиливается политическое влияние России в Закавказье. Видные деятели Армении усматривали в исторической миссии России надежду на освобождение своей родины. Начинается период обновления национально — патриотического сознания и культуры. Были основаны типографии в Эчмиадзине (1771), Мадрасе (1772), Триесте (1775), Петербурге (1780), Новой Нахичевани (1789), Калькутте (1796), Астрахани (1796), где печатались исторические, философские, религиозно — этические книги, издавались памятники древней армянской письменности. Выходят в свет исследования, посвященные армянскому языку, истории, этнографии. В этом отношении представляет исключительную ценность труд Микаэла Чамчяна — трехтомная «История Армении», с древнейших времен до XVIII в. (1784–1786).

Оживлению литературно — культурного движения способствовало создание периодической печати. В 1794 г. в Мадрасе увидело свет первое армянское периодическое издание — журнал «Аздарар» («Вестник»), за которым последовали газеты и журналы, издававшиеся в Венеции, Калькутте, городах России. В периодической печати освещались происходившие в мире события, затрагивались вопросы национального просвещения, публиковались оригинальные и переводные художественные произведения.

Высшим достижением общественно — просветительского движения той поры было создание политической публицистики в индийской армянской колонии. В произведениях «Западня честолюбия» (1773) Шаамира Шаамиряна, «Новая книга, названная увещеваньем» (1772) Мовсеса Баграмяна критикуются феодальные порядки, выдвигаются идеи свободы слова, совести, личности, необходимости конституции, республики.

Новые веяния в общественной мысли находят определенное отражение и в художественной литературе. Уже в конце XVIII в. ведущее место занимает классицизм, который ознаменовал новую ступень художественного развития в армянской литературе. Как литературное направление он был отзвуком европейского классицизма, но глубоко национальным по своему содержанию. Если европейский классицизм опирался на историко — мифологические источники античной Греции и римской цивилизации, то армянский классицизм обращался к литературным памятникам армянской древности. Теоретики классицизма сформулировали основы научной системы художественного мышления и обосновали восприятие эстетических категорий. В трудах «Ораторское искусство» (1775) Степаноса Агонца, «Кое — что о трагедии» (1834) Саргиса Тиграняна (предисловие к переводу «Гофолии» Расина), «Пособие по поэтике» (1839) Эдуарда Гюрмюзяна и других на основе эстетики Аристотеля, Горация и Буало исследовались проблемы литературной формы и содержания. Эпоха классицизма создала свою школу переводческого искусства, обогатив армянскую культуру переводами произведений Гомера, Софокла, Еврипида, Вергилия, Горация, Мильтона, Тассо, Корнеля, Расина, Вольтера, Альфьери и других классиков мировой литературы.

Армянские классицисты оставили богатое литературное наследие, в особенности в поэзии, драме, эпопее. Поэзия классицизма представлена в трехтомном сборнике «Песни монахов — мхитаристов» (Венеция, 1852–1854) и в книге «Музы Арарата» (М., 1829). Живописные картины природы, религиозно — этические и историко — патриотические оды — такова основная тематика классицистских произведений.

Армянская классицистская драма преимущественно обращалась к исторической трагедии. Исходя из принципов поэтики древнегреческой трагедии и драмы европейского классицизма, армянские авторы, однако, отказывались от изображения любовных страстей и семейных сцен, предпочитая историко — патриотические сюжеты. Героем классицистской драмы выступает личность, наделенная чувством долга перед родиной. Этот герой ненавидит тиранию и клятвопреступление и готов пожертвовать собой во имя высшей идеи — патриотизма. Этой идеей пронизаны исторические трагедии Мануэла Джахджахяна (1770–1835), Егиа Товмачяна (1777–1848), Петроса Минасяна (1799–1867). Последний занимался и вопросами теории театра, считал классическими образцами драмы «Гофолия» Расина и «Смерть Цезаря» Вольтера. Любовью к родине, прославлением гражданских добродетелей проникнуты пьесы П. Минасяна «Хосров Великий», «Смбат Первый», «Аршак II» и др.

Выдающимися авторами классической эпопеи были Ован Ванандеци (1772–1841), Габриэл Патканян (1802–1889), Арсен Багратуни (1790–1866). Поэмы Ована Ванандеци «Золотой век Армении» и «Встреча Гайка, Арама и Ара» — по существу, стихотворные переложения «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци и Агатангехоса. Ванандеци, оплакивая настоящее, обращается к народу с призывом следовать примеру предков и восстановить славу и могущество родины. Лучшим образцом патриотической поэзии Ванандеци является ода «К Армении», которая в обработке композитора Комитаса стала одной из лучших армянских патриотических песен. Вершина армянского классицизма — эпическая поэма Арсена Багратуни «Гайк — богатырь». Первый вариант, написанный в 30‑х годах, был утрачен, впоследствии автор восстановил его и издал в 1858. Багратуни родился в Константинополе, воспитывался в конгрегации мхитаристов Венеции, где до конца своей жизни занимался педагогической, литературной и научной деятельностью. Ему принадлежат исследования по философии, филологии и языкознанию.

В поэме «Гайк — богатырь» пересказывается по «Истории Армении» М. Хоренаци легенда периода этнического образования армянского народа. Бэл из рода Титанов и Гайк из рода Торгома постоянно враждовали друг с другом; деспот Бэл хотел покорить Гайка, но тот, не желая подчиняться ему, удаляется в Араратскую страну. Бэл преследует его, уповая на злые земные силы; Гайк восстает против него, опираясь на добрых небесных богов. Начинается кровавое побоище. Гайк поражает стрелой Бэла и завоевывает независимость своей страны. Зло погибает, так как оно не оправдано разумом. Поэма «Гайк — богатырь» пронизана идеей свободы и независимости. В картинах природы, в военных сценах, в описаниях языческого быта проявляется блестящее художественное мастерство Багратуни.

Присоединение Восточной Армении к России (1828) ознаменовало собой исторический поворот в жизни армянского народа. Свершилось то, к чему стремилась армянская освободительная мысль в течение двух веков. Исчезла угроза физического уничтожения народа. Консолидация выявила духовные силы армян, способствующие расцвету национального самосознания.

Начинается новый этап развития армянской общественной жизни: в России создаются благотворительные общества, школы и очаги образования — Лазаревский институт в Москве (1815), школа Нерсесяна в Тбилиси (1824), школа Агабабяна в Астрахани (1810), епархиальные школы в Шуше, Ереване, Александрополе и т. д. В университетах России и Европы появляются студенты — армяне. Подъем духовной жизни ознаменовался расширением книгоиздательской деятельности.

В 30‑х годах происходит заметная «либерализация» внутренней жизни турецкой военно — феодальной империи, распадавшейся под натиском национально — освободительных движений. В условиях танзимата (1839) армянская буржуазия, занимавшая видное экономическое положение в Турции, обращается к национально — культурной деятельности.

В 30‑е годы XIX в. проступают просветительские тенденции в армянской общественной мысли, а также в области художественного мышления. Позиции классицизма теснит новое литературное движение — романтизм. Но, поскольку еще не до конца были осуществлены идеи просветительства, армянский романтизм приобретает также и просветительский характер. Первые армянские романтики, как правило, были просветителями.

Как литературное направление армянский романтизм, развивая черты национальной самобытности, складывался под влиянием европейского романтизма. Историки армянской литературы в свое время именно в мировом контексте и рассматривали содержание нового литературного движения. Романтизм оказал глубокое влияние на развитие армянской литературы. Классицистскую эпопею сменяет романтическая поэма, трагедию — романтическая драма, зарождается художественная проза. Остро ставится вопрос о создании единого литературного языка. Древнеармянский язык — грабар — уступает место ашхарабару, новому армянскому языку. Литература наполняется светским содержанием, фольклор рассматривается как один из живительных источников литературы, главным героем которой становится самоценная личность с ее думами, чувствами, гражданскими заботами.

Первым армянским поэтом — романтиком был Арутюн Аламдарян (1798–1834). Родился он в Астрахани, учился в местной школе Агабабяна. Восемнадцатилетнего юношу приглашают в Москву преподавать в Лазаревском институте. Центр русской культуры оказывает решающее влияние на формирование его мировоззрения и художественных вкусов. Вольнослушателем Московского университета он посещает лекции по истории, философии, читает произведения Байрона и Шелли, увлекается творчеством Жуковского и Карамзина. В 1824–1830 гг. Аламдарян назначен ректором Тифлисской школы Нерсесяна. Во время русско — персидской войны он развивает активную общественную деятельность, ратуя за объединение с Россией. Поэт был лично знаком с Грибоедовым и декабристом И. И. Пущиным.

Поэтическое наследие Арутюна Аламдаряна невелико. Его сборник под названием «Чапабераканк» («Стихи») был издан в Петербурге в 1884 г. Поэзия Аламдаряна — новое явление в армянской лирике, ибо впервые раскрывает внутренний мир личности. В своих стихах поэт воспевает чувство любви, передает тоску и страдания человека («Лицо моей любимой — и бело, и румяно», «Танцевальная», «Грезы», «Отверженный соловей», «Весна» и др.). Со смертью любимой жизнь теряет всю прелесть, остаются лишь скорбь и страдания. Образ любимой запечатлелся в воображении поэта как видение, счастье — как греза, страдание — как реальность («Ты красивее всех…», «Скорбь», «Траур», «Плач по родителям…» и др.). В романтических образах видений и грез поэт пытается вновь обрести утраченные ценности души, но, увы, иллюзия рассеивается, и он остается наедине со своей скорбью, находя умиротворение в абстрактной идее «всеобщей любви».

Сложности и противоречия раннего армянского романтизма нашли яркое выражение в творчестве Месропа Тагиадяна (1803–1858). Родился он в Ереване, детство и юность его прошли в Эчмиадзинском монастыре, затем вел беспокойную жизнь скитальца. Волею обстоятельства поэт попадает в Калькутту, где принимает участие в литературно — просветительской деятельности местной армянской колонии. Отсюда он пишет «Письмо ереванцам», в котором приветствует освобождение своих земляков русской армией. Через несколько лет он возвращается на родину, однако, не смирившись с порядками, установившимися в Эчмиадзинской конгрегации, снова уезжает в Индию. Не обретя и здесь мирного пристанища, он решает возвратиться в Армению, но по дороге — в Ширазе (Иране) — умирает.

Тагиадян был натурой ищущей, наделенной богатыми духовными возможностями. Общественный деятель и педагог, журналист и издатель, он плодотворно работал в публицистике, историографии, писал мемуары, стихи, художественную прозу, составлял учебники и делал переводы. Исторические и филологические труды Тагиадяна — «Путешествие в Армению», «Мифология», «История Индии», «Христианство в Индии», «История Персии» и др. — содержат богатый материал по истории Армении и стран Ближнего Востока. Тагиадян был просветителем. По его убеждению, единственным достижением прогресса и свободы являются образование и наука. Однако он не смог освободиться от противоречий и попытался примирить просветительство с религиозным любомудрием. Эта двойственность наложила свой отпечаток как на его мировоззрение, так и на художественное творчество. Английские романтики (Байрон, Шелли, Скотт) сыграли определенную роль в формировании литературных взглядов Тагиадяна. В его лирике отражены острые противоречия действительности, которые расшатывали веру поэта в гармонию человечества. Зло кажется сильнее добра, исчезает культ старых добрых богов, и люди поклоняются новоявленному богу — мамоне. Охваченный страхом перед разрушением общества, поэт — романтик осуждает социальное зло, находя утешение в обновленном христианском учении. В свои поэмы Тагиадян внес элементы автобиографичности, бытописательства, философские размышления. Гуманистической идеей свободы естественных чувств человека пронизана, например, поэма «Сос и Сондипи» (1847), сюжет которой построен на трагической истории любви юноши армянина Соса и индианки Сондипи.

«Роман Вардкеса» (1846) и «Роман Варсеник» (1847) Тагиадяна занимают особое место в формировании жанра ярмянского романа. «Роман Варсеник» является одним из первых образцов национального нравоучительного романа. «Современные европейские писатели, — пишет Тагиадян, — почти всегда вводят легенды в свои произведения, дабы легче было привить читателю понятие о добре». Следуя их примеру, он ввел в роман армянскую сказку «Анаит». «Роман Вардкеса» — своеобразное переложение сочинения немецкоязычного швейцарского писателя Генриха Цшокке «Абеллино, великий разбойник». Изменив имена героев и географические названия, перенеся место действия, Тагиадян наполнил роман национально — историческим содержанием. Действие романа происходит в Армавире — столице древнеармянского государства ервантидов (IV–III вв. до н. э.). Герой романа Вардкес, оказавшись у разбойников, случайно узнает о заговоре армянских князей — бдешхов против царя. Будучи патриотом и благородным человеком, он срывает заговор и, наказав бдешхов — предателей, подносит царю свой меч. Преданность родине и единство народа — вот верный путь к национальному освобождению. Такова идея романа.

Яркой индивидуальностью, как бы воплотившей в себе духовный и исторический опыт своего народа и во многом определившей развитие армянской общественной мысли XIX в., был писатель, просветитель — демократ Хачатур Абовян (1809–1848). Он родился в селе Канакер (близ Еревана) в патриархальной семье. Первоначальное образование получил в школе при Эчмиадзинском монастыре, затем учился в Тифлисской школе Нерсесяна. В 1828 г. возвратился в Эчмиадзин и стал секретарем и переводчиком католикоса.

В 1829 г. в Эчмиадзин с целью восхождения на гору Арарат прибыла экспедиция Фридриха Паррота, профессора Дерптского университета. Абовян как переводчик присоединяется к экспедиции и одним из первых вступает на вершину библейской горы. Любознательный и остроумный юноша привлекает к себе внимание Паррота и при его содействии в 1830 г. отправляется в Дерпт, чтобы продолжить учебу в местном университете. Его восхищали великие мыслители — энциклопедисты века Просвещения, он читал русских и западноевропейских мыслителей XVIII в. В натурфилософии Абовян открывал тайны вселенной, в социальных науках искал ключи к утверждению человеческого счастья, в педагогических системах — методы воспитания совершенной личности, в истории — предвидение будущего народов. Так сформировались взгляды Абовяна — энциклопедиста. «Во имя родины я взял на себя это многолетнее изгнанничество, и теперь у меня одно стремление — прийти на помощь родине. С первого же шага на этом пути меня ничто не могло устрашить, тем более сейчас — ничто меня не остановит. Ради осуществления моей цели я твердо решил не пожалеть даже жизни» — это клятва Абовяна, произнесенная им на одном из собраний петербургской армянской общественности.

В 1836 г. он возвращается на родину и приступает к просветительской и педагогической деятельности, сначала в Тбилиси (1837–1843), а затем в Ереване. Ранним утром 2 апреля 1848 г. Абовян вышел из дому и загадочно исчез. Обстоятельства его смерти не выяснены до сих пор.

При жизни Абовяна было издано лишь педагогическое пособие «Предтропье» (1838), хотя он оставил богатое литературное наследие в самых различных жанрах — стихотворения, поэмы, рассказы, романы, басни, публицистические сочинения, исследования по этнографии и историографии, а также переводы. Абовян является основоположником нового литературного движения. Его историческая заслуга в том, что он решил эстетическую задачу демократизации литературы, совершив переворот как в области формы, так и содержания армянского художественного мышления. Утверждая право гражданства ашхарабара, он преобразил тематику литературы, переориентировав ее от истории к современности, открыл нового героя литературы — человека из народа.

Абовян глубоко осознавал общественное значение литературы и искусства. Народ, освободившись от гнета восточной деспотии, формируется как нация на основе экономической, политической и духовной организации жизни. Именно в перспективе этого исторического перелома Абовян осмысливает свой эстетический идеал. Его герой — личность нового времени — стремится осознать себя гражданином, сохранить свою целостность и внутреннюю гармонию. Ни один признак, присущий совершенной личности, не выпадает из поля зрения писателя; быть правдивым и справедливым, ненавидеть ложь и обман, прислушиваться к доброму совету, быть скромным и великодушным, а не надменным и заносчивым, трудолюбивым и деловитым, не преследовать личную выгоду и не забывать об общественной пользе, любить книгу и учение, изгонять невежество и предрассудки — вот моральные заповеди, содержащиеся в дидактических произведениях Абовяна. В этом отношении особый интерес представляет цикл басен «Игры на досуге», где дидактика сочетается с критикой порочных явлений жизни: величие добра утверждается осуждением зла, восхваление добродетели — критикой низменного, альтруизм — отрицанием эгоистических инстинктов, высмеивание ограниченности и вульгарности — благородством и красотой просвещенной личности.

В стихотворениях и песнях (баяти) писатель раскрывает сложность внутреннего мира человека, показывает пробуждение в нем гражданского самосознания. Внутренняя гармония самоценной личности, по мысли Абовяна, разрушается, когда она сталкивается с загадками природы и вселенной, с предрассудками несправедливого общества. Это и порождает трагическое мироощущение. Герой рассказа «Турчанка», спасаясь от обыденности, удаляется на лоно природы, чтобы найти в одиночестве ответ на мучительные вопросы бытия. Какую мудрость таит в себе природа, какую гармонию и покой рождает она в душе человека и какой прекрасной стала бы жизнь, если бы человек слился с природой! Разобщенный мир Абовян пытался объединить откровением естественной веры. Этот романтический пантеизм берет свое начало у Руссо и Гёте.

Эстетическая и философская концепция творчества Абовяна нашла целостное выражение в романе «Раны Армении», написанном в 1840 г. и впервые опубликованном в 1858 г. Положив в основу романа события периода русско — иранской войны 1826–1828 гг. и вхождения Восточной Армении в состав России, Абовян художественно осмысливает историческое значение этого события для армянского народа и с горячей симпатией благословляет народ — освободитель. Идейная и эстетическая программа писателя изложена в «Предисловии» к роману, где подчеркнута мысль о необходимости создания национальной литературы, способной пробуждать патриотизм и объединять людей.

Герои романа выражают свои чувства с напряженной эмоциональностью. Автор повсюду сопровождает своих героев, разделяет их радости и страдания, философски осмысляет красоту человеческих чувств. Есть любовь, родители, дети, товарищи, и прекрасны чувства, даруемые ими, но есть еще и родина, которая тоже достойна любви, есть раны родины, нуждающиеся в исцелении. Мир тщетен, и смерть неизбежна, значит, истинна лишь добрая память, которая воздается только за патриотические дела: «Так мир устроен. Дела твои, одни дела сохранят твое имя. Только любовь к родине сохранит память о тебе, любовь к народу сбережет живыми твои деяния, заставит чтить тебя наравне со святыми», — писал Абовян.

Носителем эстетического идеала Абовяна в романе «Раны Армении» выступает главный герой Агаси. Выходец из деревенской среды, обладая природной мудростью, интуицией, он разрушает патриархальную ограниченность этой среды и достигает понимания духа эпохи. Абовян наделяет своего героя чертами романтической личности, обнаруживая в нем стихийную силу национального героического характера.

Роман «Раны Армении» вдохновлен историческим оптимизмом, верой в будущее армянского народа, связавшего свою судьбу с русским народом. Свой роман Абовян заключает такими словами: «Откройте чело, ликуйте непрестанно; сладостная сестра моя Волга всегда отныне будет заботиться о Вас. Я всю свою приязнь выказал ей, она всю благость свою даст вам, сыны мои. Эта нерасторжимая связь, эта святая любовь останутся между нами вековечно. Укрепляйте силы свои, сыны Арама, пребывайте в любви и согласии. Любовь и мир всем народам и племенам даруют благоденствие». Изменения в жизни армянского народа, приобщение его к достижениям передовых наций заряжало просветительско — демократическое мировоззрение Абовяна духом революционного патриотизма, который в исторических условиях Закавказья принимал форму национально — освободительного движения. Положительно оценивая историческое значение присоединения Восточной Армении к России, Абовян с горячей симпатией относился к русской освободительной мысли, к идеям декабристов и интеллигентов — разночинцев. В этом смысле он был одним из первых мыслителей, сблизивших освободительное движение Закавказья с общероссийским освободительным движением и тем самым создавших почву для революционно — демократического течения в этом регионе.

По жанру «Раны Армении» — роман — эпопея, героико — трагическая по своему содержанию. Абовяна считали своим предшественником писатели как романтического, так и реалистического направлений. Главный герой романа «Раны Армении» Агаси — предшественник романтического бунтаря литературы следующего этапа национально — освободительного движения. «Раны Армении» сыграли большую роль в становлении и развитии реализма в армянской литературе. Формирование реалистического романа в 50–60‑х годах («Вопрошение мертвых» М. Налбандяна, «Сос и Вардитер» П. Прошяна, «Арутюн и Манвел» Г. Агаяна и др.) было обусловлено непосредственным влиянием этого произведения.

Первая половина XIX в. является целостным периодом в истории новой армянской литературы. Литературный процесс был выведен из эмпирически — стихийного состояния на уровень познания эстетических принципов художественного метода (классицизм, романтизм, сентиментализм). В этот период в литературу вошли разнообразные жанры (эпопея, драма, роман, повесть, рассказ, поэма, элегия, лирическое стихотворение) и расширились ее изобразительные возможности как средства художественного познания действительности; раскрылся внутренний мир самоценной личности во всей красоте ее духовного бытия и, наконец, армянская литература обогатилась художественным опытом мировой литературы.

Раздел IV Литературы Средней Азии и Казахстана

Введение

З. Г. Османова

Народы Средней Азии и Казахстана (а по принятой в некоторых отечественных дореволюционных и зарубежных исследованиях терминологии — Мавераннахра или Трансоксании) первой половины XIX в. не представляли собой еще ни социально — экономической, ни тем более культурно — исторической общности, хотя известные предпосылки и тенденции ее последующего образования уже существовали. В политическом и экономическом планах они складывались благодаря постепенной переориентации разобщенных и терзаемых междоусобицами феодальных владений и родоплеменных образований на централизованное Российское государство. В широком же социально — культурном контексте неуклонно набирала силу идея объединения раздробленных племен и народностей, росло сопротивление феодально — патриархальному угнетению, развивалась критика религиозно — конформистских доктрин и концепций, наметился отход от мусульманской ортодоксии, зрели просветительские настроения. Становилось возможным и объективно — исторически необходимым приобщение среднеазиатских народов к национально — освободительным движениям и русской революционно — демократической мысли, упрочению научных, культурных и литературных контактов с прогрессивными деятелями России.

У многих кочевых и полукочевых народностей (киргизов, части туркмен, казахов, каракалпаков) не было не только единой хотя бы и родоплеменной общности, но даже религиозное сознание находилось на разных уровнях. Как указывал еще В. В. Бартольд, к примеру, киргизы «и в XIX веке, как и в XVI, почти совершенно не были знакомы с догматами и обрядами ислама».

При этом консервация феодально — патриархальных отношений в разобщенных и враждующих между собой ханствах, помноженная на религиозную нетерпимость, препятствовала общению с Европой и Передней Азией. У редких в начале века миссионеров, путешественников — географов и естествоиспытателей (как русских, так и европейских) культурное положение в Туркестане оставляло впечатление замкнутости духовной жизни, обособленности от внешнего, немусульманского мира и слабости контактов между близкими в историко — культурном отношении народностями.

В познании культуры Востока в начале XIX в. Россия делала лишь первые шаги. Достаточно отметить, что первые переводы Корана — основной законодательной и религиозно — философской книги мусульман, являющейся в то же время и литературным памятником, — появились в России лишь в конце XVIII в. Один из них — перевод М. И. Веревкина — послужил источником для пушкинского цикла «Подражаний Корану». Военно — стратегические и экономические интересы царизма, с одной стороны, помогали деятельности различных торговых и научно — изыскательских экспедиций, посылаемых правительством на Восток, а с другой — препятствовали интенсивному культурному обмену ввиду своей откровенно колониалистской устремленности.

В это время и Западная Европа только открывала для себя поэтические сокровища народов Востока, в том числе и среднеазиатских, но знакомство это протекало в то время не особенно активно. Вот лишь два примера. Первое издание «Западно — восточного дивана» (1819) Гёте, произведения, которое знакомило европейского читателя с именами Фирдоуси, Хафиза, Саади, Руми, Аттара, Низами — корифеев средневековой восточной классики, не было распродано еще и перед первой мировой войной. А книга Э. Фицджеральда «Рубайят Омара Хайяма» (1859), благодаря которой, по единодушному мнению исследователей, гуманистическое творчество этого поэта XI в. завоевало Европу и возродило внимание и интерес к себе на родине, ряд лет пролежала в лавке лондонского издателя и книгопродавца, не заинтересовав ни одного покупателя. Лишь с конца 60‑х годов XIX в. «интерес к произведению стал распространяться со скоростью степного пожара, захватив другие страны Европы и Соединенные Штаты Америки» (В. Н. Зайцев).

Таким образом, не только внутренние факторы, но внешние обстоятельства мало способствовали консолидации как духовной, так и художественной.

На территории Средней Азии с конца XVIII в. существовали три крупные феодальные деспотии — Бухарский эмират, Хивинское и Кокандское ханства, культурное общение между которыми ввиду постоянной вражды было крайне затруднено и малоэффективно. Таджикская и узбекская, отчасти туркменская литературы, развивающиеся при дворах правителей этих ханств, не осознавали себя литературами, имеющими свою ярко выраженную национальную субстанцию и обладающими многими общими, хотя и разной временной протяженности, литературными традициями и фольклорными истоками. Лишь после того, как во второй половине XIX в. завершился процесс вхождения этих народов в состав России, начал бурно развиваться и процесс национального самосознания, затронувший все сферы их общественно — политической и духовной жизни, в том числе и литературу. И объективно — как другая сторона этого процесса — формировалось и осознание общности судеб этих литератур, приобретающей значение уже не только в рамках регионального развития, но и гораздо шире — как осознание необходимости преодоления обособленности, как закономерное условие общественного прогресса, обогащения и взаимодействия с русской литературой и через ее посредство с литературами других народов России и западного мира.

При обобщающей характеристике этих литератур следует иметь в виду неравномерность их развития, разные идеологические и эстетические уровни, на которых они в ту пору находились. Преодолеть эти различия стало возможным лишь после Великого Октября, т. е. спустя столетие. Известно, что литературы народов Средней Азии и Казахстана обладают богатейшим фольклорным наследием. Но если художественно — эстетическое сознание киргизов, казахов, каракалпаков, отдельных племен кочевых туркмен выражалось в фольклоре, который благодаря высокоразвитому искусству импровизации создавался буквально на глазах, то таджики, узбеки, туркмены, проживавшие в пределах Хивинского ханства и Бухарского эмирата, постоянно опираясь на устно — поэтическое творчество своих народов, развивали литературы, обладавшие многовековой профессиональной письменной традицией. И потому, что язык фарси был языком высокой поэзии и культуры, таджико — персидская классика, начиная от Рудаки и кончая Джами, оказывала благотворное влияние не только на традицию и художественное сознание таджикского народа, но и всего региона, сохраняя свое живое значение. То же можно сказать и об узбекской литературе — от общетюркского памятника «Благодатное знание» Юсуфа Баласагунского, который «является первым, старейшим и пока единственным сочинением на одном из тюркских языков, основанным на мусульманской идеологии и пропагандирующим эту идеологию» (А. Н. Кононов) до сочинений Навои. Оценивая истоки общности этих литератур в перспективе их развития, следует иметь в виду, что многие поэты и деятели культуры были двуязычными и даже трехъязычными. И наследие многих из них входит органической частью в историю узбекской, уйгурской, туркменской, таджикской литератур. Творчество классика туркменской литературы XVIII в. Махтумкули и в XIX в. сохраняло значение образца не только по своим выдающимся художественным достоинствам, но в силу того, что его поэзия была одухотворена объединительными, миролюбивыми идеями, глубоко новаторскими и актуальными для того времени, и пользовалась популярностью во всех тюркоязычных литературах.

Однако само понятие «развитие» было весьма неоднозначным применительно к литературе рассматриваемой эпохи. Типичной для многих современных европейских востоковедов является точка зрения на характер и содержание литературы этого периода как на период скорее стагнации, упадка, наступивших в Новое время, по сравнению со средневековьем, чем поступательного развития. Но, хотя элементы стагнации действительно замечались, в особенности при дворах эмира бухарского, кокандского и хивинского ханов, все же эта точка зрения теперь уже не представляется вполне объективной и справедливой. В последние годы она все более активно опровергается не только ввиду переоценки многих явлений на основе огромной текстологической и изыскательской работы, которая ведется широким фронтом, но и на основе анализа и пересмотра литературных явлений с новых методологических позиций. Авторы очерков истории отдельных литератур подтверждают это положение, поскольку не только вводят новый материал, почерпнутый из открытых советскими учеными рукописных источников или новых систематизированных фольклорных записей, но и переосмысливают прежние концепции.

Объективные предпосылки для преодоления противоречий социально — культурного устройства, осознание народами Средней Азии своего духовного, этнического и культурно — исторического родства, а не только родства языкового заключались во многих сходных процессах, происходивших как в литературах, так и в устно — поэтическом творчестве. В числе их могут быть отмечены стремление к демократизации литературного языка и отходу от поэтических канонов; понижение общественной ценности эпигонской придворно — панегирической поэзии, заострение критики некоторых сторон действительности, что приводило к усилению роли социальной сатиры, появлению новых сатирических жанров. Сопоставление обличительных произведений, например, узбекского поэта Махмура и туркменского поэта Кемине убеждает в упрочении общих тенденций в поэзии народов Средней Азии. Новые черты обретает и патриотическая лирика, в ней зарождаются и крепнут классовое самосознание народов, ощущение общего врага в лице господствующих классов, разорительности для народа братоубийственных войн и кровавых междоусобиц. И в этом смысле также обнаруживается немало общих черт в творчестве казахского поэта первой половины XIX в. Махамбета Утемисова и туркменских поэтов — воинов Зелили и Сеиди. Процесс обновления затронул образный строй лирических стихотворений, в которых все чаще появляются сравнения и метафоры, взятые из жизни, из фольклорных произведений и понемногу вытесняющие традиционные символы либо наполняющие их злободневным социальным смыслом. Образцы такой лирики можно встретить в диванах поэтов Агахи, Надиры и Увайси, в газелях, кыта и рубаи Форига Хисори, Хазыка, Мадана, в лирике Сеиди, Зелили и Молланепеса, в поэзии казахских акынов.

Суммируя отмеченные выше тенденции, можно сделать вывод о возникновении таких исторически прогрессивных явлений во всех среднеазиатских литературах, которые уже на следующем этапе их истории способствовали более интенсивному процессу взаимодействия, более активному включению их в общероссийский литературный и общекультурный процесс.

Глава 1. Казахская литература

И. Т. Дюсенбаев

В многовековой истории развития искусства художественного слова казахского народа XIX веку принадлежит особое место. Уже в первой половине этого столетия устное народное творчество переживает период подъема, появляется все больше самобытных индивидуальных авторов, зарождается письменная литература.

Расцвет акынского творчества в первой половине XIX в. особенно знаменателен. Наиболее видные его представители не только создавали новые талантливые произведения, но и сохраняли поэтические предания прошлого. Велика их заслуга в том, что многие образцы народно — героических и социально — бытовых поэм древности дошли до нас.

В это время казахские акыны совершенствовали традицию импровизации. Импровизация, остроумие и находчивость в поэтических состязаниях (айтысах) — это та школа, которую должны были пройти все, кто претендовал на поэтический титул акына. С расцветом акынского творчества казахская литература обогащается новыми для нее поэтическими жанрами, такими, как эпическое сказание, стихи, элегии, политическая лирика, песни; совершенствуется жанр толгау (размышления).

В первой половине XIX в. в жизни казахов происходили существенные социально — экономические изменения, обусловленные добровольным вхождением Казахстана в состав России. Постепенная утрата ханскими потомками былых преимуществ, неуклонный распад феодально — патриархального уклада, а также последствия двойного гнета царских колонизаторов и местных феодалов не могли не отразиться на духовной жизни народа и обусловили изменения в идейно — художественном содержании творчества акынов и жырау (певцов).

Некоторые акыны, например Байток, Жанузак, Нысанбай, Досхожа, прославляли ханов, султанов, оправдывали их жестокость, поддерживали феодально — родовой правопорядок, идеализировали патриархальную старину. Противоречиво творчество двух крупных акынов Дулата Бабатаева и Шортанбая Канаева. Стихи Дулата Бабатаева (1802–1874) были записаны лишь после его смерти. Единственный сборник его стихов был издан Маулекеем в 1880 г. в Казани под названием «Осиет — наме» («Завещание»). Дулат лучше и глубже, чем кто — либо из его современников, видел и отражал противоречия эпохи. Критикуя феодально — патриархальный уклад, он выступал против жестокого отношения царских чиновников, новой администрации к местному населению. Однако, рисуя любую сторону жизни, он неизменно приходил к выводу, что жизнь изменилась не в лучшую сторону, что ее счастливая пора осталась позади («С кочевья предков Арки»). Даже когда Дулат обращается к разработке традиционных тем восточной поэзии о противоборстве добра и зла, дружбы и ненависти, щедрости и скупости, он горько скорбит о прошлом, утверждает, что молодежь перестала уважать родителей, младшие — старших. Он видит эпоху в том, что так резко изменились нравы людей.

Творчество Шортанбая Канаева (1818–1881) как бы дополняет поэтическое наследие Дулата. Единственный поэтический сборник Шортанбая «Шортанбайдын бала зары» («Плач дитяти Шортанбая») впервые был издан в Казани в 1888 г. В этой книге, начиная со стихотворения «Праотец наш пророк Адам» и кончая стихотворением «Все известно единому аллаху», поэт рассматривает те же проблемы, на которые обращал свое внимание и Дулат, но решает их с ортодоксально — мусульманских позиций. По глубокому убеждению поэта, причины неблагоприятных социально — экономических изменений, повлекших за собой изменения в нравственно — этической сфере, кроются в том, что расшатываются основы веры, что люди начали пренебрегать шариатом, т. е. догматами Корана.

Однако оставаясь человеком глубоко религиозным, сторонником феодально — патриархальных нравов, Шортанбай в некоторых стихах, таких, например, как «Проклятый богом бай» и других, правдиво изображает тяжелую жизнь бедняков.

Акыны Шоже Каржаунов (1805–1891), Шернияз Жарылгасов, Суюнбай Аронов (1827–1896) были сторонниками иного направления, они отражали интересы и нужды трудового народа, разоблачали деспотизм феодально — байской верхушки.

Особое место в казахской литературе рассматриваемого периода принадлежит крупнейшему поэту — воину, борцу за народные интересы Махамбету Утемисову (1804–1846). Махамбет как поэт формируется в условиях столкновений и борьбы крестьян с феодалами, ханами, представителями местных властей. Непокорный поэт с молодых лет был постоянно в неладах с баями, стал одним из руководителей известного крестьянского восстания, вспыхнувшего в Букеевской орде против хана Джангира в 1836–1837 гг. Литературное наследие Махамбета настолько тесно связано с этим восстанием, что по его стихам можно проследить все этапы борьбы, начиная с первых шагов восставших до трагического поражения.

В годы, предшествующие восстанию, Махамбет с пламенными стихами обращается к народу, призывает смело подняться против притеснителей («Призыв к народу», «Дело чести», «На наше дело нужен нар» и др.). Поэт не сулит людям легкую победу, откровенно предупреждает о том, что борьба будет суровой и сложной, потребует больших жертв, тяжелых утрат. Его стихи проникнуты уверенностью в справедливости задуманного дела, верой в победу.

Махамбет как один из вожаков, находясь в дни борьбы в передовых отрядах повстанцев, непосредственно участвуя в самых жарких схватках и сражениях, в то же время своими вдохновенными песнями — стихами поднимает боевой дух соратников, поддерживает их в трудные моменты. Стихи, обращенные к восставшим, проникнуты чувством товарищества, заботой и искренним сочувствием к погибшим в бою героям. Его стихи «Обращение к друзьям», «Не печальтесь, мои друзья», «Доблестный сын», «К нам вернется счастье» силой эмоционального воздействия сплачивали и вдохновляли повстанцев.

В творчестве Махамбета художественное воспроизведение героической борьбы народа сочетается с раскрытием социальных причин, приведших к вооруженному восстанию. Это жестокая эксплуатация феодалами, ханами, баями тружеников, слабых и бедных родов, насильственный захват земель, переселение их с насиженных мест и т. д. Поэт с болью говорит о том, как «жизнь положили» и «гибли толпой» доблестные сыны народа. Гневно звучат стихи, обращенные к местному властелину Джангиру и султану Баймагамбету. Смелый и гордый поэт называет их волками, змеями, трусами и лицемерами. Поэзия Махамбета отличается свободолюбием, боевым духом и глубоким оптимизмом.

Произведения Махамбета, созданные в изгнании после поражения восстания, хотя в них и встречаются грустные нотки, вызванные тоской по близким, по родине, также полны надежд; в них нет сожаления по поводу участия в народном восстании. Он верит, что придет время, когда народ расправится с баями («Обращение к султану Баймагамбету»). Воспевая героизм участников восстания, он впервые в истории казахской литературы создает образ народного борца — героя. Свой идеал поэт нашел в лице руководителя крестьянского движения Исатая Тайманова. В характере Исатая поэт особенно подчеркивает его непоколебимое мужество, бесстрашие перед смертельной опасностью, огромную волю и выдержку, а самое главное — беспредельную любовь к народу, готовность отдать жизнь во имя его счастья. Махамбет посвятил Исатаю цикл стихов, в которых народный полководец характеризуется с разных сторон: как преданный и достойный сын своего народа, опора и защитник обездоленных, отважный предводитель, мудрый советчик и добрый друг товарищей по оружию и как нежный, любимый и любящий отец.

Опираясь на поэтические традиции предшествующей и современной ему литературы, Махамбет обогатил ее идейно и тематически. Он ввел в казахскую поэзию политическую лирику, усилил в ней гражданские и патриотические мотивы. Его поэзия отражает бурную эпоху национально — освободительных движений.

Доминирующим в казахской литературе первой половины XIX в. было демократическое направление. В творчестве Махамбета Утемисова оно нашло свое наиболее яркое выражение, став идейно — художественной основой дальнейшего развития литературы и предвосхитив появление таких ее корифеев, как Ибрай Алтынсарин и Абай Кунанбаев.

Глава 2. Узбекская литература

А. Х. Хайитметов

К концу XVIII в. в Средней Азии образовались три самостоятельных ханства — Кокандское, Хивинское и Бухарский эмират.

Постепенный упадок мировых торговых путей через Среднюю Азию, междоусобная борьба ханств, претендующих на земли и пастбища, внутренние противоречия, жестокая эксплуатация трудового населения приводят к усилению экономической и культурной изоляции ханств друг от друга, что отрицательно сказывалось и на развитии литературы, и на судьбах писателей.

Правящая элита была заинтересована в том, чтобы ханский двор украшали поэты — панегиристы, восхваляющие «мощь» и «великолепие» эмиров и своих покровителей, способствующие укреплению их власти и политического авторитета. Помимо высокопарных касыд придворные поэты слагали и стихи (газели, мухаммасы) на любовно — эротические темы. Они увлекались и сочинением различных тарихов, где, используя цифровые значения букв арабского алфавита, зашифровывали какую — либо историческую дату. Правящие круги, особенно духовенство, одобряли и всячески поддерживали религиозно — мистическую литературу, которая продолжала активно воздействовать на духовную жизнь людей и уводила их от повседневных забот, устрашала картинами потустороннего мира.

Прогрессивная литература, связанная с народными массами, была совестью эпохи. Ее лучшие представители стремились творчески продолжать традиции своих предшественников. Шермухаммад Мунис (1778–1829), Мухаммадриза Агахи (1809–1874), Шавки (1785–1871), Надира (1792–1842), Увайси (1781–1845), Муджрим Абид (вторая половина XVIII — первая половина XIX в.) и другие опирались на гуманистическое наследие основоположника узбекской литературы Алишера Навои. В их стихотворных диванах высокая любовь воспевалась как символ человеколюбия, как основа нравственности. Надира писала: «Человек без любви — не человек, // Если ты человек — предпочти любовь».

В поэзии этого периода из жанров восточной лирики более всего были распространены газели, мухаммасы, рубаи, кыта. Как правило, диваны видных поэтов составлялись из стихотворений, расположенных по буквам алфавита. Новаторским считалось обращение к фольклорным истокам, использование пословиц и поговорок.

В творчестве многих поэтов тема любви была тесно связана не только с традиционными темами вина, весны и веселья, но и с животрепещущими проблемами эпохи. Часто острая критика социальной среды передавалась иносказательно, облекалась в форму переживаний лирического героя — влюбленного. В диванах почти всех поэтов помимо любовных стихов встречаются произведения дидактического, философского, социально — политического характера. Авторы их жалуются на свое незавидное положение в обществе. Сетуя на несправедливость и слепоту рока, Агахи нередко поднимается до гневного обличения миропорядка: «Пусть сломается то колесо, чье вращение ложь, // То, что криво кружится, неся в исступлении ложь!..» (Пер. Н. Павлович).

Хотя некоторые прогрессивные поэты так или иначе были связаны с ханским двором (так, Мунис, Агахи были мирабами — распределителями воды, — в Хорезме это была довольно высокая должность), они с глубоким сочувствием относились к нуждам и страданиям своего народа. Мунис предостерегал шаха, говоря о несокрушимости народных масс, готовых подняться против его тирании.

Поэт Махмур (ум. в 1844 г.) в широкоизвестном стихотворении «Хафалак» с едким сарказмом описывает тяжкое положение жителей села Хафалак. Голодные хафалакцы толкут в ступах траву, а правитель Умар — хан облагает их налогом, оплачиваемым золотыми монетами. Поэт смело встает на защиту жителей этого села и просит хана отменить налог. В стихотворении «Слово о крае Курама» поэт рассказывает о Кураминских горах, где даже родники «источают яд», а горячий ветер «плавит людей, как смолу». Махмур создавал и сатирические стихи «Сатира на Ходжу Мир Асада», «О качествах лекаря Тураба» и др.

Традиции сатиры Навои, Турди, Машраба успешно продолжали в этот период такие поэты, как Махмур, Гульхани, Гази, Назил Худжанди. В рукописных диванах этих поэтов осуждаются и высмеиваются лицемерные и глупые шейхи и захиды.

Сатира занимает ведущее место в творчестве поэта Адинамухаммада Мадана (1761–1838). Он критиковал баев и чиновников, их алчность, невежество и развращенность («Пангаз», «Исчезновение совести», «Мухаммас о ста тридцати налогосборщиках», «Аназбий» и др.). С творчеством Махмура и Мадана во многом было созвучно творчество Гази (ум. в 1818 г.), который помимо элегических газелей сочинял сатирические стихи.

Одной из характерных черт узбекской, как и таджикской, литературы было двуязычие. Многие узбекские поэты писали на двух языках — родном и таджикском. Нет поэта, в стихотворном диване которого не встречались бы газели или рубаи, фард и тарих на фарси. Двуязычие особенно было свойственно творчеству ферганских и бухарских поэтов. Традиция двуязычия в узбекской литературе связана с тем, что во многих городах и кишлаках население искони пользовалось двумя языками — таджикским и узбекским. Вот почему многие поэты по праву входят и в историю таджикской, и в историю узбекской литератур.

Новой идейно — художественной направленностью отмечено творчество поэтесс Надиры, Увайси, Махзуны и других, живших в Коканде. В их талантливой и искренней лирической поэзии слышались голоса бесправных восточных женщин.

Надира — дочь правителя Андижана, жена Умар — хана (Омара), правителя Коканда. Ее настоящее имя — Махларайим. Она писала под псевдонимами Надира, Камила, а на фарси — Макнуна. Она в совершенстве владела узбекским и таджикским языками. После смерти мужа Надира, занимаясь государственными делами, значительное внимание уделяла благоустройству края и его столицы Коканда. Она покровительствовала ученым и деятелям литературы. Однако вскоре бухарский эмир Насрулла, обвинив Мадали — хана в нарушении шариата, а Надиру в причастности к этому, напал на Коканд и захватил его. По его указанию в 1842 г. Надира и ее сыновья были казнены. Так трагически оборвалась жизнь замечательной поэтессы. Хотя Надира считала предосудительным писать о себе, о своих радостях и горестях, все же в ее лирике порой звучат автобиографические мотивы. Ее стихотворный диван — гимн любви, верности и честности. Она призывала уважать женщину, ценить не только ее красоту, но и оберегать ее чувства. Надира ощущала себя прежде всего Человеком. Ее жизнь и творчество проникнуты сочувствием к угнетенным, заботой о просвещении народа. Она высоко ставила роль литературы в духовной жизни общества. Поэзия Надиры органично вливается в узбекскую поэзию гуманистического направления, основоположником которого был великий Навои.

Поэтесса Увайси происходила из простой семьи. Упорство и талант, а также поддержка Надиры позволили ей войти в литературный круг Коканда, приобрести известность. В ее стихах звучит горькое осуждение бесправного положения восточной женщины, призыв к прекрасным благородным чувствам, к добру. Увайси — автор нескольких поэм: «Царевич Хасан», «Царевич Хусейн», «События, связанные с Мухаммад Алиханом».

Неудачно сложилась творческая судьба одаренной поэтессы Махзуны. Из литературного наследия поэтессы сохранился лишь один из образцов ее поэтического состязания с придворным поэтом Фазли Намангани. Но и по этим фрагментам можно судить о ее красноречии, находчивости, остроумии, хорошем знании поэзии своих предшественников и учителей.

В первой половине XIX в. узбекская лирическая поэзия развивалась по пути демократизации содержания и формы. Эпические традиции, заложенные «Пятерицей» Алишера Навои, продолжались в творчестве других поэтов. Достойна внимания поэма Джунайдуллы Хазыка «Юсуф и Зулейха», написанная на таджикском языке на основе традиционного сюжета об Иосифе Прекрасном. Автор поэмы прославляет справедливость, искреннюю любовь и преданность, осуждает зависть, алчность, корысть. В символической и иносказательной форме поэт отражает характерные черты времени — беззаконие и деспотизм правящих кругов.

Джунайдулла Хазык родом (по некоторым сведениям) из Герата относится к тем двуязычным поэтам, которые в равной мере входят в историю таджикской и узбекской литератур. Поэт жил и в Бухаре, и в Хиве, и в Коканде, он был свидетелем гибели Надиры. По поводу убийства великой поэтессы он сочинил экспромт, обращенный к эмиру Насрулле: «Ты надел на себя одежду из проклятий, // Которую не снять тебе до Судного дня». За эти стихи поэт поплатился жизнью: его казнили и голову увезли в Бухару. Это произошло 14 января 1843 г.

Заметным явлением узбекской поэзии стала поэма «Семь цветников», посвященная Надире. Автор ее Надир (1750–1848) изображает Надиру мудрой правительницей, преданной женой. Она неустанно заботится о благоустройстве страны, о процветании науки и литературы. Из уважения к личности Надиры поэт даже заимствовал ее псевдоним, сделав это имя мужским. Поэма Надира состоит из семи глав — рассказов, каждый из которых самостоятелен по сюжету. Рассказы на бытовые темы чередуются с фантастическими и приключенческими. Главные их герои, цари и принцы, как и в поэмах Навои, персонифицируют идеалы социальной справедливости, гуманного отношения к людям, любовь к родине. Поэт создает образы героев разных национальностей и вероисповеданий, подчеркивая тем самым равенство всех народов и религий.

В поэме Увайси «Карбала — наме» рассказ о жизни одного из сподвижников пророка Мухаммада, халифа Али, и его сыновей, Хасана и Хусейна, служит для автора поводом, чтобы осудить религиозные распри, феодальные междоусобицы.

В диванах многих поэтов встречаются также длинные стихотворения эпического плана под названием «маснави», посвященные поэтическому описанию какого — либо события. К эпическому жанру можно отнести и стихотворную антологию «Собрание поэтов» («Маджмуаи шаиран») Фазли Намангани, в которой даются сведения более чем о 60 поэтах, съехавшихся из разных мест в Коканд. Эта антология и поныне служит ценным источником изучения истории узбекской и таджикской литератур.

Высокий уровень поэтической культуры повлиял и на развитие повествовательного искусства. Многие художественные произведения писались рифмованной прозой, украшались стихами — газелями, рубаи, кыта, фардами и др.

Мухаммед Шариф Гульхани (род. в 70‑е годы XVIII в., ум. в 20‑е годы XIX в.) — двуязычный поэт, баснописец. Литературное наследие его невелико. Особое место в нем занимает «Зарбул — масал» («Книга пословиц и поговорок»), написанная рифмованной прозой. Продолжая и развивая традиции басенного творчества, принципы аллегорического изображения, Гульхани наделяет птиц и животных чертами характера представителей господствующих слоев общества. Страна, где обитают герои Гульхани, представляет собой сплошные руины и развалины. В этом произведении Гульхани продолжает сатирические традиции Махмура.

Элементы художественной прозы встречаются в исторических трудах Муниса, Агахи, а также в сочинениях Хакимхана Туры, Мушрифа, Абулкарима Бухари, Шамса Бухари и др. Это красочные описания исторических событий, пейзажи, яркие образы исторических деятелей.

Правду о своем времени мастера слова выражали по — своему. Гульхани предпочитал аллегорию; Мунис, Агахи, Надира и другие — традиционные образы. Благодаря творчеству этих поэтов, в особенности их сатирическим и автобиографическим произведениям, новые тенденции в узбекской литературе укрепляли свои позиции.

Примечательной особенностью литературной жизни первой половины XIX в. является увлечение художественным переводом. Как отмечалось, почти все узбекские поэты в совершенстве владели таджикским, а нередко и арабским языками и некоторые произведения писали на этих языках. Многочисленные переводы художественных и исторических сочинений с этих языков обогащали узбекскую культуру и литературу. Так, например, Агахи прославился поэтическими переводами на узбекский язык сочинений Низами, Амира Хусрох Дехлеви, Саади, Джами, Хилали и др. В области перевода Агахи был подлинным новатором. Его переводческие принципы близки принципам художественного перевода нашего времени.

Переводы, традиция двуязычия — это стороны сложного процесса взаимосвязей и взаимовлияния литератур. Узбекская литература в это время развивалась в тесном контакте с таджикской, азербайджанской, туркменской и другими литературами. Чтения вслух среди простых людей «Шах — наме» Фирдоуси, увлечение поэзией Бедиля, множество тахмисов (подражаний) на газели Физули — все это составляет специфические черты узбекской литературы данного периода. Туркменские поэты Махтумкули, Кемине и другие пользовались особенной популярностью в Хорезмском оазисе. В условиях Бухарского эмирата узбекские и таджикские поэты и писатели творили бок о бок, литературный процесс в главных чертах был общим.

Глава 3. Таджикская литература

У. Каримов

Таджикская литература первой половины XIX века, как и литература предшествующей эпохи, развивалась в основном в пределах Кокандского ханства и Бухарского эмирата.

Центр литературного творчества находился при дворе кокандского правителя Умар — хана (Омара) (1809–1822), поэта, автора дивана стихов на узбекском и таджикском языках. Поэты его круга старались сочинять стихи, «рифмующиеся со стихами эмира», «отвечающие вкусам эмира», прославляя в них его могущество и благородство. Молва о щедрости ханского двора распространилась по всей Средней Азии, и мастера слова — Махзун Самарканди (жил до 1845), Нодим Истравшани (жил до 1845), Нозил Худжанди (1790–1876), Фано Уротеппаги (жил до 1850) и другие — устремились в Коканд в надежде на покровительство «достойного ценителя» их творчества.

Фазли Намангани в тазкире (антологию) «Маджмуаи шаиран» («Собрание поэтов», 1821) включил произведения поэтов, связанных с литературным окружением Умар — хана. Однако литература на таджикском и узбекском языках развивалась и вне придворной литературной среды, выражая передовые тенденции своего времени. Видным ее представителем был поэт Мадан Пангози (1761–1838). Но и среди придворных поэтов кроме панегиристов были такие, которые довольно смело критиковали невежество правителей, оплакивали горькую судьбу своего народа.

В Бухарском эмирате положение было другим. Эмир Хайдар (Мир Хайдар) (1800–1827) и эмир Насрулла (1827–1860) не оказывали покровительства одаренным поэтам. Однако по традиции и при их дворах содержалась группа ученых и стихотворцев, которые забавляли эмира и его свиту восхвалениями и смешными анекдотами.

При эмирах служили и высокообразованные поэты, например Мирзо Содик Мунши (ум. в 1819), Джунайдулла Хозык (ум. в 1843), выполнявшие обязанности мунши (письмоводителя) и мирзо (писца). Но в основном литераторы Бухарского эмирата были разобщены, они жили и творили в разных областях эмирата (в Гиссаре, Самарканде, Насафе — Карши, Уратюбе, Каттакургане, Дарвазе, Каратегине и Бадахшане).

Поэты Бухары часто собирались в домах любителей поэзии, в медресе, где устраивали литературные дебаты, читали новые стихи и подражания на стихи предшественников. Такие встречи нередко проходили в домах Аминходжа Ишана, Рахматулло Музтара (жил до 1850) и в медресе Говкушон, а их постоянными участниками были Содик, Хозык, Музтар, Ансаб, Мунир и др. В такие же литературные кружки объединялись поэты Гиссара, Дарваза и Каратегина, сведения о которых мы находим в сочинении «Миръот ул — хаел» («Зеркало воображения») Абдулазима Соми.

В таджикской литературе данного периода, как и в литературе второй половины XVIII в., господствовали такие лирические жанры, как газель, мухаммас, кыта, рубаи, саки — наме и загадки — шарады (муаммо). Продолжая традиции средневековой литературы, поэты стремились приспосабливать эти жанровые формы к эстетическим вкусам своего времени. В метрике, рифмовке и употреблении редифа не наблюдается сколько — нибудь заметных изменений, но меняется само содержание стиха. Так, в газелях все чаще звучат жалобы и протест против несправедливости, чинимой правителями. Все большее отражение находит в лирической поэзии социальная и духовная жизнь человека. В кыта, рубаи, мухаммасах нередко слышится голос поэта в защиту обездоленных. Теряет прежнее значение касыда — стихотворение одического плана. Это было связано отчасти с тем, что литература выходит за пределы придворных интересов и обращается к жизни народа.

Многие поэты жили не при эмирских и ханских дворах, а в отдаленных друг от друга городах и селах. Именно они и обогатили таджикскую поэзию яркими поэтическим картинами повседневного быта крестьянина, горожанина, ремесленника.

В это время развивались и эпические жанры. Так были написаны поэмы (маснави) «Усыпальница царей» Мирзо Содика Мунши, «Ра’но и Зебо» Масехо Бойсуни, «Маснави— и мавзун» Исо Бадахши, «Лейли и Меджнун» Ахкара Бадахшони и др. В этих поэмах с разной степенью достоверности и художественного мастерства запечатлены черты истории и современной эпохи. Данью легендарному сюжету была поэма «Юсуф и Зулейха» Джунайдуллы Хозыка.

По — прежнему литература развивалась на двух языках. Если в эпоху Джами и Навои (XV в.) тюркоязычные поэты, в том числе сам Навои, Сухайли и Хаёли, писали кроме родного еще и на таджикском языке, внося достойный вклад в обогащение таджикской литературы, то теперь таджикские поэты составляли свои диваны на двух языках, внося свой вклад в развитие и узбекской литературы. Их творчество свидетельствует о неразрывном единстве таджикско — узбекских литературных связей, которые уходят в глубь веков.

В таджикской литературе, начиная примерно с середины XVIII в., одним из ведущих направлений в поэзии был так называемый «индийский стиль», получивший в XIX в. название «бедилизм» по имени персоязычного индийского поэта Бедиля (1644–1721). Этот стиль отличался необычайной изощренностью, сложностью и своеобразием философских концепций. Многие таджикские поэты следовали по пути, проложенному Бедилем, но одни (Якдил, Хиджлат и Рамзи) лишь формально использовали его стилистические приемы, другие же (Шавки, Хасрат, Афгон, Содик и Фано), подражая мастерству Бедиля, как и он, выступали против тирании и произвола.

Но перед литературой XIX в. встали новые задачи, решать которые, опираясь лишь на творческие принципы Бедиля, было невозможно. И в первой половине XIX в. начались поиски новых художественных приемов. Поэты, стремясь быть понятными читателю и слушателю, сочетали выразительность и содержательность газелей Хафиза с изобретательностью и сложной метафоричностью стихов Бедиля. Опыт классиков и в этих поисках был всегда полезен. Так, мысль Джами «не следует забывать о слезах угнетенного» Содик развивает в своем стихотворении в грозное предостережение: «Всегда помни о глазах бедняка, полных слез, ибо эти слезы могут превратиться в реку; выйдя из берегов, ее воды затопят весь мир». Хафиз мечтал «сокрушить старый беспечный небосвод и заложить фундамент нового». Содик же, сравнивая синий небосклон с опрокинутым кубком, хочет разбить его вдребезги, ударив о камень: «Лучше разбить о камень этот опрокинутый кубок». В поэзии все острее звучат мотивы сочувствия народу, появляются стихи, отражающие реальные картины жизни «истощенного босяка», начинается заметный процесс демократизации литературы.

Изнурительные войны между Бухарским эмиратом, Кокандским и Хорезмским ханствами и беспрестанные междоусобицы местных феодалов усугубляли тяжелое положение народа. Выходец из бедняков, Фориг Хисори писал: «Разорилась страна, исчезли честь и совесть, // Народ раздет, как фонарь с разбитым стеклом…».

Судьба угнетенного — главная тема творчества Форига Хисори. Его лирический герой взывает к богу, чтобы никогда больше не появлялись на свет такие, как он, обездоленные. Тошходжа Ирси писал: «Вместо чая по утрам пью я росу, // Наступает время ужина, упиваюсь я горем. // В воображение моем вдруг закипает котел с пловом, // Придерживаю дыхание, чтобы отвлечь себя…»

Унизительное бесправие человека описано в газели Носеха Куляби (жил до 1830): бедняк, «осмелившийся пожаловаться эмиру на свою нищету, получает удар палкой по голове». В стихотворении другого кулябского поэта Абдурахима выразительно описан бедняк, по горло увязший в долгах, на его ниве ничего не вырастает «кроме рыданий, оскорблений и мучений». Запечатлен и его внешний облик — он стоит с поникшей головой, босой, одежда его жалка, а глаза и весь облик выражают покорность и бессилие.

В таджикской постклассической литературе человек изображался в основном отвлеченно и абстрактно. Теперь появляются попытки индивидуализировать и конкретизировать его образ. О жизни и быте бедняка писали Абдурахмон Гарми (1784–1853), Нодим Истравшани. Стихов — сетований на горькую жизнь немало и в диванах других поэтов. Например, диван Мадума Дарвози, посвященный жизни бедняков — горцев, полон скорбных стихов о «глазах полных слез», об «истощенном теле», о «каменной подушке и о матраце, набитом колючками».

Поэтический язык обогащается за счет диалектов. В поэзию все чаще проникает живая народная речь. Эта особенность литературы выразительнее всего проявилась в жанре загадок, ведущую роль в развитии которого сыграли Хиджлат Бухари и Фано Уротеппаги. В загадках было можно обращаться к словам и понятиям повседневного обихода крестьянина и ремесленника, что по нормам высокой поэзии считалось недопустимым.

В результате укрепления дипломатических и торговых связей между Россией и Средней Азией в таджикской литературе впервые возникает тема России. В эпических произведениях можно найти описания некоторых городов России, приметы образа жизни населяющих ее народов, а в лирической поэзии появляется новый образ, а именно образ красавицы с европейской внешностью.

Более подробные описания жизни и быта народов России чаще встречаются уже в литературе второй половины XIX в., особенно в творчестве замечательного таджикского просветителя Ахмада Дониша.

Глава 4. Туркменская литература

С. А. Каррыев

В начале XIX в. туркмены были расселены на территории, простирающейся с запада на восток от Каспийского моря до правого берега Амударьи, занимая всю современную территорию Туркменистана, а также некоторые районы современного Ирана и Афганистана. Часть туркменских племен населяла Устюрт и Мангышлак, где кроме них жили еще казахи. В XIX в. туркмены вели еще полуоседлый образ жизни и по способу хозяйствования подразделялись на оседлых (земледельцев) и на кочевников (скотоводов). Социально — классовые противоречия в это время все больше усиливались, что обусловливало пробуждение и рост национального самосознания туркмен.

Бесконечные грабительские нападения соседних феодальных правителей, насильственное изгнание туркмен с обжитых земель были обычным явлением в эту эпоху. К числу трагических страниц истории туркменского народа относится, например, нападение хивинского хана Мухаммада Рахима на селение Каррыкала. Во время этого нападения погибло много мирных жителей, жилища были разграблены, а большинство населения уведено в плен в Хиву. Среди пленников находился племянник великого Махтумкули, поэт — патриот Зелили, который в стихах правдиво описал тяжелую судьбу народа.

В этот период укрепляются связи Туркменистана с Россией. Прогрессивно мыслящие представители туркменского народа стремились к сближению с русскими, в которых они видели опору, защиту от притеснений со стороны сильных и воинственных феодальных правителей. Эта исторически закономерная тенденция приобретала все более ясные очертания. Присоединение Туркменистана к России, которое завершилось во второй половине XIX в., было крупнейшим прогрессивным событием в истории туркменского народа. Первыми в 1803 г. были приняты в подданство России прикаспийские туркмены. Благодаря этому акту Россия получила необходимый плацдарм для развития торговых связей и укрепления своих позиций в регионе Каспийского моря, а прибрежные туркмены избавились от притеснений со стороны Персии и Хивы.

Уже в первой половине XIX в. в произведениях русских писателей и путешественников появляется образ туркмена. Например, в книгу «Странствователь по суше и морям», изданную в 1842 г. в Санкт — Петербурге, включен очерк Е. П. Ковалевского (1809–1868) «Туркменец Рахман Аяз», в котором рассказывается о трагической любви туркмена и таджички.

В книге Н. Н. Муравьева (1794–1866) «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 гг.» приводится услышанный автором рассказ о любви Шасенем и Гарипа. Эта первая известная нам запись туркменского народного дастана «Шасенем — Гарип». Книгу Муравьева прочитал Пушкин, который с интересом изучал историю, жизнь и культуру народов Средней Азии.

В это время развиваются взаимосвязи между тюркоязычными литературами Средней Азии, Казахстана и Азербайджана, в обогащении которых в прошлом выдающуюся роль сыграли Навои, Физули, Махтумкули, Молланепес и другие поэты. Создавались назире, тахмисы на популярные газели и дастаны замечательных мастеров восточной поэзии. Стихи Махтумкули, Молланепеса, Кемине снискали большую любовь, они исполнялись как народные песни, распространялись в рукописях. Так, в распространении стихов Махтумкули в первой половине XIX в. важную роль сыграл каракалпакский певец Акимбет. Его благородную традицию продолжили каракалпакские поэты XIX в.

В 40‑е годы XIX в. некоторые произведения туркменского фольклора и литературы впервые переводятся на европейские языки. В 1842 г. писатель — дипломат (он был русским консулом в Гиляне) А. Ходзько — Борейко перевел на английский язык и издал в Лондоне три стихотворения Махтумкули, снабдив их краткими сведениями о поэте, а также фрагмент народного эпоса «Гёроглы». Это английское издание эпоса легло в основу русского перевода, осуществленного С. С. Пенном и опубликованного в 1856 г. в Тифлисе.

Литература туркмен первой половины XIX в. явилась закономерным продолжением литературных и фольклорных традиций предшествовавших эпох, и прежде всего традиций великого поэта — мыслителя Махтумкули. Она становится значительно ближе к реальной жизни народа, к его стремлениям и борьбе. Бытовая и историческая конкретика занимает большое место в патриотической лирике Сеиди и Зелили, а также в социальной сатире Кемине.

Жанровый состав туркменской литературы в этот период мало изменился. Тем не менее наблюдается развитие эпических начал в дастане, связанное с углублением жизненного содержания. Например, Сеиди сделал попытку создать дастан на материале своей личной жизни. О семейной трагедии и глубоких страданиях, о безвременной кончине сыновей поэт рассказал в дастане «Мои две ветви». Поэтическая часть выполнена с большим мастерством. В основе дастана «Талыби и Сахипджамал» поэта Талыби также лежат жизненные перипетии автора. Если в романтических дастанах героями были вымышленные персонажи, то здесь главные герои — поэт и его возлюбленная. Однако событийный план дастана Талыби, рассказ о том, что происходит с главным героем на его пути к достижению цели, мало чем отличается от традиционных описаний похождений и приключений легендарных героев дастанов Шабенде, Магрупи, Андалиба.

В литературе первой половины XIX в. преобладали многообразные жанры лирической поэзии. Важное место в ней занимали историко — патриотические, любовные, назидательно — дидактические мотивы и темы. Новаторскими чертами отличаются патриотические стихи с историческим содержанием, где умело показаны батальные сцены. По — прежнему развивалась любовная, пейзажная и элегическая медитативная лирика, появился даже дастан — элегия; обогащались сатирические жанры, жанр айдышык — перекличек. Зарождались и новые жанры, например письма в стихах, в которых рассказывается о текущих событиях, сатирические и юмористические стихотворные рассказы — анекдоты, связанные с именем Кемине. Реже по сравнению с предыдущим периодом встречаются оды и назире.

Происходит дальнейшее сближение языка письменной литературы с народным языком. Основы этого процесса были заложены Махтумкули и обогащены его современниками — Андалибом, Шабенде, Магрупи, Шейдаи. Язык письменной литературы освобождается от архаизмов и малопонятных широким массам арабо — персидских слов, которыми была насыщена поэзия прошлого.

Выдающимся представителем туркменской литературы конца XVIII — первой половины XIX в. был Мамедвели Кемине (1770–1840). Тематика его поэзии, а также автобиографических рассказов, анекдотов и преданий широка и разнообразна. Он писал о жизни туркменского народа и с его позиций оценивал происходящие события. Творчество Кемине глубоко демократично. Кемине и его лирический герой не унывают и не теряются в затруднительных ситуациях, много шутят, смеются. Он создает яркие, живые образы бедняка, кази, женщин, воина, муллы и ишанов. Кемине изображает людей, события в действии, в динамике. Используя выразительные богатства народного языка, цитируя пословицы и поговорки, поэт клеймит племенную верхушку, осуждает лицемерие, разврат, стяжательство мусульманского духовенства и судей.

Имя самого Кемине часто встречается в различных анекдотах, многие из которых широко известны на Востоке, оно стоит рядом с именами других народных мудрецов (например, с именем Моллы Насреддина).

Кемине охотно обращался к очень популярной в фольклоре форме четверостиший — мурабба. Однако у него можно встретить и пятистишия — мухаммасы. Сочным языком, красочными и яркими метафорами и сравнениями, точными ритмами отличаются, например, такие его мухаммасы, как «Косы», «Молодица», «Огульбике», «Гюльджамал» и др. Произведения Кемине пользовались широкой и заслуженной популярностью.

Жизненный путь Сейидназара Хабиб — ходжа — оглы Сеиди (1775–1836) — это путь поэта — воина, поэта — патриота. Сеиди стоял во главе туркменских джигитов, отчаянно сражавшихся с многочисленным войском бухарского эмира Хайдара (Мир Хайдара). В ожесточенных битвах с врагом он показывал пример героизма, отваги и смелости. Справедливая борьба с захватчиками вдохновляла поэта на создание стихов, наполненных героико — патриотическим пафосом и высоким мужеством. Сеиди в своей поэзии выразил интересы трудового народа, воспел его думы и чаяния. В ряде стихотворений поэт рисует зримые пейзажи родного края, ему равно дороги и пустыни и земля, в которую вложены огромные усилия дайхан, чтобы сделать ее плодородной и цветущей (стихотворение «Пустыня»). В лирике Сеиди тесно переплелись общественно — философские и гражданские темы. Он известен и как страстный обличитель социальной несправедливости, и как автор проникновенных стихов о любви. Немаловажное место в его творчестве занимает и элегия, в жанре которой создан ряд произведений о семейной трагедии поэта, стихи — прощания с родными местами после поражения в войне с бухарским эмиром («Прощайте ныне», «Лебаб», «Ушли мы навеки»), а также стихотворение — завещание «Прощай навеки». Здесь Сеиди следует традициям Махтумкули и некоторых других поэтов XVIII в., создавших прекрасные образцы элегической поэзии.

В XIX в. среди наследников поэтической славы Довлетмаммеда Азади и Махтумкули — отца и сына — талантом, гражданско — героическим пафосом выделился Курбандурды Зелили (1780/85—1846). Поэт дружил с Сеиди, выходцем из восточного района Туркмении. Уроженцы разных туркменских племен, отдаленных друг от друга на сотни километров, показали пример духовной близости. Лирика Зелили тематически богата и разнообразна. Как и у Сеиди, в творчестве Зелили важное место занимали мотивы любви к родине и единения туркменских племен перед лицом общего врага. Он писал и лирические стихи, воспевал красоту и благородство возлюбленной. Но не менее существенна в его творчестве социально — обличительная поэзия. Критика поэтом отсталых патриархально — феодальных порядков, жестокости ханов, эмиров, шахов была продиктована стремлением к справедливости, к дружбе различных туркменских племен. Поэт верил в возможность уничтожения социального гнета и неравенства, верил в право жить в достойных человека условиях.

Своеобразны стихотворные письма — послания Зелили и Сеиди. В стихах — посланиях, адресованных Сеиди, Зелили рассказывал о тяжелой доле туркмен, уведенных хивинским ханом в плен. В ответном послании «Мой Зелили» Сеиди скорбел по поводу того, что он не смог оказать помощь своему другу и его односельчанам.

Значительное место в истории туркменской литературы принадлежит Молланепесу (1810–1862). Его произведения отличаются ясностью мысли, конкретной образностью и простотой поэтического языка. Они передавались из уст в уста и были известны в самых отдаленных селениях Туркменистана и по всей Средней Азии.

Поэт стремился раскрыть не только характер и внутренний мир своих героев и героинь, но и описать их внешний облик, наряды, окружающую обстановку и т. д., подчеркнуть их трудолюбие, верность долгу и любви. Для любящего сердца, говорит поэт, не страшен даже «огонь ада», а с красотой любимой ничто не может сравниться. Своеобразна форма юмористического стихотворения «Грозя кулачком», построенного в виде вопросов молодого человека и ответов на них юной красавицы. Диалог влюбленных стремителен и остроумен.

В основу дастана «Зохра и Тахир» Молланепес положил одноименные версии туркменских, узбекских, азербайджанских народных сказок и дастанов на тему о трагической любви юноши Тахира и красавицы Зохры. Однако поэт не повторил их, а по — своему переработал, дополнил новыми образами и сюжетными линиями, связал содержание произведения с современностью, с бытом и обычаями своего народа, с традициями туркменской литературы и фольклора. Дастан Молланепеса стал классикой туркменской литературы.

Среди поэтов первой половины XIX в. должно быть названо и имя сатирика Мурада Талыби (1766–1848). Кемине и Талыби были друзьями, нередко вместе путешествовали по Туркмении. Повсюду они были свидетелями тяжелой нищенской жизни трудового дайханства. Оба поэта были единодушны в критике баев, ханов, беков. Их связывала глубокая вера в светлое будущее народа. Кемине писал: «Ты не рвись, мое бедное сердце, постой, // Будет время — от нас отойдет нищета» (пер. А. Тарковского). Ему вторил его современник Талыби: «На баев надежды в душе не храни, // Не вечна, поверь, — убывает бедность!» (пер. В. Звягинцевой).

Туркменскую литературу первой половины XIX в. обогатили своими замечательными произведениями и такие поэты, как Хатам, Бахры, Шукури и др.

Хатам (1740–1824) — выходец из мангышлакских туркмен, его литературное наследие состоит в основном из стихов — писем, в которых поэт откликается на происходящее. Он неоднократно бывал в Астрахани, посещал некоторые районы Кавказа, в его поэзию проникают новые мотивы, связанные с жизнью других народов.

Овезмухаммед Бахры — туркменский поэт конца XVIII и первой половины XIX в., выходец из туркмен, проживавших в окрестностях Бухары. Он автор единственной в своем роде поэмы «Девять пейзажей», написанной на фарси, а также автобиографического по содержанию дастана «Дервиш Бахры». Поэма «Девять пейзажей» создана на основе популярного на Востоке сюжета о царевиче Ширзаде, вскормленном львицей. Визирь, желая лишить царя наследника, вероломно убивает царицу. Ширзад, став взрослым, наказывает злого визиря. Отдельные эпизоды этого традиционного сюжета встречаются и в русском фольклоре, в частности в сказании о том, как львица воспитала царского сына.

Абдышукур Шукури родился в конце XVIII века. Творчество его — это в основном газели и маснави на любовные и социальные темы. Своеобразно использованное им сравнение современного ему общества с вертящимся кругом, на котором хорошо живут и устойчиво сидят только те люди, которые сами так же кривы, изогнуты, как круг, т. е. лживы и бесчестны. Шукури хорошо знал придворную жизнь и нравы. В ряде маснави он сурово и правдиво разоблачает ложь и лицемерие, царившие в среде феодалов.

Общая тенденция развития туркменской литературы первой половины XIX в. проявлялась в демократизации содержания и тематики лирической и эпической поэзии, в заметном обновлении художественно — изобразительных средств и в более широком обращении к традициям фольклора и классиков предшествующих эпох.

Раздел V Литературы Центральной и Юго — Восточной Европы

Введение

С. В. Никольский

В то время как в ряде западноевропейских стран (Нидерланды, Англия, Франция) к XIX в. уже совершились буржуазные революции, в Центральной и Юго — Восточной Европе еще только набирали силу или даже едва обозначились предреволюционные процессы. Правда, в империи Габсбургов в результате реформ Иосифа II еще в 80‑х годах XVIII в. была отменена личная зависимость крестьян, что приоткрывало путь буржуазному развитию, хотя и не уничтожало полностью основ феодальных отношений (сохранялась, в частности, тяжелая барщина). Не означали коренного поворота к новому и реформы военно — ленной системы в землях Османской империи, проведенные в 30‑х годах XIX в. Всюду нарастало антифеодальное, антиабсолютистское движение.

Исключительно напряженными в Центральной и Юго — Восточной Европе были национальные отношения. Почти все народы этого региона жили в условиях иноземного гнета. Греция, Болгария, Сербия находились под властью Османской империи, Албания, придунайские княжества (Валахия и Молдова) — в вассальной зависимости от нее. На Балканах только Черногория оставалась маленьким и неустойчивым островком независимости. Чехи, словаки, словенцы, хорваты, венгры и другие входили в состав империи Габсбургов. Большинство этих народов утратило государственность еще несколько веков назад. В конце XVIII в. потеряла независимость Польша, ослабленная внутренними феодальными раздорами и поделенная между Пруссией, Австрией и Россией.

На западе Европы формирование наций происходило, как правило, несколько раньше и в условиях однородных по этническому составу, централизованных государств (Франция) или же в процессе борьбы за воссоздание государства на единой национальной основе (Германия, Италия). В Восточной Европе, наоборот, существовали давно сложившиеся разноплеменные государства, населенные разными народами, большая часть которых была порабощена могущественными соседями. При этом господствующая нация иногда даже составляла меньшинство, как это было, например, в Австрийской империи. Особенно жестоким иноземный гнет был на Балканах. Ко всему прочему здесь сказывались противоречия совершенно разных вероисповеданий (православного и мусульманского). Да и феодальный класс состоял здесь в основном из представителей господствующей нации. Сплошь и рядом этническое деление совпадало с социальным. Некоторые народы Центральной Европы испытывали двойной гнет, как, например, хорваты и словаки, жившие на землях венгерской короны, которые в свою очередь были подвластны Австрийской монархии.

Ломка феодального строя сопровождалась быстрым ростом национального самосознания угнетенных народов, интенсивным процессом формирования наций, развитием освободительных движений, в которых зачастую сливалась воедино борьба против национального и социального гнета. Подъему этих движений способствовала атмосфера всеобщих изменений и сдвигов, охватившая Европу в эпоху Французской буржуазной революции и последующих событий. Играли роль и такие внешние факторы, как неоднократные поражения Османской империи в войнах с Россией, надежды на автономию, возникшие у некоторых народов во время наполеоновских войн (Словения, Польша), а также разгром Наполеона русской армией, который способствовал росту национального самосознания у многих народов этого региона.

Наиболее значительными событиями и вехами освободительной борьбы в первой половине XIX в. были сербские восстания 1804–1813 и 1815 гг., греческое восстание 1821–1829 гг. (положившие начало освобождению этих народов и обновлению их государственности) и одновременное восстание в придунайских княжествах, польское восстание 1830–1831 гг., революция 1848–1849 гг. в Австрийской империи.

Главная особенность развития литератур в Центральной и Юго — Восточной Европе в конце XVIII — первой половине XIX в. — тесная их связь с нарастанием освободительной борьбы, с процессом самоутверждения наций. Важнейшим содержанием литературного развития было формирование национальных литератур, становление национального литературного языка, образование новых институтов литературной жизни (общенациональной сети типографий, периодики, театра и т. д.), складывание литературной системы Нового времени (только в Польше она начала складываться раньше).

Однако наряду с общими тенденциями литературного развития достаточно широким был и диапазон различий, вызванных своеобразием конкретной общественно — исторической обстановки, различием предшествующих судеб отдельных народов и т. д. Не всюду одинаковой была сама социальная основа литературной жизни. Если в Польше, Венгрии (отчасти в Хорватии) существовал дворянский этап национального движения, что наложило глубокий отпечаток на литературную жизнь, то в Болгарии, Сербии, Словении национального дворянского сословия вообще не было. В результате иноземных завоеваний оно или не успело сложиться, или было уничтожено и ассимилировано, переняло чужой язык и культуру. В Чехии немногочисленная шляхта выступала скорее с регионально — патриотических, чем национальных, позиций и почти не оказывала воздействия на литературную жизнь, если, впрочем, не считать меценатства, постепенно шедшего, однако, на убыль. Сильнее было влияние боярства в Дунайских княжествах.

При отсутствии дворянства или его слабости в качестве основной силы национального движения выступала мелкая буржуазия, духовенство, крестьянство. Это порождало черты своеобразия и в духовной жизни, определяло изначально сильное влияние на нее средних и низших национальных слоев, народного мировосприятия, фольклора, хотя вместе с тем и ограничивало контакт с теми традициями светской образованности, которыми располагало дворянское сословие, имевшее в течение длительного времени широкий доступ к культуре.

Второе существенное различие объясняется характером культурно — исторического процесса на предшествующих этапах развития. В основном можно выделить два варианта, два пути литературного развития. Один из них наиболее отчетливо представляет польская литература, в какой — то мере — венгерская. Эталоном второго может служить Болгария.

Польская литература, развивавшаяся до последней четверти XVIII в. в условиях независимой страны, прошла в полном виде классический цикл культурно — исторических эпох. Последовательно сменяли друг друга литература средневековья, Ренессанс, барокко, Просвещение. Последнее на польской почве было представлено развитыми идейными течениями от умеренных до радикальных, разветвленными и многообразными формами и стилевыми тенденциями: классицизм, рококо, сентиментализм, реалистическое нравоописание, предромантические веяния. В первые десятилетия XIX в. совершался переход к романтизму, который тоже вырос здесь в мощное и яркое литературное течение.

Во многом иной была картина литературной жизни у тех народов, которые вследствие непосильного иноземного гнета, длившегося несколько столетий, были задержаны в своем культурно — историческом развитии. Целые стадии процесса оказались как бы пропущенными, или их тенденции проявились лишь в ослабленном виде. В ряде случаев едва не прекратилось развитие самой письменности (у болгар, чехов и др.), пришел в упадок некогда богатый язык, сохранившийся уже по преимуществу только в устной форме да в среде немногочисленных книжников. С подъемом национального движения в конце XVIII — начале XIX в. культурная жизнь как бы возрождается. Отсюда термин «национальное возрождение», стихийно возникший и вошедший в употребление у чехов, словаков, лужичан, болгар, сербов, словенцев, албанцев для обозначения целой эпохи отечественной истории, охватывающей конец XVIII — значительную часть XIX в. (в отдельных балканских странах вплоть до 80‑х годов).

Литературный процесс в этих условиях имел свои отличительные особенности. Иногда в научной литературе его определяют как ускоренное литературное развитие. Одна из главных его особенностей — одновременное или почти одновременное проявление как бы разностадиальных явлений — черт Ренессанса, барокко, Просвещения, классицизма, романтического мышления и т. д. Нередко сосуществовали и взаимодействовали, особенно на первых порах, архаичные и современные литературные формы (попытки приспособить к современным нуждам и потребностям архаичные книжные языки — у греков, сербов, чехов, явные следы агиографических жанров в болгарской литературе первой половины XIX в. и т. д.). Можно говорить о сжатом и фрагментарном проявлении тенденций, которые в других литературах составляли целые эпохи. Здесь же как бы налагаются друг на друга и взаимопроникают разновременные по типу явления. И хотя на первом этапе сильнее выступают просветительское начало и соответствующий рационалистический тип мышления, позднее — романтическое мироощущение, их разграниченность и противопоставленность выражены слабее, чем во многих других литературах. В болгарском литературоведении, например, до сих пор не смолкают споры, существовал ли вообще романтизм в болгарской литературе. В литературах эпохи национального возрождения разного рода явления часто взаимопроникают и переплетаются, порождая подчас весьма своеобразные художественные ценности. Особенно часто здесь встречаются художественные формы, соединяющие определенные черты классицизма и романтизма.

Объединял все эти, казалось бы, разнородные и пестрые тенденции процесс формирования национальных литератур. В условиях противодействия иноземному гнету этот процесс был выражен с особой отчетливостью. Самоутверждение наций проявлялось в нарастающем осознании самобытности и единства национального коллектива — в языковом, культурно — этнографическом, историческом отношениях. Развивался центростремительный синтез богатств национального языка, отечественной письменности, исторических традиций, фольклора. Этот синтез естественно включал в себя и избирательное освоение инонационального опыта. Осознание себя «в ряду других» сопровождалось соотнесением отечественного и инонационального — как в различительном смысле, так и в смысле аналогий и освоения определенных форм культурной и литературной жизни.

Разные социальные силы, участвовавшие в движении, стремились придать различную социальную основу упомянутому синтезу. В польской или венгерской литературах шкала таких различий простиралась от дворянского консерватизма до дворянской революционности и революционно — демократических идей. Иногда важную роль, особенно на начальном этапе, играло духовенство, те традиции образованности, которые жили в этой среде.

Краеугольной проблемой литературной жизни, да и национального самоутверждения вообще, было создание национального литературного языка. Только поляки имели к этому времени развитый и в основном сложившийся литературный язык, который теперь совершенствовался; в какой — то мере к ним приближались венгры (также потерявшие независимость сравнительно недавно — в начале XVIII в.). Другие угнетенные народы еще только вели борьбу за право пользоваться родным языком, стремились доказать его литературные возможности, установить его литературную норму. Трудность заключалась не только в необходимости противодействовать покровительству, которым пользовался язык господствующей нации, но и в выработке концепции собственного литературного языка. Помимо официального государственного языка ему, как правило, противостоял и традиционный церковный, или книжный, язык (латынь в империи Габсбургов, греческий и различные варианты старославянского языка на Балканах). Не было ясности и в вопросе, что́ следует положить в основу национальной языковой нормы. Поначалу выбор часто падал на письменные языки эпохи независимости: в Греции — язык античной литературы, в Чехии — язык эпохи гуманизма (XVI в.) и т. п. Шла борьба архаистов и новаторов. Лишь постепенно осознавалась анахроничность прежних книжных языков, необходимость опереться на более широкую базу, и прежде всего на современный разговорный язык. О сложности процесса свидетельствует тот факт, что если концепции, легшие в основу современного литературного языка, в Чехии или Венгрии утвердились где — то во втором десятилетии XIX в., то в Сербии и Хорватии современная языковая норма победила лишь к середине века. Словаки полностью перешли на самостоятельный литературный язык только в 40‑х годах XIX в. В Греции, где необыкновенно сильным был авторитет античного наследия, переход на современный язык затянулся даже до XX в. Как и в некоторых других литературах, здесь в течение десятилетий одновременно создавались произведения, использующие разную языковую норму.

Формирование национального литературного языка осознавалось как важнейшая задача времени. Это накладывало печать на всю литературную жизнь. Во многих странах региона она имеет в это время заметную филологическую окраску. В одном лице нередко выступал крупный филолог и писатель: Й. Юнгман в Чехии, Л. Штур — в Словакии, В. Караджич — в Сербии, Л. Гай — в Хорватии. Много сил отдавалось обсуждению языковых проблем. Большим событием литературной жизни становилось создание словарей национального языка, грамматик и т. д. Даже отбор произведений для переводов отчасти определяется в это время желанием испытать и продемонстрировать разные возможности родного языка.

Осознание преемственности исторического бытия нации, нарастание освободительных настроений сопровождались повышенным интересом к отечественной истории, особенно к эпохам былой независимости и собственной государственности, к наиболее значительным событиям борьбы против иноземных захватчиков. Заметному развитию исторической науки, направленной на синтез отечественной истории, сопутствует в это время широкое внимание литературы к наиболее славным страницам исторического прошлого родного народа. Рождаются героико — эпические произведения, посвященные борьбе за свободу. Более ранние из них чаще всего выдержаны в духе гражданско — патриотических канонов классицизма, в тональности одического пафоса; позднее наблюдается переход к романтической поэтике, но много было и переходных форм. Героике часто сопутствуют элегическая тональность, скорбь по утраченной независимости, «поэзия руин», как она была названа в Дунайских княжествах.

Существенной моральной поддержкой в национальном самоутверждении было ощущение сопринадлежности народа более широкой общности — социальной, племенной, региональной. Так, существовала определенная солидарность балканских народов в их борьбе против Османской империи. Порой даже очаги и центры национальной политической и культурной жизни возникали в соседних странах: болгарские и греческие — в Бухаресте и на юге России (в Одессе), сербские — в Пеште и т. д. Среди славянских народов получили распространение идеи «славянской взаимности», т. е. солидарности родственных славянских народов в развитии своей культуры и в противодействии инонациональному гнету. Наиболее полно эти идеи воплотил в своем творчестве поэт чешского и словацкого народов Ян Коллар. Скорее региональный характер имели идеи иллиризма, зародившиеся и получившие распространение на Балканах и главным образом в Хорватии. В различных социально — политических кругах такого рода концепции и идеи приобретали разную идеологическую и политическую окраску — от прогрессивной до консервативной.

Важной отличительной особенностью литературной жизни народов Центральной и Юго — Восточной Европы был исключительный интерес к фольклору. Народное творчество постепенно стало восприниматься как незаменимый источник развития подлинно национальной литературы. В нем видели сокровищницу национально — самобытного искусства, нравственных идеалов, эстетических вкусов народа. Большим авторитетом в этом отношении пользовались идеи немецкого философа Гердера, его мысль о проявлении национальной оригинальности народа в фольклоре. Многие поэты этого времени были одновременно фольклористами, собирателями и издателями произведений народного творчества: Ф. Л. Челаковский и К. Я. Эрбен — в Чехии, Я. Коллар — в Словакии, В. Караджич — в Сербии, несколько позднее братья Миладиновы — в Болгарии и др. Именно в это время Европа с изумлением открыла для себя сокровища сербского народного эпоса. Для литератур угнетенных народов особое значение имели героико — эпические фольклорные произведения, в которых воспевалась борьба за свободу — юнацкие и гайдуцкие песни балканских народов, клефтские песни греков, збойницкие песни словаков. Литература широко черпала из народной поэзии темы, сюжеты, образы, усваивала некоторые поэтические формы и изобразительные средства. Фольклор как аутентичное творчество народа, основного носителя национальной самобытности и социального протеста, иногда ценился в это время даже выше профессионального литературного творчества. Многие поэтические произведения этих лет возникали в процессе состязания с народной поэзией или испытали сильное ее влияние. Таково, например, происхождение литературных мистификаций В. Ганки и Й. Линды в Чехии — знаменитых Краледворской и Зеленогорской рукописей, выданных за древние памятники. Народно — социальную стихию фольклора особенно глубоко постиг венгерский поэт Ш. Петёфи, поэзия которого многое впитала в себя от народного творчества.

Общая направленность литературного развития, включая и те страны, где литературные течения и стадии процесса не были столь четко разграничены, выражалась, как и во всей Европе, в движении от просветительски — рационалистического склада мышления к романтическому. Возникшее как естественная оппозиция средневековому религиозно — мистическому сознанию, духовному гнету контрреформации просветительское движение в странах Восточной Европы черпало многие импульсы в общеевропейском, особенно во французском, Просвещении. Из отличительных черт можно отметить, что гражданско — патриотический пафос, пожалуй, чаще выступал здесь на первый план по сравнению с морально — философской дидактикой. В литературе угнетенных стран идеалы просвещенного разума и естественного права становились аргументом в пользу равноправия народов и национального самоутверждения. У тех народов, культурно — историческое развитие которых в прошлом оказалось в результате иноземного гнета ослабленным и задержанным, особый упор делается теперь на практическую деятельность, на подъем образования и просвещение обездоленного народа. Поэтому в литературе Болгарии, например, где основная фаза Просвещения относится к первой половине XIX в., особенно сильно выражено дидактическое, «учительское» начало.

Явления романтизма в восточноевропейских странах не только отражают общие для всей Европы тенденции его развития и находят аналогии во многих его разновидностях, но и отличаются порой значительным своеобразием, большей проявленностью одних его сторон и меньшей — других. Романтизм развивался здесь не после победоносной или исчерпавшей свои возможности буржуазной революции, не в условиях обнаружения противоречий буржуазного строя, а при неразрешенности основных задач этой революции, при наличии неустраненных, хотя и изживших себя в сознании передовой части общества, институтов и норм феодальной системы. Творчество восточноевропейских романтиков, живших в обстановке предреволюционного подъема и национально — освободительного движения, было проникнуто духом протеста и борьбы против феодального строя и абсолютизма. Внимание к противоречиям буржуазного общества, как правило, выражено в литературе, особенно на начальной стадии, значительно слабее, чем в Западной Европе. Здесь еще не ощущалось в такой мере разочарование в предначертаниях просветителей. Романтическая устремленность в будущее нередко выступала скорее как экспрессивное и мятежное их развитие (часто с широким использованием элементов поэтики классицизма). Особенности общественно — исторической обстановки, атмосфера постепенно нарастающего освободительного движения, неясность перспектив еще слабо обозначенного буржуазного пути отодвигали на задний план вопрос о противоречиях грядущего общества и нередко питали иллюзии о возможности избежать этих противоречий. Казалось, что с ликвидацией национального гнета и проведением демократических преобразований возникнет благополучное, гармоническое общество.

Романтическое мироощущение больше проявлялось в литературах этих стран своим мятежным духом, порывом к свободе, героикой борьбы, трагизмом самопожертвования и поражений, обращением к национально — фольклорной стихии (в значительной мере через эту стихию преломлялся интерес романтиков к самобытно — индивидуальному в бытии народа). Вершинные взлеты романтического творчества вообще часто оказывались связанными с кульминационными моментами освободительного движения. Это отчетливо видно на примерах польской, венгерской, греческой, сербской, хорватской литератур, где романтизм в первой половине XIX в. получил особенно яркое развитие и дал такие высокие достижения, как поэзия А. Мицкевича, Ю. Словацкого, М. Верешмарти, Ш. Петёфи, П. Негоша, И. Мажуранича, Д. Соломоса, А. Кальвоса и др.

Одна из главных особенностей предромантизма и романтизма в Центральной и Юго — Восточной Европе — сильно выраженное народно — коллективистское начало. В качестве протестующего и утверждающего себя субъекта здесь нередко выступала не столько личность, сколько национальный коллектив, борющийся народ. В непосредственной или косвенной соотнесенности с его судьбами часто представал и индивидуум. Большое место занимал вопрос о главном хранителе жизнеспособности нации, а в этой связи о взаимоотношении верхов и народа, просвещенного героя и народных масс. В то же время предпринимаются попытки вообще осмыслить «драму мира» — извечную драму борьбы народа, низов с угнетателями — в творчестве Ю. Словацкого и Я. Краля.

Мотивы разочарования, смятенности, трагизма чаще всего сопряжены в романтических литературах этой части Европы с перипетиями трудной борьбы, поражениями восстаний, с несбывшимися надеждами на освобождение. Где — то в этой плоскости чаще всего происходило соприкосновение и с романтизмом байронического типа, хотя от восточноевропейских романтиков полностью не укрылись и проблемы, составлявшие нередко главное содержание западноевропейского романтизма, — дисгармония личности и общества, отчужденность человека. Вызванные к жизни стихией буржуазно — денежных отношений, эти явления находили аналогии и в атмосфере феодально — абсолютистского гнета, да и сами они стали обозначаться в жизни восточноевропейских народов, особенно в Австрийской империи, которая несколько дальше продвинулась по пути буржуазного развития. Байроническому романтизму особенно созвучно творчество чешского поэта К. Г. Махи, определенными сторонами творчество А. Мицкевича и Ю. Словацкого в Польше, Я. Краля — в Словакии, Мажуранича — в Хорватии.

В литературе угнетенных народов иногда достаточно отчетливо проявлялись черты национальной утопии. Они выразились, например, в представлении ряда польских романтиков о мессианистском предназначении польского народа, отчасти в идеализации славянского характера и истории славян, которой не лишена концепция славянской взаимности Коллара, и т. д.

Рост социальных противоречий в жизни нации, уроки поражений в борьбе с поработителями, зачастую объяснявшиеся отсутствием единства между разными социальными слоями, способствуют постепенному преодолению идеализирующих тенденций в литературе, стремлению к более объективному анализу национальной жизни и особенно ее социальных аспектов. Эти явления особенно заметны на стадии формирования реалистических тенденций, которые заявляют о себе к середине века в венгерской, польской, чешской (меньше — в других) литературах региона, где в течение некоторого времени будет еще преобладать романтизм.

Польская литература вступила в XIX в., имея многовековую традицию и связи с духовной жизнью других стран Европы. Направления, сложившиеся в эпоху Просвещения, — классицизм и сентиментализм — были влиятельными и популярными. Литературный язык вступил в стадию обновления, упорядочения и обогащения. Существовала разработанная система национального стихосложения.

Утрата независимости в результате разделов Польши (1772, 1793, 1795) поставила литературу в новые условия развития. Границы, которыми были рассечены польские земли, препятствовали синхронизации литературного процесса. Литературная деятельность сковывалась цензурой. Значительные силы уходили в эмиграцию, получая там возможности для политических высказываний, но теряя вместе с тем непосредственный контакт с социальными процессами, которыми определялись перемены в нравственном облике и бытовом укладе общества. Центры литературного движения менялись: в начале XIX в. наиболее активную роль сыграла Варшава, она же в 20‑е годы стала, вслед за Вильно, очагом нарождающегося романтизма, в 30‑е годы доминировала эмигрантская литература, оживилась литературная жизнь в Галиции; в 40‑е годы к ним присоединились центры в Великопольше и Королевстве Польском.

Польское освободительное движение, которое, по выражению В. И. Ленина, приобретало в ту пору «гигантское, первостепенное значение с точки зрения демократии не только всероссийской, не только всеславянской, но и всеевропейской» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 25. С. 297), оказало на литературу определяющее влияние. С национальными восстаниями 1830–1831, 1846, 1848, 1863 гг. связана история польского романтизма. Литература играла сплачивающую и объединяющую роль, содействовала росту национального самосознания, развитию языка, подчеркивала духовное единство нации, свидетельствовала перед Европой непрерывность ее культурного развития и стремление к свободе. Привитые романтизмом представления об исключительно высоком назначении литературы, об особой миссии художника прочно вошли в общественное сознание. Вера в преобразующую мир силу слова (подчас преувеличиваемую «поэтами — пророками») оставила след в духовной жизни ряда поколений.

Глава 1. Польская литература

Б. Ф. Стахеев

Позднее Просвещение. Классицизм. Фредро

Сразу же после разделов Польши в поэзии прозвучали не только мотивы патриотической скорби, но и призывы к восстановлению независимости. Настроения той части общества, которая находилась под влиянием идей Французской революции, отразила «поэзия легионов» (речь идет о польских формированиях, сражавшихся на стороне Франции), утверждавшая патриотический оптимизм, мысль о том, что падение государства не означает еще гибели нации. Как солдатская песенка родилась на свет знаменитая «Мазурка Домбровского» («Еще Польша не погибла…», 1797) Ю. Выбицкого, будущий национальный гимн. Для польских земель, где ликвидация феодальных порядков оставалась важнейшей общественной задачей, идеи Просвещения еще долго сохраняли актуальность. Просветители, многие из которых считали необходимой мирную работу, использование учреждений, возникших с образованием княжества Варшавского (1807), а затем Королевства Польского (1815), обращались к обличительно — сатирическим жанрам («Путешествие в Темноград», 1820, роман — памфлет С. К. Потоцкого, выступившего против обскурантизма церковников, невежества и крепостнических привычек шляхты), облекали в литературную форму научно — философские доктрины. В начале века был создан один из интереснейших образцов фантастического романа «Рукопись, найденная в Сарагоссе» Яна Потоцкого (1761–1815). Написанный на французском языке (полный польский перевод опубл. в 1847 г.), при жизни автора он целиком напечатан не был (главы, увидевшие свет, высоко оценил Пушкин). Прихотливая композиция (роман — шкатулка), которую сравнивают с построением «Тысячи и одной ночи», была объединением множества сюжетных линий, позволила сочетать авантюрный элемент и фантастику, показать разные страны, времена и культуры. (Сюжетным ядром стали приключения путника, оказавшегося в горах Андалузии и столкнувшегося с таинственными действиями потомков мавров, которые стремились вернуть Испанию под власть ислама.) Философичность романа (автор опирался на учения французских энциклопедистов) исключала назойливый дидактизм, предполагала спор и сомнение, непрерывное искание истины, конкретность в интерпретации человека и исторических событий (Потоцкий был человеком обширной учености, путешественником, этнографом).

В поэзии и драматургии начала века законодателями норм были сторонники классицизма. В стремлении к чистоте языка, совершенствовании стиля, а также в создании произведений, посвященных национальному прошлому, они видели важнейшее средство сохранения культуры. Классицисты активизировали литературную критику (хотя и основывалась она прежде всего на выискивании проступков против «просвещенного вкуса» и правил). Значительны были их заслуги в области художественного перевода. В оригинальном творчестве они тяготели к таким жанрам, как ода, историческая поэма, стихотворное послание, нравоучительная басня и т. д. Простор для демонстрации языково — стилевого мастерства открывала описательно — дидактическая поэма («Софиевка», 1806, Ст. Трембецкого; «Польское земледелие», 1839, К. Козьмяна). В жанре трагедии популярность получила «Барбара Радзивилл» А. Фелиньского (пост. 1817), пьеса, основанная на традиционном конфликте между любовью и долгом, отличавшаяся звучностью стиха и выразительностью сценической речи. В целом, однако, и политический консерватизм сторонников классицизма, и неприятие ими новых веяний в искусстве были причиной того, что они оказались в разладе со стремлениями того поколения, которое стало на путь борьбы за национальную свободу.

Из жанров, связанных с традицией классицизма, наибольшую значимость сохранила в XIX в. комедия. Творчество Александра Фредро (1793–1876) в своих истоках было тесно связано с драматургией Просвещения и, отличаясь богатством наблюдений, тяготея к реалистическому нравоописанию, со сценическими принципами классицизма не порывало. Фредро жил и творил в Галиции. В молодости он был офицером, участником наполеоновских войн (в 1812 г. побывал в русском плену), а после возвращения на родину (1815) и женитьбы (1828) занимался хозяйством (был состоятельным помещиком, графом), держался вдалеке от повстанческого и конспиративного движений, а также от центров литературной жизни. В ранний период творчества Фредро особенно наглядна связь с классицизмом: четкость композиционно — сюжетного построения и конструкции сценических образов (вплоть до имен «со значением»), разработка унаследованной от предшественников тематики. Разбогатевший выскочка и его отношения с дворянским кругом становятся предметом изображения в «Пане Гельдхабе» (пост. 1821). Увлечение шляхты иностранными новшествами осмеяно в «Иноземщине» (пост. 1824). Драматург представляет своих персонажей в новом, обусловленном современностью варианте, развернуто определяет их психологический облик и социальное положение. Отказывается комедиограф и от дидактизма, характерного для драматургии Просвещения. Уже в 20‑е годы проявляется изобретательность Фредро в построении интриги, умение извлечь неожиданные возможности из уже известных мотивов и ситуаций, блестящее владение стихом, богатство языка. В комедии «Муж и жена» (пост. 1822) мастерская обрисовка характеров соединена с обилием забавных положений, без дидактизма, с иронической выразительностью очерчены вольные нравы верхов общества. «Дамы и гусары» (1825) построены в фарсово — гротескном плане (популярный мотив посрамления самонадеянных женоненавистников).

В «Девичьих обетах, или Магнетизме сердца» (пост. 1833), одной из самых психологически насыщенных его комедий, главное место занимает любовь. Четкая индивидуализация персонажей создает крепкую основу для развития действия. Внешняя канва событий типична для «комедии положений», действие скреплено интригой, которую ловко ведет один из героев (Густав), доказывающий нереальность обета двух девушек не выходить замуж. Но сама возможность интриги вытекает из психологического облика персонажей, мастерски используются возможности «комедии характеров».

Герои комедии «Месть» (пост. 1834) живут и действуют в обстановке старошляхетского уклада. Красочность, живость изображаемых типов прошлого такова, что временами кажется, будто драматург ими любуется. Нет в его комедии ни осуждающего слова, ни противопоставления старине новых веяний. Но юмористическое освещение изображаемого, трезвость авторского взгляда предохраняют комедию от апологетики старого. Мотивируя поступки персонажей (ссора двух шляхтичей — соседей мешает осуществлению планов влюбленной пары), Фредро обращается к житейской прозе, к сфере имущественных интересов. В стремлениях героев, в развитии интриги первоплановую роль играет грубый материальный расчет, который представлен как естественный для изображенного автором мира. Черты, определяющие достоверность образов, поведение основных персонажей (самодурство, сутяжничество, хвастовство, чванство и т. д.), вытекают из особенностей старошляхетского быта, приобретают гротескный характер, создают неожиданные повороты действия, вереницу комических положений.

Примером реалистической зоркости драматурга является комедия «Пожизненная рента» (пост. 1835). Фредро обратился здесь к типу скупца — приобретателя и создал свой его вариант: патологическая страсть к наживе заставляет героя поступать вразрез с собственной выгодой. За скромную сумму наличными ростовщик приобрел у промотавшегося гуляки право на полученную в наследство пожизненную ренту. Теперь все зависит от продолжительности жизни продавца ренты, и лихоимец вынужден играть роль заботливого опекуна. А когда мот угрожает самоубийством, скупец, боясь потерять все, выпускает жертву из своих когтей. Фредро создает многозначительное обобщение, подчеркивает, как сильна — до нелепости — власть денег: стяжатель искренне убежден, что с рентой купил у клиента его жизнь, и рассматривает эту жизнь как свою собственность. Фредро говорит о сложностях и хитросплетениях в человеческих взаимоотношениях, о царящих в мире вражде и корысти.

Драматург был современником торжества романтизма. Новые веяния отразились в его творчестве и как объект изображения (столкновение романтической прозы с прозою жизни), и как отдельные сюжетные мотивы. В целом, однако, трезво — скептическое мировосприятие Фредро было противоположно романтическому. Демократическая критика отнеслась к Фредро неприязненно. С середины 30‑х годов он перестал публиковать новые комедии.

Сентиментализм. Становление романтизма. Мицкевич

Сентиментализм затронул в Польше и прозу и поэзию. Популярность приобрели исторический и любовно — психологический романы (в форме романа — дневника или романа в письмах). Многочисленны были попытки перенести на польскую почву европейский опыт («Новая Элоиза» Руссо, «Страдания юного Вертера» Гёте, ироническая проза Стерна и т. д.). Зачастую сентиментализму сопутствовали пред — романтические тенденции. (Такие явления, как оссианизм, «готический» роман» и др., в польскую литературу пришли вскоре после своего возникновения.)

Произведения Юлиана Урсына Немцевича (1757–1841) были как бы мостом между двумя эпохами. Немцевич обращался к различным жанрам. Были среди них и предусмотренные поэтикой классицизма, и связанные с новыми веяниями. Немцевич — автор первых в Польше баллад («дум»). В его цикле «Исторические песни» (опубл. 1816) была представлена многовековая история Польши, воспевались популярные герои и правители. (В России «Исторические песни» высоко оценил К. Ф. Рылеев.) В прозе Немцевича сентиментальность сочетается с вниманием к переменам в обществе, с проповедью гражданственности и просветительских идеалов. Структура романа «Два пана Сецеха» (1815) основана на чередовании дневниковых записей двух героев: деда и внука; автором показаны перемены, внесенные эпохой Просвещения в жизнь шляхты, различия между старым и новым воспитанием, прежними и современными нравами. Обращался Немцевич и к историческому жанру («Ян из Тенчина», опубл. 1824–1825).

Роль, которую сыграл сентиментализм в подготовке будущего «романтического перелома», всего рельефнее выступает в творчестве Казимежа Бродзиньского (1791–1835). Его идиллия «Веслав» (1820) демонстрировала новый для польской поэзии подход к действительности. Повседневная крестьянская жизнь (правда, идеализированная), заботы и обычаи простонародья рассматривались здесь как объект, достойный поэтизации. К эстетически значимым явлениям поэт относил и внутренний мир, чувства и обычаи простолюдина. Бродзиньский — критик вынес в конце 10‑х годов на обсуждение вопрос о соотношении старых, устоявшихся литературных норм и новых веяний. Это положило начало ожесточенным, не утихавшим до 1830 г. спорам между «классиками» и «романтиками». Противники романтизма — просветители и классицисты — видели в новом направлении результат превратных философско — политических и эстетических понятий, призыв к разрушению существующих ценностей и устоев жизни, а подчас и нелепость, противоречащую здравому смыслу и утонченному вкусу. Сторонники нового поначалу слишком далеко не заходили. Бродзиньский в статье «О классическом и романтическом, а также о духе польской поэзии» (1818), характеризуя важнейшие тенденции в европейских литературах, усматривал достоинства и недостатки и в классицизме, и в романтизме, предлагая «средний» путь, основанный на использовании имеющейся национальной (фольклорной и старопольской) традиции.

В 20‑е годы, когда развернулась деятельность польских конспиративных организаций, старые литературные каноны воспринимаются как спутники политического консерватизма. В повестку дня вставал вопрос о романтизме как направлении, способном активизировать литературное развитие, поставить его на один уровень с европейским, выразить новые общественные настроения. Дискуссии о романтизме приобретают политический подтекст. Наиболее страстно отстаивает новое направление критик Мауриций Мохнацкий (1804–1835), который был одновременно и членом тайных обществ. Он использовал ряд положений немецкой идеалистической эстетики (прежде всего Шеллинга), национальную литературу трактовал как средство «самопознания нации в ее естестве», требовал от нее отражения движущейся и меняющейся действительности, защищал принцип творческой свободы художника, выступал против литературы идиллической и примиряющей за поэзию протестующую и страстную. Мохнацкий в своей деятельности смог уже опереться на опыт отечественной романтической поэзии, которую создали в 20‑е годы Мицкевич и его единомышленники.

Адам Мицкевич (1798–1855), уроженец Белоруссии, сын адвоката в Новогрудке, получил образование в Виленском университете, еще студентом начал писать стихи (первая публ. — 1817), стал одним из основателей и активным деятелем патриотических молодежных организаций «филоматов» и «филаретов». Когда эти тайные общества были раскрыты царскими властями, Мицкевич (после университета учительствовавший в Ковно) был арестован и в 1824 г. выслан из Литвы. Около четырех лет он провел в России (Петербург, Одесса, Москва, снова Петербург), где сблизился с участниками декабристских организаций, встретил радушное отношение со стороны русских литераторов, высоко ценивших его поэзию и импровизаторский дар. Дружеская близость между Мицкевичем и Пушкиным нашла отражение в творчестве обоих поэтов. Выехав в 1829 г. из России на родину, Мицкевич более не вернулся. Среди вдохновителей поэтической юности Мицкевича первое место занимал Вольтер, что видно по нескольким ранним переводам и подражаниям. В лирике, связанной с деятельностью «филоматов», главное место занимают дидактические мотивы, наставления молодым сотоварищам, призывы к духовному совершенствованию во имя будущих деяний, направленных на просвещение и спасение народа (что было выражено в поэтической формуле: «Отчизна, наука, добродетель»). На этой же почве рождаются и произведения, выразившие стремления патриотов на рубеже 10–20‑х годов. Призыв «мерить силы по намерениям, а не намерения по силам» («Песнь филаретов», 1820) выразил настроения молодежи, готовившейся к национальной революции. «Ода к молодости» (1820; получила широкое распространение в списках) в образно — стилевом отношении с поэтикой классицизма была, несомненно, связана: даже противники автора признавали «Оду» «прекрасной с точки зрения поэзии» (Козьмян). Содержание «Оды», весь ее пафос знаменовали, однако, торжество новых идей. В ней еще современники поэта подметили родство с теми мотивами творчества Шиллера, которые были подхвачены революционно настроенными романтиками (не только в Польше). Для мироощущения автора «Оды» были характерны восприятие действительности в стремительном движении, в борьбе светлого и темного начал, патетическая устремленность в грядущий день человечества, когда произойдет обновление всей «глыбы мироздания». Аллегорические образы Молодости и Старости олицетворяли: первый — самоотверженность, порыв юных энтузиастов, их братское единство, второй — трусливый эгоизм «себялюбцев». Отрицание старого, скованного «заплесневевшей корой» мира, призыв «подавить насилие насилием» и повести земной шар «новыми путями», вера в неизбежное торжество «мира духа», порожденного «любовью» и «молодостью», в то, что вслед за «зорькой свободы» взойдет «солнце избавления», — вот те новые мотивы, которые внесла «Ода» в польскую поэзию.

Появившийся в 1822 г. сборник стихотворений Мицкевича («Поэзия») стал манифестом романтизма. В предисловии автор говорил об исторических корнях романтической поэзии, объявляя условием расцвета литературы ее истинно национальный характер, ориентацию на массы соотечественников, а не на избранных знатоков. Основу книги составил цикл «Баллад и романсов», явившийся практическим воплощением того литературного демократизма, который отстаивал Мицкевич и который проявился в романтическом увлечении фольклором, в обогащении литературного языка за счет просторечия и говоров. Мотивы народного творчества Мицкевич контаминирует и переосмысляет, интересуясь прежде всего нравственным аспектом народного художественного мышления, видя в простонародном начале основу моральных устоев, создавая такой фантастический мир, в котором невинность находит защиту, а проступки — кару со стороны сверхъестественных сил. Романтическая концепция влияния «незримого» мира на дела мира действительного, являясь своеобразной реакцией на противоречия современной поэту цивилизации, отрывающей человека от природы, искажающей его сущность, для польского романтизма имела и специфическую важность. Вера в примат духовного начала позволяла именно духовную жизнь считать определяющей для решения вопроса о бытии или небытии нации. Фольклор использовался для соответствующей интерпретации «двоемирия», а оно давало возможность ставить во главу угла не актуальную политическую реальность, а жизнестойкость нравственно — культурной традиции, связь нынешнего поколения с «миром предков», продолжающим существование в сфере духа.

Автор баллад демонстрирует неудовлетворенность просветительским мировосприятием, отдавая предпочтение «чувству», «вере», «сердцу» перед «разумом», эмпирическим знанием. Это предпочтение мотивировалось ссылкой на верования простонародья, рассматриваемые как основа национального бытия, как источник поэтического взгляда на мир. Романтический субъективизм до известной степени ограничивался обязательством говорить от имени общности, признанием авторитета народного опыта и инстинкта (даже в облике суеверия). В программной балладе «Романтика» происходит мировоззренческий спор: носителем скепсиса, плоского эмпиризма выступает ученый «старец» со «стеклышком», а скрытое от других видит «очами души» обезумевшая от горя крестьянка, с которой солидарен поэт.

Сказанное в балладах было углублено в драматической поэме «Дзяды» (ч. 2 и 4, 1823). Изображение белорусского народного обряда поминовения умерших (он дал название произведению) — это свод суждений о нравственности и долге, которые произносит у Мицкевича хор крестьян, вызывающий на суд духов усопших и выносящий свой приговор их поступкам. Нравственный критерий обосновывается не рационалистическим представлением о естественном человеке, а народным пониманием справедливости.

Народная традиция использовалась и для обоснования жанровых исканий. Форма «свободной», «открытой» фантастической драмы была подсказана стремлением найти новую, независимую от классицистских канонов основу развития: по мысли Мицкевича, обращение к исконно славянскому обряду было залогом драматической самобытности (он сослался на то, что и античная трагедия родилась из празднеств и таинств древних греков). Включая в драму элементы фантастики, поэт использовал некоторые приемы мистерийных действ, обратился одновременно к таким приемам, как введение хора, песен, баллад и т. д. Границы жанров были сметены: возник своеобразный синтез, включающий в себя элементы и драматического действия и лирической исповеди.

Такой исповедью стала четвертая часть драмы, где выведен был новый для польской поэзии герой — влюбленный, страдалец и бунтарь. Несомненна тут связь с близкой по времени традицией (в Густаве, отстаивающем права любящего сердца, современники увидели «польского Вертера»), но романтически страстными были обличение тирании денег и титулов, протест против дисгармонии между устройством жизни и стремлениями личности. Традиционная мораль оценивалась Мицкевичем как неспособная поддержать страждущего, спасти личность от краха и самоуничтожения.

«Гражина» (1823) положила начало героико — патетической линии в польском романтизме и стала первым образцом романтической поэмы (поэтической повести). Историзм выразился здесь главным образом в попытке передать колорит эпохи. Прошлое (время борьбы литовцев с Тевтонским орденом) служило поводом для постановки общественно — нравственных проблем (обязанность правителя считаться с чувствами народа, недопустимость сговора с внешним врагом и т. д.). Пафос поэмы основывался на убежденности в увлекающем воздействии самоотверженного подвига.

Произведения, опубликованные в России, свидетельствовали как об увлеченности поэта проблемами европейского романтизма, так и о стремлении интерпретировать их по — своему.

В «Крымских сонетах» (они вышли в 1826 г. вместе с циклом любовных сонетов, поразивших читателя художественной смелостью, разнообразием лирических интонаций, стилизаторским мастерством) Мицкевич отдал дань романтическому ориентализму, подчеркивая своеобразие и во многом противоположность различных цивилизаций и обусловленных ими типов мироощущения. Изящные по стихотворной форме (образцом поэту послужил классический итальянский сонет; он перевел несколько сонетов Петрарки), пышные и красочные описания южной природы объединялись в сонетах единым лирическим настроением, образом героя — пилигрима, который, не сгибаясь под ударами судьбы, восхищаясь «краем довольства и красоты», тоскуя по отчизне и близким, ищет «бури», созвучной его мятежному настроению. В облике героя побеждает жажда активного вмешательства в жизнь: им отвергается фаталистическое созерцание, мысль о смирении и ничтожестве человека перед лицом величественной природы и неумолимостью времени. Такое отношение к миру было весьма важно для польских романтиков, стремившихся трактовать человека не только как объект приложения внешних сил, но и как субъект, воздействующий на обстоятельства.

Герой поэмы «Конрад Валленрод» (1828; сюжет — из эпохи войн с крестоносцами) был одним из плеяды необыкновенных и трагических романтических личностей, в которой на первых местах стояли персонажи байроновских поэм. Мицкевич высоко ценил Байрона (им переведена поэма «Гяур», несколько стихотворений), говорил о его влиянии на «широкие массы европейцев»: «Так зазвучавшая струна пробуждает звуки и в других струнах, молчавших доселе, но настроенных на тот же лад». Валленрод Мицкевича действительно во многом сходен с героями Байрона (и его подражателей): одиночество, духовная дисгармоничность, мрачнотаинственный облик, загадочность для окружающих его характера и поступков. При всем этом личность героя была обрисована и объяснена своеобразно, под влиянием тех условий и проблем, которые были характерны для времени ее создания. Романтический трагизм в поэме основывается не на конфликте личности с окружением, а на ее причастности к общему бедствию. Рассматривая совокупность связей между личностью и миром, польский романтизм акцентировал их национальную обусловленность, примат общего над частным. Выше трагедии человека, чьи стремления попраны грубой действительностью, в нем ставилась трагедия человека, который несчастен как член подавленной национальной общности. Поэтическая повесть Мицкевича — со всеми элементами исторического колорита, действием стремительным и таинственным, слиянием лирического и эпического начал — была и современной, и специфически польской. Поэт не ограничивается обоснованием правомерности любого противодействия чужеземному гнету. Народное мнение, память соотечественников оказывается в конечном счете решающей оценкой деяний героя (которые спасает от забвения народная песня, предание). Политическое звучание произведения было однозначно: молодые патриоты восприняли его как призыв к восстанию. Но содержание поэмы было несколько шире. В герое поэмы можно выделить особенности, увиденные Мицкевичем в облике целого поколения патриотов, тех, кто в муках и сомнениях делал выбор между легальным действием и восстанием. Отдавая жизнь за родину, понимая невозможность личного счастья, если его нет в отчизне, он не выступает, однако, как гармоническая личность, свой путь борьбы называет «ужасным» и в конечном счете оказывается борцом, сражающимся за народ, но без народа: он обречен быть жертвой и, проложив путь грядущему мстителю, не увидит плодов своего подвига.

Жанр поэтической повести становится в романтизме 20‑х годов ведущим. Поэма «Мария» (1825) Антония Мальчевского (1793–1826) привлекла читателей трагическим звучанием (сам автор назвал ее «мрачным полотном») и была признана романтическим произведением в байроновском духе. (Мицкевич говорил: «Последнее слово польского поэта, который ближе всего идет по следам Байрона, — это крик отчаяния».) Однако от байроновского бунта, от романтического апофеоза личности и ее страстей Мальчевский был далек.

Отнеся действие «украинской повести» к XVII в., поэт изображает мир шляхетской старины как мир, где всесильны обман и злодейство, где простодушие и невинность не вызывают сожаления. Ожиданием печального финала проникнута вся поэма: мрачные краски преобладают в пейзажных описаниях; герои томимы предчувствиями; звучит зловещее напоминание о всевластии смерти («Песня масок»). Заплатив дань сентиментальным мотивам и классицистской образности (например, риторические персонификации: Гордость, Отчаяние, Смерть и т. д.), Мальчевский книжно — романтическую стилистику сочетал с приемами, соответствующими фольклорному мировосприятию. Композиция была типичной для романтической поэмы: одна картина сменяла другую, действие прерывалось, перемежалось описаниями и отступлениями; недосказанность, таинственность служили созданию отвечающей замыслу эмоциональной атмосферы. В передаче настроений героев важную роль играли сопутствующие действию пейзажные описания.

Поэма «Каневский замок» (1828) Северина Гощиньского (1801–1876), участника тайных революционных организаций, положила начало характерному для радикальных тенденций в польском романтизме обращению к историческому прошлому Украины, к временам массовых народных выступлений против помещичьего гнета. Действие поэмы происходит в 1768 г. («колиивщина»). Небаба, герой поэмы, выступает не просто в роли страдальца и мстителя, преступного и одновременно несчастного, но и как действующее лицо грандиозной социальной трагедии. Судьба казака, прошедшего сквозь характерные для романтического героя фазы (любовь, потеря возлюбленной, внутренняя опустошенность, неукротимое стремление к мести, трагическая гибель), мотивировалась не случаем и не проклятием рока, а особенностями времени, событиями, нравами. Пользуясь приемами, характерными для романтической поэтики (загадочность в развитии сюжета, тяготение к изображению ужасного и необычного, преступления и безумия), Гощиньский попытался и объяснить изображаемые им события. Причину народного возмущения он увидел в насилиях, творимых шляхтой. «Он хотел, — писал Мохнацкий, — показать историческое событие таким, каким оно сохранилось в преданиях тамошнего люда…» В конце поэмы автор напоминал, что произвол и ожесточенность и ныне не ушли из мира, в котором совершаются «такие же преступления».

Романтизм после 1831 г. Мицкевич в эмиграции

Восстание 1830–1831 гг. окончательно определило идейный облик романтизма и его торжество в литературе. Настойчиво выдвигается лозунг «национальной литературы». Демократическая мысль 30–40‑х годов склоняется к отождествлению национальности в литературе с ее народностью (революционностью, социальностью, доступностью массам), стремится ускорить слияние национального и простонародного начал так, чтобы «национальность» охватывала тематику, содержание, форму. Задачей литературы объявляется мобилизация народа на новую революцию. Утверждается представление о поэте как о духовном вожде нации. Идеалом становится «поэзия — деяние», творец которой, как говорит Мицкевич на склоне лет, должен «быть святым». К. Маркс говорил о поляках как о «народе, который сражался и сражается как всемирный солдат революции» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 18. С. 555). Как раз в 30–40‑е годы передовые польские мыслители и художники выдвигают лозунг солидарности с освободительным движением в других странах. Опыт национальной борьбы, ее взлеты и поражения заставляли стремиться к уяснению смысла исторических событий, размышлять над положением и ролью масс. С раздумий о причинах поражения восстания в 1831 г. начинается новый этап в истории романтизма. Революционно — демократические идеи увлекают многих чутких к требованиям времени художников (Мицкевич — публицист, Словацкий, некоторые литераторы 40‑х годов в стране).

Исключительность положения Польши, недостаточная, по сравнению с передовыми странами, развитость общественной мысли выдвинули и такую своеобразную форму осмысления действительности, как разного рода мессианистские концепции, носившие подчеркнуто полоноцентристский характер. Польский мессионизм объяснял страдания народа предопределением свыше, особой ролью Польши, чье назначение состоит в том, чтобы мученичеством, подобно Христу, искупить грехи человечества, открыть эру всеобщего счастья, мира и новых братских отношений между нациями. Он был в зависимости от идеологической позиции художника призывом либо к надежде и терпению, либо к участию в борьбе с тиранией. Мессианистские тенденции проявлялись еще в поэзии начала века. В 30–40‑е годы они отразились в творчестве крупнейших поэтов эмиграции.

На чужбине провел вторую половину жизни Адам Мицкевич (умер он в 1855 г. во время поездки в Константинополь). Поэт не присоединился в 1831 г. к повстанцам (выехав из Италии в Великопольшу, так и не смог пробраться через границу в Королевство Польское). Поселившись в 1832 г. во Франции, он выступил как журналист (в газете «Польский пилигрим»), в 1840–1844 гг. читал курс славянских литератур в Париже. Увлечение мистицизмом (в 1841 г. поэт становится членом созданной А. Товяньским эмигрантской секты) на несколько лет отвлекает поэта от революционной и художнической деятельности, но в событиях 1848–1849 гг. он принимает активное участие как организатор польского легиона, воевавшего за свободу Италии, как редактор международной демократической газеты на французском языке «Трибуна народов».

В «Книгах польского народа и польского пилигримства» (1832), сочинении, написанном ритмизированной прозой в библейском стиле, Мицкевич изложил мессианистскую концепцию истории. Польша, чье прошлое и государственность были автором «Книг» в высшей степени идеализированы, рассматривалась здесь как избранная нация, возвестившая миру идею свободы и за это замученная королями, нация, призванная воскресить справедливость на земле. Далее следовали притчи — наставления, обращенные к польским эмигрантам, предназначение которых состояло, по Мицкевичу, в том, чтобы стать апостолами освободительной борьбы, революционного самопожертвования: «Поляк говорит народам: там Отчизна, где плохо; ибо везде, где в Европе угнетена свобода и идет борьба за нее, там борьба за Отчизну, и в этой борьбе все должны сражаться». В своей радикальной политической утопии Мицкевич выступил не только как обличитель буржуазных политиков, «говорящих о Свободе, а служащих деспотизму». В завершавшей «Книги» «Литании пилигрима» были слова: «О всеобщей Войне за свободу народов молим тебя, Господи!»

Тот же комплекс идей лег в основу третьей части «Дзядов» (1832). «Открытая» конструкция драмы, важная роль фантастики (персонажи «Дзядов» — люди, ангелы, дьяволы — представляли два мира: реальный и «незримый»), общность героев роднили новое произведение с тем, которое появилось в 1823 г., но идейный смысл определялся ситуацией, возникшей после восстания. Грандиозность замысла (поэт хотел ответить на вопрос о будущем народа и смысле принесенных им жертв) обусловила необычность формы, своеобразную жанровую синтетичность. «Дзяды» состояли из сцен, объединяемых не столько развивающимся действием, сколько авторским истолкованием события. (В основу сюжета были положены эпизоды следствия по делу филаретов.) Фрагментарность, кажущаяся неслаженность конструкции, непрерывная смена картин без привычной для читателя композиционной основы компенсировались идейно — эмоциональным единством. Двоеплановость открыто подчеркивалась чередованием сцен, происходящих в реальном мире, и фантастических. Рассказ о недавних событиях истории, поднимавшийся порой до вершин трагизма, был выдержан в героико — патетическом и обличительно — гротескном тонах. В характерах выделялись те черты, которые подчеркивали роль персонажей в борьбе между силами зла и добра. Мицкевич создал своеобразный жанровый сплав исторической и философско — этической драмы, лирико — драматической поэмы, используя средства, характерные для самых различных жанров (элементы оперы, мистерии, народного фарса и т. д.), вводя в текст эпический рассказ, лирический монолог, агитационные песни. Многопластовой была лексическая структура, допускавшая использование самых различных элементов (от библейско — литургических выражений до макаронизмов и вульгаризмов). «Смена тона и ритма» служила созданию нужной поэту эмоциональной настроенности.

В центре драмы стоит образ, во многом автобиографический, поэта и богоборца Конрада (в такого героя перевоплотился Густав из четвертой части «Дзядов»). Ощущая в себе необычную силу чувств, способность любить и терпеть муки «за миллион» соотечественников, Конрад вызывает на бой того, кого считает виновником царящего во вселенной зла. В пламенном монологе — импровизации он упрекает самого бога в равнодушии к страданиям человечества, требует от него «власти над душами», чтобы возвеличить свой несчастный народ, и заключает речь дерзким обвинением: «Ты не отец мира, а царь».

Спор Мицкевича с богоборческой концепцией «Импровизации» характерен для концепции человека в польском романтизме, сопоставлявшем индивидуальные стремления с конфликтами национального и всемирного порядка, ибо личность трактовалась им и как поле в космической борьбе сил добра и зла, и как орудие в этой борьбе. Душу Конрада оспаривают злые и добрые духи. Упрекая его в сатанинской гордости, осуждая за то, что избавление народа он ставит в зависимость от субъективного идеала, а не пытается постичь глубины народного духа, приходит в отчаяние, вместо того чтобы верить в высший смысл истории, поэт вступает в полемику с романтическим индивидуализмом. Оспариваются и представления Конрада о боге, не вмешивающемся — согласно историко — философским концепциям деистов — в судьбы человечества, в ход истории. Такой взгляд кажется Мицкевичу лишающим соотечественников веры в будущее, равнозначным капитуляции. Поэтому он начинает объяснять индивидуализм Конрада недостатком веры и создает образ ксендза Петра, выступающего в роли антипода Конрада. Петр сделан выразителем своеобразного плебейско — христианского демократизма и наделен даром провидца (недавнее прошлое и будущее трактуются поэтом в мессианистском духе).

С большей художественностью воплотил Мицкевич свое представление о патриотизме в групповом портрете участников тайного общества. Он окружил друзей молодости ореолом патриотической стойкости, наделил их мужеством и скромностью, всеми качествами, которые были важны в годы, когда освободительное дело надо было начинать заново. Рядом с виленскими юношами он вывел варшавян, участников восстания. Как единомышленники поляков в одной из сцен показаны были безымянный русский офицер и декабрист Бестужев. В памфлетно — гротескном духе изобразил автор «Дзядов» преследователей молодежи, царских прислужников, предателей отчизны, наделив их чертами откровенной и циничной подлости.

Эта обличительная линия была продолжена в присоединенном к драме эпическом «Отрывке», цикле стихотворений о России, сложившемся в своеобразный путевой дневник преимущественно памфлетного характера. Зарисовки бескрайних и снежных просторов России, по которым шествуют войска и мчатся кибитки с арестантами, столичных улиц, где прогуливаются царь, придворные и чиновники, описание парада царских войск складываются в мрачное изображение деспотической системы, чуждой и враждебной народу. Говоря о петербургском наводнении 1824 г., поэт делает его символом неизбежного в грядущем падения царизма. Жанр памфлета исключал, конечно, объективную многосторонность изображения. (Именно поэтому Пушкин вступил в «Медном всаднике» в поэтическую полемику с Мицкевичем.) Обличая и предсказывая будущее, автор «Отрывка» стремится провести грань между передовой Россией и царизмом («Памятник Петру Великому», «Русским друзьям»), с глубоким преклонением вспоминает о Рылееве и Бестужеве, «пророках» русского народа. Из того, что писалось о России за рубежом, «Отрывок», бесспорно, выделялся как картина, увиденная глазами революционера. Не случайным был интерес к нему многих выдающихся деятелей освободительного движения в России (Герцен, Шевченко, Добролюбов и др.).

Другое столь же крупное произведение Мицкевича — поэма «Пан Тадеуш» (1834) — представляло уже иную, нежели «Дзяды», линию развития польского романтизма после 1831 г.: стремление к правдивому изображению действительности в ее повседневных подробностях, к увековечению тех обычаев и деталей быта, которые представлялись характерными для национальной жизни. Обличение и патетика здесь сменились юмором и лиризмом. Панорама жизни польской шляхты первых десятилетий прошлого века, «удивительная вещь», по выражению Гоголя, эта поэма ломала привычные рамки жанровой классификации. От поэтической повести 20‑х годов ее отделяет очень многое, прежде всего масштабность замысла, отказ от концентрации проблематики и действия вокруг главного героя. Часто употребляемый термин «эпопея» передает скорее место «Пана Тадеуша» в национальной литературе. Разнообразнейшие художественные открытия и искания в целом комплексе жанров, поэтических и прозаических, Мицкевичем были так или иначе учтены, обогащены и развиты. Еще современники автора пытались определить своеобразие поэмы, выходя за пределы известных тогда поэтических жанров. Словацкий писал: «Прекрасная поэма, она похожа на роман Вальтера Скотта в стихах». Красиньский, оценивший поэму как «единственное в своем роде произведение», отмечал: «„Дон Кихот“ там слился с „Илиадой“». Жанровое своеобразие поэмы было связано с тем, что действительность нашла здесь отображение в разнообразии своих проявлений, при непрерывной смене настроений и интонаций повествования.

Совсем недавнее прошлое, жизненный уклад, обусловленный долгим историческим развитием, имеющий длинную родословную, автор «Пана Тадеуша» стремится показать в максимальном приближении к настоящему, к тому, что принес новый век, стремится дать разные эпохи в их противостоянии. Отсюда своеобразная двуплановость поэмы, наличие как бы двух миров, двух реальностей. Один мир, «сельский», устоявшийся, подчиняющийся традициям и ритуалам, связанный с жизнью природы и занятиями человека на земле, зиждется на родственных, соседских, земляческих связях людей, на подчинении молодого старому, существует во времени, неторопливо движущемся, кажется близким поэтической действительности древних и новых деревенских идиллий. Другой мир — это мир больших исторических событий, переворотов и войн, мир, обрекающий на исчезновение все, что не выдерживает столкновения с историей, мир, способный подмять и раздробить идиллическое бытие, но — в этом очень важная особенность мировосприятия Мицкевича — не имеющий силы отнять у «малого» мира его красочность, привлекательность, наличие нравственных норм, известную правоту в отстаивании нужного и привычного человеку. В таком аспекте рассматривает автор «Пана Тадеуша» традиционный уклад, проявляя незаурядную социальную зоркость, видя неотвратимость перемен, которая становится еще ощутимее, когда поэт признает, что старое не лишено обаяния.

В созданной поэтом панораме шляхетской жизни нашли место и любовная интрига, и печально — смешная история ссоры двух шляхетских семей из — за полуразрушенного замка, и рассказ о 1812 г. в Литве, и воспоминания о печальных событиях конца предыдущего столетия. Многочисленные детали быта приводятся не просто ради колоритности, но и рассказывают о персонажах, объясняют в чем — то их характеры. Природа не только описывается — в разные поры дня, при разной погоде, — но и как бы участвует в действии, сопутствует героям в светлые и дурные минуты, создает настроение, даже вмешивается в события. Ограничение действия рамками одной усадьбы и ее окрестностей не помешало многоаспектному показу шляхетского житья: оно предстает перед нами и в имущественно — правовых отношениях, и со стороны внешних примет — одежды, этикета, убранства дома, — и в своих буднях и праздниках. В галерее персонажей нашли место и ревнители патриархальной старины, и любители новшеств, привезенных из больших городов, из заграничных странствий, и отпрыск магнацкого рода, и слуги со шляхетским гербом, и помещики среднего достатка, и шляхтичи — однодворцы, и последние могикане прежней польской администрации, и чиновники на жалованье у новой власти. Созданный Мицкевичем «групповой портрет» сословия дает основание говорить о реалистических тенденциях в творчестве поэта. Они органически вырастали из романтизма, были связаны с характерными для него проблемами и подчинены преобладающему романтическому настроению (особенно сильному в последних двух книгах поэмы).

В полном согласии с романтической манерой повествования изображен в поэме самый важный для авторского замысла персонаж — Яцек Соплица (отец заглавного героя). На нем отпечаток таинственности, свое имя и судьбу он открывает лишь на смертном ложе, рассказывая о давнишнем преступлении и искуплении содеянного.

О реалистических тенденциях свидетельствовало пронизывающее поэму чувство историзма, которое проявлялось — опять — таки в отличие от «Дзядов» — не в историко — философских построениях и предсказаниях, а в трезвости взгляда на недавнее прошлое. С. Ворцель, демократ, друг Герцена, назвал это произведение «могильным камнем, положенным рукою гения на старую Польшу». Неминуемы, по Мицкевичу, не только смена поколений, но и замена отживших понятий новыми, изменение облика нации. Поэма стала свидетельством перемен в польском общественном сознании: замены старошляхетских, «сарматских» представлений о родине, своем сословии, нормах поведения человека понятиями нового времени, патриотизмом, связанным с заботою о судьбах нации в целом.

Патриотический замысел определил и отношение поэта к событиям 1812 г., изображенного как время радостного подъёма и надежд, охвативших польских патриотов. Здесь сказалось и обаяние «наполеоновской легенды» (в Польше имевшей долгую жизнь, питавшейся верой в то, что Наполеон якобы намеревался дать полякам свободу), и стремление Мицкевича создать книгу вдохновляющую и ободряющую, уверить современников в их способности возродиться и сплотиться в вольнолюбивом порыве.

Словацкий

Мицкевич с середины 30‑х годов с крупными произведениями более не выступает. Наиболее успешно новые для литературы проблемы и жанры разрабатываются в творчестве другого великого романтика, Юлиуша Словацкого (1809–1849), который тоже полжизни провел в эмиграции. Детство его прошло на Волыни (отец был профессором лицея в Кременце) и в Литве. После окончания Виленского университета Словацкий служит в Варшаве, в дни восстания публикует патриотические стихи, которые сделали его имя известным. В 1831 г. поэт выезжает с поручением повстанческих властей за границу и навсегда остается на чужбине (живет во Франции, Швейцарии, совершает путешествие в Италию, Грецию, на Ближний Восток). При отсутствии необходимого контакта с читателем и поддержки со стороны критики он упорно и много работает, одну за другой выпускает новые книги, пока преждевременная смерть от чахотки (в Париже) не прерывает его подвижнический труд.

Переходного периода в творчестве Словацкого не было: он сразу выступает как убежденный романтик. В центре поэтических повестей, писавшихся еще на родине, изданных в 1832 г. за границей и успеха не имевших («Гуго», «Монах», «Араб», «Ян Белецкий», «Змей»), герой «общеромантического» типа, отверженный и таинственный (ощутимо здесь влияние «восточных» поэм Байрона). Эмигрантский период открывается поэмой «Ламбро» (1833), которая стала откликом на неудачу восстания, осуждением нерешительных и малодушных. Поэма «Час раздумья» (1833), расчет с поэтической юностью, с миром самоуглубленной рефлексии, с «болезнями века», губящими молодые души, стала попыткой проникновения в сферу человеческой психологии. Представление о равносложности и равнозначности личного «я», взятого в богатстве внутренней жизни, целому мирозданию польскими романтиками в полной мере разделялось.

В последующем у Словацкого заметен отход от жанра поэтической повести. Лиризм, основанный исключительно на глубине поэтического чувства, лег в основу поэмы «В Швейцарии» (опубл. 1839). Лирический пейзаж, в котором стирается грань между субъективным и объективным, одухотворенность, связанная с раскрытием внутреннего мира рассказчика, превращается в поэтическую симфонию восторженной любви. Поэма «Отец зачумленных» (1839) была навеяна впечатлениями от поездки на Восток, но пленявшая современников ориентальная экзотика в ней отсутствует: важнее для автора простота, психологическая достоверность, — и он ограничивается передачей скорбного рассказа старого араба, потерявшего семью во время чумы.

Говоря об участи нации, Словацкий использует дантовские мотивы («Поэма Пяста Дантышека герба Лелива о пекле», 1839, герой которой, потеряв трех сыновей, совершает путешествие в ад). В дантовской традиции задумал Словацкий и поэму «Ангелли» (1838), написав ее ритмической прозой. Действие происходит в Сибири, где томятся ссыльные поляки, но на самом деле речь идет о политической борьбе среди эмиграции (Словацкий, споря с Мицкевичем, не считал ее стоящей на уровне великой исторической миссии и оценивал критически). Изображая в «Ангелли» эмигрантов, поэт стремился стать над партиями, счел далекими от народа и консерваторов, и проповедников религиозно — мистических учений, и демократов (хотя со взглядами последних политические мнения Словацкого во многом совпадали). Поэт предсказывал грядущую революцию, на знамени которой будет начертано слово «люд», т. е. простой народ. В своем пророческом видении он не находил места для героя поэмы, юного «рыцаря сердца», жертвы тяжелого безвременья, чье призвание лишь в том, чтобы связать своей судьбой прошлое и будушее.

Еще в конце 20‑х годов Словацкий обратился к драматургии, создав трагедии («Миндовг», 1829; «Мария Стюарт», 1830), отмеченные влиянием Шекспира и насыщенные политическим содержанием. После восстания, когда драма становится ведущим жанром в польской литературе, Словацкий выступает, по сути дела, как создатель польского романтического театрального репертуара (освоенного сценой спустя много лет). Изданный анонимно «Кордиан» (1834) был (как третья часть «Дзядов» Мицкевича) образцом свободно построенной романтической драмы. Автор «Кордиана» по — своему интерпретировал избранный им жанр: расширил охват событий и круг участников, локализовал происходящее как в Польше, так и в других европейских странах; фантастику использовал не только для выражения своей оценки событий и лиц, но и для раскрытия внутреннего мира героя. «Кордианом» был начат многолетний поэтический спор между Словацким и Мицкевичем: автор его выступил против мессианистской доктрины создателя «Дзядов», считая, что участие поляков в освободительной борьбе народов в мистическом обосновании не нуждается.

«Кордиан» был в центре мировоззренческих исканий романтиков, которые, не отказываясь от универсализма, но предполагая большую сложность связей между индивидуумом и универсумом, между свободным существованием первого и гармоническим единством второго (как двумя сторонами идеала), настаивали на необходимости нестесненного развития национальной общности, мыслимого и как сфера, в которой личность реализуется, и как условие общечеловеческой гармонии. Заглавный герой драмы, один из тех «сыновей века», которые были предметом внимания многих европейских писателей той эпохи, по — романтически разочаровавшись в мире и человеке, в любви, цивилизации, религии, приходит к осознанию нерасторжимой своей связи с соотечественниками и обретает смысл жизни в идее патриотического самопожертвования. Но отношение поэта к своему герою неоднозначно: наделив его благородством и горячностью, показав его превосходство над малодушными и осторожными, поэт не дает ему духовных сил, нужных для осуществления дерзкого замысла (Кордиан берется в одиночку совершить убийство царя). Поражение романтического индивидуализма приобрело у Словацкого политический смысл: уроки восстания убеждали в трагической противоречивости современной поэту шляхетской революционности.

Ключевые проблемы польского романтизма были связаны с отечественной историей и решались либо в философском плане, либо посредством художественного изображения узловых моментов национального прошлого. Словацкий, создавший несколько вариантов романтической драмы, обращался как к временам восстания Костюшко («Горштынский», 1835; не окончена), так и к красочной польской старине. Драма «Мазепа» (опубл. 1840) выделялась яркой обрисовкой характеров и страстей, динамизмом сюжета и была близка в жанровом отношении к французской романтической драме.

Стремясь понять историю народа, романтические художники считали необходимым выйти за предел, очерченный историческими свидетельствами, и на равных правах с ними поставить как память о прошлом, донесенную фольклором, так и поэтическую фантазию, призванную «сотворить» облик легендарных веков в национальной жизни. Словацкий задумывает цикл сказочных драм, драм — легенд, посвященных доисторическим временам. К ним романтическая историография, выдвинув тезис об иноземном происхождении шляхты, относила и момент смены господствовавших на заре польской жизни «исконно славянских» начал народоправства, навязанным якобы извне феодализмом.

В «Лилле Венеде» (1840) рассказана история покорения племени венедов захватчиками — лехитами, носителями грубой силы, на которой держится феодальный мир. И одновременно автор снова намекал на события 1831 г.: племя венедов гибнет вследствие упадка боевого духа, вследствие того, что вожди не смогли вдохновить свой народ.

Драма «Балладина» (1834; опубл. 1839) основана на фольклорном мотиве (злая сестра убивает добрую) и развертывается в произведение, повествующее о честолюбии и преступлении, о борьбе за власть. Фольклорную фантастику поэт переплетает с мотивами легенд, зафиксированных старинными польскими хрониками, и мотивами литературного происхождения (Шекспир). Простонародное начало, с которым связываются истинно нравственные понятия о жизни, противопоставлено в «Балладине» феодально — панскому. Последнее на время торжествует, обрекая на гибель невинность и благородство, но таит в себе и неминуемое возмездие (небесные силы исполняют смертный приговор: преступная героиня поражена молнией). «Балладину» Словацкий считал трагедией, которая «напоминает старинную балладу, написанную так, как будто ее сложил простой народ», и был уверен, что ее будет со временем читать простой крестьянин.

В лирике Словацкого гражданственность сочетается с такой проникновенностью, таким накалом чувств, что личное, выстраданное сливается с общенародной, крупномасштабной темой. В стихотворениях его отразились и вера в новое всенародное восстание («Успокоение»), и ощущение безвременья между моментами национального подъема, боль погибающих на чужбине изгнанников («Погребение капитана Майзнера»), и раздумья о тяжести человеческого бытия в современном поэту мире («Гимн»), и сознание задач, выпавших на долю его поколения: нести народу «светильник просвещения» и идти ради родины на борьбу и гибель («Мое завещание»). Отразился в лирике и демократизм поэта, который говорит об «ангельской душе» народа и призывает Польшу в очистительном своем обновлении сбросить «грубую скорлупу» шляхетства («Гробница Агамемнона»).

Поэзия Словацкого не нашла у современников благожелательного приема. Литературным противникам поэт ответил в поэме «Беневский» (1841), где продемонстрировал остроумие и изобретательность, легкость и мелодичность стиха, всестороннее использование возможностей поэтического языка. Сюжетная основа (времена Барской конфередерации 1768 г.) не играла в поэме главной роли: равноправным с нею был другой пласт действительности — недавнее восстание и эмиграция. Важнейшее место заняли в тексте лирические отступления, где автор отстаивал свое право как художника идти избранным путем, не приспособляясь к вкусам литературных кругов, не подчиняясь эмигрантским программам, но постоянно сверяясь с чаяниями народа. В содержании поэмы заметную роль играют язвительная полемика с клерикалами, сторонниками аристократии, а также иронические выпады в адрес демократов, чьи взгляды представлялись автору недостаточно радикальными. Был продолжен также спор с Мицкевичем, в котором Словацкий настаивал на верности своего пути («народ пойдет за мной»). Ощутимы в поэме авторское стремление к простоте, к сближению с действительностью, неудовлетворенность романтическим индивидуализмом, дегероизация ряда персонажей (в том числе заглавного героя).

Повальное увлечение эмигрантов мистицизмом не обошло в 40‑е годы и Словацкого, но не убило в нем поэта. К секте Товяньского он примыкает на очень короткое время, а затем пытается разработать свою «философию духа», пронизанную стремлением осмыслить мировое развитие, подчеркивая его универсальность и непрерывность («дух», разрушитель и созидатель, проходит сквозь множество все более совершенных фаз — воплощений), закономерность гибели старых форм и сотворения новых. Во второй половине 40‑х годов, до самой смерти, Словацкий работает над историко — философской поэмой «Король — Дух», одним из самых оригинальных творений польского романтизма. В рапсодах поэмы он хотел дать синтетическое изложение нового взгляда на мир, рассказав начиная с генезийской прастадии, с предславянской сказочной древности о разных эпохах польского бытия, воплощенных во властителях, их грехах и заблуждениях, в реализации ими нравственно — политических идей. Возвышение народа, идущего к вечному свету («солнечному Иерусалиму»), — это, согласно эпосу Словацкого, плод работы целых «колонн» всякого рода духов, причем особое предназначение выпадает на долю «королей — духов», вождей, водителей, вдохновенных певцов. Сплавляя историческое значение с мифом, фантастикой, религиозными верованиями, лирическое «я» сливая с героями (каждый из них воскресает в преемнике) и одновременно сказителями рапсодов, поэт творит эпос космического размаха, красочной сказочности, эпос, воплощающий в себе идею неуклонного (то замедляющегося, то стремительно динамичного) развития природы и человечества.

И в отмеченных мистическим настроением произведениях 40‑х годов Словацкий говорит о социальных конфликтах, о народной ненависти к угнетателям (драма «Серебряный сон Саломеи», 1844). Подчас новые взгляды автора вообще не отражаются в художественном замысле: такова неоконченная драма «Фантазий» (ок. 1845), пародия на мечтательно — пассивный, ставший уже ходульным романтизм и гротескное изображение польской шляхты на Украине, эгоистической, живущей материальными заботами (ей противопоставлены повстанец, в прошлом командир крестьянского отряда, и русский майор, бывший декабрист). В лирике Словацкого появляются новые качества (космическая масштабность, тяготение к тону пророчеств и видений). 1845 годом датируется лучшее из произведений польской революционно — демократической поэзии — «Ответ на „Псалмы будущего“». Обличая классовую слепоту апологета шляхты, его страх перед народной революцией, поэт призывает верить в смысл истории, в обновляющую работу «Духа — вечного революционера», в «новые формы» жизни, которые могут рождаться в переворотах и кровавых войнах. Выступая от имени нового революционного поколения, «сильных» и «молодых», он заявляет своему противнику в полемической схватке: «Мы станем на пути твоего, полного трупов, Харонова челна».

Красиньский

Резкую конфликтность в изображении действительности польские романтики утверждали широкопланово: применительно к человеку, к межчеловеческим отношениям, к человечеству в целом. Именно наличие противоборствующих начал было гарантией, что бытие отнюдь не статично, что в упадке и страдании заложено возрождение, что временно торжествующее таит в себе собственную гибель. Это справедливо не только по отношению к революционно настроенным художникам. Подчас и социальный консерватизм не был препятствием для постановки острых проблем. Примером может служить творчество Зыгмунта Красиньского (1812–1859), в котором приверженность к шляхетской традиции социальную зоркость по — своему обостряла.

Красиньский эмигрантом по своему положению не был. Но с юных лет он жил за границей, в Польше бывал лишь наездами и свои сочинения издавал анонимно. Его отец получил от Наполеона генеральство и графский титул, а затем стал ревностным слугой царской монархии. Деспотически распоряжаясь судьбой Зыгмунта, запретив ему какое бы то ни было сближение с патриотическими кругами, он определил и общественную позицию поэта, боявшегося превращения национальных восстаний в социальный переворот.

Лучшее в творчестве Красиньского — драмы философско — исторического содержания. Его «Небожественная комедия» (1835) написана прозой, в «открытой» драматической форме. Пользуясь фрагментарной композицией, автор добивается экономии словесно — образных средств, почти целиком отказывается от бытовых деталей, локально — событийной конкретизации, от характерологической индивидуализации персонажей. Главный герой драмы, граф Генрик, — поэт и аристократ, человек, обреченный на трагическую гибель, ибо он выступает носителем поэтического и рыцарского идеала в мире материально — низменном. В первых двух частях основным конфликтом является столкновение поэтической личности с прозою частной жизни. В третьей и четвертой частях изображена трагедия общественная, столкновение современного Красиньскому века грубых материальных стремлений с феодально — рыцарской традицией. Красиньский изображает битву между аристократией и демократией, которая, по его мнению, должна произойти в ближайшем будущем. Он симпатизирует аристократии, но предоставляет слово и обвинителям старого мира, говорит о малодушии и обреченности потомков феодальной знати. Будущее социальное потрясение он рисует в тенденциозном духе, но изображает не как заговор, не как слепой бунт, а как переворот, в корне меняющий облик общества, имеющий моральные обоснования, организованный и выдвигающий вождей, не противоречащий истории, а в определенной степени санкционированный ее законами (которые, по Красиньскому, равнозначны воле Провидения, «божественному плану мира»). Революцию Красиньский изображает как борьбу притесненных, бедных, бесправных против богатых, властвующих, высокородных. Материалом ему послужили исторические работы о Великой французской революции, труды сенсимонистов, но он не проглядел и социальных выступлений новейшего времени, таких, как лионское восстание 1831 г. Толпа восставших требует в драме «хлеба, заработка, дров на зиму, отдыха летом», провозгласив лозунг: «Смерть господам», добавляет: «Смерть купцам».

Демократия одерживает у Красиньского победу над защитниками старого. Но закончить драму ее триумфом автор не мог и не хотел. Каждая из конфликтующих сил, по мнению Красиньского, олицетворяла лишь частичную правду. Полная истина, считал поэт, могла быть лишь достоянием бога, который явит ее человечеству в конечной фазе развития. В финале драмы появляется Христос, не примиряющий враждующие стороны, а сметающий их с лица земли. Смысл его появления поэтом до конца не расшифрован: предсказывается или гибель человечества, или безоговорочное его подчинение вышней воле. Вождя демократов Красиньский заставляет пасть перед Христом.

В драме «Иридион» (1836) изображен императорский Рим накануне гибели. Сильные стороны мышления Красиньского проявились в показе разложения и обреченности общества, терзаемого антагонизмами, породившего силы, которые его низвергнут. Заглавный герой, проникнутый страстной ненавистью к Риму, пытается сплотить воедино его противников. Но он терпит неудачу, ибо материальной силе хочет противопоставить тоже силу. Победить же языческий Рим, по мысли автора, суждено только духовной силе — христианству. В фантастическом финале герой пробуждается от многовекового сна и внемлет велению свыше: отправиться в странствие «к земле могил и крестов». Польская земля становится землей христианского искупления. Настойчиво подчеркивая несоответствие намерений и целей исторического субъекта с его истинной ролью, Красиньский призывает верить, трудиться, страдать, не ломая существующих установлений.

В 40‑е годы консерватизм Красиньского обостряется. Пытаясь изложить в стихах и трактатах выработанную им религиозно — мессианистскую систему (в вульгаризированном виде использованы были некоторые положения гегельянства), он проводит мысль о необходимости единения шляхты и народа, запугивает соотечественников ужасами ожидаемой революции (поэма «Перед рассветом», «Псалмы будущего», вызвавшие отповедь Словацкого, и т. д.).

Литература на польских землях в 30–40‑е годы

Литература в самой стране не выдвинула после 1831 г. талантов такого же уровня, которыми располагала эмиграция, однако развивалась во многом под идейным воздействием корифеев романтизма (хотя мессианистские увлечения для нее отнюдь не характерны), демократических публицистов, а также революционеров, готовивших на польских землях новые выступления и лучше, чем эмигранты, знавших ситуацию в Польше. Много писал о литературе Эдвард Дембовский (1822–1846). Национальность и народность он связывал с достижением нацией «все более высокого уровня в понимании и осуществлении свободы», причем литературе отводилась роль «творческого возвещения будущего», «вдохновляющего знамени» в борьбе народа «за выработку общественных понятий и знания». В оценке традиций он ополчался против всякого рода «кастовости» и отделял от истинно национального развития явления, связанные, по его мнению, лишь с магнатско — шляхетским кругом.

Романтическая поэзия в стране стремилась поддерживать и активизировать национальные чувства, ориентировалась на простоту и доступность, зашифровывала патриотические лозунги и выражала настроения общества в образах и символах, легко понятных читателю. В популярных стихах воспевалась солдатская доблесть, повстанческое воодушевление (В. Поль), бросались обвинения в предательстве «панам магнатам», противникам восстания (Г. Эренберг). Программными были ориентация на национальную историю, народный быт, фольклор (Э. Василевский, В. Вольский, молодой Т. Ленартович и др.), причем зачастую из народного творчества бралась бунтарская традиция, воспевались народные заступники и предводители (Л. Семеньский). Весьма живым был интерес к другим славянским литературам и фольклору (литераторы группы «Зевония» в Галиции). В лирике звучали жалобы на гнетущую действительность, мечты об иной жизни, призывы к грядущей буре или мрачные предчувствия (поэты «варшавской богемы»). Революционные настроения с особой силой дали себя знать в канун 1846 г. Рышард Бервиньский (1819–1879) в напечатанных за границей стихах формулировал лозунг крестьянской революции, которая «через море крови» проложит путь к «обетованной земле без тирана и без пана» («Марш в будущее», 1844).

Шире и разнообразнее, нежели в эмигрантской литературе, были представлены в стране прозаические жанры. В исторической прозе яркой выразительностью были отмечены попытки живописать колоритную шляхетскую старину, хотя под пером консервативных авторов (Г. Жевуский, автор цикла рассказов «Воспоминания Соплицы», 1839–1841, и романа «Листопад», 1845–1846) они выливались в апологию феодального прошлого. Стремление интерпретировать историю в демократическом духе лежало в основе обращения к легендарным временам славянской вольности, которому сопутствовала языково — образная стилизация в фольклорном духе («Великопольские повести», 1840, Р. Бервиньского).

Современность сталкивала польскую прозу с широким кругом новых социальных явлений. Время довершало разлом патриархальной старины, прежнего уклада. Денежные отношения выдвигаются на первый план, и постепенно становится ясно, что это сила, определяющая и эмоции, и идеи, и место на социальной лестнице. Помещичье оскудение, появление обогатившихся выскочек, расшатывание общественных и семейных связей, равнодушие к национальному делу — на все это, не забывая о старых шляхетских пороках (чванство, презрение к «хаму» и т. д.), проза реагировала язвительной сатирой, романтическим негодованием. Польской литературе предстояло освоить крестьянскую тему, представить крестьянина не в идеализированном виде, но в правде его нужд и бедствий.

Появляется в прозе и город, облик которого складывается из картин светских салонов, чиновничье — мещанской повседневности, несчастий городской бедноты. «В роман, — заявлял в 40‑е годы популярный прозаик Ю. Дзежковский, — пора уже допустить не только салоны и шляхетские усадьбы, которые мы насквозь знаем, но и улицы, и предместья, и мужицкие хаты». Демократическая сатира, развившая в новых условиях боевые просветительские традиции, избирала своим объектом снобизм и космополитизм верхов общества, их равнодушие к национальному делу, видела в них средоточие всего антипатриотического (фельетонно — очерковый цикл Л. Дунина — Борковского «Захолустье», 1848–1849, панорама львовских аристократических салонов). Иногда сатира соединялась в польской прозе с утопическим морализаторством (основанным на вере в то, что шляхте удастся примирить дух нового времени, практицизм и хозяйственность с сохранением старых добрых нравов), стремилась поучать шляхетского читателя, выводя на сцену идеально безупречных (но недостоверных) героев (Ю. Коженёвский, автор повестей «Аферист», 1846; «Раздел», 1847, и др.). При всем этом в романах и повестях, рассказах и очерках 40‑х годов дана была довольно достоверная картина того, как в жизнь шляхты врывается культ приобретательства, возникает новый социальный тип дельца и авантюриста, прогрессирует имущественное расслоение. К тем же годам относятся и попытки художественного анализа в прозе противоречий человеческой психики (Л. Штырмер).

Влияние романтизма в прозе было сравнительно скромным. Оно проявилось во внимании к таким проблемам, как связь между свободой личности и моральным долгом, назначение и судьба художника, нравственная противоположность между испорченным цивилизацией городом и патриархальной деревней, в изображении противоречий человеческой натуры, губящих ее страстей (любовь к «роковой» женщине в романе Н. Жмиховской «Язычница», 1846).

Виднейшим из прозаиков середины XIX в. был Юзеф Игнаций Крашевский (1812–1887). В 30–40‑е годы он опробовал ряд возможностей, которые были предложены еще прозаиками — сентименталистами, не прошел и мимо примера В. Скотта, весьма популярного в Польше, предприняв первые опыты в жанре исторического романа. Крашевский обращался к романтической проблематике (конфликт между мечтой и действительностью лег, например, в основу романа «Поэт и мир», опубл. 1839), в какой — то мере воспринял в ряде своих произведений гротескно — историческую манеру изображения тусклой повседневности. Одновременно писатель публикует ряд нравоописательных очерков, а затем набрасывает обширную панораму польской общественной жизни, которая складывается из социальных зарисовок и выразительных портретов, местами содержит меткие и глубокие наблюдения бытового и психологического характера.

В 40‑е годы Крашевский обращается к крестьянской теме («История Савки», 1842; «Ульяна», 1843; «Остап Бондарчук», «Будник», 1847; «Арина», 1849, и др.). Реалистический фон его повестей (на котором была заметна, впрочем, и некоторая идеализация героев, чувствовалось влияние романтических представлений о народности), определенность авторского гуманизма и демократических симпатий сделали их новым словом в литературе, правдивым рассказом об отношениях, характерных для крепостной деревни, о всевластии помещика и мужицком бесправии. Развернутая психологическая обрисовка созданных писателем образов крестьян и крестьянок была шагом вперед в формировании польского реализма, предвосхищала тенденции, характерные для прозы позднейшего времени.

Первая половина XIX в. на польских землях завершилась событиями, вызвавшими в литературе живой отклик: краковское восстание и крестьянское движение в Галиции 1846 г., революционные выступления в 1848 г. Взрыв социальных противоречий, крах надежд на общенародное единство привели одних в горькое смятение («Жалобы Иеремии» К. Уейского и т. п.), других — перепугали и заставили поправеть. В период европейских революций еще нагляднее проявляется идейное размежевание среди поэтов эмиграции. Словацкий до самой смерти остается поэтом демократии. Мицкевич в своих статьях призывает народы к интернациональной солидарности, с одобрением говорит о социалистических идеях. Красиньский происходящее воспринимает с крайним озлоблением. Поражение европейских революций, спад освободительного движения отразились и на литературе.

Произведения художников слова первой половины XIX в. (прежде всего — поэтов и драматургов) составили основу того литературного богатства, которое активно использовалось последующими поколениями, живо воспринимается и в наши дни. В истории польской литературы не было в дальнейшем такого периода, когда не сознавалась бы необходимость обращения к романтическому наследию, как к авторитету или как к поводу для полемики.

Романтизм, который на польской почве оказался чрезвычайно жизнестойким, подтвердил способность польской литературы даже в трудное для нее время оставаться в русле общеевропейского художественного развития. Им были поставлены и во многом решены важные для литературы вопросы: о национальном своеобразии творчества и народности, об историзме, о соотношении между литературной и общественной деятельностью. В ряде случаев именно решения, предложенные романтиками, стали для их преемников обязующими. В Польше утвердился тип культуры, в котором романтическое мировосприятие и подсказанное им художественное отражение действительности являются необходимым компонентом.

В первой половине XIX века реалистические тенденции проявились в произведениях ряда художников, давая о себе знать и в сфере психологического анализа, и в искусстве типизации, и в критической переоценке собственного художественного опыта. Но окончательное утверждение реализма в польской литературе и его расцвет наступили позже, после 1863 г.

Глава 2. Чешская литература

С. В. Никольский

В начале XIX в. просветительское движение в Чехии приобретает все более отчетливую национальную окраску. Развитие литературы определялось все более ясным осознанием и утверждением самобытности и единства народа как национального коллектива. Идет нарастающий процесс осмысления исторического, этнического и духовного единства нации. Для центростремительных тенденций в национальной жизни 20–30‑х годов характерно, что именно в этот период рождаются замыслы больших научно — патриотических трудов, которые должны были обобщить культурно — исторический опыт народа. К числу этих трудов — они создаются в последующие десятилетия — относятся пятитомный «Чешско — немецкий словарь» (1834–1839) Йозефа Юнгмана, в котором он представил богатства чешского языка и утверждал его равенство с языком господствующей нации, его же «История чешской литературы» (1825), ставшая сводом знаний об истории чешской письменности, многотомная «История чешского народа в Чехии и Моравии» (1836–1876) Ф. Палацкого, капитальный труд по этнографии «Славянские древности» (1836–1837) П. Й. Шафарика.

Стремление к синтезу национальных традиций наблюдается и непосредственно в художественной литературе. При этом широко осваиваются и общеславянские традиции, которые воспринимаются как близкие, родственные. На этом этапе еще жило представление о славянах как едином народе, состоящем лишь из разных «племен». При всей иллюзорности такого представления оно было моральной поддержкой в борьбе за национальное самоутверждение. Вместе с тем осмыслялись достижения литератур и других европейских народов, в ряду которых осознавалась собственная самобытность. Отсюда значительное число переводов, одновременно способствовавших и раскрытию возможностей чешского языка. На первом этапе национального возрождения, в конце XVIII — самом начале XIX в., в чешской литературной жизни заметны попытки восстановить определенные архаические традиции письменности, сложившиеся до того, как страна потеряла независимость. Теперь происходит сближение литературных форм с современной жизнью.

Программное значение для развития литературы имело выступление филолога и поэта Йозефа Юнгмана (1773–1847). Сын крепостного крестьянина, сам получивший «вольную» только в двадцатишестилетнем возрасте, Юнгман провозгласил, что главной силой нации является простой народ, крестьянство, которое он противопоставил высшим сословиям, перенявшим иноземную культуру. В народе он видел главного носителя национальной самобытности, и основного потребителя набирающей силы национальной литературы. Юнгман обосновал мысль о национальном языке как основе развития национальной культуры, резко осудив тех соотечественников, которые писали свои сочинения на других языках — латинском, немецком, и много сделал для совершенствования литературной нормы родного языка. В противовес ориентации на чешский язык периода гуманизма (XVI в.), которая была характерна для начального этапа национального возрождения, он выдвинул требование освоения традиций чешской письменности во всем ее объеме, а также использования богатств живого разговорного языка. С именем Юнгмана связан также отход литературы от односторонних подражаний античным образцам и интерес к современным европейским литературам, программная установка на создание национальной литературы.

Если в последней четверти XVIII и первом десятилетии XIX в. в формирующейся литературе преобладали рационально — просветительские, классицистические тенденции, а в поэзии также отзвуки рококо, то теперь она все более насыщается элементами предромантизма, хотя и прежние формы художественного мышления далеко не сходят на нет, как бы сливаясь с новыми элементами. Вместе с тем само Просвещение понимается теперь все больше как национальное просвещение, национально — просветительская деятельность в первую очередь. В художественном сознании возрастает роль сенсуалистского начала, патриотического чувства, экспрессии. Возникает культ «национального духа», национального языка, национальной истории, славянского фольклора. В поле зрения литературы оказываются прежде всего национально значимые темы, национальные аспекты и связи явлений. Типично обращение литературы к событиям борьбы за свободу родины, романтизация национально — этнографических особенностей отечественной жизни.

Утверждение национальной идеи при слабости реальных сил, способных противодействовать иноземному гнету, приобретало характер мечты, выливаясь в апелляцию к таким историческим доводам, как былая независимость, к примерам национального развития других славянских народов, прежде всего русского; в обращение к фольклору, в котором поэты открывали «бессмертный дух» народа, оригинальность национальной психологии и эстетического мировосприятия. Просветительские тенденции этой литературы выражались, в частности, в том, что либеральные идеалы естественного права, равенства и общественной гармонии воплощаются в опоэтизированных картинах славянской старины и народной жизни (создаваемых зачастую по мотивам фольклора).

Стремление к синтезу национальных начал получило выражение и в характерных типах произведений этого времени, нередко тяготеющих по форме к крупным героико — эпическим и одическим жанрам или стихотворным циклам на фольклорной основе.

В условиях, когда заметно сказывались последствия сильного ослабления отечественной литературной традиции в предшествующие столетия, едва не зачахшей в результате иноземного гнета, особое значение для развития национальной литературы имело освоение народного творчества. В 10–20‑е годы литература пережила целую полосу фольклоризации художественного мышления. Во многом из народного творчества она черпала и художественные формы, и образный строй, и национальный колорит, усваивала искусство предметно — чувственного художественного образа, преодолевая некоторую односторонность рассудочно — логизированного строя предшествующей письменности. Фольклор помогал созданию национальных типов и образов героев взамен образов анакреонтической лирики, которая на первом этапе национального возрождения оказывала заметное влияние на формирование светской поэзии. Фольклор нередко ставился в это вреся даже выше индивидуального литературного творчества. Все это породило не только широкий интерес как к отечественному, так и общеславянскому народному творчеству, не только активную деятельность по собиранию и изданию произведений фольклора (В. Ганка, Фр. Л. Челаковский, позднее — К. Я. Эрбен), но и дух соревнования с ним. Своеобразие этого явления на чешской почве (в отличие от аналогичных явлений, например, в болгарской литературе) выражалось в том, что на этом этапе еще редко встречалось спонтанное творчество по мотивам фольклора. Произведения обычно рождались в результате тщательного филологического изучения источников, были опосредованы в сознании автора рационалистической концепцией.

К числу наиболее значительных произведений формирующейся национальной литературы, которые демонстрируют отказ от анакреонтики и бидермайера, относятся так называемые Краледворская и Зеленогорская рукописи, созданные В. Ганкой (1791–1861) и Й. Линдой (1789–1834) в 1817 и 1818 гг. и представляющие собой искусную литературную мистификацию. Авторы стилизовали свои произведения под древние поэтические сказания, переписали их на пергамент и сочинили историю обнаружения (мистификация была раскрыта только в 80‑х годах XIX в.). Рукописи состоят из нескольких десятков эпических и лирических произведений. Некоторые из них приближаются по типу к жанру поэмы. Опираясь на чешские исторические хроники, русскую и сербскую народную поэзию, сочинения далматинского поэта XVIII в. А. Качича — Миошича, на творчество Хераскова, Карамзина, а также на русский перевод «Песен Оссиана» (1792), Ганка и Линда создали в лучших произведениях рукописей высокохудожественный синтез. Дух национального самоутверждения отразился в героико — эпических повествованиях о борьбе чехов с чужеземными захватчиками, в образах героев — воителей, в романтизированных картинах древнечешского государства с развитыми правовыми нормами, в образе мудрой правительницы Либуше.

Важную роль в чешской общественной жизни и в литературе эпохи национального возрождения играло сознание родства и общности славянских народов и их культуры, идея славянской взаимности — иными словами, идея сплочения и единения славянских народов. Приобретавшая у разных писателей различные идеологические оттенки, в целом эта идея служила существенной моральной опорой в борьбе за национальное самоутверждение. Характерная для всей чешской литературы первых десятилетий XIX в., наиболее полное выражение идея славянской взаимности получила в творчестве Яна Коллара (см. о нем также в главе «Словацкая литература» настоящего издания).

Словак, писавший на чешском языке, Коллар (1793–1852) стал одновременно поэтом двух братских народов. Уже ранние сонеты, элегии, поэтические афоризмы Коллара, частью включенные в сборник «Стихотворения» (1821), а частью ходившие в списках, несли в себе страстный протест против национального гнета, поднимавшийся до революционного звучания (стихотворение «Патриот» и др.). Главное произведение Коллара — поэма «Дочь Славы» (основные редакции — 1824 и 1832 гг.), состоящая из нескольких сот сонетов. Просветительско — рационалистические убеждения слились в этом произведении с романтической мечтой. В центре поэмы — образ возлюбленной поэта, перерастающий постепенно в обобщенный образ славянки, дочери мифической богини Славы, покровительницы славянских народов, которая ведет поэта в его мысленном путешествии по славянским землям и в глубь истории славян, в ад и рай. Автор как бы обозревает в поэме прошлое славян и стремится прозреть будущее. Интонация одического воспевания деяний предков сливается с элегической тональностью, когда автор скорбит о вымерших и вымирающих под натиском германизации славянских племенах. Содержание поэмы во многом определяется тем, что поэт как бы соотносит преступления, совершенные иноземными захватчиками по отношению к славянам, с идеалами гуманности и просвещенности, с мечтой о свободе. Фантастические картины ада и рая — своего рода суд над историей. В ад поэт помещает алчных завоевателей и гонителей славянской культуры, в рай — героев славянской истории, выдающихся культурных деятелей, друзей славян. Основной пафос поэмы заключен в призыве к братскому единению славянских народов, которое, по мысли автора, должно привести их к свободе и к осуществлению идеалов человечности. Речь шла не о политическом — по крайней мере, вначале, — а о культурном сплочении. Национальное чувство не заслоняло у Коллара общечеловеческих идеалов. «Нацию почитай единственно как сосуд человечности, — писал он. — Пусть имя „славянин“ звучит как синоним слова „человек“». Идее славянской взаимности у Коллара во многом свойственны черты национальной утопии. Не проходя и мимо противоречий в отношениях между славянскими странами (образ Польши — «козленка», растерзанного «тремя державными орлами»), выступая против феодального гнета, поэт в то же время живет мечтой, что победит идея и человечности, и национального братства.

В 1836 г. Коллар опубликовал трактат «О литературной взаимности между племенами и наречиями славянскими», в котором изложил свою программу практических мер, направленных на культурное сближение славянских народов. Эта программа предусматривала взаимное изучение в славянских странах основных славянских языков, обмен книгами, создание соответствующих библиотек, издание журналов и т. д.

Освоение чешской литературой богатств славянского фольклора наиболее ярко проявилось в творчестве Франтишека Ладислава Челаковского (1799–1852). Его трехтомное собрание «Славянские национальные песни» (1822–1827) представляло собой своего рода свод песенной культуры всех славянских народов (иноязычные песни даны в оригинале и в параллельном поэтическом переводе самого поэта). Челаковский написал также стихотворные циклы «Отзвук русских песен» (1829) и «Отзвук чешских песен» (1839), состоящие из стихотворений, выдержанных в образно — стилевом ключе характерных жанров русской и чешской народной поэзии, баллад, лирических, разбойничьих, шуточных песен. Автор стремился создать оригинальные произведения, которые в то же время передавали бы жанрово — стилевой спектр русской и чешской народной поэзии и их своеобразие. В цикле «Отзвук русских песен» центральное место занимают стихотворения, созданные по типу русских былин и несущие в себе идею защиты родной земли. Романтизированный образ Руси, переданный красками народной поэзии, развивают разнообразные лирические стихотворения. Одна из особенностей цикла «Отзвук чешских песен» — соединение лирики с юмором, задорное противопоставление эмоционального мира крестьян и господ, что характерно и для чешской народной песни. Главный вклад Челаковского в развитие художественного сознания выразился в том, что он учил писателей мыслить в национальных художественных формах, мыслить национальными типами. Герои его стихотворений — русские богатыри (в том числе Илья Муромец), «удалой молодец», «красна девица», «вдова многоразумная», чешский крестьянин и чешская сельская красавица — национальные фольклорные типы. В значительной степени с именем Челаковского связано в чешской литературе открытие национального колорита.

В 30–40‑е годы национальное движение в Чехии начинает приобретать более массовый характер и порой выливается в политические формы. Наряду с большим числом патриотических кружков и обществ культурно — просветительского характера (читательские клубы, любительские театральные коллективы и т. п.) периодически возникают тайные политические организации, в том числе республиканской ориентации, отражавшие формирование левого, радикально — демократического крыла освободительного движения.

Новым в литературной жизни было появление с начала 30‑х годов регулярно выходящих и длительное время существующих журналов, пришедших на смену прежним альманахам и периодическим изданиям, которые обычно издавались лишь на протяжении короткого времени. Особенно влиятельными среди новых журналов были «Часопис ческего музеа» («Журнал чешского музея», выходивший с 1827 г.), «Ческа вчела» («Чешская пчела» — с 1834 г.) и наиболее левый и популярный «Кветы» («Цветы» — с 1834 г.).

Самым крупным явлением литературы 30‑х годов стал романтизм, представленный прежде всего лирикой поразительно яркого и самобытного поэта К. Г. Махи, а также творчеством К. Сабины, позднее В. Небеского и Й. Фрича, К. Я. Эрбена. Идейно — эстетические основы чешского романтизма были тесно связаны с формированием радикально — демократической идеологии и ростом революционных настроений. Жажда перемен, протест против существующего общественного уклада, симпатии революционным формам борьбы, и в частности солидарность с польским восстанием 1830–1831 гг., породили «бунтарскую» литературу, проникнутую духом порыва к иной, гармонической жизни, духом мятежного протеста как против национального и социально — политического гнета Габсбургской монархии, так и против существующих философских, религиозных, морально — этических представлений.

Творчество крупнейшего из чешских романтиков Карела Гинека Махи (1810–1836) — одно из самых удивительных явлений в чешской литературе эпохи национального возрождения. Поэт прожил очень недолгую жизнь, его творческая деятельность продолжалась всего каких — нибудь шесть лет. Но он открыл для чешской литературы и совершенно новую проблематику, и новые художественные формы. Его поэзия отличается такой силой лирического чувства, что она до наших дней не утратила своей волнующей свежести. На традиции Махи в той или иной мере опирались в дальнейшем все чешские лирики, в том числе всемирно известный чешский поэт XX в. В. Незвал.

Связанный происхождением и жизненными впечатлениями с плебейскими городскими низами, Маха вращался в кругу самой радикальной студенческой молодежи своего времени. В этой среде с восторгом были встречены революционные события во Франции 1830 г., провозглашение независимости Бельгии, польское восстание 1830–1831 гг., которые воспринимались как симптом близкого крушения абсолютистских режимов в Европе. Маха увлекался примером итальянских карбонариев, был лично знаком с участниками польского восстания и оказывал им помощь. Вместе с одним из лидеров чешского радикально — демократического движения К. Сабиной он участвовал в организации патриотических кружков и обществ в Праге, возлагая надежды на революционное воспитание народа.

Творчество Махи отразило тот момент в художественном познании мира, когда достиг кульминации процесс пересмотра всей системы представлений старого, феодального общества, безвозвратно скомпрометированной в глазах передовых людей эпохи. Сознания поэта при этом коснулись и противоречия новых буржуазных отношений. Они складывались и в Австрийской империи, особенно на протяжении последних десятилетий — после отмены крепостного права, а также ощущались поэтом в атмосфере жизни других стран Европы. В творчестве Махи преломляется мироощущение человека, вырвавшегося из плена прежних сословно — кастовых отношений, познавшего вкус свободы, почувствовавшего изменения, которые происходят в мире, но тут же оказавшегося во власти неких новых, еще неведомых сил, сковывающих личность и фатально вторгшихся в ее свободу. Ощущение дисгармонии и «разлада миров» (собственное выражение Махи), порыв к истине, идеалу, мятущиеся искания характерны для его творчества.

Маха имел смелость первым в чешской литературе Нового времени почувствовать себя суверенным субъектом познания. Не «отраженное» слово, не отраженное, например через призму фольклора, восприятие жизни, а личность, умом и сердцем осваивающая мир, стала основой его поэзии. Стремление создать цельную концепцию мира, тоска по гармонии бытия придавали его поэзии философский характер. В то же время новая система воззрений только что начинала складываться. Мысль поэта напряженно билась в поисках ответа на вопросы о бесконечности космоса и месте человека в нем, о духе и материи, о силах, управляющих мирозданием, народами, человеком, об источнике зла в мире и в душе человека, о причинах вражды и конфликтов между людьми, об идеалах и реальной действительности, о пределах влияния на жизнь человеческой воли и о власти обстоятельств и т. д. Расставшись с верой в бога и не поддавшись даже соблазну пантеизма, Маха не побоялся признать, что бессмертие — только «майская мечта», что бытие человека ограничено лишь земным его существованием. Но это открытие еще полно для него тревожной и пугающей тайны. Он словно остановился в смятении перед открывшейся бездной космоса и вечности и ищет опору в том, чтобы «прильнуть» к природе и людям, к их земному миру, компенсировать ограниченность возможностей разума эмоциональным познанием. Многое поэту открывалось лишь в виде вопросов и прозрений, представало в его творчестве в форме эмоциональных реакций и аналогий.

Поэзия Махи насыщена сильным субъективным чувством. Мысль стихотворения он называл «кусочком, вырванным из сердца поэта». Он открыл для чешской литературы личность как неповторимую индивидуальность и чувство как средство познания. Он задавался вопросом: не является ли «одинаково истинным как понятое разумом, так и понятое с помощью образотворчества»? Поэзия Махи — это лирика обжигающей мечты и обжигающей боли. Мятежному порыву к свободе, жажде революционного действия и готовности к восстанию против гнета сопутствует в его поэзии и мотив рока, жертвенности, который, с одной стороны, отражает ощущение давящей атмосферы меттерниховской Австрии, скорбь, вызванную разгромом польского восстания, сознание малочисленности и слабости революционных сил в Чехии, а с другой — и нерешенность многих мучительных философских вопросов, которые как пучина открылись поэту, заглянувшему в беспредельность мира.

Одной из центральных в творчестве Махи является тема «чужой вины», тема страданий человека по вине не зависящих от него обстоятельств. Эта тема проходит, в частности, через повесть «Цыгане» (1835), в которой автор создал образы деспота — графа и жертв его эгоизма. Сильная социальными противопоставлениями, повесть вместе с тем оставляет впечатление намеренного сгущения красок, нарочитого сплетения страшных судеб. При этом виноваты одни, а страдают и гибнут другие. Как символический лейтмотив проходит через произведение вопль доведенной до помешательства Ангелины, ее крик жалобы: «Это не я, это не я, это он, это он».

В центре произведения — предельно заостренный, хотя и отвлеченно поставленный, вопрос об источнике зла в человеческих отношениях. Поэт как бы стремится найти универсальный закон, верный для всех случаев, так сказать, «неспровоцированных» страданий и ищет его, обращаясь к чрезвычайным ситуациям и конфликтам, полагая, что там он проявится наиболее полно. Вместе с тем в повести просматривается и актуальное иносказание: смерть деспота — графа, бывшего австрийского офицера, заколотого итальянским кинжалом (образ кинжала вообще часто выступал в романтической литературе как символ), — намек на освободительное движение итальянцев.

Перу Махи принадлежат также медитативные прозаические произведения, близкие по типу дневниковым записям, незавершенные опыты в области исторической прозы, связанные, в частности, с намерением показать героическую гуситскую эпоху («Кршивоклад», 1834).

Вершина творчества Махи — романтическая поэма «Май» (1836), в основе которой лежит противопоставление чарующей гармонии в природе и трагедийности человеческих отношений. На фоне ликующей майской природы, дышащей любовью и миром, которого нет в человеческой среде, показана гибель человека, ставшего жертвой и преступником по вине обстоятельств. Переживания Вилема, заточенного в башне и ожидающего смерти, переданы главным образом через напряженные внутренние монологи. Мысль его прикована к тому же мучительному вопросу о границах предопределенности, детерминированности человеческой судьбы и о пределах свободы действий человека, о власти обстоятельств и о свободе воли. Не будь Вилем в детстве изгнан из дому, он не стал бы разбойником и его жизнь сложилась бы иначе: «По чьей вине проклятье несть // Я осужден, — не по своей ведь!.. А если волею чужою // Я действовал, то смертью злою // За что я гибну?» Вилем умирает, не раскрыв тайны противоречий мира. Внутренние монологи героя — вопросы, не находящие ответа. Маха вообще «мыслит» открытыми противоречиями, обнажая сам процесс мышления, делая читателя соавтором дум и переживаний. «Диссонансная диалектика» (Ф. К. Шальда) получает выражение в самой интонации поэмы, в столкновении и взаимопроникновении контрастирующих эмоциональных мотивов. Часто полярности соединены в одном экспрессивном восклицании, в одной строке, которую словно «лезвие меча рассекает цезура» (Шальда): «И без конца любовь!.. — обманута любовь моя!» А рядом — целые аккорды метафор, каскады поэтических аналогий, словно вырвавшиеся в едином порыве чувств. Сеть звуковых перекличек и интонационно — мелодических созвучий пронизывает поэтические партии поэмы, создавая каждый раз особую ассоциативную гамму. Нередко появляются своего рода звуковые темы, несущие на себе не только мелодическую, но и определенную эмоционально — смысловую нагрузку и т. д. Маха обогатил арсенал форм и средств чешской поэзии, став родоначальником подлинной лирики.

Последующая эволюция чешского романтизма, хотя и не давшего таких ярких художников, как Маха, состояла в усилении в нем героико — революционного начала. Это отразилось в творчестве К. Сабины, П. Хохолоушека, который обратился к тематике освободительной борьбы южных славян против османских поработителей (прозаические повести «Черногорцы», 1844; «Гайдуки», 1846; «Гайдуцкая смерть», 1847, и др.). Писателя привлекали образы самоотверженных романтических героев, сердцу которых близки и социальные чаяния простого народа. Тема национального восстания звучит в стихах В. Б. Небеского («Умирающий борец», 1842, и др.).

Наряду с романтизмом яркой революционной окраски в чешской литературе 30‑х годов существовала и другая линия развития: постепенное усиление оппозиционно — демократических настроений и нарастание протеста против национального и социального гнета, постепенное изменение и обогащение поэтики. Характерным представителем общего патриотического подъема, с годами приобретавшего революционную окраску, был Йозеф Каэтан Тыл (1808–1856). Его творчество развивалось от сентиментально — патриотических и социально — нравоучительных рассказов и пьес к романтической сказочно — фольклорной пьесе и героико — исторической драме, в которых проявляются уже и реалистические тенденции.

Й. К. Тылу принадлежат первые чешские рассказы и повести на темы современной жизни. Сюжет их обычно строится на противоречии между чувством любви и патриотическим долгом. Герой этих рассказов — учитель, музыкант, актер, писатель — неустанный сеятель национальных идей, патриот — просветитель. Однако образы главных героев и счастливые разрешения конфликтов несли на себе сильный налет идилличности. Лучшие свои произведения Тыл создал в области драматургии, где он выступил продолжателем В. К. Клицперы, который еще в 10–20‑е годы писал комедии, осмеивавшие нерадение в патриотических начинаниях, и пытался обновить рыцарскую драму за счет введения сказочно — балладического элемента. В пьесах Тыла простые, «маленькие» люди, патриоты противопоставляются представителям имущих классов или мещанам, обычно нарисованным в комическом свете. Проблема патриотизма или равнодушия к судьбам родины часто осмысливалась писателем в свете социально — имущественных отношений. Позже Тыл обратился в своих драмах непосредственно к социальным конфликтам, решая их с позиций нравственного негодования против угнетения и бесчеловечности.

Драматические произведения Тыла тяготели главным образом к двум жанрам: поэтической пьесе из народной жизни со сказочным элементом и героико — исторической драме. Сказочно — фантастические мотивы (образы лесных вил, сказочных существ, волшебных вещей и т. д.), с одной стороны, помогали автору поэтизировать душевный мир народа, его нравственное здоровье, энергию, оптимизм, а с другой — аллегорией, символом подчеркивать и выявлять сущность конфликта, основую идею, мораль. Так, волшебная волынка в пьесе «Волынщик из Стракониц» (1847) теряет свои волшебные свойства, когда ее владелец, оказавшись на чужбине, забывает родину. В пьесах Тыла фантастические и сказочно — лирические мотивы органически сливаются с реально выписанными бытовыми образами и картинами.

Драматургия Тыла достигает особого расцвета в период революции 1848–1849 гг. Еще в канун революционных событий он создает пьесу «Кутногорские рудокопы» (1848) — о восстании на рудниках в XV в., будившую ассоциации и с волнением чешских рабочих в 1844 г. В разгар революции драматургом была написана героическая драма в стихах «Ян Гус», прозвучавшая как поэтический манифест революционных идеалов. Впервые в чешской литературе был создан монументальный образ Яна Гуса — человека, мыслителя, борца, идущего на смерть за свои убеждения, и показан образ народа, способного «сотрясать троны» и в открытой борьбе добывать свободу.

В 40‑х годах в литературе появляются первые реалистические тенденции. Углублявшаяся социальная и идеологическая дифференциация чешского общества, которое казалось ранее единым, сопровождалась более сложным и многогранным художественным осмыслением жизни и самой национальной проблемы, частичным избавлением от идеализирующих тенденций, более острым ощущением социальных противоречий. В статьях К. Гавличека — Боровского («Последний чех», 1845; «Глава о критике», 1846) непосредственно было сформулировано требование правдивого изображения реальной действительности и знания жизни писателем. Характерно обращение писателей к жанру очерково — аналитических зарисовок, родственных физиологическому очерку и отмеченных особым вниманием к социальным отношениям. Таковы очерки Божены Немцовой «Картины из окрестностей Домажлиц» (1845–1847), «Из Домажлиц» (1847), «Письма из Франтишковых Лазней» (1846) и словно продолжавшие их рассказы писательницы (основное творчество которой падает на последующее десятилетие). Очень близок физиологическому очерку цикл произведений Гавличека — Боровского «Картины из России», в которых отражены впечатления от поездки писателя в Россию в начале 40‑х годов и его наблюдения над взаимоотношениями различных сословий. В очерках хорошо видно, как национально — этнографический жанр приобретает черты социально — бытового и социально — политического повествования.

Огромное значение для развития чешской литературы имела революция 1848–1849 гг., когда освободительное движение чешского народа вылилось в открытую борьбу против феодального строя, абсолютизма и национального гнета. Многие писатели были непосредственными участниками событий. К числу главных руководителей радикального крыла движения принадлежали Карел Сабина, молодой поэт Йозеф Фрич. Во время июньского восстания они сражались на баррикадах, так же как Й. К. Тыл. Одним из активных деятелей движения был сатирик и публицист К. Гавличек — Боровский, поддерживавший либералов, но отличавшийся большим личным мужеством и непреклонностью.

Период революционных событий, когда до предела обнажились все противоречия общественной жизни, стал важным этапом в развитии общественно — политической мысли и художественного сознания. Около года в стране не существовало цензуры и открыто звучали революционные идеи, в частности идеи утопического социализма. Радикальные демократы по — новому осмыслили славянский вопрос. В их статьях впервые прозвучала мысль о будущем революционном союзе с русским народом. К 1848 г. относятся попытки сформулировать и новую программу развития литературы, изложенную в статье К. Сабины «Демократическая литература». Возвещая «начало новой эпохи» в литературе — эпохи, связанной с революционным движением в Европе, Сабина видел ее особенность в том, что на смену аристократической идеологии, литературе «для их величеств» идет новая литература, связанная с интересами и мироощущением народа. Главным в этой литературе должен был стать вопрос о путях искоренения несправедливых общественных отношений, основанных на классовом неравенстве, о путях, ведущих к взятию власти народом.

Политическая буря как бы обострила зрение писателей. В ходе событий и непосредственно после них в чешской литературе возникли произведения, впитавшие опыт и идеи освободительной борьбы и ставшие ее оружием. Особое развитие получила публицистика, героическая драма (упоминавшиеся произведения Й. Тыла).

Крупным явлением революционных и послереволюционных лет было творчество поэта и публициста Карела Гавличека — Боровского (1821–1856), направившего острие своей сатиры против основных реакционных сил эпохи, непосредственно против абсолютизма, полицейско — бюрократического насилия и церкви. В 1843–1844 гг. Гавличек — Боровский жил в России в качестве домашнего учителя в семье московского славянофила С. П. Шевырева. Питая глубокие симпатии к русскому народу, его национальной самобытности, писатель в то же время увидел и здесь социальный гнет, засилье бюрократии, полицейский произвол. Посещение России как бы удвоило жизненный и политический опыт писателя, позволив ему глубже понять природу монархического государства. Основу его сатиры составляет раскрытие противоречия между внешней благопристойной драпировкой и паразитической внутренней сущностью абсолютистских и церковных институтов: «Ни один из институтов, установленных абсолютистским правительством, не служит, собственно, тем целям, для которых он провозглашен на словах. Почти каждый из них действует в прямо противоположном направлении».

Публицистическое творчество К. Гавличека — Боровского возникло главным образом в процессе его смелой полемики с правительственными и династическими кругами. Единоборство с ними он продолжал и после поражения революции. Особенно выделяется его памфлет «Кутногорские послания» (1851), направленный против реставрации абсолютизма и обличавший «духовную полицию» — церковь. Автор близок здесь позициям атеизма.

Излюбленным жанром Гавличека — Боровского была также эпиграмма. По большей части она носит политический характер. Раскрывая моральную несостоятельность монархического строя, мракобесие и своекорыстие церковной корпорации, поэт часто прибегал к сатирическому и пародийному переосмыслению библейских притч и изречений, сталкивал смысл религиозных поучений со своекорыстной практикой клерикалов. Основной смысл эпиграмматического творчества поэта лаконично передает его комментарий к известному евангельскому изречению: «Богу — богово, а кесарю — кесарево». «По евангелию моему бога нет и кесарь ни к чему», — писал Гавличек.

Первым в чешской литературе он освоил жанр сатирической поэмы и наполнил его острополитическим звучанием. В ссылке им была создана поэма «Тирольские элегии» (1852), повествующая об аресте поэта. Идейную атмосферу произведения определяет иронически раскрытый контраст между неограниченным произволом властей и их бессилием сломить политического противника, на стороне которого и справедливость, и симпатии всего народа. В поэме «Король Лавра» (1854) обыгран древний мотив «ослиных ушей короля», тайна которых становится известной всему миру. Особенно выделяется поэма «Крещение святого Владимира» (1848–1854), в которой объектом многоплановой обобщающей сатиры становится не только церковь, помогающая держать народ в повиновении, но и самые разнообразные стороны политической структуры абсолютистского государства и непосредственно политика австрийских правящих кругов. Используя в поэме имена, связанные с крещением Руси, автор не изображает, однако, известную эпоху русской истории, а создает обобщенный, условно — фантастический сюжет о боге, неугодном светской власти, и замене этого бога другим. Своеобразное звучание поэме придает использование фольклорных средств и мотивов (произведение написано размером украинских коломиек), бурлескность стиля. Поэмы Гавличека — Боровского были напечатаны лишь значительно позже, но уже в 50‑е годы получили распространение в списках.

Творчество Гавличека — Боровского родственно по духу идеям французских просветителей и русской антиабсолютистской сатире. Закономерно, что писатель переводил Вольтера и многие сочинения Гоголя, в том числе «Мертвые души». В этой его деятельности получила выражение и новая направленность связей чешской литературы, порожденная новым этапом литературного процесса.

Характерные тенденции в развитии литературы отражает в конце 40‑х — в 50‑е годы и романтическая поэзия Йозефа Фрича (1829–1890), частично созданная в тюрьме и увидевшая свет лишь значительно позже. Ее атмосферу определяет трагедийность переживаний, вызванных поражением революции, и вместе с тем мотивы героики гражданского подвига и благородной жертвы во имя народного блага и свободы.

Глава 3. Словацкая литература

И. А. Богданова

С начала века литературное развитие в Словакии идет по двум руслам: в среде протестантов — евангеликов — на чешском языке, в католической среде — на словацком бернолаковском (по имени реформатора литературного языка А. Бернолака). Одним из главных пунктов расхождения между католиками и протестантами был вопрос о языке, а по существу — о путях развития словацкой культуры: к национальному обособлению или слиянию с чешской культурой. В идейно — эстетических воззрениях у писателей обеих ветвей было много общего.

На бернолаковском языке издавались религиозные сочинения, научно — просветительская и беллетристическая (преимущественно переводная) литература. Их художественный уровень был невысок. Исключение составляет лишь творчество Ю. Фандли и Я. Голлого.

Юрай Фандли (1750–1811) в последние годы жизни создал несколько хозяйственно — нравоучительных книг для народа: «Усердный домашний хозяин и земледелец» (4 тома, 1792–1810), «Словацкий пчеловод» (1802), — где помимо утилитарных сведений проводится мысль о необходимости соблюдения высоких моральных принципов; автор стремится воспитать в читателях чувство национального и человеческого достоинства. Фандли старается приблизить стиль повествования к разговорному языку, сделать свои книги доступными и занимательными. В его произведениях нередки стихотворные вставки. Дидактическая поэзия Фандли, ориентированная на классицистические нормы, овеяна духом идей Руссо о возвращении к природе.

Протестантская ветвь словацкой литературы развивалась в тесном сотрудничестве с чешской, равняясь на сравнительно более высокий уровень чешской литературы. Из этой среды особенно виделяются поэты Ю. Палкович и Б. Таблиц.

Юрай Палкович (1769–1850) пытался освоить новые для словацкой литературы жанры: эпическое стихотворное повествование с рыцарско — романтическим сюжетом, мещанский фарс (в прозе). В стихотворениях его единственного сборника «Муза со словацких гор» (1801, первое словацкое издание поэзии отдельной книгой) преобладают морализаторские и анакреонтические мотивы, возникшие как реакция на религиозный аскетизм. Но наибольшее значение имела просветительская и культурно — издательская деятельность Палковича. Широкое распространение получили его народные календари (1805–1847), политический еженедельник «Тыденик» (1812–1818), информировавший также о книгах (здесь впервые в Словакии появляются сведения о русской литературе), поучительно — развлекательный альманах «Татранка» (1832–1847).

Богуслав Таблиц (1769–1832) в начале своей деятельности занимался историей литературы, предполагая дополнить «Историю чешского языка и литературы» Добровского разделом о словацкой письменности. Он издает антологию словацкой поэзии XVIII в. на чешском языке «Словацкие стихотворцы» (1804), затем историко — литературные «Памятники чешско — словацких поэтов», в качестве вступительных разделов включенные в сборники собственной поэзии Таблица (4 тома, 1806–1812). В «Памятниках» собраны сведения о словацкой поэзии на чешском языке с XIII в. Рассматривая словаков как представителей «одного и того же народа вместе с мораванами и чехами», Таблиц представляет словацкую письменность как самостоятельный вклад словаков в общую культуру. Здесь же он кратко характеризует и народное — песенное творчество словаков, высоко оценивая его художественные достоинства. В книгу «Словацкие стихотворцы» Таблиц включил два анонимных произведения о благородных разбойниках Суровце и Яношике, причем Яношик выступает здесь как сознательный и убежденный противник панов и защитник интересов крепостного крестьянства.

Поэтическое творчество самого Таблица — вершина просветительской литературы Словакии начала XIX в. Таблиц писал в жанрах анакреонтической лирики и дидактической поэзии — эпиграммы, морализаторские оды и баллады. Его произведения написаны в стиле галантной поэзии XVIII в., но и в идейном содержании и в поэтике уже проявляются народные словацкие элементы (попытки использовать народно — песенную интонацию и художественные приемы фольклора). Звучащие в его поэзии патриотические мотивы представлены впервые в словацкой литературе с позиций общеславянского единства. Наметившаяся у Таблица патриотическая тема затем была подхвачена в сборнике стихотворений П. Й. Шафарика «Татранская муза с лирой славянской» (1814).

В 20–30‑е годы в словацкой идеологической жизни на первое место выдвигается необходимость консолидации национально — патриотических сил в противовес натиску австро — венгерского гнета. В литературе, которая служила единственной трибуной словацкого общественного мнения, на передний план выходит гражданско — патриотическая тема. Художественное мышление оперирует обобщенными категориями «народ» и «нация», создаются предпосылки для развития эпических жанров в классицистическом духе. В отличие от предшествующего этапа литература обращается не только к отечественному читателю, но и к общественному мнению других народов. Сторонники словацкого национального возрождения обращаются к идее славянского единства. Сознание родственных связей словаков с другими славянскими народами, особенно с великим русским народом, повышало чувство национальной гордости и уверенности в будущем. Серьезной моральной поддержкой для идеи славянского единства было высказывание Гердера о славянах как о народе, в наибольшей степени сохранившем в себе предпосылки для воплощения принципов гуманизма в общественной жизни.

В эти годы научная мысль ищет в прошлом доказательства высокой культуры и цивилизованности славянства. В трудах выдающегося словацкого и чешского слависта Павла Йозефа Шафарика (1795–1861) — «История славянского языка и литературы» (1826), «Славянские древности» (1837) и др. — научно подтверждается мысль об автохтонности славянских народов, о творческом участии славян в создании европейской культуры.

В новых исторических условиях роль литературы в пропаганде идей национального возрождения неизмеримо выросла, повысились и требования к ее идейно — художественному уровню. Для того чтобы глубоко осмыслить и обосновать миссию славянства, нужен был эпический жанр с развернутым сюжетом, с простором для публицистических рассуждений. При отсутствии национальных традиций словацкая литература стремится освоить общеевропейский опыт, от античной литературы до славянского фольклора, — не случайно обращение словацких писателей к творчеству Камоэнса, Мильтона, Клопштока, Ломоносова, к «Слову о полку Игореве», южнославянскому эпосу, античной эпике.

Очевидная установка на развитие высоких жанров литературы в классицистических формах нашла свое выражение в творчестве виднейшего словацкого и чешского поэта Яна Коллара (1793–1852), который ввел в словацкую литературу жанры патриотической оды и элегии, средствами классицистической поэзии передающих накал патриотических чувств, гневный протест против всяких форм тирании и угнетения и призыв к борьбе за свободу родного народа. Первым произведением в словацкой литературе, отмеченным чертами национальной эпопеи, стала патриотическо — дидактическая поэма Я. Коллара «Дочь Славы» (1824; концептуально более зрелый вариант — 1832). Это произведение, насыщенное героическим пафосом, — своего рода апофеоз славянства. (Как культурно — политическая концепция идея поэмы была разработана Колларом в прозаическом трактате «О литературной взаимности славян», 1836.)

«Дочь Славы» построена как аллегория страданий и возрождения славянства, служащая обвинительным актом против иноземных угнетателей, призывающая к единению народов — братьев и выливающаяся в мечту о монолитном, гуманном и просвещенном содружестве славян. Художественные особенности поэмы определяются сплавом различных тенденций. В принципе она тяготеет к классицизму, что сказалось прежде всего в рационалистической композиции, в подчеркнутом морализаторстве, придающем ей характер поэтического трактата. Вместе с тем в субъективно — эмоциональной интерпретации патриотической идеи явственно проявляется рождающаяся романтическая тенденция.

Подобной же направленностью отличается творчество писавшего на бернолаковском словацком языке Яна Голлого (1785–1849), его оды, элегии, пасторали и поэмы — несколько иной, чем «Дочь Славы», тип национально — героической эпопеи. В поэзии Голлого, начинавшего в 20‑е годы переводами античной классики (Гомера, Вергилия, Горация), в 30‑е годы нашло развитие стремление к национальному самоопределению словацкого народа. Исходным пунктом всех его произведений, основанных исключительно на словацком материале, становится утверждение национальной самобытности словаков. Патриотическая концепция наиболее развернуто раскрыта в эпопеях Голлого. Он обращается в них к историческому прошлому своего народа, к легендарной древности («Слав», 1839) и эпохе Великоморавского княжества («Сватоплук», 1833; «Кирилломефодиада», 1835), поэтизируя (с большой долей вымысла) словацкую историю и ее героев. Всю свою эрудицию в области истории, этнографии и мифологии и свои жизненные наблюдения писатель использует для создания монументального представления о словаках как свободолюбивой, высокоморальной и поэтичной нации. Его поэмы, оды и элегии пользовались широкой популярностью в среде свободомыслящей интеллигенции, и он по праву завоевал авторитет патриарха словацкой поэзии.

В 30‑е годы зарождается словацкий любительский театр, что послужило толчком для развития драматургии. Родоначальник словацкой драматургии, комедиограф Ян Халупка (1791–1871) в своих пьесах (на чешском языке) «Коцурково, или Как бы нам в дураках не остаться» (1830), «Все наоборот, или Тесношилова Аничка женится, а Гонзик выходит замуж» (1832), «Трясогузка» (1833), «Тринадцатый час» (1835) и других изображал провинциальную городскую среду. В его комедиях основной конфликт, как правило, состоит в столкновении патриотически настроенной интеллигенции с отщепенцами из среды мелкой буржуазии и дворянства, из своекорыстных соображений переходящими в лагерь угнетающей нации. Этот национальный момент играет самую существенную роль в расстановке персонажей, определяет их морально — психологическую характеристику. В бытовых зарисовках, коллизиях, в характеристиках отрицательных персонажей с их сословным чванством, невежеством и нелепым подражанием «высшему обществу» немало жизненно достоверных, типичных деталей. Его лучшие пьесы поднимаются до социально — сатирического обличения. Комедии Халупки имели в 30–40‑е годы широкий общественный резонанс; Коцурково стало нарицательным определением мещанско — филистерской среды.

В 1834 г. в Пеште образовался первый католическо — протестантский «Кружок любителей языка и литературы словацкой», в котором видную роль играл Ян Коллар. При отсутствии национального культурного центра подобные общества способствовали стиранию конфессиональных противоречий в сфере культуры, становились очагами национальной духовной жизни, служили делу сплочения национально — патриотических сил, позволяли изыскивать средства для издания словацких книг. Деятели старшего поколения словацких будителей уделяют много внимания воспитанию молодежи в национально — патриотическом духе на базе чехословацких кафедр при лицеях или в студенческих земляческих обществах. В этом смысле наиболее заметную роль сыграло «Общество чехословацкого языка и литературы» (или «Чехословацкое общество», как его обычно называют), созданное в 1828 г. при чехословацкой кафедре Братиславского лицея. С конца 30‑х годов оно становится школой морально — этического воспитания деятелей словацкого национально — освободительного движения и молодой литературной смены Словакии. Все возрастающее значение «Чехословацкого общества» в культурной и общественной жизни Словакии привлекает к нему внимание славистических кругов других стран. В 1838 г. его гостем был русский славист О. М. Бодянский, в 1842 г. — И. И. Срезневский. Главой общества с середины 30‑х годов был Людовит Штур, популярность и авторитет которого среди молодого поколения патриотически настроенной словацкой интеллигенции в 40‑е годы были столь велики, что и все поколение его последователей вошло в историю словацкой духовной жизни под именем штуровцев, а возглавленное им литературное направление — как штуровское.

Активизация национально — освободительного движения, охватывающего все более широкие круги словацкого общества и постепенно приобретавшего программный характер, послужила могучим импульсом для новых идейно — эстетических исканий в сфере литературного творчества. Складывались предпосылки для возникновения романтического течения. Идеи романтизма проникали в Словакию отчасти из Германии (словацкие студенты завершали свое образование в немецких университетах), но прежде всего — из родственных славянских литератур. Особый интерес вызывали фольклорные тенденции в поэзии, издания народных песен и вообще устного народного творчества, а также польский романтизм, творчество Мицкевича, из чешской литературы особенно поэзия К. Г. Махи.

Во второй половине 30‑х годов появляются первые романтические баллады, подражания народным песням, думы — жанр медитативной лирики; наиболее удачным в художественном отношении образцом этого жанра были «Думки вечерние» (1838–1840) Л. Штура — цикл стихотворений, объединенных элегическим настроением и мыслями о тяготеющем над родным народом проклятии многовекового рабства. Впервые появляется в этих думах образ крестьянина, придавленного гнетом крепостной неволи. Все это свидетельствовало о накоплении новых качеств, освоении литературой новых философских и эстетических принципов. Начинает меняться и отношение к устному народному творчеству, которое рассматривается как выражение национального характера, как запечатленная история «внутреннего мира» нации, «ключи от святыни национальности» (Коллар). Ян Коллар издал два тома «Национальных песен словацкого народа» (1834–1835), сопроводив их большой статьей, в которой он не только дал высокую оценку произведениям «простонародной музы», но и ратовал за то, чтобы поэты в совершенстве знали речь простого народа, тем самым возвысив ее до уровня общенационального языка. Эти идеи были восприняты как напутствие молодым писателям, вступавшим в литературу в начале 40‑х годов, перед которыми с новой остротой встала проблема литературного языка.

Бернолаковский язык не привился в качестве общенациональной нормы. Книжный чешский язык, сыгравший важную, плодотворную роль в духовной жизни словаков, теперь уже сковывал творческие возможности писателей, а главное — не позволял сделать литературу проводником прогрессивных идей в массы, главной носительницей национально — объединяющего начала. В 1843 г. группой молодых деятелей «Чехословацкого общества» (к тому времени уже запрещенного властями) во главе с Л. Штуром было принято решение о переходе письменности на словацкий язык на основе среднесловацкого диалекта, как наиболее самобытного. В 1844 г. вышли первые произведения на этом языке. Переход на язык широких масс народа был важным шагом на пути к демократизации литературы, которая отныне ориентировалась на крестьянство, на трудовые низы. Языковая реформа знаменовала вступление словацкой литературы на самостоятельный путь развития. Этим актом утвердило свое господствующее положение в литературе штуровское направление, романтическое по своей сути, хотя его деятели принципиально отмежевывались от романтизма более развитых европейских литератур и не признавали никаких иных определений своей литературы, кроме как «самобытная, национальная, славянская».

Переходу словацкой литературы на новый этап развития в 1844 г. предшествовала работа, подготовившая поддержку литературной реформы со стороны подавляющего большинства словацкой интеллигенции. Выдающуюся роль сыграл идеолог национально — освободительного движения, основоположник словацкой романтической эстетики, общественный и политический деятель Людовит Штур (1815–1856).

Свою идейно — философскую и эстетическую программу он излагал на протяжении ряда лет с 1840 г. в «Чехословацком обществе» и как преподаватель кафедры чехословацкого языка и литературы в Братиславском лицее, а также в публицистике. Ее основой стала философия Гегеля, прежде всего диалектика. Рассматривая исторический процесс как вечное развитие от низшего к высшему, протекающее в борьбе противоречий — нового со старым, прогрессивного с реакционным, Штур философски обосновывал необходимость активного отношения к действительности, включения в борьбу за победу прогрессивных преобразований в обществе. Национальная независимость, социально — экономический прогресс, предусматривающий полное освобождение от феодализма и создание национальной культуры, — таковы важнейшие цели его программы.

В своих представлениях о национально самобытной литературе Штур обращается к фольклору. Под влиянием Штура критерием при оценке художественных произведений словацких писателей стала верность народному духу, представленному в фольклоре. Штур заложил основы словацкой критики, которую считал средством воспитания литераторов в духе служения борьбе за свободу своего народа.

В 1844 г. Штур вместе с своими соратниками основал издательское общество «Татрин». В 1845 он добился разрешения издавать первую политическую газету на словацком языке «Словенске народне новины» (1845–1848) с литературным приложением «Орол Татранский», а его ближайший сподвижник Йозеф Гурбан организует издание первого словацкого литературного журнала «Словенске погляды на веду, уменье и литературу» («Словацкое обозрение науки, искусства и литературы», 1846–1848, 1851–1852). Кроме этих периодических изданий произведения словацких романтиков — штуровцев выходили в альманахе Й. Гурбана «Нитра», в «Татранке», в календарях.

На словацкой почве романтизм возник как идеология борцов против феодального и национального рабства; в своих наиболее последовательных проявлениях он был выразителем революционных тенденций своего времени. Принципы романтизма восторжествовали прежде всего в поэзии: ораторско — публицистической, содержанием которой был протест против угнетения и призыв к борьбе за свободу; элегически — медитативной, полной раздумий о судьбах родины и народа или светлых надежд на будущее. Драматическая атмосфера действительности отразилась в балладах с их трагедийным настроением. Тема героической национально — освободительной борьбы воплощалась в эпических жанрах — преимущественно национально — исторической и аллегорической поэме, развернутом повествовательном стихотворении, в стихотворном сказании, легенде. Популярными становятся обработки и подражания народным песням, балладам и сказам, оригинальным произведениям придается фольклорная форма. Принципы романтической типизации выразились в создании символических образов героев, картин словацкой природы и жизни народа, принимающих нередко своего рода эмблематические формы с ярко выраженным патриотическим смыслом.

Словацкий романтизм с самого начала развивался по нескольким идейно — тематическим и стилевым линиям. Крупнейшими его представителями в поэзии были Само Халупка, Андрей Сладкович, Янко Краль и Ян Ботто, в прозе — Янко Калинчак и Йозеф Гурбан.

Само Халупка (1812–1883) выделяется своими патриотическими боевыми стихотворениями в духе фольклорной военной песни — «Казак» (1846), «Ликавский узник» (1846) и др. В характере героя, олицетворяющего словацкий народ, он воспевает свободолюбие и активный протест против национального рабства. Единственное жизненное призвание его юнака, казака, збойника (благородного разбойника) — борьба; содержание его внутреннего мира — страдания при виде порабощенной родины и народа, печаль по утраченной свободе. Синтезируя фольклорные традиции, он создает не только обобщенно — монументальный образ народного борца и образ родины, но обобщенно изображает и самую борьбу как схватку «правды с кривдой». Протест против рабства в его стихотворениях несет всеобъемлющий — национальный и социальный — смысл. В коротких хореических четверостишиях он настолько верно передал интонацию, удаль словацкой песни, что нередко его стихи трудно выделить из массы фольклорных произведений.

В поэзии Андрея Сладковича (1820–1872), преимущественно гражданско — лирической, раскрыт внутренний мир личности. Наибольшую славу ему принесли поэмы «Марина» (1846), «Детван» (1847, опубл. 1853) и ораторско — публицистические стихотворения в защиту словацкого языка и родного народа («Не унижайте мой народ!» и др.). Лирический герой Сладковича показан, как правило, в раздумьях, рефлексии, его настроения определены угнетенным положением народа. В поэмах, особенно в «Марине», Сладкович передает мало отразившийся в творчестве других словацких романтиков интерес к материальному миру, восторг перед радостями жизни. В поэме «Детван» он воспел простой народ, его высокие моральные качества, в которых он видит залог счастливого будущего Словакии.

Сладкович одним из первых разработал нормы поэтического языка вне прямой ориентации на фольклорные традиции и приемы, уделяя большое внимание строфической, ритмико — интонационной и звуковой организации стиха.

Янко Краль (1822–1876) — поэт радикально — революционного крыла словацкого романтизма. Проблема общественного зла в его произведениях выступает как проблема социального неравенства и социального угнетения, и его герои характеризуются не столько этнографическими, сколько социальными чертами. Краль героизирует борьбу крестьян с помещиками, рисует образ крестьянского бунтаря (цикл стихотворений о Яношике, 1844–1848). Идея патриотизма у Краля слита с идеей народной революции. Обращаясь к фольклору, он осваивает наиболее близкие его радикальным воззрениям мотивы социального протеста, сознание братства угнетенных и притесняемых, мятежное свободолюбие. Поэт изображает действительность во многом в соответствии с ее реальными закономерностями, и это становится источником реалистических элементов в его творчестве (цикл о Яношике, поэмы «Сын степи», «Штит», стихотворение «Злой демон» и др.). В цикле философско — эпических стихотворений «Драма мира» (1843–1846) Краль представляет романтически — трагическую интерпретацию действительности во всемирно — историческом масштабе, в отвлеченном плане трактуя извечность борьбы добра и зла.

В творчестве Яна Ботто (1829–1881) наиболее характерным жанром в 40‑е годы была романтическая аллегория («Картина Словакии», «Витязь света», «Клад Татр»), в символически условных образах рисующая угнетенное положение Словакии и борьбу за свободу. В предреволюционные годы он создает большие лиро — эпические стихотворения, используя фольклорно — балладные мотивы освобождения от заклятия. Его герой воплотил в себе романтику активного действия, стремления к подвигу.

В прозе наибольшее распространение имели путевой очерк (лучшим образцом которого явилось «Путешествие к славянским братьям в Моравии и Чехии», 1841, Й. Гурбана) и историческая повесть.

Крупнейшим прозаиком романтической школы был Ян Калинчак (1822–1871), автор исторических повестей на тему героической борьбы против иноземных завоевателей («Бозковичи», 1842; «Могила Милко», 1845; «Юноша словацкий» и «Князь Липтовский», 1847; «Святой Дух», 1848). Посвященные отдаленным эпохам (Великоморавское княжество, средневековая история Венгрии), его повести по своим идейно — эстетическим тенденциям соотносились с современностью. Герои Калинчака — самоотверженные борцы за общенародные интересы или за идеалы добра, чести, справедливости. Ради этих благородных целей они готовы жертвовать личным счастьем, благополучием, самой жизнью. Уже в повестях 40‑х годов, при всей романтизации фабулы, образов действующих лиц и стиля повествования, богато уснащенного субъективно — лирическими отступлениями, Калинчак обнаруживает стремление раскрыть психологию эпохи сквозь призму характера не только «выдающихся личностей», но и представителей демократических слоев; передать ее колорит; вводя жанрово — бытовые сцены, Калинчак интуитивно нащупывает пути к реалистической достоверности образов и картин далекого прошлого.

Видным прозаиком был также ближайший соратник и последователь Штура Йозеф Гурбан (1817–1888), сыгравший значительную роль в организации литературной жизни Словакии 40‑х годов, в распространении и утверждении национальной программы Штура и в революционных событиях 1848–1849 гг. Его исторические повести «Свадьба короля Великоморавского» (1842), «Сватоплуковичи, или Падение империи Великоморавской» (1844) и особенно «Олейкар» (1846) в занимательной форме воскрешали полулегендарные события героического прошлого словацкого народа. Гурбан создал жанровую повесть на современном материале — «От Сильвестра до Трех волхвов» (1847), высмеивающую мещанские нравы и отмеченную реалистическими тенденциями в обрисовке провинциального мещанского быта.

В 40‑е годы словацкая литература, представленная романтическим штуровским направлением, переживает пору подлинного творческого расцвета. Всего за несколько предреволюционных лет было создано больше произведений, чем за предшествующие полвека, притом произведений художественно ценных, продолжавших воспитывать своими высокими идеалами последующие поколения словацких читателей вплоть до наших дней. Была начата и теоретическая разработка проблем национально — литературного процесса, реформирован литературный язык, который выдержал испытание временем при всех драматичных зигзагах общественно — политического развития в послереволюционные годы.

Глава 4. Болгарская литература

В. И. Злыднев

С начала XIX в. в болгарской литературе продолжали развиваться те национальные и просветительские тенденции, которые возникли во второй половине XVIII в. и наиболее ярким выразителем которых стал первый болгарский «будитель» национального самосознания Паисий Хилендарский — автор популярного труда «История славяно — болгарская» (1762). В это время литература все более отходит от церковно — религиозных канонов и обращается к актуальным проблемам. Ее главной задачей становится пробуждение национального и патриотического сознания. Авторами произведений нравоучительных, учебных и публицистических выступают передовые представители духовенства, складывающейся торговой буржуазии, а затем и первые болгарские учителя в светских школах (с 1835 г.). В это время складывается болгарское книгопечатание, сначала за пределами болгарских земель, а затем и в болгарских городах.

Вначале издавались сочинения религиозного содержания: учебники и учебные пособия, житийная литература, а также календари — сборники смешанного содержания, куда включались рассказы и стихотворения, полезные советы, сентенции, басни. К середине века развивается поэзия; преобладают оды и патриотические стихотворения.

Литература развивается в тяжелых условиях османского ига, которое продолжается уже пятое столетие. В конце XVIII и самом начале XIX в. в болгарских землях бесчинствовали кирджалии — разбойничьи турецкие отряды, опустошавшие болгарские села и города. Это свидетельствовало о разложении турецкой феодальной системы. Важную роль в развитии литературы сыграли культурные центры за пределами Болгарии — в Сербии, Дунайских княжествах, России, а также в Константинополе.

В условиях еще не развитой литературной жизни болгарские писатели использовали опыт и практику других литератур. На первом этапе плодотворны были болгаро — греческие отношения, устанавливались связи с научной мыслью западных стран, а с 40‑х годов XIX в. укреплялись и стали определяющими болгаро — русские культурные и литературные отношения. Они содействовали сближению культур двух славянских народов, утверждению болгарской национальной литературы.

Первой крупной личностью в болгарской литературе начала XIX в. был Софроний Врачанский (1739–1813), в миру — Стойко Владиславов. Восприняв идеи Паисия Хилендарского, он стал ревностным его продолжателем. Просветительская, переводческая и литературная деятельность Софрония Врачанского развернулась с начала 90‑х годов XVIII в., когда он был рукоположен в епископы во Враце, а также в бухарестский период его деятельности. В 1802 г. выходят два его так называемых «Видинских сборника». Они написаны на болгарском языке, близком разговорному. Кроме церковных проповедей и поучений в них вошли произведения просветительского характера, отрывки из мифологии Синтипа Философа, басни Эзопа и дидактические рассказы. В «Философских мудростях» Софроний Врачанский противопоставляет праздному монашеству «мудрых даскалов» — учителей, которые содействуют «книжному учению» и заботятся о пользе народа. Эти идеи перекликаются со взглядами сербского просветителя Досифея Обрадовича, который также опирался на опыт рационалистической мысли европейских просветителей. В 1806 г. в Рымнике (Румыния) Софроний Врачанский печатает первую новоболгарскую книгу «Кириакодромион, сиреч Недельник» — сборник поучений из Евангелия и библейских рассказов для церковых служб и домашнего чтения. В нем философ — рационалист отстаивает необходимость развития национального сознания — «болгарского рода».

Самое значительное произведение Софрония Врачанского — его автобиография, которую он по традиции назвал «Житие и страдания грешного Софрония». Рукопись не датирована, но большинство ученых относят ее появление к 1804–1805 гг. Впервые она была опубликована болгарским поэтом и революционером Г. Раковским в 1861 г. и стала важным событием в культурной жизни.

«Житие» Софрония — живой, взволнованный рассказ не столько о деятеле церкви, сколько о личности болгарина, лишенной элементарных человеческих прав в условиях османского ига, междоусобиц и кирджалийских набегов. Автор воспроизводит подлинную картину тирании, произвола турецких властей, картину нищеты и бесправия болгарского населения — от крестьян и ремесленников до учителя и священника.

Рассказ ценен как исторический документ, и в то же время это эмоциональное повествование, созданное на живом разговорном языке.

Книга Софрония Врачанского представляет собой первый в болгарской литературе опыт создания образа порабощенной личности, вызывающей глубокое сочувствие читателя. В сущности, это своеобразная повесть, которая определяет путь становления болгарских прозаических жанров.

Важным шагом в развитии болгарского просвещения и образования была деятельность Петра Берона (1799–1871). Сын крупного торговца, он получил прекрасное образование у греческого энциклопедиста К. Вардалаха, преподававшего в бухарестской школе, а затем изучал философию в Гейдельбергском университете и медицину в Мюнхенском университете. Широкую известность Берону в Болгарии принес «Букварь с различными поучениями» (1824), представлявший собой первый болгарский учебник с азбукой и грамматикой болгарского языка, со сведениями из истории, естествознания, географии и арифметики. Берон составил свой учебник по примеру греческих, сербских и русских пособий. Написанный на разговорном языке, он был рассчитан на современные методы классного обучения. До середины века учебник выдержал пять изданий.

Проявляя глубокий интерес к естественнонаучной мысли, Берон живет в 40–50‑е годы в Париже, Лондоне, Берлине, Вене и Праге. Он с увлечением работает в области физики, математики, геологии, химии, метеорологии и философии. Им было подготовлено и издано 32 книги на немецком, французском и греческом языках. Берон был одним из первых болгарских ученых — энциклопедистов, который сознательно осваивал и пропагандировал рационалистические идеи в Болгарии и прокладывал новые пути в болгарском просвещении.

Одновременно протекала деятельность другого литератора и просветителя Болгарии Васила Априлова (1789–1847). Выходец из торговой среды, он учился в греческой школе, окончил немецкую гимназию в Румынии, изучал медицину в Вене, но в связи с болезнью вынужден был прервать образование и окончательно поселился в Одессе. Здесь он сближается с русскими просветителями и славистами. Огромное впечатление произвела на него работа Ю. И. Венелина «Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом и религиозном их отношении к россиянам» (1829), которая, по словам Априлова, пробудила в нем подлинную «любовь к национальности». Вообще, надо заметить, что Венелин сыграл исключительно важную роль в болгарском национальном возрождении. Его высоко ценили и современники, и болгарские исследователи уже более позднего периода.

Априлов — один из основателей Габровской школы (1835) — первой светской школы в Болгарии. Как филолог он активно участвовал в дискуссиях о роли родного языка, его историческом прошлом, проявив при этом завидную эрудицию. Априлов содействовал тому, чтобы Одесса стала видным центром болгарской культуры, где получали образование многие болгарские юноши. Он сознательно ориентировал болгар на освоение опыта русского просвещения, образования и русской культуры. В письме к болгарскому учителю Р. Поповичу он подчеркивал, что только от русских болгары «могут получить различную помощь для своего просвещения… Только получившие образование в России могут быть полезны своему народу разными способами, и пусть каждый патриот воспримет это как подобает».

Самый значительный труд Априлова — «Денница ново — болгарского образования» (1841), изданный в Одессе на русском языке. Автор стремился познакомить русскую общественность с тем, что делается в Болгарии для распространения образования, как живет то славянское племя, которое с древнейших времен находится в самых близких связях с русскими. «Денница ново — болгарского образования», как и изданное в следующем году «Дополнение к книге», носит историко — филологический характер, оба они проникнуты пафосом утверждения национально — культурного самосознания. Под влиянием Венелина Априлов стал собирать болгарские народные песни и горячо советовал другим записывать и изучать их как национальное достояние.

В развитие литературы болгарского просвещения немало внесли и церковные деятели новой формации, выступавшие за отделение болгарской церкви от греческой. Одним из таких крупных патриотов был Неофит Бозвели (1785–1848). За его самоотверженную борьбу против греческих фанариотов современники прозвали его «бозвелия» — «непокорный». Автор ряда трудов, проникнутых идеями Просвещения, он подвергался преследованиям, томился в монастырских застенках и был замучен греческим духовенством.

Значительный труд Неофита Бозвели «Словеноболгарское детоводство для малых детей» (1835) был написан совместно с учителем Э. Васкидовичем и получил распространение в болгарских школах 30–40‑х годов. Книга включала букварь, хрестоматию для чтения, грамматику, арифметику, географию и письмовник. Позже он создает широко известные диалоги: «Просвещенный Европеец, Умирающая Мати Болгария и Сын Болгарии», «Плач бедной Мати Болгарии». Литературная форма диалогов взята Неофитом Бозвели из распространенной в Болгарии в то время греческой литературы, а их содержание проникнуто патриотическими и рационально — просветительскими идеями. Авторскую позицию выражают аллегорические персонажи Любомир и Добромир, Просвещенный Европеец, а Бедная Мати Болгария символизирует печальную судьбу родины. Она предстает в образе болгарской крестьянки, повязанной «черным платком и в рваном платье», сидит на берегу реки Янтры — историческом месте, воскрешающем в памяти былое величие Болгарии.

В 30–40‑е годы развивается болгарская поэзия, представленная по большей части силлабическим стихом. В жанровом отношении преобладала высокопарная ода, как «Рыдание на смерть Ю. И. Венелина» (Г. Пешаков), «Похвала древним болгарам и отечеству их» (Х. Николов). В 40‑е годы почти одновременно выступают поэты, сыгравшие важную роль в развитии национальной болгарской поэзии, — Н. Геров, Д. Чинтулов, П. Р. Славейков. Творчество двух последних развернулось после Крымской войны (1853–1856), а Н. Геров оставил значительный след в поэзии первой половины XIX столетия.

Найден Геров (1823–1900) принадлежал к тому поколению болгарской молодежи, которая получила образование в России и которая всю свою творческую, научную и общественную деятельность связала с русской прогрессивной мыслью и русской культурой. Окончив одесскую гимназию и Ришельевский лицей, Н. Геров принял русское подданство и с конца 50‑х годов в течение двух десятилетий занимал пост русского вице — консула в Пловдиве, оказывая поддержку многим национальным начинаниям в болгарской культурной жизни. После освобождения Болгарии от османского ига он отошел от общественной деятельности, посвятив себя науке. Он автор пятитомного «Словаря болгарского языка с толкованием слов на болгарском и русском» (1895–1904).

Как поэт Н. Геров приобрел известность несколькими лирическими стихотворениями и особенно поэмой «Стоян и Рада» (1845). В основу ее положена история трагической любви двух молодых людей, столкнувшихся с деспотической волей родителей. Страдания влюбленных переданы в сентиментально — романтическом духе: по воле матери Стоян женится на нелюбимой девушке, однако в момент венчания он и его возлюбленная умирают. Поэма завершается образом сплетающихся ветвей двух деревьев, которые в народной поэзии олицетворяют вечную любовь. Опираясь на опыт русской поэзии, Геров вводит силлабо — тонический стих, использует эпитеты и сравнения из народной поэзии, что придает поэме больший национальный колорит. Поэма стоит как бы у истоков национальной болгарской поэзии.

В это же время получает распространение и переводная литература. На болгарском языке выходят «Дворянские выборы» (1843) украинского писателя Д. Брайкевича, «Велизарий» (1844) немецкого писателя Х. Трауцшена, «Приключения Телемаха» (1845) французского писателя Ф. Фенелона, а также ряд русских произведений нравственно — сентиментального характера. С конца 40‑х годов становятся широко известны и «Письмовник» Н. Курганова, и «Русская хрестоматия» А. Галахова, которые содействовали проникновению произведений русских авторов в Болгарию.

Родоначальником болгарской периодической печати был К. Фотинов (1790–1858), который издавал первый болгарский журнал «Любословие». Первый номер вышел в Смирне (Турция) в 1842 г., регулярно журнал выходил там же с 1844 по 1846 г. В нем помещались статьи о земледелии, торговле, сведения о политической жизни, а также оригинальные и переводные стихотворения, дидактические рассказы, пословицы и поговорки. Журнал распространялся в Болгарии и среди болгарских эмигрантов в России, Сербии и Румынии. Стремление К. Фотинова сохранить в журнале церковнославянскую письменную традицию мешало его популярности.

С развитием в Болгарии светских школ и введением преподавания на родном языке большое значение приобрела проблема литературного единого общеболгарского языка. Язык становится одним из средств утверждения национального самосознания. В спорах о путях его нормализации выявились две борющиеся тенденции. Одна из них выражалась в желании сохранить традиции церковнославянской письменности (К. Фотинов и др.), вторая опиралась на опыт живого разговорного языка. Как более прогрессивная, вторая нашла воплощение в литературной практике поэтов П. Р. Славейкова и Д. Чинтулова, а впоследствии была развита крупнейшими писателями эпохи национального возрождения — Л. Каравеловым и Х. Ботевым.

В 1846 г. в Лейпциге стала издаваться под редакцией И. Богорова (1820–1892) первая газета «Болгарский орел». Ее редактор в качестве программы выдвинул идею утверждения национального самосознания, развития письменности на живом разговорном языке. К началу 1847 г. вышло три номера газеты, но с 1848 г. Богоров продолжил свою деятельность, получив разрешение на издание газеты «Цариградский вестник», которая выходила уже в Константинополе.

Полувековой путь развития болгарской литературы в XIX столетии отмечен утверждением просветительских идей, развитием культурной и литературной жизни. В первой половине XIX в. в болгарской литературе наметились те тенденции, которые плодотворно будут продолжены в дальнейшем. Это выразилось не только в появлении болгарского книгопечатания, периодических изданий, переводных произведений, но и в становлении собственно художественной литературы. Из разных родов литературы большее развитие получила поэзия, представленная одой, а позже лирическим стихотворением.

В поэзии сосуществуют, нередко взаимно перекрещиваясь, классицизм и сентиментализм. Завершением этого развития стала поэма Н. Герова.

Глава 5. Сербская и черногорская литературы

Р. Ф. Доронина

В истории сербского народа начало XIX столетия ознаменовано подъемом национально — освободительного и антифеодального движения, кульминацией которого стали вооруженные восстания 1804–1813 и 1815 гг. против османских завоевателей, а важнейшим результатом — освобождение части сербских земель и образование княжества Сербии (1833, с центром в Белграде). Однако политическая и территориальная разъединенность сербского народа сохранялась, так как сербы, жившие к северу от Дуная (в 1848 г. эта область была названа Воеводиной с центром в Нови Саде), оставались под юрисдикцией Габсбургской монархии. Продолжали существовать и очаги культурной и литературной жизни сербов за пределами их этнической территории. Многие начинания в области сербской культуры и литературы первой половины XIX в. связаны с Пештом, Веной, Пожуном (Братиславой), где в эту пору учились, жили и работали представители сербской интеллигенции, писатели.

Самостоятельной областью развития литературы на сербском языке была Черногория. Победа над османскими завоевателями, которую одержали черногорцы в конце XVIII в., положила начало фактической независимости этой страны и послужила импульсом к развитию процессов национального возрождения в ее культуре и литературе. Однако непрерывная борьба с сильным врагом истощала и без того небогатую область. Развитие национальной культуры протекало в условиях крайней отсталости страны, сохранившей родовой строй, и носило замедленный характер. Важным фактором в становлении литературы в Черногории было ее тесное взаимодействие с литературами югославянских народов, особенно с сербской, общей по языку и этническим корням, близкой по некоторым историческим и культурным традициям. Специфика литературного развития в первой половине XIX в. состояла в преобладании тенденций слитного развития черногорской литературы с сербской.

Решение задач национально — просветительского этапа, поставленных творчеством и деятельностью Обрадовича и его сподвижников, набирало силу, когда — уже с середины второго десятилетия XIX в. — подъем освободительного движения отозвался в литературе первыми признаками раннего романтизма. Соединяя в себе тенденции разных стадий художественного развития, сербская литература характеризуется в это время обилием переходных, смешанных форм и явлений. При этом в первые три десятилетия преобладают явления с национально — просветительской доминантой, а романтизм первой половины XIX столетия достигает расцвета к концу 1840 годов.

Первая половина XIX в. была отмечена важными культурно — просветительскими начинаниями — такими, как создание книг по различным отраслям знаний, зарождение филологической науки и литературной периодики (приложение к газете «Новине сербске», Вена, 1813–1822, и литературный журнал «Сербске летописи», Буда, 1825, впоследствии «Летопис Матице српске», старейший литературный журнал на сербскохорватском языке); основание первого у южных славян культурно — просветительского и научного общества Матица сербская (Пешт, 1826) и открытие в 1835 г. в Крагуевце постоянного театра (увенчавшее многолетнюю деятельность в этой области писателя И. Вуича). Важную роль продолжают играть переводы и адаптации произведений западноевропейских и русских писателей разного времени и направлений (при этом заложенная в XVIII в. традиция приобщения сербов к художественной литературе через русскую книгу, близкую им по языку и поэтому не нуждавшуюся в переводе, продолжает оставаться характерной чертой культурной атмосферы и в начале XIX в.).

В литературном процессе первых десятилетий XIX в. заметное место занимало поколение, творчество которого корнями было связано с Воеводиной, давшей начало движению за возрождение и развитие сербской национальной культуры в XVIII в. Это поколение национальных просветителей испытало воздействие двух противостоящих друг другу факторов национальной жизни. С одной стороны, нараставшая в результате раскрепощения духовных сил широких народных масс острота проблемы демократизации сербской культуры. А с другой — сопротивление этому процессу могущественной сербской церкви, которой принадлежала в Воеводине как духовная, так и светская власть и которая, немало сделав для развития сербской культуры и просвещения в условиях ассимиляторской политики иноземных поработителей, теперь, напуганная антифеодальным движением, использовала свое влияние для организации ожесточенного наступления консервативных сил на передовые идеи в сфере литературы и языка.

Литературные искания этого поколения связаны с просветительскими идеями и жанрово — стилевой системой XVIII в. с характерными для нее на сербской почве сосуществованием и переплетением классицистических и сентименталистских тенденций.

Классицизм наиболее ярко проявился в поэзии Лукиана Мушицкого (1777–1837), одного из самых образованных людей своего времени, переводчика античной поэзии (в том числе Горация), восторженного почитателя Державина. Поэзия Мушицкого развивалась на пересечении отечественной поэтической традиции XVIII в. с характерной для нее возвышенной духовностью, озабоченностью судьбой народа и европейской, в том числе русской, поэзии классицизма, особенно созвучного Мушицкому культом гражданского, патриотического долга, масштабностью проблематики, образом поэта — трибуна. Мушицкий вошел в литературу лиро — дидактическими одами, лучшие из которых обращались к современникам страстной проповедью высоких нравственно — просветительских и национально — патриотических идеалов («Глас народолюбца», 1819; «Глас арфы из Шишатовацкого монастыря», 1821).

Оставаясь сторонником «двуязычной» традиции в литературе, Мушицкий хотя и писал на языке, близком к народному, однако в большей части своих произведений использовал так называемый «средний слог», скованный архаичными нормами книжного «славяно — сербского» языка и поддерживающий известную абстрактность поэтического мышления автора.

Просветительская проза первых десятилетий тяготела к сентиментализму, нередко в его идиллическом, бидермайерском варианте. И, хотя, как свидетельствует пример родоначальника сербского романа Милована Видаковича (1780–1842), такие произведения, эклектичные по форме, представляли переделку на сербский лад второстепенных образцов европейской, главным образом немецкой, словесности XVIII в., этой прозе принадлежит неоценимая роль в приобщении сербов к книге.

С притоком новых сил в духовную жизнь сербского общества все настоятельнее становилась потребность в литературе, обращенной к животворным родникам народной жизни, культуры и языка (своеобразный импульс шел здесь и от устного поэтического творчества, переживавшего свой подъем). Первоочередной задачей времени становится реформа языка на основе народной разговорной речи. Заслуга в решении этой проблемы принадлежит идеологу сербского национального возрождения Вуку Караджичу (1787–1864) — выдающемуся филологу, фольклористу и писателю, ученику и сподвижнику деятелей национального возрождения других славянских народов (П. Й. Шафарика, Е. Копитара и др.).

Сын крестьянина, уроженец Валевского края — одного из самых мятежных и активных в национально — освободительном движении в Сербии, Караджич был участником восстания 1804 г. Тесная связь с народом определила характер всей его деятельности. В 1814 г. мало кому известный самоучка, бывший писарь одного из повстанческих отрядов, Караджич выпускает первую книгу сербских народных песен — «Малый простонародный славяно — сербский песенник» и первую грамматику сербского языка — «Грамматику сербского языка, по говору простого народа написанную». В 1818 г. вышел его знаменитый «Сербский словарь, истолкованный немецкими, латинскими словами». В этих трудах закладываются принципы литературного языка на основе народной разговорной речи, утверждается фонетическое правописание. Огромная деятельность Караджича по собиранию произведений народного творчества позволила ему открыть в фольклоре богатейшее свидетельство исторической судьбы народа, выражение его национального духа, моральных и поэтических представлений (важнейшие издания народных песен были осуществлены Караджичем в 1815, 1823–1833, 1841–1862 гг., пословиц и поговорок — в 1836‑м, народных сказок — в 1853‑м).

Караджичу принадлежит роль зачинателя сербской литературной критики. В ряде своих трудов (и прежде всего в так называемой «Второй сербской рецензии», 1817) он заложил основы литературно — эстетической концепции, способствовавшей формированию сербского романтизма. В качестве главного критерия развивавшейся литературы он выдвигал ее связь с национальным началом, понятие которого было пронизано ориентацией выдающегося деятеля на демократические общественные слои, и прежде всего на крестьянство как «ядро» нации.

Принцип национальной самобытности культуры, объединявший концепцию Караджича с романтизмом, был ему подсказан конкретно — историческими событиями в жизни сербского народа начала XIX в., художественной природой народного творчества. В то же время кристаллизация этой идеи происходила под воздействием инонациональной — прежде всего немецкой (Гердер) — эстетической мысли.

Борьба прогрессивных и консервативных сил вокруг реформы литературного языка, предложенной Караджичем, а по существу — вокруг вопроса о дальнейших путях развития национальной культуры, языка и литературы становится основным содержанием литературно — эстетической и идеологической жизни сербов во второй четверти XIX в. (особой остроты она достигает в 30–40‑е годы). И хотя полное признание реформа Караджича получила лишь в 1860–1868 гг., путь к ее победе наметился гораздо раньше. Этому способствовала активная поддержка начинаний Караджича у передовой сербской и хорватской интеллигенции, увенчавшаяся подписанием в 1850 г. в Вене соглашения между видными деятелями национального возрождения обоих народов о едином литературном языке на основе штокавского диалекта (иекавского говора) и единых принципов фонетического правописания. Важную роль сыграло и международное признание деятельности сербского ученого. Караджич был избран почетным членом ряда европейских научных обществ, в том числе членом — корреспондентом Петербургской Академии наук (1851). Изданные им сербские народные песни получили высокую оценку таких выдающихся представителей современной ему европейской литературы, как Пушкин, Мицкевич, Гёте, братья Гримм, Мериме.

Одним из сподвижников Караджича был сражавшийся в рядах повстанцев в 1804–1813 и 1815 гг. Сима Милутинович Сарайлия (1791–1847).

Творчество Милутиновича, как бы вобравшее в себя перекрестные воздействия разнородных, тесно переплетавшихся друг с другом тенденций переходного времени, принципиально важно для становления национальной литературы, когда в рамках еще не реализовавшей себя окончательно традиции рационалистической культуры происходит смена мировосприятия, зарождается романтическое начало.

Самоучка, как и большинство представителей сербской культуры первой половины XIX в., Милутинович считал своей главной школой народное творчество. Вместе с тем увлечение просветительскими идеями Обрадовича, непосредственное знакомство с русской культурой во время поездок на юг России в 1819–1825 гг., пребывание в Германии (1825–1827), в частности встреча с Гёте, благосклонно отозвавшимся о его поэме «Сербиада», — все это способствовало приобщению писателя к развитым европейским культурным традициям.

Милутиновичу принадлежат произведения разных жанров — от ранних стихов субъективно — лирического звучания и философских раздумий о таинстве мироздания и окружающей природе (так называемый «Видинский цикл», создававшийся в 1816–1817 гг.) до исторических сочинений и исторической драмы «Трагедия Обилич» (1837), которую Мицкевич в лекциях, прочитанных в 1842–1843 гг. в Коллеж де Франс, приводил (наряду с «Борисом Годуновым» Пушкина и «Небожественной комедией» Красиньского) в качестве примера, характерного, с его точки зрения, для развития народной эпической стихии в драматическом действии.

Но в сербскую литературу поэт вошел прежде всего своей драматической поэмой о национально — освободительной борьбе «Сербиада» (1826). Это была первая в поэзии попытка осмыслить недавние события освободительного восстания, и этим поэма была дорога современникам (несмотря на свою растянутость, обилие непроясненных аллегорий, тяжелый, исполненный архаизмов язык). Задуманная как монументально — эпическое произведение на патриотическую тему, как своего рода сербская «Илиада», поэма Милутиновича восходит в своих истоках к национальному героическому фольклору. Но, создававшаяся автором в России, она испытала воздействие и одного из самых ярких образцов русского классицизма — поэмы Хераскова «Россиада», которая оказалась созвучной настроениям Милутиновича героико — патриотическим содержанием, масштабностью замысла. Вместе с тем классицистическая поэма Милутиновича рядом своих особенностей предвещала развитие сербской поэзии по пути романтизма. Об этом свидетельствует осмысление поэтом освободительной борьбы как народного подвига и образа вождя восстания Карагеоргия как национального героя. Безудержная фантазия автора, свобода словотворчества, проявившаяся в языке поэмы, разрушали канон как принцип литературы и духовной жизни — и это опять — таки было шагом в будущее.

С писателями, пришедшими в литературу из национально — освободительного движения, связана качественно новая ступень в развитии сербской прозы 20–30‑х годов. Процесс ее обновления происходит в отталкивании от заимствованной книжной традиции романа и сопряжен с такими жанрами «второго ряда», как мемуары, исторические сочинения, письма, публицистические произведения. Наиболее значительные из них — «Мемуары» Матея Ненадовича (1777–1854), видного деятеля освободительного движения, воина и дипломата, и историческая проза Караджича («Житие гайдука Велька Петровича», 1826, и др.), а также его публицистика, письма. Жизнь народа составляет главное содержание этих произведений. Сквозь ее призму воспринимают авторы историю, в которой выделены события национально — освободительного восстания против османского ига, его участники и герои. Черты обновления выступают и в народно — разговорном языке, которым написана эта проза, в стиле, сформированном на основе устного народного сказа, в юморе и живом слове, передававшем своеобразие народного мышления. Многими нитями связанная с устной прозаической традицией, эта проза соприкасалась и с традицией старой сербской литературы (в частности, житийной). В многогранном проявлении национального начала выступают ее связи с романтической литературой. В то же время в ее заметном тяготении к достоверности изображаемого, к правдивым жизненно — конкретным ситуациям, в точно отобранных деталях и точном слове проявляется склонность авторов к реалистическому письму, и в этом отношении проза 20–30‑х годов (и прежде всего проза Караджича) предвещает развитие реализма второй половины XIX в.

Перемены в жизни сербского народа, связанные с национально — освободительной борьбой, формирование новых принципов литературного развития и первые произведения национальной словесности, вдохновленные освободительным движением и революционизирующими идеями Караджича, — все это оказывало воздействие и на писателей, живших в пределах Габсбургской монархии, в Воеводине. Среди них — видный сербский драматург Йован Стерия Попович (1806–1856), заложивший основы репертуара национального театра. Свою литературную деятельность Стерия Попович начинал в духе высоких патриотических и просветительских идей — с переводов новогреческих поэтов (Ригаса Велестинлиса, Адамантиоса Кораиса и др.), созвучных ему свободолюбивыми настроениями; с подражания Видаковичу, проза которого будила национально — патриотические чувства в современниках. Но беспомощность этого романиста перед реальной жизнью, высмеянная в свое время Караджичем, дала толчок к созданию Стерией пародийного «Романа без романа» (1832–1838) — первого произведения, в котором раскрылась главная сторона таланта писателя — его сатирическое мастерство. Просветитель Стерия придавал особое значение в жизни общества театру и в разные периоды своей деятельности обращался к жанру исторической драмы и трагедии, рассматривая прошлое в качестве назидания и урока современникам. Но литературную славу он обрел как комедиограф, автор таких комедий 30–40‑х годов, как «Враль и подвирало», «Ворона в павлиньих перьях», «Скупой», «Патриоты» и др. Сохраняя в структуре комедии известную заданность, свойственную произведениям классицистического типа, Стерия раздвинул рамки жанра навстречу жизненной достоверности и реализму (подтверждая, что у истоков этого процесса в сербской литературе, как и в ряде других литератур, сатирико — юмористической традиции принадлежала главная роль). Проблематика комедий Стерии связана с хорошо знакомой автору жизнью воеводинской провинции в пору все более активного проникновения в патриархальную среду буржуазных нравов и расхождения возвышенных национально — патриотических идеалов с утверждавшейся меркантильно — филистерской моралью.

Несмотря на известную одноплановость своих героев, Стерия сумел благодаря глубокому знанию среды, о которой он писал, метким речевым характеристикам персонажей, народному юмору создать многоликую галерею образов современников, ряд из которых стали нарицательными фигурами. В комедиях Стерии Поповича завязывается узел основных проблем сербской реалистической сатиры XIX в. с ее резко антибуржуазной направленностью, предвосхищается тип ее главного героя — преуспевающего буржуа и мелкого политикана.

Но главное направление литературного развития в первой половине XIX в. определялось движением к романтизму. Это с особой силой и очевидностью сказалось в предреволюционные 40‑е годы в творчестве двух крупнейших поэтов эпохи — черногорца Петра Негоша и серба Бранко Радичевича.

Основоположник новой черногорской литературы, выдающийся поэт и государственный деятель Черногории Петр II Петрович Негош (1813–1851) писал в ту пору, когда в литературе Черногории преобладали тенденции слитного развития с сербской литературой.

Негошу было 17 лет, когда он, сын крестьянина и племянник митрополита и первого черногорского поэта Петра I Петровича Негоша (1747–1830), вступил в права духовного и светского правителя Черногории — страны, в которой господствовал патриархально — родовой уклад, а непримиримая вражда племенных старейшин вела к губительному сепаратизму и осложняла и без того трудное сопротивление османским завоевателям. Негошем была открыта в Черногории первая начальная школа (1833), им была создана здесь и первая типография. Удивительна по масштабу личность самого Негоша: он соединял в себе воина, для которого сражения были повседневной реальностью, правителя, жестоко ломавшего вековые традиции ради создания сильного, независимого государства, поэта и мыслителя, словно выраставшего из мощной стихии народного художественного сознания — к вершинам европейской образованности и духовной культуры. Негош читал на нескольких языках, был знаком с литературой и философией Запада и Востока, прошлого и современности. Природная художественная интуиция в соединении с глубоким постижением опыта предшествующих стадий литературного развития, особенно просветительской, безошибочно подсказала ему направление исканий нового века. Его любимыми писателями были Байрон и Пушкин. В Пушкине черногорский поэт видел не только выдающегося писателя современности, но и представителя русской культуры, традиции которой были ему особенно близки. Как государственный деятель, Негош не раз бывал в России и в дружественных отношениях с ней усматривал гарантию независимости своей родины. Как поэт, он был связан многими фактами творческой жизни с русской культурой. Так, среди его ранних произведений — оды, написанные под впечатлением од Ломоносова; среди книг, которыми он зачитывался, — сочинения Державина, Жуковского, Пушкина. Негошу принадлежит перевод фрагментов из «Слова о полку Игореве». Свой сборник народных песен «Зеркало сербское» (1846) поэт посвятил Пушкину. Восприятие Негошем русской культуры в ее крупных явлениях было еще одним свидетельством масштабности его личности. Истоки творчества Негоша были в народной эпике — она оставалась живым развивающимся явлением в той среде, к которой поэт был органически причастен. Чем глубже становились связи поэта с европейской культурой, тем убежденнее проникался он значимостью для развивающейся литературы национальных традиций и народного творчества как ее главного поэтического начала. Отсюда и активная поддержка Негошем концепции Караджича, деятельность которого была созвучна освободительным устремлениям поэта. В то же время формирование творческой индивидуальности Негоша неотделимо от просветительской традиции. Это особенно ощутимо в начале его творчества — в 30‑е годы, в его классицистических одах и в героико — патриотической поэме «Свободиада» (1835), воспевавшей подвиги народа в борьбе, величие человеческой мысли, природы. Под влиянием просветительской традиции формируется одна из основных особенностей дарования Негоша — его тяготение к широкой философской проблематике и обобщениям, к крупным лиро — эпическим формам. В полную меру это раскрывается в пору зрелости писателя — в предреволюционные 40‑е годы. В 1844–1847 гг. Негош создает свои лучшие произведения, среди которых эпопея «Луч микрокосма» (1845) и лиро — эпическая драматическая поэма «Горный венец» (1847). В основу эпопеи положен уже избиравшийся предшественниками Негоша в других европейских литературах библейский сюжет борьбы между богом и сатаной (этот сюжет привлекал в своем творчестве и Милутинович Сарайлия, учитель Негоша). Некоторые образы эпопеи заставляют вспомнить традицию хорошо известного Негошу (в русском переводе) «Потерянного рая» Мильтона. Между тем истоки эпопеи Негоша восходят к глубоко самобытному мировосприятию автора и связаны с целым комплексом остроактуальных для него проблем, будущих судеб черногорского народа и участия человека в мире трагических коллизий и острых противоречий. В глубинах классицистического произведения развивалось субъективно — лирическое начало.

Созданная Негошем в предреволюционный 1847 год драматическая поэма «Горный венец» вошла в историю югославянских литератур как одно из наиболее самобытных и масштабных ее произведений. В основу «Горного венца», посвященного герою и вождю Первого сербского восстания Карагеоргию, положен драматический эпизод из жизни черногорцев конца XVII — начала XVIII в. — их борьбы против потурченцев, которых Османская империя использовала для разжигания национальной розни и подрыва сопротивления черногорцев. В то же время все в «Горном венце» проникнуто современностью с главной для югославянских народов проблемой — национальной независимости, решающей роли народной массы в борьбе за свободу родины. Сила поэмы, однако, в том, что это утверждение рождается в драматической внутренней борьбе поэта — гуманиста, потрясенного неизбежностью кровавых битв и трагических потерь, своей причастностью и своей ответственностью за них. Эти глубоко личные размышления поэта воплощены в центральных образах поэмы — владыки Данилы и игумена Стефана.

Народное начало обусловливает многие особенности выдающегося произведения Негоша. В нем отражаются характер быта и нравов черногорцев, их поверий, празднеств, взаимоотношения между людьми, роль владыки и многие другие приметы этой патриархальной общественной структуры. Картины народной жизни далеки от статичной этнографичности и воспроизведения местного колорита. Все пронизано и оживлено в поэме той сверхзадачей, которая встает перед художником романтического склада, — раскрыть дух народа, особенность национального характера. Его основы Негош усматривал прежде всего в свободолюбии и национальном достоинстве, в героизме, в любви к своей земле. В то же время многообразная галерея героев поэмы, среди которых одни олицетворяли мужество, смелость (Мичунович), другие — благородство гуманистических устремлений, внутреннюю просветленность в борьбе за правое дело (Мандушич), где рядом с народной мудростью (Стефан) возникала сложная психология противоречивой натуры (Данила), раскрывает духовное богатство народа. Современно звучала и полемичность поэта по отношению к сложившимся в «цивилизованном мире» суждениям о примитивности «малого» народа. Перед Европой представал не только неведомый ей до тех пор пласт народной культуры, но и неожиданный по своей значительности духовный облик народа.

Созданная в канун 1848 г. поэма Негоша, посвященная, казалось, сугубо национальным проблемам, вливалась в контекст умонастроений передовой европейской интеллигенции своим свободолюбием, бунтарством против уготованной человеку — и целому народу — судьбы раба. И в этой плоскости лежат точки пересечения мировосприятия Негоша с романтизмом. В преддверии европейской революции поэт заставляет звучать в своей поэме голос народа. Концентрации подлинно народной мудрости способствует образная система поэмы, ее емкий, насыщенный афоризмами стиль. Голос народа доверен автором и своеобразной форме народного коло (танец балканских народов), напоминавшего традицию хоров в античной драме (кстати, античная литература привлекала особое внимание Негоша, в 30‑е годы он переводил фрагменты из «Илиады»). Коло в «Горном венце» имело, однако, глубоко оригинальные истоки, крепко связанные с народной черногорской традицией, в соответствии с которой оно было танцем мужества и силы. В самой форме коло — в заложенном в нем движении, изменяемости — преломляется характерный для поэтики Негоша активный процесс освобождения от устарелых форм (процесс, которым затронута в той или иной степени вся развивавшаяся в то время сербская литература). Этот процесс определил структуру поэмы, как бы подсказанную живым течением времени. Как в жизни, в ней соединяются разные пласты — монументально — эпическое действие и драматичность напряженного лирического начала.

Разные пласты синтезированы и в языке поэмы. Сторонник Караджича, Негош использует народно — разговорный пласт как его основу. Однако он творчески подходит и к общеславянской традиции. Лексика его поэмы (как, впрочем, и других его произведений) включает в себя значительный пласт общеславянских слов, как бы подчеркивая преемственность между его собственным творчеством и глубинными традициями национальной и славянской культур. В этом новаторском подходе поэта к языковой традиции как одному из равноправных компонентов в создании героико — поэтического стиля — еще одно проявление индивидуальности Негоша, творческой широты его позиций.

Поэзия Негоша, вобравшая в себя в качестве важнейшего компонента традицию народной эпики и просветительской культуры, открывала перед литературой путь широких обобщений, осмысления глобальных проблем судьбы народа, вечных тем в жизни человека. Она давала пример освоения больших синтетических художественных форм. Но непосредственных продолжателей эта традиция не находит (сравнительно близкий пример дает в этом отношении хорватская литература в творчестве И. Мажуранича, развивавшемся параллельно творчеству Негоша). Младшие современники Негоша и последующее поколение сербских романтиков идут иным путем. Об этом свидетельствует творчество поэта Бранко Радичевича (1824–1853), первая книга которого «Стихи» вышла в том же 1847 г., что и «Горный венец» Негоша.

Уроженец Воеводины, студент Венского университета, Радичевич относился к тому поколению сербской интеллигенции, которая обучалась в европейских университетских центрах — в Вене, Пеште, Братиславе — в пору нараставшего в Европе освободительного движения 40‑х годов. Взгляды этого поколения формировались в студенческих литературно — политических кружках и соединяли в себе — при всей своей идейно — политической неоднородности — преданность идеалам национального возрождения и независимости, югославянского и славянского единства со все более убежденными требованиями гражданских и политических свобод. Это поколение будущих деятелей сербской культуры, писателей, политиков находилось под влиянием идеологов национального славянского возрождения — Караджича, Коллара, Штура. Оно вобрало в себя и более широкие концепции освободительного движения других европейских народов (в частности, «Молодой Германии»). Сфера литературно — эстетических интересов этого поколения определялась нараставшим увлечением и самобытной народной культурой, народной поэзией, творчеством немецких романтиков, философией Гегеля, поэзией Байрона, Пушкина, Мицкевича, Махи.

Бранко Радичевич — поэт — лирик, автор стихов и поэм о любви, молодости, природе. Находясь у истоков сербской романтической лирики, он предопределил некоторые существенные черты ее дальнейшего развития. Раннее творчество Радичевича восходит, с одной стороны, к лирической песне городских слоев Воеводины, а с другой — к немецкой поэзии, которую он хорошо знал с детства. В немецкой поэзии, в которой ему был особенно созвучен Уланд, а позже Гейне (кстати, посредством немецких переводов познакомился сербский поэт и с Байроном), его привлекало романтически идеальное начало. Из опыта немецких романтиков придет в его лирику незнакомое ранее сербской поэзии ощущение двоемирия, динамики жизненного процесса, его неустанной обновляемости, незавершенности. И хотя под влиянием увлечения немецкой поэзией Радичевич создает ряд стихотворений высокой лирической концентрации («Грустное воспоминание»), в нем зреет ощущение известной отстраненности его поэтического мира от окружающей действительности. И поэт не включает эти стихотворения в свою книгу 1847 г. — они увидят свет уже после его ранней смерти.

Под влиянием интереса передовой интеллигенции 40‑х годов к народной жизни и народным поэтическим формам внимание Радичевича к лирической песне городских слоев переросло в глубокое увлечение и творческое восприятие им народной поэзии. Важную роль в этом сыграло и сближение молодого поэта в Вене с Караджичем. Радичевич стал одним из самых убежденных и смелых борцов за утверждение его идей (против оппонентов Караджича направлена остросатирическая поэма — аллегория Радичевича «Путь», 1847). И хотя восприятие инонационального опыта имело немалое значение для формирования лирического дарования Радичевича, главные истоки творческого вдохновения поэта определила национальная традиция.

Свидетельство тому — произведения Радичевича в жанре народной лирической песни. Новизна поэта заключалась не в мастерстве, с каким он воспроизводил народные мотивы, образы, поэтические приемы (это было и до него). Новым было идущее от народа полнокровное ощущение жизни, психологический облик лирического героя, свойственная ему духовная активность, жизнелюбие, непосредственность, эмоциональность, юмор. В творчестве Радичевича находит преломление одна из главных проблем романтизма — проблема свободы личности. Сербский романтизм, наследуя идею свободы от просветителей, решал ее обычно в характерном для литературы угнетенных славянских народов обобщенно национальном плане, рассматривая ее как проблему свободы для своего народа. У Радичевича понятие свободы распространяется и на свободу личности, индивидуума. И еще одна важная, по — своему этапная для развития сербской литературы особенность его поэзии. Радичевич писал на народном языке, остро чувствуя музыкальность народного слова. Творческое постижение метрической структуры народных песен легло в основу интонационного богатства его стиха, динамики ритмов.

Но при всем отличии от литературы предшествующего этапа творчество Радичевича продолжало едва ли не главную его традицию — гражданственное звучание. Одной из вершин сербской поэзии стала лирическая поэма Радичевича «Расставание со школьными друзьями», вошедшая в книгу его стихов 1847 г. Навеянная конкретным событием — расставанием молодых людей, окончивших карловацкую гимназию и вступивших в жизнь, поэма вылилась в подлинный гимн молодости. В то же время это поэма о любви к родине, вдохновенно воспетой в образах природы родного края, поэма высоких гражданских устремлений и романтических порывов поколения 40‑х годов, соединявшего в своем мировосприятии два контрастных начала — горькое чувство принадлежности к порабощенному народу с доминирующей над ним бунтарской настроенностью на обновление жизни, на освобождение и объединение югославянских народов, с чувством братства по отношению к другим народам. Продолжая традицию гражданственности в сербской литературе, поэт воплощает ее в совершенно новой форме. В эмоциональном и образном строе, в композиционной и ритмической системе поэма Радичевича пронизана той внутренней освобожденностью, которая свойственна облику героя поэта.

Общеевропейский революционный подъем 1848 г. отразился и в сербских землях, особенно в Воеводине. Начальный период революционных событий принял здесь ярко выраженный характер борьбы народа за свои социальные и политические права. По многим городам Воеводины прокатились народные волнения. Передовая национальная интеллигенция (и в Воеводине, и в княжестве Сербии) связывала надежды на национальное освобождение с осуществлением буржуазно — демократических свобод. Одним из ярких выражений этих настроений среди молодежи, ее симпатией к революционным событиям в Европе служит приветствие Радичевичем революции 1848 г. во Франции, сохранившееся в стихотворных рукописях поэта.

Однако дальнейшее развитие событий определяли в Воеводине общественные силы, считавшие главным содержанием движения узко понятые национальные права порабощенных народов. Это привело к обострению сербо — венгерских противоречий. Соглашательские действия слабо развитой национальной буржуазии с феодально — абсолютистскими кругами Австрийской монархии способствовали поражению революционного движения и трагической роли сербов в подавлении венгерской революции. События 1848 г. сказались и на литературе. Так, крушение национально — патриотических идеалов в результате трагического поворота революции 1848 г. отразилось на творческих исканиях Радичевича. В лиро — эпических поэмах («Гойко», «Могила гайдука», 1851, и др.) мотивы национальной героики преломились в горечь поражения, элегическую настроенность, отзвук мистицизма (в то же время в сатирической комедии Стерии Поповича обостряется обличительное начало). Животворные процессы, которые позднее возрождаются в творчестве Радичевича и выводят его (а с ним и сербскую литературу) на новую реалистическую ступень художественного развития, отражают фрагменты незавершенной и опубликованной лишь в 1924 г. поэмы «Глупый Бранко» или «Безымянная».

Продолжающаяся борьба за национальное освобождение и за объединение сербских земель и в дальнейшем будет питать романтическую традицию. Молодое поколение писателей, вступившее в литературу в начале 50‑х годов — Змай, Якшич, Костич, — восприняло романтизм как главную линию литературного развития. Около двух десятилетий романтизм еще будет ведущим направлением в литературе.

Глава 6. Хорватская литература

Р. Ф. Доронина

Хорватская культура складывалась и развивалась на разъединенных иноземными захватчиками землях. К началу XIX в. Хорватия и Славония были частью Венгерского королевства, в свою очередь подчиненного Австрийской империи. Далматинские земли, перешедшие в 1797 г. после раздела венецианских владений к Габсбургам, а в первом десятилетии XIX в. по воле Наполеона присоединенные (вместе с Дубровником) к Итальянскому королевству, решением Венского конгресса 1814–1815 гг. вновь были отданы Австрийской империи. Разобщенность народа не способствовала экономическому и культурному развитию. К тому же не существовало единого хорватского литературного языка — литература создавалась на трех диалектах (штокавском в Славонии, кайкавском в Хорватии и чакавском в Далмации). При этом широко распространенной оставалась латынь, а государственным языком в Габсбургской монархии с 1781 г. был немецкий. В Хорватии и Славонии насаждался венгерский язык (в 1827 г. было введено обязательное изучение венгерского языка в хорватских школах).

К концу XVIII в. в хорватской литературе, состоявшей из нескольких слабо связанных между собой региональных литератур, в которых с достаточной определенностью проявились просветительские тенденции, особенно заметное развитие получила литература на кайкавском диалекте (с центром в Загребе). К наиболее ярким ее достижениям относится творчество Т. Брезовачкого (1757–1805), комедии которого высмеивали нравы дворянства и горожан. После смерти писателя кайкавская традиция ослабела. Своеобразный литературный вакуум заполнялся переводами и компиляциями преимущественно немецких классицистических произведений, часто второсортных. Позднее кайкавская традиция сыграла определенную роль в собирании литературных сил и создании единой хорватской литературы. В 30–40‑е годы XIX в. Хорватию и Славонию охватило широкое общественно — политическое и культурное движение, получившее название иллиризма. С ним связаны главные достижения хорватской литературы первой половины XIX в.

В иллиризме участвовало среднее и мелкое дворянство, молодая буржуазия, интеллигенция. Ядром была группа молодых литераторов и ученых, возглавляемых Людевитом Гаем (1809–1872) — идеологом либеральных сил, поэтом, ученым, издателем литературного журнала «Даница Хорватска, славонска и далматинска» (1835; с 1836 г. — «Даница илирска»). В основу идеологической концепции иллиризма легла мысль об этническом родстве славянских народов, их историко — языковой общности. Свое название это движение получило от идеи «великой Иллирии», которая в представлении ее сторонников способна была объединить в единый народ население всех югославянских земель, якобы происходившее от коренных жителей Древней Иллирии. Возникшая в борьбе хорватского народа за национальное существование, эта идея отражала исторически обусловленное тяготение югославянских народов к сближению между собой, их стремление объединить силы для сопротивления иноземным поработителям. В то же время заложенное в ней отрицание национальных различий между югославянскими народами, тенденции к их полному культурно — языковому слиянию противоречили процессам исторического развития этих народов и не встретили у них поддержки. В конечном и главном итоге основные начинания иллирийского движения остались в рамках национального возрождения хорватского народа и сыграли исторически важную роль прежде всего здесь.

С иллиризмом был связан подъем культурно — просветительской жизни в хорватских землях. С 30‑х годов XIX в. на хорватском языке выходят газеты, общественно — политические и литературные альманахи и журналы, среди которых особенно значительное место заняли «Даница» (1835–1849) и «Коло» (1842–1853). В 1837 г. открывается хорватская типография. Ведется деятельность по созданию хорватского театра, в котором сторонники иллиризма видят главное средство просвещения и пробуждения национального самосознания. Возникают просветительские организации и общества, в частности Иллирийская читальня и основанный при ней издательский и культурно — просветительский центр Матица иллирская (1842).

Опираясь на идеалы славянской взаимности, иллиризм развивался в тесных контактах с национально — освободительным движением югославянских и вообще славянских народов. Особенно заметное влияние на теоретические основы иллиризма и его практику оказали деятели чешского и словацкого национального возрождения Шафарик и Коллар с его знаменитой и популярной у хорватов поэмой «Дочь Славы».

Одним из центральных пунктов программы иллиризма, культурно — просветительской в своей основе, было создание единого литературного языка. Он рождался, как литературный язык у сербов, на основе штокавского диалекта. На нем были созданы выдающиеся произведения дубровницкой литературы и народные песни. Сторонники иллиризма рассматривали язык на штокавском диалекте как важное средство сплочения разъединенного народа и его отпора денационализации. Принципы языковой реформы были изложены в 1830–1835 гг. в трудах Л. Гая («Краткая основа хорватско — словенского правописания» и др.). Формирование хорватско — сербского литературного языка на базе штокавского диалекта заложило основы литературно — языкового сближения между хорватами и сербами, которое было закреплено подписанием в 1850 г. в Вене специального соглашения между Караджичем и представителями иллирийского движения. Процесс утверждения национального языка сталкивался, однако, со многими трудностями. Подвижнической была сама деятельность реформаторов, отказавшихся во имя объединения национальных сил от родного им кайкавского говора. Чинили препятствия иллирийскому движению венгерские власти, особенно с обострением хорватско — венгерских противоречий во второй половине 40‑х годов (в 1847 г. венгерский язык стал фактически государственным языком в Хорватии и Славонии). Однако, несмотря на все трудности, реформа в области языка одержала победу, и одним из главных тому свидетельств было развитие на едином национальном языке хорватской литературы.

К числу особенно благотворных факторов в развитии хорватской литературы 30–40‑х годов относится активизация контактов с литературной жизнью народов, близких хорватам по духу и исторической судьбе, в частности тесные связи с чешской и словацкой идеологической и литературной жизнью. Большой интерес проявляли деятели хорватского возрождения к русской литературе, к общественной и культурной жизни России. «Наше преобразовательное движение, — скажет позднее исследователь этого периода Й. Бадалич, — подобно тому как подсолнух поворачивается к солнцу, повернулось к России». Особенно значительную роль в развитии и укреплении хорватско — русских литературных связей играли непосредственные связи деятелей иллиризма с русскими славистами, в частности с И. И. Срезневским, жившим в начале 40‑х годов в Загребе. Специально для «Даницы» им был подготовлен в 1841 г. «Обзор художественной русской литературы» (обзоры русской литературы публиковались этим журналом с 1832 г.). От Срезневского и других русских ученых деятели хорватского возрождения получали (подчас в обход цензуры) русские книги. Это позволило им быть в курсе наиболее значительных явлений русской литературы, ее современных течений. Большинство сторонников иллиризма знали русский язык, читали и переводили русских писателей — Карамзина, Жуковского, Крылова, Лермонтова. Особое место занимали переводы Пушкина. Наибольшее внимание в русской поэзии привлекали произведения гражданского, патриотического звучания.

Плодотворным было обращение к немецкой литературе. Через немецкие источники знакомились с творчеством Байрона, стихи которого вызывали у хорватских, как и у сербских, писателей этого времени большой интерес.

Хорватская литература национального возрождения опиралась в своем становлении на просветительскую традицию с характерным для нее духом высокой гражданственности и патриотизма. Наряду с восприятием опыта национальной культуры XVIII столетия, в частности просветительской литературы Славонии 60–70‑х годов и творчества ее выдающегося представителя М. Рельковича, большой популярностью у сторонников классицизма пользовалось творчество выдающегося сербского просветителя XVIII в. Д. Обрадовича. В то же время идеи национальной самобытности народа, которыми проникнута идеология иллиризма, делали привлекательной для молодых хорватских писателей и эстетику романтизма. Важную роль в их творческих исканиях играла ориентация на фольклор, значительную поддержку им в этом отношении оказывали художественные открытия в области фольклора идеолога сербского национального возрождения Вука Караджича.

Писатели хорватского возрождения наследуют также самобытную художественную традицию ренессансной далматинско — дубровницкой литературы XV–XVII вв. Интерес к ней у сторонников иллиризма был чрезвычайно велик (в этом отношении они отличались от сербских деятелей национального возрождения, на которых эта литература, печатавшаяся латиницей и тем самым уже сопрягавшаяся с чуждым сербскому населению католицизмом, не оказала заметного влияния). Развивавшаяся на штокавском диалекте, далматинско — дубровницкая литература была важной опорой в создании новой хорватской литературы на едином национальном языке.

Первые начинания новой хорватской литературы, во многом пока еще робкие, относятся к 30–40‑м годам. Молодым писателям приходилось преодолевать более знакомые им навыки письма на кайкавском говоре, а в ряде случаев отказываться от своих первоначальных поэтических опытов на немецком языке. Одна из особенностей литературы состояла в том, что в ней, как и в сербской, одновременно проявлялись разные стилевые начала: и классицистическое — в возвышенно — патриотических стихах и одах, и сентиментально — идиллическое в прозе, посвященной национальному прошлому, и первые признаки романтизма. Довольно заметна роль всевозможных переделок инонационального материала. Среди произведений подобного рода — «Марфа — посадница, или Покорение Новгорода» Карамзина, своеобразный вариант которой представляла одноименная повесть (1842) писателя и видного деятеля иллиризма Ивана Кукулевича — Сакцинского (1816–1889). Она была созвучна формирующейся хорватской прозе и идеализацией национального прошлого, и ярким образом героини (воспринимавшимся как олицетворение характера славянки), и известным вниманием к проблеме личности. По мнению исследователей последнего времени, восприятию хорватскими прозаиками сентименталистской традиции европейской литературы (через повести Карамзина) способствовали уже известные им пасторальные произведения дубровницкой литературы XVII в. (в этом духе была выдержана, в частности, драматическая аллегория «Дубравка» И. Гундулича — одного из наиболее любимых писателей в эпоху иллиризма). Для хорватской прозы этого времени особенно характерны рассказы и повести национально — патриотического содержания, написанные на историческом (как правило, идеализированном) материале, — например, произведения Д. Деметера, Л. Вукотиновича и др. Национальному прошлому посвящены первые драматические опыты, в целом также еще мало самостоятельные. Наиболее популярными были национально — патриотическая драма Кукулевича — Сакцинского «Юран и София, или Турки под Сисаком» (1839) и трагедия Д. Деметера «Теута» (1844) — о борьбе древних иллирийцев с римлянами.

В 30–40‑х годах закладывались основы всех родов новой хорватской литературы. Наиболее развитой, как и в сербской литературе, была поэзия. Стихи молодых авторов, стремившихся стать глашатаями идей иллиризма, обращены к национально — патриотическому сознанию современников. Широкое распространение в 30‑х годах получили патриотические песни, гимны («Еще Хорватия не погибла» Л. Гая, 1835, и др.). Однако риторика, которой они были насыщены, в известной мере сковывала возможности поэтического развития. Одним из проявлений художественной зрелости поэзии стал сборник лирических стихотворений Станко Враза «Джулабии» («Румяные яблоки», 1840).

Станко Враз (псевдоним Якоба Фрасса, 1810–1851) — одна из наиболее ярких личностей югославянского национального возрождения. Уроженец Словении, он вошел в хорватскую литературу, будучи уже известным словенским поэтом, автором стихов, подсказанных общественно — политической и культурной жизнью его родины. Периодическая деятельность Враза сыграла видную роль в приобщении словенских читателей к высоким образцам романтической поэзии, особенно немецкой. Один из наиболее образованных югославянских писателей своего времени, Враз еще студентом университета в Граце увлекался концепциями чешских и словацких будителей, особенно идеей славянской взаимности Коллара (произведения которого он переводил и которого воспел в своих стихах). Враз был горячим сторонником иллиризма, хорватско — сербский язык он рассматривал как наиболее возможный вариант практического осуществления идей объединения югославянских литератур. Позиции Враза встретили отпор среди деятелей словенской литературы, отстаивавших идею национальной самобытности литературного развития (непримиримым противником Враза был и выдающийся словенский романтик Ф. Прешерн). В 1839 г. Враз покинул Словению и до конца своих дней жил и работал в хорватской литературной среде, писал на хорватско — сербском языке. Здесь он основал литературный журнал «Коло» (1842–1853), одно из наиболее значительных изданий в югославянских литературах. Зачинатель литературной критики в Хорватии, Враз последовательно пропагандировал идею славянской взаимности и югославянского единства. Он охотно публиковал в «Коло» материалы о развитии славянских литератур и сам писал для журналов других славянских народов. Враз был одним из первых критиков в югославянском регионе, в поле зрения которого находились все югославянские литературы, общность развивавшихся в них процессов. Так же, как выступления Караджича, глубоко почитавшегося Вразом и оказавшего значительное воздействие на его формирование, статьи Враза были пронизаны заботой о создании литературы народной по духу и языку, художественно выразительной. В возрождающихся югославянских литературах он безошибочно выделял наиболее значительные в художественном отношении явления и первым по достоинству оценил своих талантливых современников — Негоша, Радичевича, Мажуранича, Прерадовича.

Поэтический голос Враза зазвучал неожиданно и смело. «Румяные яблоки» — первый в хорватской поэзии сборник лирики — искренняя поэтическая исповедь, обращенная своей безыскусно льющейся мелодией к сердцу читателя. В нем торжествовала высвобожденность естественного эмоционального начала в человеке.

Лирика Враза во многом развивалась в традициях народной поэзии — к народной песне восходит ее образная система и метрика, глубокий демократизм лирического героя. Эту традицию поэт воспринимал как главный источник художественного творчества в борьбе за возрождение и развитие национальной литературы. В этом отношении он расходился с некоторыми сторонниками иллиризма, отдавшими предпочтение дубровницко — далматинской традиции.

У Враза было немало подражателей и последователей (Л. Вукотинович, М. Богович и др.). В творчестве некоторых из них появляются существенно новые акценты (в лирике Вукотиновича, например, усиливаются контакты с повседневной жизнью).

Поиски Вразом путей дальнейшего развития национальной поэзии были связаны с расширением ее идейно — эмоциональной сферы, с обогащением поэтической выразительности (сборник баллад и романсов «Голоса из Жеравинской дубравы», 1841; книга стихов «Гусли и тамбура», 1845; цикл сонетов «Сон и явь», 1846, и др.). Вдохновленный опытом европейской и особенно русской поэзии — прежде всего творчеством Пушкина, Лермонтова, Враз ввел в хорватскую литературу новые для нее формы и ритмы. Среди них — жанры баллады и сонета, использованного поэтом под влиянием Мицкевича, стихи которого он переводил. К середине 40‑х годов в поэзии Враза и в его литературных статьях усиливается критическое начало. В сатирических стихах, в эпиграммах, лишь частично опубликованных при жизни писателя (в силу их злободневного звучания), Враз обращался к повседневной действительности. И хотя его сатире недоставало подчас обобщенности, критическое восприятие поэтом происходящего было заметной вехой на пути сближения хорватской литературы с жизнью.

Эпическое осмысление народной жизни нашло выражение прежде всего в творчестве крупнейшего хорватского поэта XIX столетия Ивана Мажуранича (1814–1890). Уроженец хорватского Приморья, сын крестьянина, он учился в Загребе, в Австрии и Венгрии, хорошо знал иностранные языки и европейскую литературу. Главное произведение Мажуранича — поэма «Смерть Смаил — аги Ченгича» (1846). К ее созданию поэт пришел уже зрелым художником, видным деятелем иллиризма. С первых шагов в литературе его привлекали остроактуальные вопросы, связанные с пробуждением национального самосознания и патриотизма, идеей славянского и югославянского единства (стихи «Иллир», «Иллирия в веках» и др.). В ранних стихах Мажуранич тяготел к классицистической традиции, следы которой сохранились и в его зрелом творчестве. Вместе с тем рано проявилось его повышенное внимание к народным основам самобытной национальной культуры и языка. Мажуранич участвовал в создании первого в своем роде немецко — иллирийского словаря (1842). Им был проделан огромный труд по завершению выдающегося памятника далматинско — дубровницкой литературы — поэмы Ивана Гундулича «Осман», две последние главы которой (утерянные или, возможно, не написанные автором) были созданы Мажураничем и увидели свет в 1844 г. Этот труд был вдохновлен убеждением автора в органичности связей между современной хорватской литературой и дубровницким наследием, идеей преемственности и продолжения вековых традиций в современном художественном творчестве.

В поэме «Смерть Смаил — аги Ченгича» преломилась одна из главных проблем современности — проблема освободительной борьбы югославянских народов. К созданию этого произведения поэта побудила мужественная борьба черногорцев. Толчком к написанию поэмы послужил подлинный факт: в 1840 г. в Черногории был убит во время сбора податей один из турецких наместников. И хотя само по себе это событие было не столь уж примечательным, а личность потурченца и герцеговинского визиря Смаил — аги Ченгича в историческом плане не столь значительна, это была победа, и она встретила живой отклик как в печати, так и в литературе и народных песнях того времени. Поэзия Мажуранича выделялась на фоне всех этих произведений силой обобщения и художественной значимостью.

Пять песен, из которых состоит эта небольшая поэма, представляют собой как бы пять сцен одной драмы. О кровавой расправе Смаил — аги Ченгича над невинными людьми, задавленными поборами, и разгуле грубой силы повествует первая песня поэмы. В трех последующих воссоздается нарастающий протест порабощенного народа, завершающийся жестоким сражением, в котором погибает тиран. В пятой песне, представляющей собой диалог поэта с современником, содержится своеобразное обобщение происшедшего, — оно осмыслено как предвестие победы порабощенных народов, как символ торжества добра и правды. В этой романтической по своему характеру поэме исследователи находят некоторые элементы сближения с произведениями Байрона (образ тирана Смаил — аги Ченгича, построение поэмы как ряда сцен, объединенных единством замысла и др.). Вместе с тем в ее главных особенностях, таких, как внимание к судьбе народа, обращение к национально — освободительной, патриотической теме, горячая симпатия к борцам за общее дело, ярко проявилась специфика славянского романтизма.

Созданная на локальном материале (местный колорит передают точные, выразительные в своей конкретности описания быта и нравов национальной среды — и черногорской, и турецкой), поэма Мажуранича одухотворена свободолюбивыми идеалами своей эпохи, проникнута высоким чувством гуманизма и справедливости. В сплаве трагедии порабощенного народа с оптимистическим видением будущего, с верой в победу над тиранией и в освобождение угнетенных народов поэма достигает эпического размаха.

В то же время это произведение глубоко лирично — начиная с напряженного драматизма действия оно пронизано присутствием поэта, его причастностью к происходящему. Протестующий голос автора (как и голос Негоша в «Горном венце») «полемически заострен» против тех, кто отказывал малым народам в праве на свободу, высокомерно упрекал их в отсталости. Один из центральных эпизодов произведения — кровавая расправа Смаил — аги Ченгича над своими жертвами — не превращается в описание диких нравов, это трагическая сцена из жизни современников поэта, это действительность югославянских народов. В сцене перед боем обращение старого священника к воинам — это тоже живой голос современника, проникнутый содержанием и интонацией речей сторонников иллиризма.

Поэма Мажуранича — новая ступень в развитии хорватской поэзии. Поэт творчески сочетал традиции далматинско — дубровницкой литературы и фольклора. Однако, обращаясь к национальному наследию, Мажуранич воспринимал его с позиций художника, которому были хорошо знакомы достижения современной ему европейской поэзии. Широта позиций была свойственна Мажураничу в вопросах литературного языка. Сторонник его штокавской основы, он в то же время находил животворный источник обогащения литературного языка и в других диалектах.

Жанр лиро — эпической поэмы не стал главенствующим в хорватской поэзии, хотя к нему и приобщался ряд современников Мажуранича, — среди наиболее известных произведений этого жанра поэма Д. Деметера «Гробническое поле» (1842). Никто из них, однако, не приблизился к уровню Мажуранича. В хорватской поэзии первой половины XIX в. преобладали малые лирические жанры.

Новую грань в лирике открывало творчество Петра Прерадовича (1818–1872). Офицер австрийской армии, дослужившийся до генеральского чина, Прерадович бо́льшую часть своей жизни провел в австрийских гарнизонах за пределами Хорватии. Всю жизнь его преследовала тоска по родине, обостренное ощущение ее подневольного положения. Он глубоко воспринял идеи национального возрождения. Под их воздействием он заново учился родному языку — и в своем творчестве (ранние стихи Прерадовича написаны на немецком языке, под впечатлением немецких романтиков), и в жизни (по собственным воспоминаниям поэта, приехав домой после военного училища, он с трудом объяснялся с матерью на родном языке). Характерное для сторонников иллиризма и для романтиков понимание языка как выражения духа народа прошло сквозь все творчество Прерадовича.

В конце 40‑х — начале 50‑х годов вышли две книги стихов поэта — «Первенцы» (1846) и «Новые стихи» (1851), выдержанные в привычной для иллирийской поэзии возвышенной национально — патриотической тональности, в духе идеи славянской взаимности («Путник», «Приветствие родине»). Но сила его поэзии заключалась в том, что мотивы и образы, уже знакомые хорватской поэзии, согревало в его стихах чувство лично пережитого. Это выражалось, в частности, в характерных именно для него мотивах возвращения в родной край, в теме вновь обретенной родины и родного языка, в противопоставлении образов — символов матери и мачехи и т. д. Личная нота — подчас остродраматическая, порожденная тревожным сознанием несовершенства жизни и бессилия возвышенных стремлений человека — сообщает его стихам напряженную лирическую интонацию.

В стихах о любви, в размышлениях о вечных вопросах жизни и смерти, о назначении человека и трудной доле поэта — творца, «распятого» между небом и землей, т. е. между своими возвышенными устремлениями и несовершенством окружающего мира («Поэт»), Прерадович открывает традицию рефлексивной, философской лирики. Это начинание будет подхвачено последующим поэтическим поколением и получит свое художественное воплощение в творчестве замечательного хорватского поэта конца XIX — начала XX в. С. Краньчевича.

Революционные события 1848 г. в Австрийской империи, в частности в Венгрии, дали толчок подъему социальной и национальной борьбы в Хорватии и Славонии. Однако недооценка венгерскими кругами прав национальных меньшинств привела к крайнему обострению хорватско — венгерских противоречий. Этим воспользовалась австрийская реакция, инспирировавшая с помощью хорватских буржуазно — помещичьих кругов непопулярную в народе хорватско — венгерскую войну (в конце лета 1848 г.) и участие войска хорватского бана Елачича в подавлении Венгерской революции. Однако надежды хорватских политиков добиться с помощью Габсбургов объединения хорватских земель не оправдались. После поражения Венгерской революции реакция распространилась и на югославянские земли Австрийской монархии. Сохранялась административная раздробленность хорватских земель, шло наступление на немногие национальные свободы в политической и культурной жизни Хорватии и Славонии, была усилена цензура.

Крушением идеалов отозвалось наступление реакции в сознании деятелей иллиризма. Заметно ослабело развитие литературной жизни. И тем не менее литература оставалась главным проводником духа сопротивления, жившего в народе.

Глава 7. Словенская литература

М. Л. Бершадская

Наполеоновские войны и создание королевства Иллирия, разгром французских войск и восстановление власти Габсбургов, меттерниховская реакция и революционные события 1848 г., за которыми последовало новое торжество абсолютизма, — таковы исторические события, определявшие общественно — политическую жизнь Словении в первой половине XIX в.

Несмотря на кратковременность существования Иллирийского королевства и половинчатость проводившихся французскими войсками реформ, период с 1809 по 1813 г. сыграл значительную роль в усилении национального самосознания словенцев. Особенно важное значение имел декрет о школах (1810), по которому обучение в начальных школах было переведено с немецкого языка на словенский.

В первые десятилетия XIX в. получают дальнейшее развитие идеи Просвещения, зародившиеся в Словении в последней трети XVIII в. в кружке мецената Цойса, наиболее талантливыми участниками которого были Антон Линхарт (1756–1795) и Валентин Водник (1758–1819) (см. т. V наст. изд.). Однако распространение этих идей встретило упорное сопротивление защитников консервативной идеологии, которые в 10–20‑х годах XIX в. играли главную роль в национальном культурном движении. Интересы этой группировки, в основном состоявшей из представителей янсенистского духовенства, были ограничены изучением словенского языка, собиранием фольклора и созданием религиозно — моралистических сочинений для народа. Во главе группировки стоял Ерней Копитар (1780–1844), ученик Цойса. Еще в молодые годы Копитар был довольно консервативен в своих политических взглядах и во многих отношениях поддерживал официальную линию австрийского правительства. Позже, будучи цензором славянских и греческих книг, он неоднократно запрещал прогрессивные славянские издания и светскую поэзию, в частности творчество Водника. Однако Копитар был видным языковедом и наряду с Й. Добровским стал одним из создателей научного славяноведения. Ему принадлежит заслуга в публикации ряда древнейших глаголических памятников славянской письменности, в том числе «Клоцова сборника». Грамматические правила, созданные Копитаром в его «Грамматике славянского языка Крайны, Каринтии и Штирии» (1809), до настоящего времени являются основой словенского литературного языка.

Копитар призывал словенских писателей очищать родной язык от иностранных слов и выражений, использовать исключительно крестьянскую лексику. Но это вело и к ограничению словарного состава словенского литературного языка. Высшим достижением национальной литературы для Копитара было не творчество отдельных писателей, а фольклор. По его мнению, словенские литераторы должны заниматься лишь сбором и изданием произведений народного творчества, писать нравоучительные и религиозные книги.

Позиции Копитара и Равникара стали препятствием для развития словенской светской поэзии в центральной области Словении — Крайне, однако в провинциальных штирийских и каринтийских землях в 10–20‑х годах появилось несколько поэтов (Л. Фолькмер, Ш. Модриняк, Я. Примиц, М. Шнайдер), среди которых наиболее интересным был Урбан Ярник (1784–1844). В лирике Ярника элементы классицизма переплетаются с чертами раннего романтизма. На его творчество оказали влияние произведения Шиллера, некоторые из них он перевел на словенский язык.

Подлинную оппозицию взглядам Копитара и его окружения составляли деятели культуры, сгруппировавшиеся вокруг альманаха «Крайнская пчелка» (1830–1832, 1834, 1848). В отличие от старшего поколения, которое культивировало преимущественно религиозно — дидактическую и «утилитарную» литературу (книги, содержавшие разного рода практические советы и т. д.), издатели альманаха стремились придать литературе светский и демократический характер, расширить круг тем, поднять ее художественный уровень. Душой «Крайнской пчелки» были филолог Матия Чоп и крупнейший словенский поэт Франце Прешерн.

Матия Чоп (1797–1835), человек огромной эрудиции, владевший девятнадцатью языками, прекрасно знал европейскую литературу, особенно он любил произведения Гёте, Байрона, Мицкевича, был знаком с поэзией Пушкина и Гейне. Крупнейшим философом своего времени он считал Гегеля, высоко ценил его диалектику. Чоп был одним из наиболее свободомыслящих литераторов своего времени, проявлявшим горячий интерес к национально — освободительной борьбе польского и греческого народов. Он требовал от писателей отклика на важнейшие события национальной истории и современности, широкого изображения жизни, глубокого знания национальной культуры и языка, высокого художественного мастерства. Литературно — теоретические взгляды Чопа, высказанные им в ряде статей, стали манифестом романтизма в словенской литературе, нашедшим наиболее полное и яркое выражение в поэтическом творчестве Прешерна.

Позиция Чопа и Прешерна противостояла деятельности Копитара и его единомышленников. Конфликт между группировками особенно обострился во время так называемой «алфавитной войны». Формально она разгорелась в связи с попыткой Ф. Метелко, ученика и последователя Копитара, ввести в словенский литературный язык фонетический принцип правописания и основанный на нем алфавит «метелчицу». Но Чоп и Прешерн боролись не столько против чшетелчицы», сколько против диалектной раздробленности словенского языка, против гнета бюрократических и клерикальных кругов. Чоп назвал эту «войну» борьбой молодых интеллигентов против попыток «удержать словенский народ на уровне культурного и политического несовершеннолетия». После ожесточенных дискуссий власти в конце 1833 г. запретили употребление «метелчицы». Это была одна из крупных побед молодых прогрессивных сил.

Наряду с серией блестящих полемических статей под названием «Словенская алфавитная война» Чопу принадлежит «История словенской литературы», написанная на немецком языке для «Истории южнославянских литератур» чешского слависта П. Шафарика в 1831 г. (полностью она была опубликована только в 1864 г.). «История» охватывает развитие словенской литературы начиная с древнейших времен до современности, при этом особое внимание уделено периоду Реформации и эпохе Просвещения. Об альманахе «Крайнская пчелка» и произведениях Прешерна автор, видимо по цензурным соображениям, говорит довольно бегло, но подчеркивает их переломный характер.

После смерти Чопа союзниками Прешерна в борьбе за обновление словенской литературы были Андрей Смоле и Эмиль Корытко. А. Смоле (1800–1840) проявлял особый интерес к словенскому фольклору. Значительное число текстов из его собрания народных песен (многие в переработке Прешерна) было опубликовано в «Крайнской пчелке». Полностью сборник Смоле не был напечатан главным образом из — за цензурных затруднений. Тем не менее деятельность Смоле — собирателя словенского фольклора и издателя произведений словенских писателей — сыграла немалую роль в развитии литературы. Он опубликовал сборник стихотворений Водника и комедию Линхарта «Веселый день, или Женитьба Матичека», как бы подчеркнув тем самым преемственную связь между словенским Просвещением и романтизмом.

Польский студент Э. Корытко (1813–1839) за участие в революционном движении в 1837 г. был интернирован в Любляну. Здесь он близко сошелся с Прешерном, которого обучал польскому языку. Известно, что Прешерн перевел с польского на немецкий язык два стихотворения Корытко и отрывок из поэмы Мицкевича «Конрад Валленрод». Корытко серьезно занимался словенским фольклором и подготовил к изданию собрание «Словенские песни крайнского народа», которое было опубликовано уже после его смерти, в 1839–1844 гг.

В общественной жизни Словении 30‑х годов весьма заметную роль играл иллиризм. Это общественно — политическое движение зародилось в Хорватии. Исходя из этнического родства славянских народов, общности их языков и исторических судеб, сторонники иллиризма стремились к литературно — языковому объединению южных славян. В Словении очагами иллиризма стали Штирия и Каринтия, где словенское население составляло меньшинство и особенно остро чувствовалась опасность германизации.

Самым известным деятелем иллиризма в Словении был поэт Станко Враз (1810–1851), который после длительных колебаний даже отказался от родного языка и стал одним из наиболее значительных поэтов хорватского романтизма. Враз видел спасение от германизации в образовании единого югославянского народа — иллиров. По его мнению, словенский народ, уже в силу своей малочисленности (всего один миллион), не может претендовать на сохранение и развитие своего литературного языка. Враз переехал в Загреб, и с тех пор его творчество развивалось уже в русле хорватской литературы. В Загребе в 1839 г. он опубликовал посвященный Вуку Караджичу сборник «Народные песни иллирийские, которые поются в Штирии, Крайне, Каринтии и западной части Венгрии». Влияние народной песни чувствуется и в ранних лирических стихотворениях Враза, написанных еще на словенском языке и увидевших свет только через сто лет после смерти поэта. Они проникнуты горячей любовью к родине, духом общеславянского историзма. В них выражены боль и искреннее чувство к простой крестьянской девушке.

Остальные словенские сторонники иллиризма не придерживались относительно языка столь радикальных позиций. Так, каринтиец Матия Маяр Зильский считал, что общим языком для всех южных славян должен стать диалект, переходный от сербскохорватского к словенскому языку. Маяр, как и Враз, высоко ценил народное творчество и был активным собирателем фольклора.

Принципиально иную позицию занял Прешерн. Будучи горячим сторонником идеи славянской взаимности, он вместе с тем видел возможность сохранения национальной самобытности словенцев и верил в развитие словенского языка и культуры. В противовес устремлениям Враза он выдвинул идею свободного развития самостоятельных славянских народов и их объединения на основе полного равноправия.

В 40‑е годы Прешерну, потерявшему своих близких друзей и соратников — Чопа, Корытко, Смоле, приходится почти в одиночку бороться с правым крылом национального движения, возглавляемым Янезом Блейвейсом (1808–1881), который связывал отстаивание национальных прав с верностью Австрийской империи и католицизму. Девизом правых сил было: «Все для веры, отечества и императора». Даже в самый разгар революционного подъема 1848 г. Блейвейс ни на йоту не отступил от своих принципов, утверждая, что от уничтожения власти помещика до уничтожения власти вообще — всего один шаг. Перед литературой Блейвейс и его соратники ставили сугубо утилитарные цели: просвещение и развлечение народных масс, воспитание их в духе безграничной верности «отечеству и императору».

Глашатаем консервативного направления стал примыкавший к группировке Блейвейса поэт Иван Весел Косески (1798–1884). В 1844 г. он опубликовал в издававшейся Блейвейсом газете «Сельскохозяйственные и ремесленные новости» верноподданническую оду «Словения императору Фердинанду», в которой от имени своих сограждан присягнул на верность австрийскому монарху. В ответ на эту оду Прешерн написал широко известные стихотворения «Памяти Андрея Смоле» и «Здравица», славящие борьбу за свободу и братство всех народов.

Существенная черта развития словенской литературы рассматриваемого периода — расширявшиеся связи с литературой и культурой других славянских народов: с писателями и деятелями культуры Сербии (В. Караджич), Хорватии, Чехии (Шафарик, Ф. Челаковский) и Словакии (Я. Коллар), России (И. И. Срезневский, П. И. Прейс, В. И. Григорович).

В период романтизма в словенской литературе господствовала поэзия, обязанная своим расцветом прежде всего творчеству Франце Прешерна (1800–1849), который поднял ее на уровень европейских литератур. Прешерн родился в семье крестьянина. Учился в люблянской гимназии, директором которой был Водник, прививавший своим ученикам любовь к народу, родному языку, фольклору, поэзии. После окончания гимназии Прешерн вопреки воле родных, желавших видеть его священником, поступил на юридический факультет Венского университета, который закончил в 1827 г. В Вене сформировалось мировоззрение Прешерна, здесь он стал врагом австрийского абсолютизма и католического обскурантизма, здесь против фамилии молодого репетитора, изгнанного из частного аристократического пансиона за «атеизм и растление умов», впервые появилась пометка «вольнодумец». Именно из — за репутации «вольнодумца» Прешерн, вернувшись на родину, четырнадцать лет добивался права на самостоятельную адвокатуру и получил ее только незадолго до смерти, в 1847 г.

Прешерн стал писать стихи еще на студенческой скамье. В 1824 г. ему в руки попала рукопись незавершенного перевода баллады Бюргера «Ленора». Текст сопровождался припиской переводчика (им был Цойс), что стихотворение невозможно передать на словенском языке из — за его бедности и несовершенства. Прешерн не только превосходно перевел балладу, но всей своей последующей деятельностью опроверг утверждение Цойса: он создал словенский литературный язык и раскрыл его богатейшие возможности.

Перевод «Леноры» был опубликован Прешерном вместе с балладой «Водяной» и элегией «Прощание с юностью» в первом номере «Крайнской пчелки». «Прощание с юностью» ознаменовало собой начало зрелой поэзии Прешерна. Это — своеобразный поэтический манифест романтизма, имеющий немало аналогов в европейской романтической поэзии и, в частности, напоминающий знаменитую «Оду к молодости» Мицкевича. У польского поэта молодость символизирует романтический порыв к свобождению родины. Вся его ода — гимн «ранней зорьке свободы», за которой грядет «солнце спасенья». Прешерн славит юность за ее оптимизм, помогающий легче переносить тяготы жизни, в которой ценность человека измеряется его богатством, а Мудрость, Правда, Знанье, подобно «девам — бесприданницам», осуждены на вечное одиночество. В этом стихотворении рождается один из центральных мотивов творчества Прешерна — конфликт прогрессивно мыслящей личности с миром торгашеских интересов и эгоистического расчета. Оптимистический порыв оды Мицкевича обусловлен подъемом национально — освободительной борьбы польского народа; мужественный, исполненный драматизма стоицизм Прешерна — неразвитостью словенского национально — освободительного и революционного движения, малочисленностью прегрессивной светской интеллигенции и необычайно сильным гнетом католического духовенства. Именно в силу этих причин поэзия Прешерна приобретает драматический, а иногда и трагический характер.

Протест против гнета окружающей действительности, с такой прямотой и страстностью выраженный в «Прощании с юностью», вызвал яростные нападки высшего духовенства на молодого поэта. Прешерн ответил на них сонетом «Апеллес и сапожник» (1830) и сатирическими терцинами «Новое писание» (1831), в которых язвительно высмеял Копитара и его сторонников, приверженцев моралистической, дидактической и утилитарной поэзии. Против них обращен и цикл из двадцати эпиграмм под названием «Шершни» (1831). Темы, затронутые в «Прощании с юностью», поэт развивает в цикле «Сонеты несчастья» (1832). В шести сонетах этого цикла автор показывает драматическую судьбу героя, которого «роковая жажда знаний» увлекла от родного крестьянского очага в «пустыню» европейской столицы, где он познает уготованную ему, как и многим собратьям — беднякам, участь: «…грязь рабских буден, нищеты закон и бездну ту, где нету избавленья». Именно в «Сонетах несчастья» Прешерн создает один из наиболее масштабных, четких и афористичных образов — образ «жизни — тюрьмы», от гнета которой может избавить только смерть. В других произведениях этого времени мотив столкновения героя с действительностью связан у Прешерна с темой призвания («Глосса», 1832). Одновременно была создана «Элегия моим землякам», трактующая миссию поэта не как романтическое парение над миром, а как долг перед родиной и народом.

Но вершина любовной лирики Прешерна — «Венок сонетов». Личная тема, рожденная неразделенным чувством поэта к девушке из богатой семьи, приобрела здесь глубокий общественный смысл. Сонеты Прешерна — не только поразительно искренний и страстный рассказ о высоком романтическом чувстве, но и гневный протест против попрания достоинства национальной поэзии и самой нации как таковой. В прешерновском «Венке сонетов» личная и национальная темы сливаются необычайно гармонично. «Любовь к тебе и к родине так схожи: // Два пламени из одного горнила!» — обращается поэт к возлюбленной.

Венок сонетов — одна из труднейших поэтических форм. Прешерн не только блестяще справился со стоявшими перед ним трудностями, но и намеренно пошел на их усиление. Последний, «магистральный» сонет венка содержит акростих, заключающий имя и фамилию возлюбленной поэта Юлии Примчевой.

Прешерну принадлежит также поэма «Крещение при Савице» (1836). Она была написана после разрыва с Юлией Примчевой и гибели М. Чопа, памяти которого она посвящена. Переживания, связанные с этими событиями, по — видимому, сказались на общей атмосфере поэмы. Действие «поэтической повести» относится к VIII в. — эпохе борьбы словенского народа против насильственного насаждения в Словении христианства, что несло с собой одновременно подчинение чужеземному гнету. В центре повествования — трагическая судьба князя Чертомира, возглавившего последнее восстание карантанцев (772). Потерявший в неравной борьбе всех своих воинов и узнавший, что его невеста, жрица языческой богини любви Живы, обратилась в христианство, он тоже принимает новое вероучение. В пассивности Чертомира, который становится проповедником христианской религии, несмотря на то что осознает всю жестокость и ханжество ее поборников, Прешерн воплотил слабость словенской интеллигенции, пассивно подчинявшейся католическому гнету, слабость словенского национально — освободительного движения.

Редкой музыкальностью и простотой отличается любовная лирика Прешерна этого периода, лишенная прежнего накала романтического драматизма и часто приближающаяся к народной песне («Прощанье», «Просьба», «Приказания», «Сила памяти», «Под окном»). Иное звучание приобретают и стихотворения, посвященные поэтическому призванию. Так, в стихотворениях «Поэту», «Памяти Валентина Водника» Прешерн говорит о высоком назначении поэта, призванного «рассеять душевную тьму», «спасти от бессмысленных дел и речей» и заплатить за это ценой собственных мучений, ценой отказа от обычного человеческого счастья. В подобных воззрениях сказалось не столько влияние романтических представлений об «избранничестве» поэта, сколько продиктованное реальными историческими условиями сознание своей исторической ответственности за судьбы родного народа и его культуры.

Одним из стихотворений, подводящих итог раздумьям поэта о судьбе человека и смысле жизни, является эпитафия Э. Корытко «Человек смертен, но бессмертно то, что сделано им для людей». О глубоком демократизме поэта, его внимании к жизни простых людей свидетельствуют стихотворения «Незаконная мать», «Моряк», «Железная дорога». Вершиной идейной эволюции Прешерна стала его «Здравица», написанная в 1844 г. и опубликованная только в революционные дни 1848 г. «Здравица» проникнута оптимистической верой в грядущее освобождение словенского народа, в братское единение всех славян — «потомков Славы», в «вечную свободу всех народов и племен».

Благодаря творчеству Прешерна словенская литература стала самобытной национальной литературой. Он не только воплотил в своей поэзии идеи гуманизма, демократизма и свободолюбия, но и сыграл основополагающую роль в развитии словенского литературного языка, обогатил словенскую поэзию новыми жанрами, создав образцы элегии, баллады, романса, газели, глоссы, сонета, венка сонетов, триолета, лиро — эпической поэмы. В творчестве Прешерна, отмеченном печатью тонкого художественного синтеза, получили отзвук веяния немецкого классицизма, западноевропейского, прежде всего немецкого, романтизма, античной и итальянской ренессансной поэзии и интерес к словенскому фольклору. И в то же время его поэзия глубоко самобытна и оригинальна: она оказала огромное влияние на развитие всей последующей словенской литературы, в которой Прешерн занимает столь же почетное место, как Пушкин — в русской литературе или Мицкевич — в польской.

Зачинателем словенской прозы стал Янез Циглер (1792–1869), опубликовавший в 1836 г. нравоучительную повесть «Счастье в несчастье, или Описание удивительной истории двух близнецов». Действие относится ко времени наполеоновских войн. В центре повествования — судьба словенской рабочей семьи (отца, матери и двух сыновей), разъединенной бурей военных лет и несмотря на все несчастья все же оставшейся счастливой. Секрет счастья, по мысли автора, заключается в стойкой вере в бога и неуклонном следовании божьим заповедям. Повесть написана живо и занимательно. В ней даны яркие картины быта и нравов людей того времени. Особенно интересны страницы, посвященные разгрому французских войск в России и битве при Березине.

Вслед за Циглером (однако с меньшим успехом) к жанру нравоучительной повести с напряженной занимательной фабулой обращаются М. Равникар, Ю. Космач и Й. Поклукар. Эти писатели поднимают в своих произведениях многие вопросы жизни тогдашней деревни. Наряду с нравственно — дидактическим появляется и фольклорно — романтический тип прозы, расцвет которой падает уже на 50‑е годы. Представителей этого направления привлекает и историческая проблематика. Исторические темы особенно интересовали Йосипину Турноградску (1833–1854), чьи произведения пронизаны общеславянским патриотизмом (повести «Невинность и насилие», «Отцовское проклятье»).

Увлечение фольклором сказалось и в творчестве Янеза Трдины (1830–1905). В «Народных сказках из Быстрицкой долины» (1849) он воспевает жизнестойкость, ум, находчивость словенского народа, которые помогли ему выстоять в бесчисленных исторических испытаниях.

Драматурги начала века писали пьесы на немецком языке, однако зачастую изображали в них события словенской истории. Основой словенского репертуара по — прежнему остаются комедии Линхарта. Новых драматургических произведений создается очень мало, и художественный уровень их крайне невысок. Выделяется романтическая драма М. Вилхара «Иванка из пещеры» (1850), действие которой происходит во время крестовых походов. На фоне этих событий Вилхар поднимает актуальные проблемы борьбы против чужеземного гнета.

Образованное в ходе революционных событий 1848 г. «Словенское общество» проявляло большую заботу о развитии театрального искусства и выступило с программой создания словенского театра в Любляне, однако восстановление абсолютистского режима отодвинуло реализацию этих планов на 60‑е годы.

Именно тогда, в 60‑е годы, новое поколение прогрессивных словенских писателей, опираясь на заложенные Прешерном традиции, начнет активную и последовательную борьбу за реализм.

Глава 8. Серболужицкая литература

В. И. Моторный, К. К. Трофимович

Первые упоминания о лужичанах относятся ко второй четверти VII в. С древнейших времен серболужицким племенам приходилось отстаивать свою независимость от захватнических устремлений германских племен франков. В конце X в. в результате германской экспансии лужицкие сербы надолго утратили свою независимость. Особенно интенсивной немецкой колонизации подвергались лужицкие земли в XII–XIV вв. (светская и духовная феодальная верхушка была исключительно немецкой), почти полностью были онемечены города, лишь сельское население оставалось славянским. В XV–XVI вв. лужицкие земли целиком находились в сфере влияния немецких феодальных государств.

В XVIII в. Лужица входила в состав двух немецких государств — Саксонии и Пруссии. Тяжелый, подневольный труд серболужицких крестьян, национальный гнет со стороны немецких феодалов веками сковывали развитие самобытной культуры лужичан. Однако, несмотря на необычайно трудные и неблагоприятные условия, оно не прекращалось, медленно, но из века в век пополнялись национальные культурные ценности, из поколения в поколение передавались богатства родного языка и фольклора.

Лужицкий фольклор, как и устное народное творчество других западнославянских народов, испытывал жестокое преследование со стороны католической церкви и господствующих феодальных кругов, поэтому, к сожалению, до нас не дошло все его богатство и своеобразие. Только с середины XIX в. в Лужице начали собирать образцы устного народнопоэтического творчества. Впервые в истории лужицкой культуры в этот период появились публикации народных песен, пословиц и поговорок, сказок и легенд.

Наряду с лирическими произведениями о любви или сказками о волшебниках мы находим в лужицком фольклоре остросоциальные произведения о тяжелом труде народа, о героях — мстителях, об иноземном иге. Лужичане в своих песнях воспевали далекое героическое прошлое своего народа, кровавые битвы с завоевателями.

Первый известный памятник лужицкой письменности (так называемая «Будышинская присяга») восходит к XVI столетию. До начала XVIII в. вышло примерно 50 лужицких книг. На протяжении XVIII в. было издано еще около 200 произведений на верхне— и нижнелужицком языках (на которых развивается и современная серболужицкая литература). И хотя бо́льшая часть этих произведений была ограничена религиозной тематикой (молитвенники, катехизис, переводы Библии, христианские нравоучительные рассказы и т. п.), они способствовали распространению грамотности среди лужицкого населения.

С приходом в Лужицу в конце XVIII в. идей Просвещения начался новый этап в развитии серболужицкой литературы и культуры, повысился интерес к отечественной истории, фольклору, языку, этнографии. Сын известного серболужицкого культурного деятеля XVII — начала XVIII в. Михала Френцеля (1628–1706) Абрахам Френцель (1656–1740) посвятил свои многочисленные работы истории лужицкого языка, географии Лужицы, этнографии родного края.

Следует отметить и другого лужицкого просветителя — Яна Горчанского (1722–1799), автора трактата «Мысли лужицкого серба о судьбе своего народа» (1789), в котором он защищал идею равноправия народов. Видным поэтом эпохи Просвещения в Лужице был Юрий Мень (1727–1785). В известной оде «Сербского языка возможности и восхваление последнего…» (1757) он воспевает красоту родной речи, призывает не дать ей «погибнуть и угаснуть». В историю серболужицкой литературы этого времени вошли Юрий Рак (1740–1799), Гандрий Рушка (1755–1810) и Михал Гильбенц (1758–1816), создавшие ряд оригинальных стихотворных произведений в духе барокко.

Предромантический период в литературе верхних лужицких сербов завершается творчеством Рудольфа Меня (1767–1841), поэзия которого, как и лирика его отца Юрия, была исполнена патриотическими идеями. Широкую известность получили его песни о солдатской жизни, отличающиеся особой напевностью, близостью к фольклору.

Из нижнелужицких авторов этого времени выделяется лишь Кито — Фрицо Стемпель (1787–1867), создатель ряда оригинальных стихотворных произведений, например «Три быстрых горна», в котором он прославлял могущество, красоту родной речи, призывал к ее сохранению. Он писал также произведения на античные сюжеты (например, по мотивам идиллий Феокрита).

Проводником идей Французской революции в Лужице был Ян Дейка (1779–1853) — основатель лужицкой публицистики и журналистики. Среди газет, которые он редактировал, особое место занимает «Сербски поведар а курир» («Сербский рассказчик и курьер»), существовавший с 1809 до 1812 г. и запрещенный администрацией Наполеона. Дейка призывал своих читателей развивать духовную культуру народа, выступал за активную политическую жизнь Лужицы.

Развитие серболужицкой литературы XVIII — начала XIX в., несмотря на скромные достижения, стало значительным явлением в духовной жизни маленького славянского народа и предопределило дальнейший подъем лужицкой культуры эпохи национального возрождения.

Первая половина XIX в. в истории Лужицы характеризуется постепенно нарастающей активизацией национального движения, оживлением литературной жизни, повышением интереса к фольклору, к историческому прошлому народа.

В 40‑е годы в лужицкую литературу пришло молодое поколение литераторов, в творчестве которых с особой силой зазвучали гражданские и патриотические мотивы, идеи национальной свободы. Литература была тогда единственной легальной трибуной, с которой патриотически настроенная молодежь могла высказывать свои сокровенные мысли о настоящем и будущем родины.

На духовное возрождение лужицких сербов, на таких крупных деятелей лужицкого возрождения, как Ян — Арношт Смолер, Гандрий Зейлер, Ян — Петр Йордан и другие, большое влияние оказало национально — освободительное движение соседних славянских народов и свободолюбивые идеи славянских литератур.

Большой вклад в культурное возрождение лужицких сербов внесла созданная в 1847 г. «Матица сербская» в Будышине (Бауцене) — первая лужицкая научно — просветительская и патриотическая организация, издававшая свой журнал, выпускавшая лужицкие книги. «Матица сербская» просуществовала до 1937 г., когда была запрещена фашистами.

Когорта образованной, патриотически настроенной молодежи, обучавшейся в Праге, Вроцлаве, Будышине, Лейпциге и других городах, принимала активное участие в общественной и культурной жизни Лужицы, направляя ее на решение важных и насущных проблем развития литературы и искусства, народного образования, издания лужицкой периодической печати. Некоторые из молодых патриотов выступили как ученые, издатели, организаторы культурной и литературной жизни (Я. — П. Йордан, Я. — А. Смолер). Литературное творчество других (Г. Зейлера, Я. Радысерба — Вели и др.) непосредственно прокладывало новые пути в развитии литературы.

Одна из центральных фигур серболужицкого национального возрождения начального периода — Ян — Петр Йордан (1818–1891). Собиратель и издатель народных песен лужицких сербов, он усовершенствовал правописание родного верхнелужицкого языка, издал грамматику. В периодических изданиях, которые он возглавлял в 1842–1848 гг., печатались новинки серболужицкой поэзии и литературные обзоры, статьи по вопросам культуры славянских народов, политические заметки.

Особое место в лужицкой литературе XIX в. принадлежит Яну — Арношту Смолеру (1816–1884). Редактор популярных «Сербских новин» (газета была трибуной передовых идей лужицкого национального возрождения), он оказывал непосредственное влияние на формирование общественной и культурной жизни в Лужице. Значительным событием стало издание собранных Я. — А. Смолером «Песен верхних и нижних лужицких сербов» (в двух томах — 1841 и 1843 гг.), выход которых не только положил начало серьезному изучению фольклора, этнографии, культурной истории Лужицы (в издание были включены помимо песен очерки по этнографии, мифологии, диалектологии), но и сыграл исключительно важную роль в становлении романтической поэзии.

Крупнейшим поэтом — романтиком и основоположником лужицкой литературы был Гандрий Зейлер (1804–1872). Его поэзия 20–40‑х годов — яркая, жизнерадостная, полная веселья и оптимизма лирика, проникнутая идеями свободы, патриотизма, светлой веры в будущее родного народа, идеалами справедливости и гражданственности. Благодаря необычайной музыкальности многие из стихов Зейлера становились народными песнями. Известное стихотворение «Сербской Лужице» (1827), музыку к которому написал друг поэта К. — А. Коцор, стало гимном Лужицы. К этому произведению примыкают глубоко патриотические стихи «Сербская народная песня», «Цвета Сербии», «Мой родной край», «Мы будем жить, сербы» и др. К вершинам лужицкой поэзии относятся лирические циклы «Времена года», «Лужицкая свадьба», воспевающие величие отчизны, красоту родной природы, благородный труд простого человека.

Лирика Г. Зейлера — это мир больших, благородных и гуманных чувств. Создавая лирические образы, поэт часто черпал вдохновение в народнопоэтическом творчестве, мастерски использовал его богатство («Прощальная песня», «Народная песня», «Лужицкая мысль», «Песнь жнецов» и др.). Зейлеру принадлежат образцы романтической баллады, этот жанр он ввел в серболужицкую литературу («Смерть невесты», «Любинский замок» и др.).

Другой поэт — романтик, Ян Радысерб — Веля (1822–1907), создавал яркие баллады на исторические темы. Каждая из них — взволнованный рассказ о славных исторических событиях в жизни народа, о борьбе угнетенных крестьян против деспотов — феодалов. Радысерб — Веля был одним из первых писателей, прокладывавших путь новой лужицкой прозе («Рассказы для оживления и облагораживания сердец лужицких сербов», 1847). Его основные повести и рассказы, как и баллады, относятся уже ко второй половине XIX в.

Первая половина XIX в. была важным периодом в истории серболужицкой литературы. Тесные связи с национально — освободительным движением, патриотическая направленность произведений лужицких писателей этого времени, зарождение новых литературных форм подготовили и ее дальнейшее плодотворное развитие.

Глава 9. Венгерская литература

О. К. Россиянов

Романтическое мироощущение в Венгрии первоначально всецело определялось порывом к национальной свободе, вне которой не мыслилась никакая иная, ни личная, ни социальная. Соответственно этому главным мотивом в литературе стала к середине 20‑х годов поэтизация прошлого страны (т. е. собственно свободного от австрийского владычества, исторически самоутверждающегося дворянства). Позже вольнолюбие дворянской и разночинной интеллигенции стало преодолевать узкосословные рамки, а романтизм — усваивать радикальную направленность.

История романтизма в Венгрии — это история роста национального самосознания, которое от дворянско — националистической героики возвысилось до подлинно патриотических, народно — гуманистических идеалов. Именно его малой пока социальной развитостью объяснялось почти безучастное отношение литературы к антинаполеоновской войне. Если наполеоновские походы и будили протест, то морализаторско — отвлеченный. Таково стихотворение Бенедека Вирага (1754–1830), поэта классицистических еще вкусов, о гибельности войн для человечества и благостности мира («Пожелание мира», 1801). Не случайна вообще связь сословно — ограниченного дворянского патриотизма с «буквой», а не духом литературных вкусов и течений недавнего прошлого. Ориентированный на античность идеал классицизма — с бидермайеровски — идиллическим оттенком — служил опорой мудрой нетребовательности, умеренной лояльности, которые воспевались тем же Вирагом, «венгерским Горацием», по слову современников. Однако даже в творчество Вирага, который отвергал романтический стиль за «напыщенность», проникали веяния нового времени. Проступали у него тревога, вызываемая австрийским нажимом на дворянство, стремление поднять национальный дух. С этой целью создал он на склоне лет жизни исторический труд «Мадьярские столетия» (1808–1816), где в назидательно — патриотических тонах рисовал славные века былой венгерской независимости.

Более видным поэтом тоже прежней, классицистской школы, в творчестве которого проскальзывали, однако, новые мотивы, был Шандор Кишфалуди (1772–1844). На фоне сентименталистских общих мест в его лирике (циклы «Горестная любовь», 1801; «Счастливая любовь», 1807) проступает и неудовлетворенность жизнью, а в исторических «Сказаньях» (1807) с идеализацией старозаветного быта и риторическим восславлением дворянских доблестей сочетаются мрачно — разочарованные ноты. Но подлинно переходная и в своей переходности почти трагически — противоречивая фигура — это во многом подготовивший приход романтиков поэт Даниэль Бержени (1776–1836). Влечение к образованности, критика религиозных представлений, идея «пользы» поэзии и склонность к моральным поучениям, дружеские отношения с Казинци — все это сближало его с Просвещением. Но обвинения, которыми осыпал он свой класс, ипохондрия, в которую его пороки повергали поэта, роднят Бержени с романтиками. Разумную уравновешенность и строгую соразмерность классицизма в его одах, элегиях, песнях и посланиях нарушают, а подчас опрокидывают смятенное ощущение кризисности эпохи, лирический субъективизм, энергичная выразительность и красочность языка.

Собственно романтизму в венгерской литературе положило начало выступление во втором десятилетии века драматурга и лирика Кароя Кишфалуди (младшего брата Ш. Кишфалуди), основателя ежегодного альманаха, фактически — первого в стране «толстого» литературного журнала «Аурора» (1821–1837); а особенно поэтов Ференца Кёльчеи и Михая Верешмарти. В отличие от примирительно настроенного старшего брата у Кароя Кишфалуди (1788–1830) рано начались нелады с отцом, крутым помещиком старого закала, которые вылились в прямой бунт против его воли. Он предпочел карьере богемную жизнь и после постановки на сцене своей историко — романтической пьесы «Татары в Венгрии» (1809) сразу стал знаменитостью. Среди его драм, где любовная интрига обычно сплеталась с перипетиями национально — освободительной борьбы, была одна («Воевода Штибор», 1818), где эта интрига (любовь помещичьего сына к крестьянской девушке) приобрела и социальную направленность. Автор патриотических элегий, романтических баллад, колких, пародийно и сатирически заостренных эпиграмм, песенок и новелл, К. Кишфалуди одним из первых среди венгерских романтиков ощутил в народной поэзии серьезное лирическое и жизненное содержание, которое пытался развить в собственных подражаниях. Венгерские исследователи отмечают в его комедии «Сваты» (1817) и более поздних новеллах на темы столичной жизни правдивые бытовые черты.

Другой венгерский романтик уже ярко выраженного патриотического склада — Ференц Кёльчеи (1790–1838). Его смолоду отличали эстетический кругозор, пристальное внимание к общечеловеческим проблемам, что сочеталось с острой, то меланхолической, то страстной неудовлетворенностью косным венгерским «провинциализмом». Кёльчеи был убежденным противником чисто филологической и подражательной ориентации Казинци и его почитателей. Не отвергая «универсального», общечеловеческого значения Просвещения, он сознательно отделял в своих статьях задачи венгерской литературы как от отвлеченно классицизирующей, аристократически «гетеанской» (или предромантической «оссиановской») ее линии, так и мещански — сентименталистской. Сам он искал опору в свободолюбивых заветах «грозовых» лет национальной истории, в живой поэтической самобытности.

Отсюда в его стихах то проникновенное обращение к образам Зрини и Ракоци — героев венгерской свободы, то песенная грусть, сквозь которую преломляется затаенное разочарование в настоящем. В конце 10‑х — начале 20‑х годов Кёльчеи как лирик много почерпнул в хранившем отзвук векового гнета интонационном строе фольклора. Тоскливо — печальная его сторона соответствовала его собственному самочувствию поэта безвременья — между отошедшим в прошлое просветительским якобинством и ненародившейся демократической революционностью. Обличительно — патриотический пафос стихотворений («Ракош», 1821; «Тиран», 1823; широко популярный среди передового дворянства 30–40‑х годов «Гимн», 1823; ода «К свободе», 1825) омрачался у него тревогой за будущее; сочетался с горькими сомнениями в возможности победы, скорбью о тщетности усилий («Vanitatum vanitas», 1823; «Утешение», 1824 и др.). Перед нами — сознающий свою высокую этическую миссию романтический поэт, который возвышается порой до настоящих гражданских филиппик, но постоянно чувствует над собой дамоклов меч национальной и человеческой несвободы, мешающей вырваться, расправить крылья.

Драмы К. Кишфалуди, лирика Кёльчеи открыли историю венгерского романтизма, в которой творчество Михая Верешмарти (1800–1855) — уже целый большой этап.

В первом крупном произведении Верешмарти, эпической поэме о пришествии древних венгров на свою теперешнюю родину «Бегство Задана» (1825), которая сделала его имя известным, даже знаменитым, все — сюжет, действие, сама торжественная форма — еще вполне отвечало национально — героическим иллюзиям. Описанные звучными, красочными гекзаметрами бранные победы легендарного венгерского вождя Арпада звали к мужественному действию. Слова поэта о детях его собственного «немощного века» звучали патриотической укоризной, пробуждая антигабсбургские чувства, гнев и отвагу. Вместе с тем известная схематичность фигуры Арпада, наделенного лишь условными доблестями героико — романтического арсенала, и более живые, лиричные образы разлученных влюбленных, элегически оттеняемый мотив недостижимого счастья намекали: не все бесспорно и благополучно в царстве пышно — величавой мадьярской славы. Зрело и семя противоречия между отвлеченным идеалом национального (на деле — дворянского) блага и лирической мечтой о реальном счастье личности.

Это подтверждают — показывая углубление в творчестве Верешмарти названного конфликта — и его поэмы, как фантастические («Волшебная долина», «Южный остров», обе — 1826), так и мрачно — романтические («Руины», 1830; «Два соседних замка», 1831). В первых — горькое чувство недосягаемости идеала, несовместимости с жизнью подлинной красоты (и вместе с тем — влечение к ней, поиски ее) побуждают поэта удалиться в причудливый сказочный мир. В двух последних ощущается разочарование в ходульной национально — романтической патетике, растущее отвращение к феодальному прошлому. Теперь оно рисуется Верешмарти царством дикости и лютого произвола.

Мучившийся разладом, разрывом идеального и реального поэт обращается к фольклору. В конце 20‑х — начале 30‑х годов Верешмарти создал много стихов песенно — балладного жанра. Некоторые из них — настоящие перлы венгерской поэзии. Простые по ситуации, задушевно — безыскусные, они проникнуты мудрым жизнеприятием, здоровым юмором. Присутствует в песнях и социальная оценка (стихотворения «Розой, нежной розой», «Покинутая девушка»). К социально окрашенным стихам песенного склада примыкают две романтические баллады: «Бечкереки» (1830) — об удалом разбойнике, смелом, молодцеватом покорителе сердец и «Прекрасная Илона» (1833) — психологически выразительное повествование о неразделенной любви простой девушки к королю Матяшу. По тематике, мироощущению, образной системе все они в той или иной мере связаны, с одной стороны, с трагическими поэмами, а с другой — с более оптимистическими мотивами фантастической драмы — сказки «Чонгор и Тюнде» (1830), одного из выдающихся созданий Верешмарти и всего венгерского романтизма. Это сказка с глубоким философским подтекстом, в котором сгустились обретенные в фольклоре народный опыт, вековая мудрость.

Сами образы «Чонгора и Тюнде» — творческое переосмысление народно — поэтических преданий и поверий (волшебная яблоня, которая посажена влюбленной девушкой; страна фей, царство зари, воплощающие силы зла ведьма и чертенята, которые стараются расстроить счастье влюбленных). А литературным источником для драмы послужило произведение Альберта Гергеи «Аргируш, сын королевский» (XVI в.), созданное, в свою очередь, по народным мотивам. На него опирается сюжетная ситуация «Чонгора и Тюнде»: юноша с чистым и отважным сердцем, Чонгор, отправляется искать счастье, которое олицетворяет любимая им фея — Тюнде. Философский смысл сказки в том, что романтические герои, ищущие счастье, добро, красоту, покидают небо ради земли, хотя на ней нет ни бессмертия, ни идеального совершенства и все здесь непрочно, недолговечно. Не случайно в драме — сказке Верешмарти одну пару влюбленных — Чонгора и Тюнде, которые витают в облаках идеальных помыслов и чувств, сопровождает другая: их слуги, Балга и Илма, обрисованные комически — бытовыми чертами. Эта крестьянская пара помогает влюбленным в поисках верного пути, благодаря чему мечта и реальность в общем приходят в драме к некоему сказочно — условному, но все же гармоническому равновесию, единству. Не становясь бестелесной, но и не растворяясь в грубом эгоизме, красота выступает в обличье самоотверженной, высокой и все — таки реальной земной любви, которая одолевает препятствия и торжествует над ведьмовскими кознями, злом и хаосом.

В этом возвышенном гуманизме — истинная народность драмы — сказки Верешмарти. Народное ее содержание раскрывается и в противопоставлении Чонгора символическим образам Торгаша, Властелина и Мудреца; его великой любви — стяжательству, властолюбию и ложной, скептической, агностической учености. Отвергая корысть, угнетение, пессимистическую, скептическую премудрость, поэт утверждал, что счастье — в служении живой жизни, в дружном единстве с невыдуманным, бедствующим, но не падающим духом народом; в в вере в лучшее назначение человека.

Венгерский романтизм в творчестве Верешмарти 30–40‑х годов стал обретать деятельно — гуманистическую, даже демократическую направленность. Именно тогда созданы и лучшие произведения патриотической лирики. Одни из них возвеличивали борьбу во славу отчизны, волю к победе («Венгерский герб», 1832). Твердость воспевает и знаменитый «Призыв» (1836) с его суровой дилеммой: «здесь жить иль умереть». «Призыв», поэтическая клятва в верности свободе, стал настоящей национальной песнью, широко популярной в Венгрии в канун революции. Патриотический призыв трудиться, не покладая рук, звучит и позже («Любовь к отчизне», «Пророчество», 1847). Другие стихотворения — скорее сатирические, обличительные («К скуке», 1841; «Судьба и мадьяр», 1845). В них поэт бичевал косность, медлительность отсталой части дворянства, умственный и общественный застой. До резкого и гневного осмеяния дворянства, которое угнетает народ, позорит родину, возвышается Верешмарти в стихотворении «Дом Сословного собрания» (1848).

Обличение косности, требование большей политической решимости переплеталось в патриотической лирике Верешмарти и с темой трагической (отчасти связующей его с Кёльчеи). Она слышится, например, в «Бездомном» (1835). Романтический образ бездомного скитальца — изгнанника выражал и скорбь гражданина и трагедию венгерского национально — освободительного движения, которое пока не одержало победы. Столь же трагичен смелый и оригинальный поэтический образ «живой статуи» (одноименное стихотворение 1841 г.), который воплощал томление и муку утратившей независимость Польши.

40‑е годы, бурный канун революции, — время расцвета философско — политической лирики Верешмарти, а также его драматургии. Расширяются духовные горизонты поэта, углубляется понимание им истории. Раздумья над ней подводят к выводу: необходимо для блага человечества дать «счастье большинству». Рисуя картину счастливого будущего в стихотворении «В альбом Гутенберга» (1840), он, в частности, утверждает, что подлинного триумфа книгопечатание достигнет, лишь когда «деревенский бедняк обретет человеческий облик». В главном же произведении философско — медитативного жанра («Размышления в библиотеке», 1844) Верешмарти развивает искания просветителей почти в утопически — социалистическом духе. Его потрясают противоречивость буржуазного прогресса, двуличие общества, которое заповеди добродетели и свободы, социальные и научные законы печатает на бумаге, «сделанной из обносков преступников, лжесудей, предателей, тиранов и отверженных». И вера поэта в будущее человечества уже не может быть просветительски ясной. Но по — своему она и мудрая, трезвая, мужественная, так как обращена к народу — творцу истории. Залогом конечной победы представляется Верешмарти дружественный союз и неустанная борьба против всяческого гнета миллионов обездоленных — от обитателей венгерских крестьянских лачуг до североамериканских негров.

Верешмарти сочувственно отнесся к идее основать венгерский Национальный театр, даже написал торжественный пролог к его открытию (1837), а на страницах «Ауроры» защищал Гюго и французскую романтическую драму. Кроме того, он популяризировал Шекспира: писал о нем, переводил его, помогал актерам в сценическом толковании образов. И лучшая драма Верешмарти «Циллеи и Хуняди» (1844) сопоставима отчасти с драматургией Гюго, отчасти — Шиллера («Лагерь Валленштейна»), особенно — в смысле полнокровного изображения исторической действительности — она напоминает, пожалуй, Шекспира. Верешмарти рисовал своеобразные характеры, из их столкновения выводя передовую тенденцию истории (в данном случае — отпор османским завоевателям и борьба за централизованную государственную власть). Ее защитник в драме — доблестный и честный Ласло Хуняди (впоследствии знаменитый полководец). Есть в драме и живой народный фон действия. Ласло Хуняди, его приближенные, народ — положительные образы, силы, которые торжествуют над партикуляристами — феодалами, грызущимися из — за власти. Эти — то феодальные смутьяны по преимуществу очерчены очень живо, с личными особенностями нрава и поведения. Таков Гишкра — недалекий, но свирепый, как бык, которого красная тряпка приводит в слепую ярость. Или Циллеи, руководитель заговора против Хуняди, — циничный и умный интриган, типичный представитель развращенной, властолюбивой и алчной знати, которую плодила эпоха феодальных смут. Индивидуализированы даже менее важные фигуры (например, секретарь Циллеи — Цирер, похожий на некоего средневекового Молчалина: обходительный, двуличный и трусливый слуга).

Возвышенный этический смысл придает драме идея неизбежного торжества морального и политического идела. Ее выражает, в частности, певец на пиру у короля Ласло. Он поет о том, что вокруг обман и предательство, вероломный кинжал и лживое слово; но — честный, «не жалея сил, борись!.. В этом мире счастлив тот, кто, разрушая, создает!». Этот лирически утверждаемый, но внушаемый логикой действия, столкновения характеров вывод — новое глубокое развитие жизнеутверждающих мотивов «Чонгора и Тюнде».

Верешмарти искренне приветствовал первое большое завоевание венгерской революции 1848 г. — упразднение цензуры (стихотворение «Свободная печать»). В дни наступления контрреволюционных войск Елашича обратился он к соотечественникам с «Боевой песней», призывающей к отпору. Поэт был депутатом Национального собрания, а в критический 1849 г. стал членом верховного суда венгерской республики. После поражения революции ему пришлось скрываться. Во время скитаний создано его страстное «Проклятье» (1849), клеймившее главнокомандующего Гёргея, который сложил оружие без боя. Поражение революции стало страшной душевной драмой для Верешмарти. Поэтическое ее выражение — его последнее стихотворение «Старый цыган» (1854). В нем бушует неистовое горе патриота, видящего крушение мечты всей жизни, унижение нации, помрачающие ум муки гражданина, пережившего кровавую расправу с лучшими ее сыновьями. Но даже в этих смятенных, исступленных строках проглядывает вера в будущее. Все рушится, но все изменяется, и в этом черпает горькую, хмельную радость поэт.

Венгерские поэты, прозаики, драматурги первой половины прошлого века, с разными отклонениями, по — своему как бы варьировали, повторяли эволюцию Верешмарти. Направление и суть этой общей линии художественного развития, проступающей в творчестве почти каждого, — многомерное, разнообразное сближение с жизненной правдой. Видный прозаик той поры Миклош Йожика (1794–1865) часто еще тяжеловесен, наивно — архаичен. Тем не менее его многочисленные исторические романы, особенно первый, «Абафи» (1836), — о нравственном исправлении дворянского сына, участника бурных событий в Трансильвании XVI в., критика находила возможным сравнивать с Вальтером Скоттом.

Быструю, хотя недолгую популярность завоевал еще раньше «Дом «Бельтеки» (1832) Андраша Фая (1786–1864) — первый опыт венгерского социально — бытового романа. Отсталому барскому жизненному укладу противопоставлялись в нем идеальные стремления образованной молодежи. Хотя писатель, изображая конфликт поколений, слишком отдавался назидательным рассуждениям и плетению замысловатой интриги, старозаветные нравы, а также некоторые отрицательные персонажи очерчены с живой и острой наблюдательностью. Дар этот выявился еще в его баснях (1820–1825). Чуждая выспренности, остроумно — лаконичная разговорная манера, метко — иронически обрисованные персонажи — прозрачные псевдонимы жизненных прототипов, язвительно — трезвая мораль — всему этому были они обязаны своим успехом.

В драме стремление К. Кишфалуди возбудить патриотические чувства, обращаясь к национальным историческим коллизиям, воспринял Эде Сиглигети (1814–1878). В первых его произведениях (конца 30‑х годов) интерес зрителей возбуждался, правда, избитыми тривиально — романтическими приемами (подброшенные дети, похищенные невесты, месть, яд, ослепление и т. д.). Однако в комедии «Роза» (1840) и особенно драме «Гритти» (1845) появились зримо вылепленные фигуры. «Дезертир» же (1843) и «Табунщик» (1847) Сиглигети принесли на сцену социально новую проблематику, показав нравственное превосходство крестьян над господами.

Отмеченное выше тяготение к жизненной простоте и правдивости с очевидностью проступает также в отличавшейся бытовым колоритом лирике Яноша Гараи (1812–1853), особенно в его построенной на фольклорных мотивах поэме «Отставной солдат». Тому же тяготению отвечало и направление интересов собирателя народных песен, видного и образованного критика и эстетика Яноша Эрдейи (1814–1868): не соглашаясь с шиллеровской идеальностью, он приближался к требованиям реалистической поэтики. За всем этим стояла общая главная тенденция предреволюционной «эпохи реформ»: постепенная социальная и отвечавшая ей художественная конкретизация национально — освободительных влечений, порывов, идеалов.

Ощущалась и настоятельная потребность осмыслить западноевропейский историко — эстетический опыт. Известную близость к западной литературе обнаруживают романы Йожефа Этвеша (1813–1871), которые давали широкую картину венгерских феодальных и западноевропейских буржуазных порядков. Сравнительно с ними даже написанные перед самым 1848 г. Яношем Аранем (1817–1882) эпические поэмы «Толди» (1846) и «Вечер Толди» (1848) — о попадающем ко двору крестьянском парне, настоящем народном богатыре, чьи естественность и душевное здоровье посрамляют всякое коварство и испорченность, — кажутся возникшими на более ранней, «мирной» стадии социального развития. Вслед за Верешмарти и Петефи они, правда, вводили в «высокую» литературу народ, но во многом еще безыскусными «наивно» — фольклорными средствами.

Уже в первом романе Этвеша, «Картезианец» (1839–1841), венгерская критика усматривала некоторое подобие «Исповеди сына века» Мюссе (лирическое настроение, мировая скорбь героя), а отчасти и «Утраченных иллюзий» Бальзака (сцены из жизни послеиюльской французской монархии). Применительно же к «Сельскому нотариусу» (1845) и «Венгрии в 1514 году» (1846) сближение с западной литературой еще правомерней, хотя на сей раз напрашивается параллель с В. Скоттом, а также творчеством классических английских обличителей темных сторон феодально — буржуазной действительности, защитников простого трудового люда — от Филдинга до Диккенса. Сочувствие в «Сельском нотариусе» к обездоленным (крепостной Виола) и благородно мыслящим людям более высокого звания (Тенгейи), свободная от романтической разочарованности «Картезианца» иронически — точная критика общественных нравов и установлений, образы комитатских чиновников: пьяниц, жуликов и крючкотворов — все это приводит на память суровые и благородно — гуманные страницы английских романистов. Еще вдумчивей и острее социальный критицизм в романе Этвеша о крестьянском восстании Дожи («Венгрия в 1514 году»), продиктованный желанием предостеречь против возможных последствий безудержного угнетения.

Эволюция Этвеша вместе с тем не значила, что венгерское общество и литература отдалялись от национальных проблем ради социальных. Напротив, в литературе росло понимание их взаимосвязи и взаимообусловленности, как и вообще лирико — субъективного и исторически объективного начал. Лучше всего это показывает творчество Шандора Петефи.

Шандор Петефи (1823–1849), в сущности, начал с того, что у Верешмарти стало результатом сравнительно долгого идейно — эстетического пути. Для Петефи, рано узнавшего деревню, солдатчину, нищую скитальческую долю, народная поэзия стала кладезем не книжной, а реальной жизненной мудрости, его первоначальным миросозерцанием и поэтикой. Неудивительно, что и первые его литературные опыты школярских и скитальческих лет — в русле народной песни. Народной не просто в узкожанровом смысле «песни» (в них можно найти и признаки баллады), а в смысле отношения к миру вообще. Для Петефи характерны не столько искусно вводимые антитезы или параллелизм, эпитет или сравнение «в народном духе», сколько общие с народом заботы и обиды, юмор и бесшабашность, естественность и непринужденность чувства.

Многие его стихи вошли поэтому в устную традицию, — народ сделал их своими, не отличая от подлинного фольклора (самым популярным таким стихотворением был «Торг», 1845). И наоборот, у самого Петефи часто незаметен переход от фольклорных тем, интонаций к собственно лирике. «Незаметность» эта обусловлена общим и фольклору, и его поэзии способом художественного восприятия, видения мира. Одушевление окружающего, природы, эта изначальная метафора искусства, становится у него поистине основой поэтики, ведущим формообразующим художественным средством — и зерном, из которого постепенно вырастает целая революционно — материалистическая философия бытия. Как и любимый им Беранже, вводил Петефи песню в «высокую» лирику, ибо это отвечало его собственной эстетической программе: ввести народ в литературу, чтобы приблизить его господство также в политике. Художественный антропоморфизм — и выраставшее из него поэтическое мироощущение, философия бытия — и стали прежде всего тем руслом, по которому народная песня, народно — поэтические приемы вливались у Петефи в серьезную, «высокую» литературу.

В поэтической фигуре одушевления, антропоморфизме, усвоенном Петефи из народной поэзии, таились многообразные и многообещающие эстетические возможности. Раскрытые, осуществленные, они стали гранями художественной новизны, которой его творчество обогатило венгерскую и мировую лирику. Одна из таких граней — распространившееся именно благодаря романтикам символико — метафорическое сближение состояния души и природы. Природа, ее мастерски избираемые и лирически освещаемые состояния становятся образной проекцией душевных движений поэта (стихотворение «На Хевешской равнине», 1846). Безлюдная равнина на закате, по которой едет поэт, тишина, нарушаемая лишь постукиванием колес, — почти тишина Вселенной; бледнеющие, отступающие назад горы и дальние звездочки пастушьих костров, мерцающие словно из неведомого будущего… Все это и луна, «тенью мертвой нареченной» парящая в высоте (образ более «литературный»), навевают смутное чувство непрочности, конечности бытия. Одновременно эта словно первобытная полутьма, вековая оцепенелость просветляется неким возвышенным чувством. Грустное созерцание вечности становится поэтическим ощущением также своего единства с миром, который конечен и бесконечен, с жизнью, которая трудна, но прекрасна, — «стара», как седая чреда веков, и «нова», непрестанно изменяется вместе с самим человеком. Подобное лирически сложное — двуединое — мироощущение заложено в стихотворениях 1847 г. «Тучи, «Закат», «Дорогою…».

Одушевление природы у Петефи исполнено внутреннего движения. Этим нов, свеж тот образный эквивалент состояния души и природы, который находит и совершенствует поэт. Словно стихийное фольклорное жизнелюбие переходит, переливается в почти программный романтический гуманизм. Поэт как бы эстетически поддерживает лучшие, запечатленные в душе, в характере человеческие качества. Человек, его порывы не просто облагораживаются, осветляются в волшебном зеркале природы («Тучи», «В начале осени», 1847 и др.), а становятся несравненно прекрасней, величественней (стихотворения того же года «Мое сердце», «Видал ли кто…»). Ибо они осветляются в глазах поэта, жаждущего, чтобы мир и человек стали чище, лучше, совершеннее.

По мере размежевания с патриархальными идеалами и косными вкусами, эта гуманистическая мечта, а с ней образная система естественно и закономерно становились социально — мятежными. В 1846–1848 гг. с природой у него метафорически связуется не только настроение, — все чаще протягивается нить более широкой, гражданственной ассоциации. Осветляемые природой человеческие отношения и очеловечиваемая природа, ее изменения, покой и буря начинают словно бы участвовать в нужной для свободы, для личного и народного счастья общественной борьбе. И, возвещая эту социальную потребность и требовательную волю осознающего ее поэта, нарождается некая «технико — антропологическая» метонимика борьбы. Сердце поэта — залежь той «руды», из которой куются «мечи свободы» («Мое сердце», 1847). Цепи рабства — вот металл для рельс, истинный материал общественного прогресса («На железной дороге», 1847). Возникал условный, как бы «социальный», даже социально — бунтарский пейзаж. Мерзлая степь в снегу — будто зябнущая в латаном рубище и опорках; вообще в ней чудится нечто бедственное, уныло — немощное («Зимние вечера», «Степь зимой», 1848). Рассветное же небо гневно багровеет при виде вероломного обмана Вены («1848»). А юная весна, пред лицом которой «пустыми слезами» исходит «трусливый тиран — зима», или треплющее и топящее неприятельские армады море — это уже сама призываемая, благостная и карающая революция («Смерть зимы», «Весне», «Восстало море», 1848).

Оживали и трагические ассоциации с полной казней и расправ историей венгерского освободительного движения. И все же философско — поэтическое мировосприятие Петефи, которое «диким первоцветом» распускалось на фольклорной почве, не только в истоках, но и в конечном смысле своем — непобедимо — светлое. По всему лирическому складу Шандор Петефи гармоничен. Как щемяще — нежно звучит рефрен — строка из песенки его детства — в стихотворении «В родных местах» (1848). Глубокие, возвышенные чувства будит этот немудреный припев, потому что в нем — не просто воспоминание, а и напоминание о гармонии, которую поэт бережно несет и через взрослую, сложную жизнь как обязывающий чистый идеал. Но и другой рефрен приходит на ум — из стихотворения «Осенний ветер шелестит…» (1847), тоже мирный, почти идиллический («склонив на грудь усталую головку, спокойно, тихо спит моя жена…»). Однако все содержание здесь иное. Обняв одной рукой дремлющую юную жену, поэт в другой держит «молитвенник и катехизис свой», — читает зажигательную историю революций. Драматическая сила стихотворения зиждится именно на контрасте лирически мирного рефрена и воинствующего содержания. Ибо автор полон страстного желания отстоять, охранить мир и гармонию от наступающих на нее социальных зол.

В единстве возвышенного гуманизма, патриотической скорби и исполненной социальных надежд гневной угрозы — оригинальность его лирического мира. Политика, революция, как и стихийное народное жизнеутверждение, у него в крови; первое — лишь выношенное, напряженное, поглощающее все умственные и душевные силы, а потому впечатляюще — действенное продолжение другого. Поэтому так захватывает читателя собственно политическая лирика Петефи: она вырастает из всего остального. Как из одушевления природы естественно нарождалась мятежная цветовая символика (красное солнце, заря, знамя), так из исторических ассоциаций с народно — освободительными войнами — вызывающе — злободневная метафора (стихи — «голодраные витязи»). Сама растущая социальная заостренность его поэзии, страстная обеспокоенность судьбой народа подводили к политической лирике.

Своеобразный «мост» от поэтического созерцания к убежденному действию — философская лирика Петефи. Она, с одной стороны, не утрачивает свойственной поэту непринужденной, почти фольклорной и разговорной простоты выражения. С другой же стороны, философические его стихи интеллектуально глубоки. Лирическая интонация словно впитывает огромный духовный опыт, почерпнутый поэтом из литературы, истории, жизни, от Шекспира до Французской революции, от венгерских крестьянских войн до уроков европейского 1848 г. Возьмем хотя бы стихотворения «Человек», «Суд» или «Света!» (1847), где звучат поистине «гамлетовские» вопросы, осознаются заблуждения и противоречия. Какие напряженные раздумья над трудностями освободительной борьбы, над будущим народа и человечества («Быть иль не быть поэтом», 1845; «Сумасшедший», 1846; «Одно меня тревожит…», 1846; «Стыд поражений, бегств позор…», 1848). Создается тот характерный сплав мыслей и настроений — вдохновенных надежд, стыда, тревог, сожалений и гневного непокорства, который делает Петефи в венгерской поэзии едва ли не зачинателем современного лирико — полифонического жанра, драматического монолога, вдохновляемого единой выстраданной темой.

При этом Петефи и в самой драматически напряженной лирике не утрачивает внутренней цельности. Это редкий дар, особенно в кризисную пору, и тут венгерский поэт совсем не похож на Гейне, который мучился трагическим разрывом, расщеплением «эллинства» и «назарейства». У Петефи даже в надрыве «Сумасшедшего», в бурном отчаянии «Ужаснейших времен» (1849), «Жизни или смерти» (1849), когда все уже предвещает поражение и в кольце задушивших европейскую революцию врагов высится один «мадьяр со спутанными волосами над окровавленным челом» (пер. Л. Мартынова), остается нечто цельное. Везде словно вопиет сама оскорбленная в его душе и попираемая в мире гармония; везде ополчившимся на нее силам бросается безоглядно — самозабвенный вызов. Трагизм и свободолюбиво — мятежный порыв в будущее у него, будь то отдельное стихотворение (например, «Суд») или все творчество, — неделимое целое, которое невозможно разъять, не обеднив лирического мировосприятия, могучего именно этим единством. Ибо трагичность Петефи как бы включает, несет в себе нарождавшийся отнюдь не из утопических надежд исторический оптимизм. Он и служит неким «катарсисом» переживаемой им трагедии, позволяющим ему и читателю, хотя бы идеально, преодолеть дисгармонию, не утратить социально — гуманистической мечты.

Петефи хотел быть земным поэтом, создав рай наяву, а не в «тридесятом царстве» «несбыточных мечтаний» (стихотворения 1847 г. «Небо и земля», «Мудрствование и мудрость»). И землей его, опорой самого оптимизма была живая жизнь во всей целостности, в своих простейших и высших созидательных проявлениях. Не одна лишь всеочищающая гармония природы, не только выношенное веками народное убеждение в превосходстве жизни над смертью, любви над ненавистью, в нераздельности счастья личного и общего (об этом его стихи: «Мироненавистничество», 1846; «Звездное небо», 1847). Постепенно опорой становилась также освободительная борьба, эта практическая школа исторического творчества, создания земного рая: очеловечения самого человека. Этому историческому требованию и служила его поэтическая лирика, нерасторжимая, как легко убедиться, с философской. Тот же накал страсти, та же пытливость мысли, разве что более призывной и заостренной, прямо обращенной к слушателям разных званий и состояний, врагам и единомышленникам.

Неудивительно, что и по форме политические его стихи — почти всегда прямое обращение. Это либо обличительная речь, полная сарказма и насмешки («Дворянин», 1844), гневный и гордый вызов («Дикий цветок», 1944; «Магнатам», «Довольно!», 1848), окрашенный иногда словно мужеством отчаяния («Песня о черно — красном знамени», 1848, «Тиха Европа», 1849), либо же — вдохновенное ободрение, укоризна или призыв к близким и безвестным соратникам, друзьям («Венгерская нация», 1846; «Мужчина, будь мужчиной», 1847; «На виселицу королей!», 1848 и др.). В этих стихах и с этими стихами Петефи в прямом смысле выходил к живой народной аудитории — в зал, на улицу, на площадь, на трибуну; к реальному общественно — политическому действию, в котором, как он верил и доказал, поэзия тоже могла быть острым оружием. Его «Национальнаяа песня» (1848), первое произведение бесцензурной печати, которое во всеуслышание читалось всюду, по праву стала настоящей поэтической прокламацией революции. Стихотворение «Уважайте рядового» (1849), размноженное в виде листовок, распространялось как некое неофициальное приложение к боевому уставу революционной венгерской армии.

Пред лицом габсбургского произвола, а затем также либерально — дворянского соглашательства, в борьбе за действительное раскрепощение народа, в освободительной войне 1848–1849 гг. — во всех исторических перипетиях, в которых Петефи участвовал как вождь «мартовской молодежи», кандидат в Национальное собрание и офицер республиканской армии, выковался поэт — трибун, поэт — политический борец и революционный агитатор. Ковалась и соответствующая действенная, ораторски и разговорно — интонационная лирическая форма. Полнейшая самоотдача делу свободы: такую редко знала история литературы. Мало у кого удастся найти подобную сосредоточенность на судьбе народа, первоначально представляемого себе более туманно как «нация» вообще, а потом все определенно — демократичней: крестьянства, городских низов, революционеров. Их судьбой и борьбой он постоянно (и с разгаром революции все интенсивней) жил как человек и поэт.

За несколько лет Петефи довелось познать радость социально — гуманистических надежд и всю трудность реального их осуществления. Сколько щедрого света, торжествующей полноты жизни в его поэме «Витязь Янош» (1844), в этом еще раннем, сказочно — фантастическом предварении пути к счастью! Смелый и удачливый ее герой, простой крестьянский парень, поистине «одним махом», с непринужденной, дерзко — увлекательной легкостью сметал все препятствия, побеждая козни и соблазны, достигая страны фей и соединяясь с любимой. И какая суровая, почти трагическая атмосфера охватывает нас в отделенной от «Витязя Яноша» лишь четырьмя годами, но насыщенной опытом политической борьбы 1848 г. поэме «Апостол» (1848, полностью опубликована в 90‑х годах). Взлетев со своим Янчи Кукурузой в страну фей, Петефи с мечтателем — бедняком Сильвестром проходит теперь все круги адских жизненных мучений, лежащие на пути к социальной справедливости, хотя — и в этом неизменный исторический оптимизм поэта, который становится здесь поистине героическим, — бесценной наградой за них служит гражданское возмужание.

«Апостол» — настоящая героическая поэма возмужания: история честного, самоотверженного юноши, который проходит через тягчайшие испытания, горестные разочарования в розовых просветительских иллюзиях, но укрепляется в социально — благородных идеалах. Герой этой романтической поэмы, несмотря на отчаянные, поистине крестные муки, становится лишь тверже, мудрее, отдавая себе неумолимо — трезвый отчет во многих реально важных для дела свободы исторических противоречиях. В самом деле: общество расколото на два стана, и лучшие, вдохновенные мыслители и народные печальники — в меньшинстве и пренебрежении. Страшная власть денег и привилегий царит вокруг, порождая гнет, пресмыкательство, верткую житейскую дипломатию, развращая даже народ, который подкупают, ослепляют и натравливают на его заступников. Долог и тернист еще, оказывается, путь народного прозрения, политического пробуждения, которое он, Сильвестр, — увы, по — видимому, тщетно — пытается ускорить выстрелом в тирана.

При всей мятежности, подчас патетичности, романтическому творчеству Петефи чужды какая — либо надуманность, выспренность или отвлеченность. Главным его эстетическим принципом оставалась здоровая естественность, и это обеспечило ему долгую жизнь в венгерской литературе. Быстро устарели разве лишь отдельные полуподражательные стихотворения из цикла «Кипарисовые ветки с могилы Этельки» (1845), где юный поэт облачался в не очень идущие ему одежды немецких романтиков, вещая о призраках и сам бродя, как тень, среди могил. Однако он тотчас же их сбрасывал, вызывающе меняя в своей эстетике «луну» на «солнце» («Я и солнце», 1845), под жаркими лучами которого расцвел в его лирике союз «любви и свободы». «Любовь» и «свобода» — это словно понятийные знаки столь свойственной ему слитности повседневного и героического, простоты и высоты. Так и в «Апостоле»: Сильвестр, конечно, — романтический бунтарь — одиночка, но изображение жизни его духа, и, так сказать, «тела» — вообще будней городских низов — равно приводит на память диккенсовские краски. Ведь высокое горение героя (и автора), которым освещены бытовые картины, оценки, тоже глубоко укоренено в жизни. Именно поэтому творчество Петефи могло подготавливать новое, тоже нераздельное с обыденным, частным и наследующее социально — гуманистический пыл романтизма реалистическое обобщение.

Неразрывны у Петефи также критическое и утверждающее начала. Зарисовка венгерской глуши, заштатного убожества, например, в «Кутякапаро» (1847), острокритична. Однако и это описание, конечно, согрето, освещено огромной любовью к запустелому родному краю, отупленному, заброшенному народу — любовью, которая сквозит хотя бы в лирическом юморе. А в других стихотворениях о простых людях пушты и хуторов, в несравненных произведениях его пейзажной лирики, в которые вкраплены зоркие наблюдения над времяпрепровождением крестьян и батраков, — сколько там этой любви, родственного, сыновнего чувства! Оно питает и социально — критические зарисовки (в том числе жестоко — сатирическую насмешку — в «Пале Пато», 1847; «Окатоотайе», 1847), заостряя аналитическое зрение и пылкие освободительно — политические призывы.

В одном случае перед нами — бытоописание, в другом — идеальный порыв. Но и то и другое одушевлено деятельно — революционной страстью к улучшению, обновлению мира. И в том и в другом (а также в многочисленных стихотворениях о себе самом, о своей любви, о своих раздумьях и переживаниях) проступает индивидуально — неповторимый и вместе лирически обобщенный душевный облик и жизненный путь поэта — революционера, неотделимый от каждодневного и исторического бытия его народа, который с Петефи и благодаря Петефи впервые столь полно вошел в венгерскую литературу.

В демократизме поэта вызревали уже предсоциалистические элементы. Его революционное, интернационалистское мировоззрение стало вершиной общественного сознания, достигнутой венгерским народом в пору политического подъема 1848 г. Вот почему Шандор Петефи, который буквально за несколько лет закрепил и превзошел прежние достижения своей литературы, сумел и эстетически словно предвосхитить ее дальнейшие пути.

Глава 10. Литература Дунайских княжеств

Ю. А. Кожевников

Литература в Дунайских княжествах — Молдавском и Валашском, — находившихся в вассальной зависимости от Оттоманской империи и Трансильвании, входившей в состав Австрийской империи, в конце XVIII в. и в течение первых двух десятилетий XIX в. оставалась занятием отдельных поэтов, чьи произведения ходили в списках, читались в кругу друзей и знакомых, переписывались в альбомы. Многое сохранилось лишь в рукописях или было опубликовано после смерти авторов.

Культурно — просветительское течение, которое получило название Латинской (или Ардяльской) школы, занимаясь прежде всего вопросами истории и лингвистики, дало и несколько художественных произведений. Наиболее значительное среди них — «ирои — комико — сатирическая поэма» Иона Будай — Деляну (1760–1820) «Цыганиада, или Цыганский табор» (1812). Следуя литературным примерам (от «Батрахомиомахии» до Мильтона), Будай — Деляну использует вымышленный исторический сюжет и параллельно ему развивающуюся любовную историю. Поэма насыщена антифеодальными идеями (протест против засилья эксплуататорской иерархии, церковного догматизма, утверждение права человека и народа на свое самоопределение). Параллельно в многочисленных прозаических комментариях излагаются взгляды Ардяльской школы на историю и происхождение румынского языка. В целом поэма представляет собой критический анализ общественного состояния Австрийской империи.

Наиболее значительными поэтами начала века в Дунайских княжествах были Янку Вэкэреску (1792–1863) и Костаке Конаки (1777–1849). Их анакреонтические стихи как первая попытка самоутверждения личности были провозвестником романтического направления, которое становится доминирующим в литературе после 1821 г.

Восстание гетеристов под руководством Александра Ипсиланти и крестьянское восстание в 1821 г., поднятое Тудором Владимиреску, отражают две стороны той борьбы, которую вели народы на Балканах: национальной, антиосманской и социальной, антифеодальной. На протяжении 20–40‑х годов Дунайские княжества переживают период национального возрождения, когда формируется буржуазное национальное сознание и сплачиваются прогрессивные силы боярства для борьбы против двойного гнета феодализма, внутреннего и внешнего (Османская империя). Этот период выдвинул комплекс разнообразных общественных проблем, как просветительского плана (расширение и демократизация народного просвещения, выпуск первых газет и журналов, организация типографского дела и театров), так и социально — политического (национальное освобождение, общественное переустройство, крестьянский вопрос). Конкретные общественные задачи побуждают литературу использовать как идеи Просвещения, так и литературные формы классицизма, которые подхватывает и преображает романтический порыв, устремленный в будущее, одухотворяющий литературу предчувствием национальной свободы. Романтизм возникает и развивается до середины XIX в. как реакция на мертвящую феодальную косность.

Развитию литературы способствовало появление первых газет, которые стали выпускать в 1829 г. в Валахии Элиаде — Рэдулеску («Курьерул ромынеск»), в Молдавии Георге Асаки («Албина ромыняскэ»). Газеты вскоре стали сопровождаться специальными литературными приложениями.

Ион Элиаде — Рэдулеску (1802–1872) и Георге Асаки (1788–1869) — две выдающиеся фигуры в культурной жизни княжеств предреволюционного периода. Оба они отдали много сил развитию образования и языка как педагоги и составители учебников, способствовали основанию национального театра, занимались переводами и сами были литераторами. Их культурная и литературная деятельность содействовала становлению национального самосознания, что, в свою очередь, способствовало формированию революционных идей, хотя в политических воззрениях сами они не всегда были на высоте передовой мысли. Элиаде — Рэдулеску входил во Временное правительство в 1848 г., однако стоял за примирение с крупным боярством, Асаки же вовсе не участвовал в революции 1848 г.

Русско — турецкие войны, расшатывавшие господство Оттоманской империи на Балканах (особенно важным в этом смысле был Адрианопольский мир 1829 г.), организация тайных обществ и заговоров, направленных против господства произвола, активная культурно — просветительская деятельность — все это способствовало подъему патриотических чувств и укреплению веры в возможное и скорое национальное освобождение. Лучшие представители общества остро ощущали переходный характер своей эпохи и сознавали личную ответственность за то состояние, в каком находились народ и общество. Современность воспринималась как исторический этап, на котором борьба должна быть завершена окончательной победой, после чего воцарится всеобщее национальное и социальное благоденствие. Подобное отношение к истории порождает в поэзии две линии. Историческое прошлое в первую очередь воскрешается в так называемой «поэзии руин». Родоначальником ее считается Василе Кырлова (1809–1831), автор стихотворения «Руины Тырговиште» (1830). Почти все поэты 30–40‑х годов разрабатывают эту тему: Александру Хрисоверги — «Руинам крепости Нямц» (1834), Ион Элиаде — Рэдулеску — «Ночь среди руин Тырговиште» (1836), Григоре Александреску — «Былое. У монастыря Дялулуй» (1834), «Восход луны в Тисмане» (1842), «Могилы в Дрэгэшань» (1842), «Тень Мирчи у Козии» (1844), Иоан Катина — «Среди руин крепости Цепеша» (1847), Михаил Кучуран — «Весенний день и ночь на руинах крепости Нямц» (1840).

Характерный для «поэзии руин» элегический тон и часто возникающий ночной романтический пейзаж служат, как правило, фоном, оттеняющим мажорные призывы к современникам — соотечественникам подниматься на борьбу, не уронить чести предков, быть достойными их славы. Патриотические призывы сменяются жизнеутверждающим пафосом, когда поэзия касается современности. Ни одно событие, двигающее общественную жизнь вперед, не проходит мимо поэтов. Современность для них — это живая поступь истории, и поэзия фиксирует каждый ее шаг. Так, Янку Вэкэреску пишет стихотворение «Сатурн. (На открытие впервые театра в Бухаресте в 1819 году)». Целым рядом стихотворений отмечен 1821 год: «Благовещенье», «Румынская песнь», «Голос народа под деспотизмом» — Янку Вэкэреску; «Молдова в 1821 году» — Василе Фабиан Боб, «К молдаванам (на восстановление местного государства, 1822)» Георге Асаки. Он же откликается стихотворением «На введение национального языка в народное образование в Молдове в 1828 г.». «Оду на русскую кампанию 1829 г.» создает Ион Элиаде — Рэдулеску. «Румынский марш (написан по поводу восстановления национальной милиции в 1829 году)» — Янку Вэкэреску. «Новый год молдо — румын 1830‑й, в котором выработан Органический регламент, первый свод административных и законодательных уложений Молдавии» славит Георге Асаки. «Освобождение цыган» (1840) приветствует Василе Александри и пр. Все эти стихи как бы сливаются в единую, торжественную оду современности.

В период становления литературы в идейной и художественной жизни Дунайских княжеств важную роль играют переводы. На протяжении 20–30‑х годов значение переводной литературы особенно велико. Она не просто знакомит с культурой других народов, но и формирует мировоззрение человека, объявившего войну феодализму. Освободиться от религиозного образа мышления, от церковной морали помогал Вольтер (были переведены «Альзира, или Американцы», «Фанатизм, или Магомет — пророк», «Меропа»). В связи с этим утверждался мир чувств, личных переживаний (переводы «Манон Леско» Прево, «Страданий молодого Вертера» Гёте, стихов Ламартина). Человек становится личностью, обретает свой взгляд на мир, но в то же время ему как гражданину должно быть свойственно чувство долга — поэтому переводам из Байрона сопутствуют драмы Расина («Британик», «Сид»). Стремление к свободе, борьба с деспотизмом и тиранией заставляют обращаться к Байрону и Гюго («Мария Тюдор», «Анджело, тиран падуанский»). Личная свобода не должна оборачиваться неволей для других, как бы подтверждает перевод «Цыган» Пушкина. Перевод «Сатир» Антиоха Кантемира обостряет критическое отношение к феодальному обществу. Вместе с тем переводы были художественной школой, которая помогала овладению литературной формой, испытывала выразительные возможности родного языка.

Способствуя становлению национальной литературы, переводы к началу 40‑х годов начинают как бы затенять ее. Поэтому М. Когэлничану (1817–1891), историк, публицист, виднейший общественно — политический деятель, организуя в 1840 г. журнал «Литературная Дакия», в программной статье прямо заявляет, что переводы не делают литературу, и призывает всемерно развивать собственное творчество, которое основывалось бы на историческом материале, современной жизни и народных обычаях. Когэлничану, намечая путь развития национальной литературы, опирался на уже зарождавшиеся тенденции. В том же 1840 г. были опубликованы баллада Г. Асаки «Докия и Траян» и новелла К. Негруци «Александру Лэпушняну». Баллада Асаки, в основу которой положена легенда, принадлежит к тому типу романтических произведений, в которых автора мало интересует историческая достоверность и осмысление истории, а на первый план выступает романтический сюжет старинного предания. В дальнейшем подобная историческая баллада продолжает культивироваться в творчестве Д. Болинтиняну и В. Александри. Новелла Костаке Негруци (1808–1868) — самое замечательное произведение на историческую тему. Опираясь на молдавскую летопись Григоре Уреке, автор создал впечатляющее тираноборческое произведение.

Стремление найти национальную основу для литературы заставляло обращаться как к истории, так и к фольклору.

Многое для распространения фольклора сделал Антон Панн (1794–1854), напечатавший в своей типографии несколько сборников песен. Главным трудом А. Панна является «Собрание пословиц, или Сказ слова» (1847). Сгруппировав пословицы тематически и снабдив каждый раздел собственными назидательными стихами, А. Панн создал подобие морального кодекса или «путеводителя по жизни».

В полной мере богатство и ценность народного творчества, особенно поэтического, лирических песен — дойн, гайдуцких песен и баллад, легенд и преданий, обнаружились, когда В. Александри в 1852–1853 гг. опубликовал песни, записанные им, присовокупив к ним и те, что были собраны Алексу Руссо и другими деятелями культуры. Это было действительно открытием фольклора, что вовсе не означало, будто до выхода «Народных песен» В. Александри поэзия была от него изолирована: использовали народные предания и Г. Асаки, и И. Элиаде — Рэдулеску («Змей — огнистый», 1842). Творчество самого Василе Александри (1821–1890) с самого начала находится под воздействием народной поэзии (стихотворения «Дойна», «Андрий — Попа», «Баба — яга», «Ворожеи», «Фэт — Логофэт», «Чинел — чинел» и др.).

Фольклор, проникая в поэзию, помогает формированию литературного языка. Это была проблема первостепенной важности именно в первой половине XIX в., когда ложно толкуемые идеи Ардяльской школы и становящийся модным французский язык порождали «теоретические» обоснования и искусственную «латинизацию» литературного языка.

Фольклор способствовал и формированию антифеодального мироощущения. Особенное значение имели в этом смысле гайдуцкие героические и исторические песни, воспевавшие доблесть, удаль, самопожертвование гайдуков — народных мстителей. Отраженная и воспетая в народных песнях борьба против притеснителей и угнетателей, став уже достоянием литературы (В. Александри «Дойна», «Гайдуцкая песня», К. Негри «Гайдуцкая песня»), конкретизировала многочисленные поэтические призывы «подниматься на борьбу», показывая, во имя кого и против кого должна вестись эта борьба. Фольклорная основа придавала литературе то социальное звучание, которое подчас затенялось общим патриотическим подъемом, порожденным идеей национального освобождения, и которого литературе не хватало в период подготовки к революции 1848 г. Социальные мотивы, обличение бесправия трудящегося человека встречаются только у Чезара Болиака (1813–1881) («Шествие нищего», «Дочь цыгана и дочь боярина», «Трудящийся», «Насилие», «Каторга»), хотя и его стихи далеки от исторической и социальной конкретности.

Весьма туманное представление об общественных идеалах, с одной стороны, с другой же — невозможность вести открытую борьбу против существующей системы феодального гнета и подавления делают распространенным литературным жанром басню. Басни пишут за редким исключением все поэты, но наиболее часто прибегают к этому жанру Григоре Александреску, Александру Донич. Непосредственно к басне примыкают гораздо менее распространенные жанры сатиры и посланий. Они хотя и не выходили за рамки критики быта и нравов, однако эта условная узость не мешала им расшатывать устои феодального общества.

Большую роль в общественной жизни 20–40‑х годов играл театр. Создание «Филармонического общества» в Бухаресте (1833) и «Филармонико — драматургической консерватории» в Яссах (1836) потребовало национального репертуара. Сатирическая комедия более всего соответствовала мироощущению эпохи: общественное зло казалось вполне одолимым, и в борьбе с ним важнейшим оружием были смех, сатира, ирония.

Одной из первых национальных пьес была комедия Костаке Фака «Комедия времени. (Офранцуженные)» (1833). Но основы национальной драматургии заложил Василе Александри, его пьесы «Фармазон из Хырлэу» (1840), «Модистка и чиновник» (1841), «Иоргу из Садагуры» (1844), «Яссы во время карнавала, или Заговор во сне» (1845). Если в трех первых комедиях Александри не выходит за рамки осмеяния нравов и типов городской среды, то в комедии «Яссы во время карнавала» подобному осмеянию сопутствует изображение страха власть имущих перед возможным заговором, т. е. революционным переворотом.

В канун революции 1848 г. наиболее широкую и активную литературную деятельность развертывает в Молдавии В. Александри. Поэт, драматург, собиратель народных песен, он выступает и как прозаик, являясь автором «Истории одного золотого» (1844). Несмотря на то, что «История» написана прозой, она как бы концентрирует в себе все поэтические жанры: здесь и басенная аллегория, и медитация, и сатира; в ней есть и ирония над ложным романтическим пафосом, и подлинный романтический пафос, когда речь идет о положении цыган в Дунайских княжествах. Используя многообразные романтические приемы, В. Александри дает беглую характеристику различных слоев общества, равно подвластных силе денег, и вместе с тем высказывает основные прогрессивные идеи своего времени — от требования чистоты языка до требования свободы от феодального произвола.

Весьма емкая как по идейному содержанию, так и по использованию разнообразных приемов романтической литературы новелла Александри «История одного золотого» является одним из ярких достижений прозы этого периода, в основном представленной «малым жанром»: отдельными картинами, зарисовками, сценками, осколками жизни (или сюитой зарисовок, какой является «История одного золотого»). Эта проза близка к «физиологическому очерку», достаточно распространенному в западноевропейских и русской литературах. Такая проза, тяготея к конкретности и достоверности изображаемого, имеет некоторое сходство с поэтической сатирой, что говорит о ее внутренней связи с литературой данного периода. Вместе с тем благодаря своей художественной достоверности эти «очерки» являются провозвестниками реалистической литературы.

Революция 1848 г. в Дунайских княжествах потерпела поражение. В истории Дунайских княжеств начался новый период. Однако литература в лице наиболее последовательных поборников революции еще продолжает жить ее пафосом. В этом отношении примечательны две фигуры: Николаэ Бэлческу и Алеку Руссо.

Н. Бэлческу (1819–1852) — последовательный революционный демократ, автор таких работ, как «Военная сила и военное искусство от основания княжества Валахии до настоящего времени» (1844), «О социальном положении трудящихся землепашцев в румынских княжествах в разные времена» (1846), «О наделении крестьян землей» (1848), «Ход революции в истории румын» (1850). В его трудах исторический процесс осмыслен с позиций революционного демократизма, что имело важное значение как для развития общественной мысли, так и для литературы, проявлявшей пристальное внимание к национальной истории.

Если Бэлческу привнес в родную литературу научную публицистику, то Алеку Руссо (1819–1859) в своей «Песне Румынии» (1850) — публицистику эмоциональную. Отталкиваясь от библейской «Песни песней», А. Руссо создал гимн родине и ее народу. «Песнь Румынии» звучит вместе с тем как пламенный призыв к борьбе против национальной и социальной неволи.

Первая половина XIX в. в истории литературы Дунайских княжеств характеризуется бурным ее становлением, выразившимся в формировании всех ее родов и основных жанров. Романтический подъем в период национального возрождения, отмеченного антифеодальной борьбой и подготовкой к буржуазно — демократической революции 1848 г., совершил главное — твердо поставил литературу на демократические позиции и дал ей национальную основу: история, фольклор, народная жизнь.

Глава 11. Греческая литература

С. Б. Ильинская

Трехвековое господство Османской империи прервало культурное развитие Греции, и лишь со второй половины XVIII в. создаются предпосылки для национального возрождения: прокатывается волна восстаний против поработителей, некоторый социально — экономический подъем обеспечивает условия намечающегося буржуазного развития, а в греческих центрах диаспоры — Вене, Венеции, Париже, Бухаресте — развертывается просветительское движение, призванное пробудить сознание угнетенных греков. В 1814 г. в Одессе возникло тайное общество «Филики Этерия», которое приступило к подготовке национально — освободительного восстания. Оно вспыхнуло в 1821 г. и переросло в национально — освободительную революцию, завершившуюся в 1830 г. признанием Греции как независимого государства.

Уже на рубеже XVIII–XIX вв. в атмосфере назревающих революционных событий идут жаркие споры о судьбах греческой культуры, о литературном языке. Широкое распространение получают идеи Ригаса Велестинлиса (1757–1798), революционера — просветителя, автора «Пламенного гимна» и конституции свободной Греции, составленной по образцу французской конституции 1793 г. Обращаясь к широким народным массам, Ригас писал на живом, разговорном народном языке — димотики.

Убежденными сторонниками димотики выступают в начале XIX в. поэты Атанасиос Христопулос (1772–1847) и Иоаннис Виларас (1771–1823). Свою лепту в разработку нового литературного греческого языка они внесли как теоретическими сочинениями, так и поэтическим творчеством. Классицистическая отточенность поэтического слова в анакреонтической лирике Христопулоса («Лирика», 1811), сближение с фольклорной традицией у Вилараса («Стихи и проза», посмертно, 1827) раскрывали возможности димотики как литературного языка новой Греции.

Активными противниками димотики были фанариоты — представители греческой чиновничьей аристократии. Фанари — богатый греческий квартал Константинополя — в период османского ига являлся своеобразным средоточием учено — книжной греческой традиции. Здесь культивировался древний язык. Возрождение его представлялось фанариотам главной предпосылкой духовного возрождения Греции (Н. Дукас, А. Париос, П. Кодрикас). Многие фанариоты отдали дань увлечению французским Просвещением, однако вскоре после Великой французской революции, напуганные растущей популярностью революционных идей, они занимают все более консервативные, элитарные позиции, в том числе и в вопросе о языке.

Умеренный, «средний» путь избирает самый крупный деятель греческого просветительства Адамантиос Кораис (1748–1833). Он стремился приобщить своих соотечественников к достижениям западной культуры, а также популяризировать античное наследие. В 1805 г. он предпринимает в Париже издание «Греческой библиотеки» — серии комментированных публикаций древнегреческих авторов, которая принесла ему европейское признание. Кораис ориентируется на димотики, однако настаивает на необходимости очистить лексику от наслоения «варваризмов» и нормировать грамматическую систему.

В программе Кораиса, демократической в основном своем направлении, содержались, однако, некоторые искусственные архаизирующие меры. Претворение их в жизнь приведет к формированию «чистого» языка (кафаревусы), все более удаляющегося от народного языка. Именно по этому пути — возрастающей архаизации языка — пойдет романтическая Афинская школа, основанная в 30‑е годы в столице нового греческого государства съехавшимися сюда из разных городов Европы литераторами — фанариотами.

Между тем уже в 20‑е годы Дионисиос Соломос (1798–1857) будет плодотворно разрешать проблему языка, успешно синтезируя в своем творчестве национальные традиции с новейшим опытом мировой литературы. Д. Соломос стал родоначальником греческой литературы Нового времени. Правда, на протяжении ряда десятилетий его поэзия была достоянием лишь узкого круга последователей на Ионических островах (Ионической школы), а действенным фактором общегреческого литературного процесса она станет намного позднее, уже во второй половине XIX в., когда Ионическая и Афинская школы сольются воедино. (В состав греческого государства Ионические острова вошли лишь в 1864 г.)

Дионисиос Соломос родился на одном из Ионических островов, на Закинфе, в том же 1798 г., когда был турками казнен Ригас Велестинлис. В аристократических кругах Закинфа было принято получать образование в Италии, и десятилетнего Дионисиоса отправили учиться в Италию. Пребывание Соломоса в Италии совпало с периодом утверждения в итальянской литературе романтических тенденций, и опыт современной ему итальянской поэзии — ее дух патриотизма и свободолюбия, приверженность народному языку и растущая ориентация на читателя из народа, — несомненно, повлиял на формирование поэтического дарования Соломоса. Свои первые стихи он пишет на итальянском языке, однако, вернувшись в 1818 г. на родину, упорно изучает родной язык, народные греческие песни и свои греческие стихи создает на димотики.

В мае 1823 г. под впечатлением победного шествия революции он пишет лиро — эпическую поэму «Гимн Свободе». С романтической эмоциональной напряженностью, гиперболизацией рисует поэт картины сражений греческих патриотов за свободу родины, однако, обращаясь к возвышенной революционной теме, он иногда использует приемы классицистической поэтики — ораторскую, часто назидательную интонацию, персонификацию, строгую композицию.

Просветительское осмысление Соломосом исторических задач, стоящих перед Грецией и ее культурой, отчетливо проявляется и в его «Диалоге» (1824) — беседе между поэтом, его другом и ученым — педантом. Тема диалога — свобода и язык. Эти понятия у Соломоса неразрывно связаны друг с другом: отстаивая права народного языка, поэт понимал, что только на этом пути в завтрашней свободной Греции возможно полноценное и плодотворное развитие всех форм национального самосознания.

В 1824 г. в Швейцарии выходит в свет сборник од «Лира» еще одного греческого поэта, вдохновленного национально — освободительной революцией, — Андреаса Кальвоса (1792–1869). Как и Соломос, он родился на Закинфе, а отроческие и юношеские годы провел в Италии. Он принадлежал к близкому окружению видного итальянского поэта — революционера Уго Фосколо, был с ним в эмиграции в Швейцарии, а затем в Англии. Вернувшись в 1820 г. в Италию, Кальвос входит в организацию карбонариев и через год вынужден вновь уехать в Швейцарию. Отсюда он следит за событиями греческой революции и откликается на них своей «Лирой», а два года спустя в Париже издает второй сборник од «Лирика». Это тоже своего рода гимн свободе, взволнованные размышления о судьбах революции, о ее нравственных уроках, о будущем свободной Греции, своеобразный сплав романтического, эмоционального и волевого начала с классицистически строгой логикой мысли, эпиграмматичной точностью выражений, с архаикой языка, не утрачивающего, однако, живости страстной человеческой речи.

Нравоучительные задачи, которые ставит перед своей поэзией Кальвос, выражены еще более открыто, чем у Соломоса. Последовательно, от оды к оде, развивает он тираноборческую тему, предостерегая соотечественников от коварного «покровительства» западных держав, разоблачая их подлинные грабительские цели, а также социальную несправедливость деспотических режимов. Столь трезвой социальной мысли мы не встречаем больше в греческой поэзии вплоть до зрелых произведений Костиса Паламаса на рубеже XIX–XX столетий.

Творчество Соломоса и Кальвоса 20‑х годов — непосредственный и яркий художественный отклик на события греческой революции 1821 г., стремительный вдохновенный «старт» поэзии Новой Греции. Оба эти крупные поэтические явления естественно вписываются в общеевропейскую панораму романтизма — тяготением к сплаву лирического и эпического начал, повышенной экспрессией, предполагающей эмоциональное воздействие на читателя, свободолюбием и — особенно у Кальвоса — тираноборческой направленностью. В революционном духе воплощается у Кальвоса и у Соломоса традиционное романтическое двоемирие: идеальное связывается с идеей Свободы и свершениями революции 1821 г., на противоположном полюсе — силы, им противостоящие.

Наряду с тем волевой импульс имеет у греческих поэтов явственную просветительскую направленность, с которой связаны у них и некоторые черты классицистической традиции — аналогичные явления наблюдаются во всем регионе Балкан и Центральной Европы, где романтизм формировался в русле национально — освободительного движения и параллельно выполнял задачи не состоявшегося в полной меме просветительского этапа. Впрочем, в сплаве элементов классицистической и романтической поэтики и у Соломоса, и у Кальвоса доминирует романтизм.

Греческая национально — освободительная революция близилась к завершению, однако плоды самоотверженной борьбы народа ускользали из его рук. Вершительницами его судьбы оказались великие державы. Решением Лондонской конференции (1830–1831) Греция была признана независимым государством, но от нее были отторгнуты Эпир, Фессалия, Крит и ряд других греческих территорий. Ионические острова остались под протекторатом Англии. Извне была навязана Греции и монархическая форма правления. Греческим королем стал баварский принц Оттон. Разочарование в исходе революции, в послереволюционной эволюции новогреческого государства носило общенациональный характер и отразилось на развитии всей греческой литературы.

В 1826 г. Кальвос приезжает в революционную Грецию, но вскоре покидает ее и перебирается на Корфу, где занимается преподавательской деятельностью. Соприкосновение с исторической реальностью не оправдывало чаяний, и творческий импульс трагически обрывается. Поэт умер в Лондоне в 1869 г., не опубликовав с 1826 г. ни одного стихотворения.

На Ионических островах обособленно от литературной жизни новогреческого государства протекает творчество Соломоса. Соломос также переживает разочарование в послереволюционном развитии Греции, но его творческий кризис наступает не сразу. Последние годы закинфского периода и первые годы на острове Корфу, куда поэт переехал в 1828 г., оказались для него весьма плодотворными. Под свежим впечатлением революционных событий он пишет поэму «Ламброс» (1823–1834), прозаическое произведение «Женщина из Закинфа» (начало работы — 1826), первый вариант поэмы «Свободные осажденные». Если в первых поэмах — в «Гимне Свободе» и оде «На смерть лорда Байрона» (1824) — идея свободы трактовалась Соломосом исключительно в плане национального освобождения от иноземного ига, то в «Ламбросе» и в «Женщине из Закинфа» она приобретает морально — этическую акцентацию, а в «Свободных осажденных» — глубокое философское содержание.

В «Ламбросе» ощутим отголосок романтического восприятия человека как существа двойственного, носителя противоборствующих начал — низменного и возвышенного. Чувства патриотизма и долга приводят героя поэмы в ряды греческих революционеров. Но этот же человек способен на низкие поступки по отношению к возлюбленной Марии, к детям, и его индивидуалистический аморализм резко осуждается поэтом.

Греческая поэзия практически не разрабатывала столь распространенную в европейском романтизме тему исключительной личности: свобода личности мыслилась в неразрывной связи со свободой национальной, главный конфликт пролегал в русле освободительной борьбы, и даже в тех случаях, когда центр тяжести переносился в нравственную сферу, подход к проблемам личности диктовался не романтическим индивидуализмом, а стремлением к гармонии личного и общественного, к общности людей.

Параллельно с «Ламбросом», но уже в плане романтического гротеска Соломос писал «Женщину из Закинфа», где уродливый образ злобной аристократки, «злейшего врага своего народа», противопоставляется поэтом всему возвышенному и прекрасному, что связано с борьбой осажденного врагами города Месолонги. Поэма «Ламброс» осталась незаконченной (мы располагаем лишь разрозненными главами и отрывками, а также авторскими заметками, излагающими сюжет), а «Женщина из Закинфа» — первый блестящий образец греческой прозы на димотики — увидела свет лишь в 1927 г.

Поэма «Свободные осажденные» посвящена годовой героической обороне города Месолонги, закончившейся 10 апреля 1826 г. отважным прорывом ее защитников и гибелью города. Первая редакция поэмы была задумана в лирическом плане, как плач по погибшим героям. Однако такое решение не удовлетворило Соломоса, и первый вариант остался незавершенным. В обороне Месолонги поэту захотелось отразить кульминацию греческой революции, ее нравственную вершину. Работу над новой редакцией он начал уже на острове Корфу.

Здесь в 1833–1834 гг. он параллельно пишет две поэмы — второй вариант «Свободных осажденных» и «Критянина». Оба произведения были задуманы как лиро — эпические поэмы, но от обеих поэм до нас дошли лишь отрывки — лирические партии. Если от лиро — эпического замысла «Критянина» Соломос отказался сравнительно быстро, то стремление завершить «Свободных осажденных» не угасало у него на протяжении двадцати лет, побуждая поэта к неустанным поискам желанного решения. Отталкиваясь от конкретного события — обороны Месолонги, Соломос рисует обобщенный образ национального сознания в кульминационный момент истории. Он стремился воссоздать историческую реальность, которая воплощала бы идеал красоты и свободы. Между тем ощущавшийся Соломосом разлад между идеалом и действительностью мешал созданию целостного художественного мира — реальное поглощалось отвлеченным. Действительность не подкрепляла романтической устремленности к абсолюту, и это не могло не сказаться в абстрактности авторских позиций, в слабости эпического строя, в невольном тяготении к формам чистой лирики.

Ни второй, ни третий вариант поэмы «Свободные осажденные», над которым Соломос работал с 1844 г., так и не были завершены. Не окончил он и последнюю поэму «Акула» (1849). Поэт умер в 1857 г. в практической изоляции от литературной жизни Греции, где были известны лишь ранние его вещи. В 1859 г. его друг, молодой поэт И. Полилас, издал том его литературного наследия.

Традиция поэзии Соломоса — и при жизни поэта, и после его смерти — сохранялась только в кругу его приверженцев на Ионических островах. Разрабатывая традиционные романтические темы (патриотическая борьба, любовь, смерть, фольклорные мотивы), поэты Ионической школы (И. Типальдос, И. Полилас, Г. Маркорас) оставались верными народному языку и народно — песенному стихосложению. В 70–80‑е годы XIX в., когда Ионическая и Афинская школы сольются воедино, их опыт благотворно повлияет на общегреческий литературный процесс. В прозе Ионическая школа не дала сколько — нибудь значительных достижений, в драматургии же заметным явлением стала пьеса из закинфской жизни поэта Антониоса Матесиса «Базилик» (1830), которую историк греческой литературы К. Димарас назвал первой в Греции социальной драмой.

Ионическая школа существовала как бы на периферии общегреческого литературного процесса, тон же в нем задавала Афинская школа, возникшая одновременно с формированием нового греческого государства. Уже во второй половине 20‑х годов из Константинополя и из Западной Европы сюда приезжают образованные греки — фанариоты, считавшие себя хранителями отечественного наследия и полагавшие своим долгом заложить теперь фундамент новой национальной культуры. В 1827 г. в Женеве на французском языке выходит «Курс современной греческой литературы» Яковакиса Ризоса Нерулоса (одного из яростных оппонентов Кораиса в языковом вопросе), отмечавшего заслуги фанариотов в деле национального возрождения Греции. Рецензию на этот курс написал Гёте.

Первым произведением Афинской школы принято считать поэму «Путник» Панайотиса вуцоса, написанную в 20‑е годы и изданную С 1831 г. Романтическая тема страстной и трагической любви, скорбных странствий, фатальной муки одиночества решается здесь под явным влиянием французского романтизма — и Панайотис Суцос (1806–1868), и его старший брат Александрос Суцос (1803–1863) приехали в Грецию из Парижа, где в 20‑е годы романтизм становится ведущим литературным направлением.

Энтузиазм и вдохновение, вызванные у романтиков Афинской школы героической национально — освободительной борьбой греческого народа, рано омрачились соприкосновением с той атмосферой первых же послереволюционных лет, которую, как отмечает историк Н. Своронос, греки воспринимали как «чужеземную оккупацию».

Уже в 1831 г. в сатирическом сборнике «Панорама Греции» Александрос Суцос констатировал «уход» свободы и разочарование ее борцов. Четыре года спустя эту же «боль ухода» свободы выразил и Панайотис Суцос в сборнике стихотворений «Гитара» (1835), написанном, по словам самого поэта, как «книга, осуждающая насилие и антинациональные действия».

Стихотворения и поэмы, посвященные национально — освободительной борьбе и ее героям и призванные увековечить народный подвиг, звучат в то же время как вызов настоящему, как упрек правителям Греции, как заклинание и призыв к национальному достоинству. Своеобразной формой утверждения национального достоинства, болезненной реакцией на иноземное насилие стало и обращение к древнему языку, свидетелю былого величия Греции.

Ориентация на архаичный язык, казалось бы традиционная для фанариотов, оформилась у романтиков Афинской школы не сразу. Многие из их ранних произведений написаны на димотики или под ее сильным влиянием — атмосфера только что свершившейся народной революции располагала и к демократизации языка. Очень скоро, однако, и димотики, и даже «средний путь» Кораиса романтиками Афинской школы решительно отвергаются. Архаизация их языка протекает интенсивно и стремительно.

Эта бесплодная ориентация, лишавшая афинских романтиков возможности общения с народом, весьма поощрялась официальной Грецией. В 40‑х годах премьер — министр И. Колетис выдвигает так называемую «великую идею» восстановления Великой Греции в былых пределах Византийской империи. Культ древнего языка, который стала проповедовать Афинская школа, объективно вписывался в русло официальной политики.

В атмосфере баварского засилья и административного насаждения псевдоклассицизма рано угасает романтическое вдохновение Афинской школы. Уже в «Гитаре» П. Суцоса заметно преобладают классицистические тенденции. После «Гитары» П. Суцос не напишет уже ничего значительного. Неоклассицистические тенденции возобладают и в творчестве Александроса Рангависа (1809–1892). В начале 30‑х годов он, как, пожалуй, никто из афинских романтиков, испытал сильное влияние народной поэтической традиции — писал на чистом народном языке, активно использовал народный пятнадцатисложник. Приверженность романтизму, сложившаяся в годы учения А. Рангависа в Германии, была в этот период его осознанной творческой программой, воплотившейся, в частности, в авторском предисловии к романтической драме «Фросини» (1837). Однако уже в поэме «Демагог» (1840) намечается заметный поворот А. Рангависа к архаике. В дальнейшем и темы, и язык, и поэтические размеры будут неуклонно архаизироваться.

Жизнедеятельный романтический порыв гражданского звучания в этих условиях способна сохранить лишь сатира. Подтверждением этому служит творчество А. Суцоса, привлекавшее современников и привлекающее сейчас историков литературы не столько художественными достоинствами, сколько силой яркого человеческого документа, пафосом отстаивания завоеваний революции, тираноборческой страстностью.

Александрос и Панайотис Суцосы и Александрос Рангавис — фанариоты, составившие ядро Афинской романтической школы, — определили творческий облик ее первого поколения. Второе поколение романтиков Афинской школы уже не обладало тем зарядом общественной энергии, с которым в свое время приехали в Афины их предшественники. Поле возможной деятельности представляется им несравненно более узким, и, хотя они по — прежнему обращаются к патриотической теме, заметно возрастает интерес к индивидуальной внутренней жизни личности, которая воссоздается уже без экспрессии раннего романтизма сглаженно, мягко. Сремление поэтов к большей непосредственности предопределяло и некоторую терпимость к народному языку. Д. Валаванис (1829–1854) часть стихотворений писал на димотики. В поэзии И. Карасуцаса (1824–1873), самого значительного поэта второго поколения, явственно ощущается мелодия народной поэзии, ее синтаксис, ее структура.

Литературная биография второго поколения афинских романтиков оказалась очень короткой: в 1854 г. совсем юным умер от туберкулеза Валаванис, в 1860 г. умолк Карасуцас, а в 1873 г. он покончил жизнь самоубийством. В 60‑е годы на поэтическую арену выйдет третье поколение романтиков Афинской школы, которое окончательно утратит цельность исходного направления, потеряет его творческие связи с интересами и задачами национальной жизни. Общую для всей Афинской школы трагедию неосуществленных общественных возможностей это поколение (Д. Папарригопулос, С. Василиадис) выразит с особой силой сквозь призму несостоявшейся индивидуальной судьбы.

Хотя в литературной деятельности Афинской школы бесспорно главенствовала поэзия, многие афинские романтики нередко выступали в драматургии и прозе. Так, Панайотису Суцосу принадлежит один из ранних греческих романов «Леандр» (1834), написанный под сильным влиянием романа Уго Фосколо «Последние письма Якопо Ортиса»; Александрос Суцос публикует пьесы «Блудный сын» (1830), «Премьер — министр» (1843) и «Непокорный поэт» (1843), а также роман «Изгнанник 1831‑го» (1835). Однако самым разносторонним литератором проявил себя Александрос Рангавис. Его многотомное литературное наследие включает — кроме сборников стихотворений и поэм — рассказы, романы, пьесы, труды по истории литературы и археологии (с 1844 г. он был профессором археологии Афинского университета), а также мемуары — А. Рангавис сделал крупную государственную карьеру: он был министром иностранных дел, послом.

Основным своим литературным делом сам Рангавис считал поэзию, однако и в прозу его вклад оказался существенным. Наиболее известны его нравоописательная повесть из жизни острова Кефалония «Нотариус» (1850) и роман «Господин Мореи» (1850), написанный под несомненным влиянием «Айвенго» В. Скотта и открывший для Греции жанр исторического романа. Сюжет романа взят из византийского периода, к которому в этот момент начинает обращаться развивающаяся греческая историография, считавшая своим долгом воссоздать непрерывную связь времен греческой истории от античности до современности. Самое значительное произведение этого потока — «История греческой нации от древнейших времен до наших дней» Константиноса Папарригопулоса (в 1853 г. вышло ее первое однотомное издание; позднее, в 1860–1874 гг., — пятитомное). И в историографических трудах, и в исторических романах, которые обрели в Греции чрезвычайную популярность, проявлялось закономерное в условиях молодого государства стремление осмыслить историческое единство нации, однако вместе с тем в них ощущалась и печать националистической «великой идеи», препятствовавшей реалистическому ви́дению острых социальных проблем современности.

Редким примером обращения литературы к живой греческой действительности явилась комедия Димитриоса Византиоса (псевдоним Димитриоса Хадзиасланиса) «Вавилония» (1836), описывающая Навплион, первую столицу новогреческого государства, незадолго до завершения освободительной революции и воссоздающая серию правдивых и ярких народных характеров. В прозе общей тенденции уклониться от вопиющих социальных проблем, укрыться в безопасной сфере исторических сюжетов — или из византийских времен, или из эпохи революции 1821 г. — одиноко противостоит роман Павлоса Каллигаса (1814–1896) «Танос Влекас» (1855), достоверно изображающий произвол власть имущих и жалкую жизнь, которую влачат забитые народные массы.

Особую главу греческой литературы этого периода составляют воспоминания участников национально — освободительной революции. Среди них — «Воспоминания о „Филики Этерия“» (1845) одного из ее основателей Э. Ксантоса; записанные Г. Терцетисом в 1836 г. и увидевшие свет в 1851 г. «Воспоминания» легендарного народного вождя революции Т. Колокотрониса; «Хроника порабощенных Афин» (1841) Панагиса Скузеса и, наконец, «Воспоминания» одного из народных полководцев Я. Макриянниса (1794–1864), обучившегося грамоте специально для того, чтобы оставить истории свое страстное свидетельство. Самым ярким человеческим документом и литературным памятником в этой серии бесспорно являются «Воспоминания» Макриянниса. Это не просто хроника событий революционного и послереволюционного периода, это зеркало народных настроений в момент большого национального потрясения. И слог, и строй мышления Макриянниса проникнуты народной мудростью и образностью, непосредственностью, искренностью. К сожалению, «Воспоминания» Макриянниса увидели свет лишь в 1907 г., они стали крупным явлением в литературной жизни Греции XX в.

Таким образом, к середине XIX в. в греческой литературе нарастает разочарование в послереволюционной действительности, отражающееся, в частности, в заметном упадке романтической Афинской школы, а также в интенсивном развитии исторической темы, которая нередко служит средством протеста и убежищем от неприемлемого настоящего, однако вместе с тем объективно соответствует тому направлению, которое насаждало официальное государство, культивировавшее националистическую «великую идею».

Разобщенность Ионической и Афинской школ продолжает сохраняться, однако в 60‑е годы намечаются первые шаги к их сближению. Проводниками влияния Ионической школы в Афинах станут поэты А. Ласкаратос (1811–1901) и Валаоритис (1824–1879), заметно выпадающие из рамок романтической поэтики. В условиях углубляющегося кризиса Афинской школы их творчество сыграет роль провозвестника назревающих радикальных перемен.

Глава 12. Албанская литература

А. В. Десницкая

В первой половине XIX в. в Албании, остававшейся под гнетом многовекового османского владычества, еще не успели определиться черты того широкого литературного движения, которое развернулось во второй половине столетия под названием «национальное возрождение». Однако это движение имело своего провозвестника в лице Наума Векильхарджи (Наум Панайот Бреди, 1797–1866). Он родился в южной Албании, но бо́льшую часть жизни провел в Дунайских княжествах, участвуя там в освободительном движении. Наум Векильхарджи — автор первой албанской азбуки (1844), составленной на основе изобретенного им самим алфавита. В 1836 г. он обратился ко «всем богатым и образованным православным албанцам» с «энцикликой», в которой была впервые сформулирована культурная программа национального возрождения. «Энциклика» написана по — гречески, однако в ней со всей определенностью было подчеркнуто требование распространения образования на родном албанском языке.

Для формирования новоалбанского литературного языка определенное значение имело издание в 1827 г. (Британским Библейским обществом на о-ве Корфу) первого полного перевода Евангелия с греческого языка на албанский. Перевод был выполнен В. Мекси под руководством известного своей ученостью епископа Григория Гьирокастрийского. В этом издании был использован греческий алфавит.

Ориентальное направление албанской поэзии, в большей мере, чем ранее, окрашенное религиозными мотивами, в первой половине XIX столетия завершало свое развитие. Наиболее значительным и популярным было творчество Мухамета Кючюку (1784–1844), прозванного Мухаметом Чамерийцем. Он родился в чамерийском селе Конисполь (Южная Албания), получил высшее религиозное образование в Каире, вернулся на родину и был ходжой. Помимо переводов религиозных сочинений с арабского и турецкого языков его перу принадлежат несколько оригинальных поэм. Наиболее известная из них «Эрвехе́» (ок. 1820) содержала обработку в стихах популярного на Ближнем Востоке старого сказочно — авантюрного сюжета. В поэме повествуется о похождениях прекрасной и добродетельной женщины Эрвехе, переживающей ужасные злоключения, но во всех испытаниях сохраняющей честь и сердечную доброту. Добродетель торжествует и вознаграждается. Несмотря на открыто моралистическую тональность, повествование не лишено занимательности. Действие развивается стремительно, живость и народность языка не нарушаются и обилием ориентализмов, несомненно хорошо понятных в то время читателям и слушателям поэмы. Другая поэма Мухамета, «Юсуф и Зелиха», представляет собой поэтическое воплощение известного в литературах Востока библейского сюжета о безответной любви жены египетского вельможи к Иосифу Прекрасному. При сохранении общей морализаторской установки поэт уделил большое внимание психологическим мотивам поступков своих героев, их переживаниям. Исторический жанр в творчестве Мухамета был представлен поэмой «Взятие Месолонги», в которой один из эпизодов греческой национально — освободительной борьбы освещен с позиций турецкой стороны.

Особый интерес представляет небольшая поэма «Пьяница». Поэт гневно осуждает и порицает пьянство с позиций официального мусульманства. По — видимому, есть основания усматривать в этом произведении и полемическое выступление правоверного суннита против ритуальных возлияний, практиковавшихся членами дервишских сект из числа поклонников имама Али для приведения себя в экстатическое состояние. Не исключено, что эта полемика была непосредственно направлена против очень распространенного в Албании бекташизма, вероучения, в котором смешаны разнородные элементы мусульманского сектантства. К числу приверженцев бекташей принадлежал в начале прошлого столетия сам мятежный правитель южной Албании — Али — паша Тепеленский.

В это же время в албанской ориентальной поэзии стала проявляться именно идеология бекташизма, что говорит об остроте столкновения различных направлений ислама, связанных с социальной и политической борьбой. В этом отношении представляет интерес творчество народного поэта — сатирика Зенеля Бастари, резко выступавшего не только против официального мусульманского духовенства с позиций секты бекташей, к которой он принадлежал, но и порицавшего всю феодально — административную верхушку общества старой Албании, безжалостно угнетавшую сельскую и городскую бедноту. В четверостишиях (бейтах) этого нищего, бездомного поэта из Тираны содержался заряд гнева, разящий всю социальную иерархию: «Тут беи с кнутом, там хо́джи с книгой (т. е. с Кораном. — А. Д.). Ах, сердце мое, лучше разбейся!» О самом себе поэт говорил: «Домом себе я избрал весь мир, мать у меня черная земля, крышей мне служит небо, братья и сестры для меня все люди». Бейты Зенеля Бастари обильно оснащены ориентализмами, бытовавшими в речевой среде базарного квартала старой Тираны.

Наряду с подобными стихийными проявлениями социального протеста, выливавшимися в формы острой сатирической поэзии и соотносившимися с конфессиональными разногласиями, заметно расколовшими албанское мусульманство, в монастырских центрах бекташизма в первой половине XIX в. получила развитие ученая поэзия, давшая первые опыты создания религиозно — исторических поэм.

На собраниях бекташинских общин в дни траура по внуку Мухаммада — юному Хусейну, вероломно убитому, согласно шиитскому преданию, в битве при Кербеле, было принято читать вслух отрывки из «Хадикат аль-Хакаик» («Сад истин»), произведения иранского поэта Санаи (XII в.) в переводе Физули. В этом произведении ранняя история ислама излагалась с позиций шиитского вероучения, с особым вниманием к трагической судьбе имама Али и его сыновей, поклонение которым у шиитов составляет основу культа. В первой половине XIX в. создается ряд переводов и переработок произведений Физули. Наиболее известной из них является законченная в 1842 г. поэма Далипа Фрашери «Хадикая». Огромный размер (65 000 стихов) этой тяжеловесной по стилю поэмы и переобремененность ее языка ориентализмами свидетельствуют об учености автора. Поэма интересна как начало традиции жанра исторической эпопеи, продолженной в конце XIX в. классиком новой албанской литературы Наимом Фрашери.

Новоалбанское литературное движение, получившее наименование «национального возрождения» («Рилиндье Комбетаре», обычно сокращенно «Рилиндье») первые свои шаги сделало в албанских поселениях Италии. Расцвет поэтического творчества итальянских арберешей («арбереши» — древнее этническое самоназвание, сохраняемое албанцами Италии и Греции) обозначился уже в 30–40‑х годах и продолжался до конца XIX столетия.

В начале века арбереши приобщаются к политической и культурной жизни Неаполитанского королевства, которая была накалена тогда идеями борьбы за национальное и политическое освобождение страны от ненавистной бурбонской монархии. Став активными участниками политических движений итальянского народа, арбереши в то же время задумывались о судьбе и своего собственного народа, все еще находившегося под османским ярмом. Значительно выросший интеллектуальный слой албанского населения южной Италии, получавший широкое гуманитарное образование в духовных семинариях Сан Деметрио ди Корона (Калабрия) и Палермо (Сицилия), с энтузиазмом обращается к изучению исторического культурного наследия. Собирание фольклора и изучение исторического прошлого албанцев приобретает характер, созвучный европейскому романтизму. Существовавший и ранее в арберешской среде культ «Великого времени» — эпохи героического сопротивления албанцев османскому нашествию в XV в. — служит отправным пунктом рождающегося национального романтизма и становится одной из главных тем поэтического творчества. Общий идейный подъем и расширение культурного горизонта сказываются в научной деятельности: создаются труды, посвященные истории, этническим традициям и языку албанского народа вообще и италоалбанцев в частности. Из исторических сочинений, опубликованных в первой половине XIX в., наиболее значительной была книга Винченцо Дорса «Об албанцах. Разыскания и мысли», вышедшая в 1847 г. в Неаполе.

Взлет поэзии ознаменовался литературной деятельностью калабрийского поэта Иеронима Де Рады. Де Рада жил и творил до конца столетия. Однако только его первое произведение — вышедшая (в оригинале и в итальянском переводе) в 1836 г. поэма «Песни Милоксао» — осталось шедевром поэзии на албанском языке, достойным занять место в ряду памятников европейского романтизма. Иероним Де Рада (1814–1903) родился в калабрийской деревне Маки; после окончания семинарии, где он получил широкое литературное образование, увлекся собиранием фольклора в родных местах, начинал заниматься юридической деятельностью в Неаполе, в 1837 г. принял участие в подготовке антимонархического заговора и преследовался полицией. В 40‑е годы он жил в Неаполе в качестве домашнего учителя в аристократической итальянской семье. В период революции 1848 г. Де Рада выступал с позиций умеренного либерализма, издавая в Неаполе газету «Л’Албанезе д’Италия» («Албанец Италии»).

«Песни Милосао, сына правителя Шкодры» — поэма о любви и смерти, в которой запечатлены переживания, связанные с юношеской любовью автора к крестьянской девушке. Действие поэмы отнесено к XV в., герой ее — сын средневекового албанского князя, но в размышлениях и чувствах его узнается молодой человек начала XIX столетия. Автор поместил своих героев в родную и близкую ему бытовую и географическую среду албано — калабрийского села, даже не попытавшись воссоздать историческую обстановку средневековой Албании. Поэма состоит из 30 небольших песен, каждая из которых передает какой — то из эпизодов лирической истории двух главных героев. Автор изображает их на фоне сменяющихся состояний природы, настроений, причудливо сочетая сновидения с яркими картинами жизни и быта. Развитие сюжета лишь угадывается по мимолетным лирическим акцентам, по отдельным маленьким сценкам, по кратким диалогам с многозначительным подтекстом, по отрывочным воспоминаниям главного героя.

Любовная линия поэмы привлекает свежестью лирического чувства, психологической тонкостью в передаче душевных движений. Однако душевное волнение, связанное с романтической любовью, — лишь составной элемент сложного художественного целого. Поэма включает раздумья молодого поэта о вечных вопросах любви и смерти, о том, что должно быть выше для человека — личное счастье или долг перед родиной, о смысле жизни, о красоте. Зримо представлены и два независимых от людских судеб, вечно существующих и вечно движущихся элемента — природа и время. Природа изображается поэтом в ее неувядающей красоте, с вечно обновляющейся зеленью, в ароматах свежего летнего утра, сияющего голубизной неба и цветов льна, в золоте созревающего винограда, в горном пастушеском стане, с его ночными шорохами и блеющими овцами, в моросящих осенних дождях, в ветреных зимних днях. Время в поэме — главный и неумолимый фактор, ось, на которой располагаются все события сюжета — любовь от первых робких встреч до полноты земного счастья, затем крушение счастья и как результат нарушения героем сурового долга (уход его в личную жизнь) — искупление смертью. На фоне движения времени завязываются и фатально разрешаются судьбы героев. Утверждая это как общий закон человеческого бытия, автор устами своего героя задает и решает вопрос о сохранении следов прожитых жизней в памяти поколений. Именно этот аспект проблемы времени оказывается в поэме «Песни Милосао» основным и организующим.

Свидетельство самого Де Рады дало основание историкам албанской литературы говорить о влиянии, оказанном на его поэзию арберешским фольклором. Поэт действительно использовал традиционное для албанского фольклора соединение восьмисложного и шестисложного размеров, писал свободным стихом, без рифмы и без деления на строфы, взяв в качестве образца популярный у итальянских арберешей жанр короткой баллады. И тем не менее он не пытался стилизовать «Песни Милосао» под народные. Вернее сказать, он не нуждался в этом, поскольку сам вырос в живой среде арберешских народно — поэтических традиций, и опора на эти традиции была для него естественной и органичной. Поэтому он не подражал арберешской народной поэзии, но творчески развивал те ее стилистические элементы, которые были созвучны его художественному замыслу.

Не подлежат сомнению связи раннего творчества Де Рады с кругом идей, вдохновлявших итальянских романтиков. Европейская — и в особенности итальянская — литература была той питательной средой, в которой формировалось творческое самосознание поэта, выросшего в калабрийской деревне и долго жившего в Неаполе.

«Песни Милосао» органически вписываются в поток общеевропейского литературного движения начала XIX в. и являют собой одно из своеобразных ответвлений романтического направления. Произведение это осталось совершенно обособленным явлением в истории албаноязычной литературы. В том числе и для самого Де Рады эти песни его молодости остались единственными и неповторимыми.

В начале 40‑х годов Де Рада написал поэму «Песни Серафины Топии». Это был первый вариант романа в стихах о судьбе средневековой женщины знатного албанского рода. Через перипетии ее жизни и несчастной любви Де Рада надеялся представить картину албанского общества XV в., т. е. эпохи Скандербега. Однако чередование романтических эпизодов не окрасилось ни историческим колоритом эпохи, ни непосредственностью лирического переживания. Поэма «Песни Серафины Топии» явилась началом опытов создания национально — исторической эпопеи, в которых Де Рада уже не достигал поэтических высот своего первого произведения. «Песни Милосао», вышедшие с приложением итальянского перевода, имели успех не только у арберешей Италии, но и в более широкой литературной среде. Известны хвалебные оценки ряда современников, в том числе Ламартина и Ф. Мистраля.

В Албании творчество Де Рады стало известным значительно позднее. Ныне Де Рада входит в историю албанской литературы как один из ее классиков прежде всего благодаря поэме «Песни Милосао».

Раздел VI Литературы Американского континента

Глава 1. Литература США

Ю. В. Ковалев

Литература США на рубеже XVIII–XIX вв

В истории американской литературы последнее десятилетие XVIII и первые годы XIX столетия можно охарактеризовать как переходный период. Отгремели последние залпы Войны за независимость. В государственной, политической, общественной жизни страны складывались устойчивые формы буржуазной демократии; началось стремительное развитие национальной экономики, ставшей на рельсы капиталистического прогресса. Однако американская словесность на рубеже веков еще не была готова к художественному исследованию этой новой действительности. В XVIII в. главная задача литературы состояла в том, чтобы содействовать достижению государственной независимости и революционно — демократическому преобразованию общества. То была литература откровенно публицистическая, литература памфлетов, политической поэзии, социально — философской прозы. Франклин, Пейн, Джефферсон, Френо — классические и типичные ее представители.

В конце XVIII и начале XIX в. главными жанрами литературы традиционно оставались публицистика и поэзия. Продолжали свою деятельность «Хартфордские мудрецы» (Д. Барло, Д. Трамбулл, Т. Дуайт и др.), которые были не способны оторваться от эстетики и поэтики раннего английского Просвещения. Джоэл Барло, уверовавший, что не может быть национальной культуры без национального эпоса, двадцать лет трудился над переработкой своей ранней поэмы «Видение Колумба» (1787) и, наконец, представил в 1807 г. на суд читателей и критиков чудовищное поэтическое сооружение — «Колумбиаду». Историки американской литературы по сей день вспоминают о ней с чувством некоторой неловкости. Десятки молодых авторов взялись за сочинение нравоописательных очерков в духе Стила и Аддисона (в их числе В. Ирвинг, Д. Полдинг, Д. П. Кеннеди). Их намерения были патриотичны и благородны; Они хотели представить соотечественникам картину современных нравов в критическом, ироническом освещении, однако успеха не достигли. Стилистика раннепросветительского очерка уже исчерпала себя.

На рубеже XVIII и XIX вв. в Америке появилась группа писателей (У. Х. Браун, С. Роусон, Х. Форстер, Х. Брекенридж, Ч. Брокден Браун), которых принято называть первыми американскими романистами. Они не создали шедевров, но дерзнули испробовать на американском материале давно уже распространенную в Европе форму крупномасштабного прозаического повествования.

Причина художественной слабости первых американских романов очевидна: метод неадекватен предмету изображения. Материалом этих романов должна была стать новая американская действительность, для воплощения которой едва ли годились старые эстетические системы, выработанные английским Просвещением. У. Х. Браун, С. Роусон, Х. Форстер пытались интерпретировать американскую жизнь в традициях сентиментальных романов Ричардсона; «Современное рыцарство» Брекенриджа было откровенно ориентировано на английскую «комическую эпопею» XVIII в. Пожалуй, только Ч. Брокден Браун (1771–1810) выбивается из этой группы эпигонов. Его романы («Виланд», «Ормонд», «Эдгар Хантли» и др.), написанные между 1798 и 1801 гг., тоже опираются на английскую романную традицию: Браун использовал опыт «готического романа» и творческие достижения Уильяма Годвина. Однако постановка новых социальных проблем, значение которых для Америки проявилось спустя несколько десятилетий, вынуждала его искать иные способы и средства выразительности. Следует отметить углубленный психологизм романов Брауна, его особый интерес к «темным» аспектам человеческого сознания, повышенное внимание к индивидуальности человека. Не случайно Эдгар По и Натаниель Готорн числили его среди своих учителей.

Брокден Браун умер молодым, и в памяти потомков остался фигурой исключительной, уникальной.

Рождение романа, национального по духу, по содержанию, по форме, принято относить к романтической эпохе.

Эпоха романтизма. Общая характеристика

Романтическая эпоха в истории американской литературы охватывает почти полстолетия: начало ее приходится на второе десятилетие XIX в., конец озарен пламенем Гражданской войны 60‑х годов.

Романтизм относится к числу наиболее сложных, внутренне противоречивых и неспокойных периодов в американской литературной истории. Вместе с тем трудно переоценить его значение. Здесь закладывались непреходящие традиции национальной литературы. Но процесс ее формирования был полон драматических конфликтов, жестокой полемики, больших и малых литературных войн.

Фундаментом романтической идеологии явилось стремительное социально — экономическое развитие страны в начале XIX в., поднявшее ее до уровня наиболее развитых европейских держав и обеспечившее плацдарм для последующего капиталистического прогресса. Подобных темпов не знала в XIX столетии ни одна страна мира. В считанные десятилетия США из конгломерата разобщенных аграрных колоний превратились в мощную державу с высокоразвитой промышленностью, торговлей, финансами, сетью коммуникаций и огромным флотом. Именно в этом процессе начал постепенно выявляться уродливый нравственный смысл прагматической этики буржуазной Америки. Традиционные формулы кальвинистской идеологии и моральная доктрина третьего сословия, сформулированная просветителями, переплетаясь и приспосабливаясь к социально — экономическому прогрессу, трансформировались в некую новую систему, отталкивающую своей антигуманностью и противоречившую идеальным предначертаниям «отцов» американской демократии.

Энергичные преобразования в экономической и социальной структуре США в 20–30‑е годы XIX в. объясняют не только самый факт возникновения романтической идеологии, но и некоторые ее специфические особенности, в частности своеобразный дуализм — соединение патриотической гордости за молодое отечество и горечи разочарования, вызванного перерождением демократических идеалов революции.

При дальнейшем развитии романтической идеологии в США первоначальная сбалансированность этих элементов быстро нарушилась. Первый неукоснительно убывал, второй нарастал. В философии этот процесс предстает как движение от социально — этической системы, обозначаемой термином «самопомощь», к эмерсоновской теории «доверия к себе», в социологии — как отход от джефферсоновского демократического идеала и обращение к идеям утопического социализма, в поэзии — как путь от брайантовского «Тенатопсиса» к «Листьям травы» Уитмена, в прозе его вехами можно считать «Рип Ван Винкля» Ирвинга и «Моби Дика» Мелвилла. Таково общее направление эволюции романтической идеологии в США.

Эпоха романтизма в истории американской литературы более или менее отчетливо делится на три этапа. Ранний (20–30‑е годы) — это период «нативизма» — романтического освоения национальной действительности, природы, истории, попытки художественного исследования американской буржуазной цивилизации, ее заблуждений, ошибок и аномалий. Существенно, однако, что исследование это исходит в целом из убежденности в здоровой основе американской демократии, способной справиться с «внешними» отрицательными влияниями.

Зрелый этап (конец 30‑х — середина 50‑х годов), наступление которого сопряжено с экономическими потрясениями конца 30‑х годов, мощным подъемом радикально — демократических движений, тяжкими внутри— и внешнеполитическими конфликтами 40‑х годов, характеризуется рядом трагических открытий, сделанных романтиками, и в первую очередь открытием, что социальное зло не воздействует извне на якобы идеальную общественную структуру, а коренится в самой природе американской буржуазной демократии. С этим связаны пессимистические и трагические ноты в творчестве многих американских поэтов и прозаиков: Э. По, Н. Готорна, Г. Мелвилла и др.

Финальный этап (от середины 50‑х годов до начала гражданской войны) — эпоха кризиса романтического сознания и романтической эстетики в США, в результате которого американские писатели и мыслители постепенно пришли к пониманию того, что романтическое сознание не в силах долее справляться с материалом общественной жизни, не может дать ключей к объяснению ее загадок и указать пути к разрешению ее противоречий. Через полосу тяжелейшего духовного кризиса, повлекшего за собой иногда полный отказ от творческой деятельности, прошли многие писатели этой поры, в том числе В. Ирвинг, Н. Готорн, Г. Мелвилл, Г. Лонгфелло, Д. Кеннеди и др.

Романтическая идеология и романтическая литература в США возникли значительно позднее, чем в передовых странах Европы. К началу 20‑х годов, когда американские романтики впервые обратили на себя внимание своих сограждан, романтическое движение в европейской мысли и литературе уже накопило богатый опыт. Американские мыслители и поэты широко пользовались завоеваниями европейского — особенно английского — романтизма. Речь идет не только о подражаниях и заимствованиях, коих было предостаточно, но и о творческом использовании опыта европейской романтической философии, эстетики и литературы.

Американский романтизм в большей степени, чем романтизм европейский, обнаруживает глубокую и тесную связь с идеологией и эстетикой Просвещения. Это касается политических теорий, социологических идей, методологии мышления, жанровой эстетики. Иными словами, американский романтизм выступает не только в роли разрушителя просветительской идеологии, но и в роли прямого ее наследника.

Наложил свой отпечаток на романтическое творчество и регионализм, весьма влиятельный в американской духовной жизни и, соответственно, в литературе. Он оказался одним из самых стойких элементов в сфере идеологии и культуры. И сегодня еще говорят о литературе американского Юга, о бостонских нравах, о писателях Среднего Запада и т. д. Участвуя в общенациональном культурном движении, литература каждого из регионов обладала своей идейно — художественной спецификой, своими темпами развития. Отсюда определенная неравномерность литературного процесса в разных частях Америки.

Ранний американский романтизм

Романтическое движение вывело американскую литературу на мировую арену. С появлением «Книги эскизов» (1820) Ирвинга и первых исторических романов Купера («Шпион», 1821; «Лоцман», 1823) европейская критика вынуждена была отказаться от высокомерного взгляда на Америку как на «край эпигонов» и признать, что в Соединенных Штатах есть свои самобытные национальные писатели.

И Ирвинг, и Купер вместе с группой менее значительных прозаиков и поэтов (У. Брайант, Дж. К. Полдинг и др.) представляли в литературе ведущие «средние» штаты: Нью — Йорк, и Пенсильванию. К этому времени строительство ряда каналов и дорог превратило Нью — Йорк в торговую столицу страны, экономически прочно связанную со всеми регионами. Вместе с тем этот бурно растущий город стал «главными воротами» континента, через которые осуществлялись многообразные (в том числе и культурные) связи Америки с миром.

Выдвижению «средних» штатов как литературного центра способствовало и то, что здесь существовала довольно значительная культурная и литературная традиция. Филадельфия была первой политической и культурной столицей Соединенных Штатов. Нью — Йорк и Филадельфия были главными издательскими центрами. Здесь печатались книги, издавались журналы; здесь жили и работали Франклин, Пейн, Френо, молодые Ирвинг и Полдинг. В общем, дух «средних» штатов, менее скованный региональными предрассудками (хотя и не вовсе от них избавленный), считался тогда воплощением американского национального духа. В этом плане значительным явлением было творчество Уильяма Каллена Брайанта (1794–1878). Первый поэт — романтик и первый «нативист» в американской лирике Брайант открыл для соотечественников поэтическую красоту родной природы, подобно тому как в живописи это сделали пейзажисты «гудзоновой школы». В особую заслугу поэту следует поставить попытку определить некоторые задачи американской поэзии его времени и сформулировать теоретические основы национальной романтической поэтики. Знаменитая поэтическая теория Эдгара По во многом восходит к лекциям о поэзии Брайанта, прочитанным им в 1825 г.

На рубеже 1810–1820‑х годов знамением времени стал безудержный патриотизм, нередко перераставший в хвастливый национализм, вызванный к жизни экономическим подъемом, победой американцев в войне 1812–1814 гг. и надвигающимся 50-летием Войны за независимость. Появление знаменитой доктрины Монро, провозгласившего «Америка для американцев!», не вызвало у современников ни удивления, ни сколько — нибудь серьезного протеста.

В самоощущении американцев начала 20‑х годов, впрочем, присутствовал и оттенок горечи. Духовная жизнь Америки все еще пребывала в зависимости от Старого Света, но уже тяготилась ею. Американцам необходимы были свои национальные традиции, чувство родства с прошлым, «благородным», «демократическим» и по возможности героическим. Им нужна была своя историография, которая снабдила бы их сведениями о таком прошлом, и литература, позволяющая эмоционально пережить эту информацию.

Всеобщий интерес к национальной истории и национальной литературе породил исключительно благоприятные условия для появления исторических жанров. Вторжение литературы в историю или истории в литературу сопутствует романтическому движению в США от истоков и почти до самого конца, хотя со временем несколько ослабевает.

В 20‑е, да и в 30‑е, годы историческое прошлое — главный предмет художественного изображения. По пути, проложенному Ирвингом (в рассказе) и Купером (в романе), двинулись многочисленные их последователи. Джеймс Керк Полдинг, эссеист и сатирик, демократ и патриот, написал целую серию романов на исторические сюжеты: «Конингсмарк» (1823), «Очаг голландца» (1831), «Вперед на Запад!» (1832) и др. Исторические романы, пользовавшиеся в свое время немалой популярностью, писал филадельфийский врач Р. М. Бэрд («Ястребы из ястребиной лощины», 1835; «Ник — Лесовик», 1837). Вложил свою лепту в этот жанр и популярный нью — йоркский литератор Ч. Ф. Хоффман («Грейслейер», 1840).

Примеру Нью — Йорка и Филадельфии последовали Новая Англия и южные штаты. В некотором смысле ранний этап в американском романтизме можно охарактеризовать как «историографический», имея в виду, разумеется, не научную, а художественную историографию.

Исторический материал использовался не только для прославления героического прошлого, но и для постановки животрепещущих проблем современности. Это общее свойство исторических жанров в полной мере характерно и для американской романтической литературы.

Историческая проза в американском романтизме началась с романов «вальтер — скоттовского» типа (преимущественно из эпохи Войны за независимость) и рассказов из колониального прошлого Америки. Однако от них довольно быстро «отпочковались» новые виды прозаического повествования, которым в дальнейшем суждено было сыграть важную роль в литературном процессе первой половины XIX в. Речь идет о маринистских жанрах (морской роман, морская повесть, морской рассказ), а также особом типе приключенческого романтического романа.

Ирвинг

Биография Вашингтона Ирвинга (1783–1859) говорит о том, что это был человек деятельный, энергичный, разносторонний и трудолюбивый. Младший из одиннадцати детей состоятельного нью — йоркского купца, Ирвинг был юристом и журналистом, редактором и издателем, представителем торговой фирмы в Лондоне, адъютантом (в чине полковника) губернатора в годы войны с Англией и дипломатом — послом в Мадриде. Он также был неутомимым путешественником, объехал многие незаселенные области США, совершил длительные поездки по Европе.

Творчество Ирвинга, как, впрочем, и вся история его жизни, отчетливо распадается на три периода. Пограничными пунктами между ними служат годы 1818‑й (когда Ирвинг сделал литературу своей профессией) и 1832‑й — год его возвращения в Америку после многолетнего пребывания в Европе.

По своим политическим убеждениям молодой Ирвинг был республиканцем, федералистом и, следовательно, противником джефферсоновской демократии. Подобно многим молодым американцам, он был увлечен английским XVIII веком, его дидактическим рационализмом, юмористической стихией, сатирическими нравоописаниями. Наиболее яркие тому примеры — серия очерков «Сальмагунди, или Причуды и мнения Ланселота Лэнгстаффа, эсквайра, и других», анонимно выпускавшихся Вашингтоном Ирвингом, его старшим братом Уильямом и их общим приятелем Джеймсом Полдингом в 1807–1808 гг., и написанная одним Ирвингом четырьмя годами ранее серия «Писем Джонатана Олдстайла, джентльмена» (1803). Эти очерки, взятые вкупе, представляют собой сатирическое обозрение разнообразных сторон жизни нью — йоркского общества, от политических конфликтов до дамской моды. При этом «Письма Джонатана Олдстайла» и «Сальмагунди» — не просто подражание, хотя бы и «модернизированное», английским нравоописательным очеркам и эссе, но одновременно и веселая пародия на них.

В 1809 г. Ирвинг опубликовал «Историю Нью — Йорка от сотворения мира до конца голландской династии», приписав ее ученому — историку Дидриху Никербокеру, эксцентрическому джентльмену в бархатных штанах, парике с косичкой и треугольной шляпе, который якобы внезапно исчез, оставив после себя лишь сундучок с рукописью. «История Нью — Йорка» — это бурлеск, пародия, сатира, перенасыщенная аллюзиями на современность, на большие и малые события в жизни города и страны, на те или иные поступки именитых сограждан. Она оснащена всеми аксессуарами ученого исторического труда. В ней обильно присутствует тот материал, который можно было встретить в ученых сочинениях о «Новых Нидерландах», включая жизнеописания губернаторов. Однако переизбыток учености и подчеркнутая серьезность в описании ничтожных событий как раз и порождали, как это было задумано автором, чисто комический эффект.

Диапазон событий, представлений, людей, подвергшихся едкому сатирическому осмеянию, пародированию или изящному ироническому «уничтожению» в «Истории Нью — Йорка», поистине безграничен: от наивных понятий о жизни ранних голландских поселенцев до государственной политики Томаса Джефферсона, от квазиученых исторических сочинений до поэм Вальтера Скотта, которыми зачитывались американцы. Историческое время формально простирается здесь от «сотворения мира» до конца XVII в., но по существу своему «История Нью — Йорка» — книга о современности, написанная для современников. Прошлое здесь представляет собой только повод для разнообразных иронических комментариев и намеков, но не предмет художественного исследования, как, например, в романах Вальтера Скотта. Ирвинг пока еще был далек от романтического освоения истории.

После «Истории Нью — Йорка» Ирвинг вступил в полосу затяжного идейного и творческого кризиса, в ходе которого произошли существенные изменения в его общественно — политических, философских и эстетических взглядах. Автор «Писем Джонатана Олдстайла», «Сальмагунди», «Истории Нью — Йорка» мыслил в рамках просветительской идеологии и творил в соответствии с нормами просветительской эстетики. Автор «Книги эскизов» и «Брейсбридж Холла» безоговорочно принадлежал уже к поколению романтиков, что особенно наглядно проявляется в «исторических» новеллах.

Зрелый Ирвинг сохранил неприязнь к духу торгашества и стяжательства, к спекулятивному ажиотажу, ко многим специфическим чертам капиталистического развития Америки. Но в целом он признавал необходимость и благотворность прогресса буржуазной цивилизации и отказался от своих прежних предубеждений против буржуазной демократии как общественной системы.

Все это обусловило существенные перемены во взглядах Ирвинга на принципы и задачи художественного творчества, на историю и ее осмысление в литературе, на эстетику прозаических жанров и т. д. Немаловажным, очевидно, является и то, что Ирвинг имел возможность глубоко окунуться в стихию романтического искусства во время своего длительного пребывания в Европе (1815–1832 гг.).

Период с 1818 по 1832 г. был самым плодотворным и успешным в творчестве Ирвинга. В эти годы появляются лучшие произведения писателя, четыре сборника романтических очерков и рассказов: «Книга эскизов» (1820), «Брейсбридж Холл» (1822), «Рассказы путешественника» (1824) и «Альгамбра» (1832). К этому же времени относятся испанские исторические штудии («История Колумба» и «Завоевание Гренады»).

Уже в первых опытах, особенно в сочинениях, вошедших в «Книгу эскизов», писатель отказывается от четких жанровых разграничений, узаконенных раннепросветительской эстетикой. В его «эскизах» абстрактная медитативность эссе смешалась с конкретными описаниями очерка нравов, живописная картинность — с динамической сюжетностью народных легенд и преданий, отвлеченная универсальность просветительских образов — с романтической индивидуализацией характера. Нарастание роли исторических, фольклорных, сюжетных, характерологических элементов повествования содействовало кристаллизации нового жанра. Наряду с очерками, эссе, «зарисовками», в той или иной степени отклоняющимися от жанровых традиций, мы найдем в его сборниках ряд произведений, которые без колебаний могут быть названы романтическими новеллами.

Ирвинг нередко обращался к европейскому материалу. Множество его очерков и рассказов посвящено Англии, действие других происходит в Германии: материал для целой книги («Альгамбра») дала ему Испания. При этом он всегда оставался национальным американским писателем. Он трактует и оценивает европейский материал с чисто американской точки зрения, которая нередко оказывалась неожиданной для европейцев и открывала новые возможности эстетического осмысления европейской действительности. С этим связан и своеобразный юмор Ирвинга, привлекавший его многочисленных читателей в странах Старого Света.

Особый интерес для нас представляют, естественно, «американские» новеллы Ирвинга, такие, как «Рип Ван Винкль», «Легенда Сонной Лощины», «Дойльф Хейлигер» или цикл о кладоискателях. Мировоззрение и эстетические позиции Ирвинга — романтика раскрылись в них с наибольшей полнотой. Эти новеллы — вершина художественного мастерства писателя, в них нетрудно увидеть типичные образцы созданного им жанра. Именно они существенным образом определили пути дальнейшего развития новеллы в американском романтизме.

Действие всех «американских» новелл отнесено в прошлое. Авторство вновь доверено неугомонному Дидриху Никербокеру. Новый Никербокер, по мысли Ирвинга, был «истинным», т. е. романтическим, историком. Его влекли к себе предания и легенды, в коих он находил запечатленными нравы, обычаи, верования, предрассудки, вкусы, интересы, образ жизни и образ мыслей минувших времен.

С точки зрения фабулы «рассказы Никербокера» не отличаются оригинальностью. Это ставшие в романтическую эпоху тривиальными истории необычайных приключений, поисков клада, истории с привидениями, таинственными совпадениями, любовью с первого взгляда и т. п. Иногда Ирвинг попросту использовал американские, английские и немецкие фольклорные сюжеты. Достоинство и ценность его новелл не в событиях, а в исторической картине жизни и нравов Манхэттена и Олбэни, в пейзажах прибрежной полосы Гудзона, в «портретах» рядовых граждан изображаемой эпохи, наконец, в особой авторской интонации, где ироническая насмешка над исконным корыстолюбием и эгоизмом голландских бюргеров, их ограниченностью, леностью ума и консерватизмом смешивается с ностальгическим сожалением о безмятежном спокойствии ушедших времен. Новеллы отличаются особой живописностью и графической четкостью. Ирвингу бесспорно принадлежит заслуга создания американской школы литературного пейзажа.

«Американские» новеллы Ирвинга вполне отвечали духу времени. Молодому национальному сознанию, искавшему опоры в своих американских национальных традициях, в историческом прошлом, в природе своей страны и ее неповторимых легендах, Ирвинг дал именно то, чего оно жаждало.

В картинах прошлого, нарисованных «пером Никербокера», содержался еще один смысл, менее очевидный, но не менее важный. Ирвинговская оценка действительности осуществлялась путем сопоставления с неким условным идеалом — ретроспективной утопией, идеализированным миром ранних голландских поселений, который «не открыли еще и не успели заселить неугомонные обитатели Новой Англии. Все было спокойно и на своем месте; все делалось не спеша и размеренно: никакой суеты, никакой торопливости, никакой борьбы за существование». Мир Никербокера призван был противостоять циничным формулам буржуазной морали XIX в. и жестоким издержкам капиталистического прогресса. Но идеал, как сказано, был условен, и сам писатель отчетливо это понимал. Рисуя умилительные картины «идеального» прошлого, он в то же время иронизировал над ними и над собой, ибо сознавал, что пороки современности родились не сегодня, а уходят корнями в эту самую идеализированную жизнь. Отсюда и особая полуироническая тональность при описании «идеального» прошлого.

Романтическая двойственность ирвинговского историзма в том и состоит, что прошлое предстает в его новеллах и как условный мир, противостоящий современности, и как реальность, неразрывно связанная с настоящим, как один из источников достижений и пороков буржуазной Америки XIX в.

Возвращение Ирвинга в Америку в 1832 г. ознаменовалось началом нового затяжного идейно — творческого кризиса, из которого писателю так и не удалось выбраться до конца своих дней. В то время, как его современники — Купер, По, Готорн, Мелвилл — все более глубоко и сурово критиковали американскую буржуазную цивилизацию, Ирвинг сдавал свои критические позиции и склонялся к безоговорочному приятию всего, что сопутствует капиталистическому прогрессу в экономической, общественной, политической и духовной сферах. Он безуспешно пытался использовать романтическую стилистику для воплощения идейных замыслов, антиромантических по своему существу. «Золотые дни Дидриха Никербокера и Рипа Ван Винкля остались далеко позади. Перо Ирвинга лишилось своей волшебной силы…» (Паррингтон).

Купер

Джеймс Фенимор Купер (1789–1851) с полным основанием считается создателем американского исторического романа, основоположником «морского романа» в мировой литературе и, наконец, творцом того особого типа романтического повествования, в котором комплексно разрабатывались национальные темы «границы», исторической судьбы индейских племен, американской природы и которое до сих пор не получило четкого терминологического обозначения.

Творческая биография Купера может быть условно разделена на два периода: ранний (1820–1832) и поздний (1840–1851). Между ними располагается хронологическая полоса протяженностью в семь лет, которая являет собою своего рода «публицистическую интерлюдию». Немногочисленные произведения, созданные им в эти годы «войны с соотечественниками», имеют откровенно полемическую окраску.

Купер обратился к литературной деятельности уже зрелым человеком, убеждения которого, в том числе и общественно — политические, в значительной мере установились. Он был стопроцентным республиканцем, сторонником джефферсоновской демократии и поклонником идей французских физиократов. Вслед за Джефферсоном он отдавал предпочтение такому общественному строю, в основе которого лежит сельскохозяйственное производство, а роль «паразитирующих классов» (промышленников, финансистов и торговцев) сведена к минимуму. Отсюда двойственное отношение Купера к бурному экономическому прогрессу Америки в 10–20‑е годы XIX в. Патриот и «националист», он гордился мощным подъемом американской экономики, но общее направление и издержки прогресса наводили его на грустные размышления.

Одним из первых Купер сумел уловить потребности растущего национального самосознания американцев. Он понял, что исторический роман — жанр, способный удовлетворить интерес читателей к героическому прошлому Америки и одновременно дать выражение патриотическому чувству гордости за молодое отечество, которое своим примером, как представлялось современникам, открывало новую страницу в истории человечества. Эти соображения побудили Купера на литературный эксперимент, принесший ему мгновенную славу.

«Шпион» (1821) Купера заложил традицию американского исторического романа. Недаром после публикации «Шпиона» писатель получил прозвище «американский Скотт». Однако модель «вальтер — скоттовского» романа не могла быть перенесена на американскую почву без модификаций. Дело не только в очевидных идеологических расхождениях между Вальтером Скоттом — консерватором и монархистом и Купером — демократом и республиканцем. Их взгляды на характер и смысл исторического прогресса, конечно, во многом не совпадали. Купер и сам всячески подчеркивал эти различия, особенно в романах, написанных на материале европейской истории: «Браво», 1831; «Гейденмауэр», 1832; «Палач», 1833. До Купера оставалась неясной сама принципиальная возможность написать исторический роман на материале истории Соединенных Штатов. Главные ее события были у всех на памяти. Писатель, бравшийся за изображение исторических деятелей и хода Войны за независимость, обязан был соблюдать полную точность и целиком подавить порывы воображения. Иными словами, он должен был превратиться в историографа.

Купер отыскал новый метод соединения истории и вымысла, не жертвуя ни воображением, ни исторической достоверностью. Этим был предрешен успех эксперимента, и вслед за «Шпионом» на американский книжный рынок хлынул поток исторических романов и повестей о Войне за независимость. Очевидно, тип исторического романа, созданный Купером, отвечал стоявшей перед американской литературой нравственной задаче: утвердить моральное превосходство Нового Света над Старым, республики над монархией, государственной независимости над колониальным режимом.

В творческой биографии писателя «Шпион» занимает исключительно важное место. В нем мы находим, пусть в зародыше, те проблемы которые Купер будет разрабатывать во многих своих книгах. Как исторический роман особого типа, «Шпион» послужил базой жанровых экспериментов Купера, приведших к созданию пенталогии о Кожаном Чулке, с одной стороны, и «морского романа» — с другой.

Есть определенная закономерность в том, что «морской роман» как жанр возник именно в Америке. Америка изначально была морской державой. Ее торговля, промышленность, сельское хозяйство, транспорт были связаны с мореплаванием. К 20‑м годам XIX в. американцы обладали самым крупным в мире китобойным флотом, а их торговый и военный флот уступал количественно (но не качественно) только английскому флоту. Мореплавание сделалось самой распространенной профессией. Моряки были почти в каждой американской семье. «Морская жизнь» быстро становилась важной частью национальной действительности.

«Лоцман» (1823) — первая, еще робкая попытка Купера в сфере литературной маринистики. Бесспорный успех романа у читателей побудил его заняться разработкой нового жанра более основательно.

Тип куперовского «морского романа» сложился еще в 20‑е годы («Красный корсар», 1827). Писатель в изобилии ввел в повествование материал корабельной жизни и, перешагнув через традиционные ограничения просветительской эстетики, утвердил необходимость широкого использования в романе «морской речи», т. е. специальной терминологии, профессиональной лексики, морского жаргона и т. п. Купер описывал корабли и морскую жизнь так, как это мог сделать только профессиональный моряк. После него уже невозможно было любительское обращение с материалом. Отсюда одно из важнейших качеств американского «морского романа»: авторский взгляд изнутри, видение и изображение действительности с позиции моряка.

Эстетика жанра, разработанная Купером, была обусловлена, разумеется не только материалом, но и способом его осмысления. Писатель опирался на разграничения и понятия, широко бытовавшие в романтической поэзии и прозе, в частности на мысль о принципиальном несходстве «сухопутной» и «морской» жизни. Тезис об исключительности «морской жизни» позволял писателю вывести человека за рамки буржуазных общественных отношений и тем самым как бы предоставить ему возможность достичь нравственной высоты и подлинной свободы.

Другое направление экспериментов Купера было связано с попыткой исторического исследования некоторых важнейших процессов и явлений современной действительности, носящих специфически национальный американский характер. Речь идет прежде всего о территориальной экспансии и о сопутствующем ей особом социальном феномене, который традиционно именуется «пионерством», о трагической судьбе коренных обитателей континента — индейцев и в конечном счете о будущем американского народа. Именно этот круг вопросов образует проблематику романов о Кожаном Чулке, представляющих собой наиболее ценную часть художественного наследия Фенимора Купера.

Серия романов о Кожаном Чулке соединяет в себе признаки приключенческого повествования, исторического романа, романа о нравах, философской прозы и «романа воспитания». Элементы разных жанров здесь, однако, не сливаются воедино, а как бы сосуществуют. Философские аспекты пенталогии сосредоточены в монологах Кожаного Чулка и в его диалогах с другими действующими лицами. Исторические и приключенческие элементы привязаны главным образом к сюжету, особенно к батальным его частям. Купер заложил традицию, которую впоследствии поддерживали и развивали американские прозаики XIX–XX вв. — Г. Мелвилл, Ф. Норрис, Т. Драйзер, У. Фолкнер, Т. Вульф и др., — традицию синтетического эпоса в прозе.

«Пионеры» (1823) были задуманы первоначально как историческое повествование о нравах «границы». Здесь формировались социальные отношения, философские, экономические и юридические принципы, общественные навыки и нравственные законы — иными словами, особая разновидность цивилизации, которую Купер не без оснований полагал весьма важной для будущего Америки. Само понятие «границы» в эпоху мощной территориальной экспансии имело далеко не исторический смысл, ибо отражало процессы, развивавшиеся полным ходом в современной национальной жизни. Отсюда существенные модификации, внесенные Купером в традиционный жанр. Действие романа отнесено назад, но недалеко — менее чем на тридцать лет. В романе нет исторических персонажей или исторических событий. Протяженность действия — всего один год. Событ я развиваются неспешно, перебиваясь отступлениями, обстоятельными описаниями, очерковыми подробностями.

Вместе с тем «Пионеры» не могут рассматриваться как нравоописательное повествование в чистом виде. Ключевой в идейном содержании романа является проблема философско — социального характера, возникающая из сложной системы взаимодействий в «треугольнике»: природа — человек — цивилизация. В более или менее развернутом виде она поставлена во всех частях пенталогии, но именно в «Пионерах» ей отведено центральное место.

Столкновение природы и цивилизации предстало перед Купером и его современниками уже как факт социальной истории. Продвижение пионеров на Запад было не только шествием мужественных людей, преодолевавших трудности и опасности, но и разбойным налетом хищников. Все это широко отражено в «Пионерах». Основные конфликты и сюжетное развитие романа привязаны так или иначе к этому главному противостоянию природы и цивилизации.

В глазах Купера природа помимо материальной и эстетической ценности имела еще и ценность нравственную. Следует помнить, что философию американского романтизма питали деистические концепции французского Просвещения (Монтескье, Вольней) и теории немецкого идеализма (Кант); человеческое бытие мыслилось в системе отношений с богом, природой и обществом, и природа выступала нередко в качестве мудрого наставника человечества и проводника божественных предначертаний. Уничтожая природу, люди, по убеждению Купера, лишали себя источника мудрости, а не только источника бренного материального существования.

В «Пионерах» тема защиты природы от человеческого разбоя связана с двумя центральными персонажами этого романа — Кожаным Чулком и судьей Темплом, во всем противостоящими друг другу. Судья представительствует от имени цивилизации и юридических законов, Кожаный Чулок — от имени человечества и естественного порядка вещей. Оба они — противники хищнического разграбления природы: Темпл — ее адвокат, Кожаный Чулок — ее апостол. Темпл уповает на законы, Кожаный Чулок — на проповедь и нравственный пример. Оба они обнаруживают полное бессилие перед коренными пороками буржуазной цивилизации — своекорыстием, страстью к обогащению любой ценой, анархическим эгоизмом. На том и кончается роман: Темпл остается отлаживать механизм цивилизации посреди разоренной природы, Кожаный Чулок — уходит «в сторону заходящего солнца передовым из пионеров, проложивших путь через материк».

Содержание «Последнего из могикан» (1826) более или менее вписывается в круг вопросов, обозначенных в «Пионерах». Однако акценты здесь переставлены, доминирующее положение занимают уже другие проблемы, и в соответствии с этим меняется жанр повествования и общая его структура. В частности, отчетливо выражена специфика исторического и приключенского жанров.

Вместе с тем внимание автора отнюдь не поглощено событиями и героическими приключениями. Оно сосредоточено преимущественно на двух исконно американских проблемах: американской природе и американских индейцах, которые представлены в едином комплексе. Соответственно конфликт между цивилизацией и природой преобразуется в столкновение «противоестественной» цивилизации пришельцев с естественными навыками и обычаями краснокожих аборигенов, а сама трагическая судьба индейцев становится одним из лейтмотивов повествования.

Концепция природы в «Последнем из могикан» та же, что и в «Пионерах», однако эстетический принцип, положенный в основу ее изображения, изменился. Отчасти потому, что действие «Последнего из могикан» происходит во времена, предшествующие «наступлению цивилизации», и природа еще пребывает во всем своем первозданном великолепии. И мотив величия национальной природы звучит в этом романе более интенсивно. В «Последнем из могикан» Купер создает некий величественный комплекс, объединяющий американскую природу и коренное население Америки, комплекс, в котором была воплощена столь дорогая сердцу романтиков идея национального, самобытного наследия, которое американцам еще предстояло освоить при строительстве новой «цивилизации». За Купером закрепилась слава первооткрывателя индейской темы в американской литературе. Это не вполне справедливо. У него были предшественники — публицисты, мемуаристы, поэты, беллетристы и этнографы. Однако бесспорно, что только Купер сумел придать этой теме эпические масштабы и поднять проблему судьбы краснокожих на уровень высокой трагедии.

«Последний из могикан» — первый в американской литературе роман, дающий подробное художественное изображение жизни американских индейцев, их быта, нравов, всевозможных обрядов, традиций, их внешнего облика и характера.

Но цель Купера, как он ее видел, не ограничивалась тем, чтобы представить в художественных образах и картинах определенную, недостаточно известную соотечественникам область их национального наследия. Индейский мир в «Последнем из могикан» являет собой одновременно и нравственную антитезу некоторым морально — философским концепциям 20‑х годов XIX в., опиравшимся на теории шотландской философской «школы здравого смысла». Купер протестовал, в частности, против апологии «добродетелей цивилизации», которые якобы обладали превосходством над «первобытными добродетелями».

В образе Ункаса нравственное обобщение достигает такой высоты, что самый образ приобретает значение символа. Абсолютное бескорыстие, честность, искренность, прямота, благородство, душевная тонкость, скромность, отвага, присущие характеру молодого индейца, образуют ту идеальную шкалу ценностей, по которой Купер предлагает читателю измерять моральное содержание прогресса цивилизации.

Этим, однако, смысл образа Ункаса в романе не исчерпывается. В символическом плане гибель молодого вождя знаменовала собой грядущую судьбу всего краснокожего населения Америки. Все сюжетные линии романа сходятся к сцене смерти Ункаса. Купер постоянно подчеркивает огромную важность события: не просто умер человек — угасло целое племя.

Через трагическую историю молодого индейца Купер поднимает проблему, глубоко волновавшую передовых американцев его времени, — проблему исторической судьбы коренного населения Америки.

«Прерия» (1827) развивает проблематику первых двух романов из «серии Кожаного Чулка» и одновременно является как бы завершением всего цикла. Действие романа разворачивается в 1805 г., т. е. удалено от читателя всего на два десятилетия, и тема современной Америки приобретает здесь более интенсивное звучание. На первый план выдвигается проблема скваттерства, всесторонне исследуемая Купером в ее социально — историческом, юридическом, нравственно — философском и отчасти психологическом аспектах. Центральное положение среди многочисленных конфликтов повествования занимает противостояние двух персонажей — Кожаного Чулка и скваттера Буша.

Скваттерство, как оно представлено в «Прерии», — это не просто захват необработанных земель, но жизненная позиция, нравственный принцип, агрессивная психологическая установка и, если угодно, социальное убеждение. В образах Буша и его сыновей воплощены не только худшие черты пионерства (в противовес Кожаному Чулку, в котором воплощены лучшие его черты), но также неприемлемые для Купера общие особенности американской буржуазной цивилизации. Буш — самый отталкивающий из злодеев, действующих в романах Купера.

Создавая «Прерию», писатель, как известно, не утратил еще веры в то, что Америке под силу вернуться к благотворным нравственным принпипам, построить подлинно демократическое общество. Однако образ Буша, воспринятый в символическом плане, внушает читателю тревожное подозрение, что будущее принадлежит скваттерам. Эта мысль возникает из общего контекста романа, и прежде всего из соотношения характеров Буша и Кожаного Чулка. Казалось, много общего между ними: оба привыкли к общению с природой, оба мужественны, сильны, оба стремятся на Запад, так как не в силах переносить ограничения, налагаемые обществом на человека. Однако сходство здесь только внешнее, ибо в Буше воплощено все то, что неприемлемо для Кожаного Чулка. Натти Бампо не может жить в условиях «цивилизации» и «закона», поскольку они противоречат мудрости природы, высшему закону бога и стихийному гуманизму; Буш — потому, что ему тесно в рамках действующих социальных установлений: его жадность, хищнический инстинкт, страсть к обогащению, нравственный анархизм толкают его подальше от берегов Атлантики, в прерии, где он может развернуться, не считаясь ни с чем, кроме грубой силы. Кожаный Чулок отступает на Запад, Буш — наступает и завоевывает при этом не только прерию, но всю Америку.

Три романа о Кожаном Чулке, написанные Купером в 20‑е годы, образуют законченную трилогию. В начале 40‑х годов писатель прибавил к ней еще два романа — «Следопыт» и «Зверобой». Эти два романа органично вошли в серию как новые главы жизнеописания героя, «пропущенные» автором в трилогии.

Образ Кожаного Чулка — сложный сплав философских идеалов Просвещения, фольклорных и литературных традиций, характерных особенностей национальной американской истории и современной действительности, осмысленных в личностных нравственно — психологических категориях.

Диалектическая сложность образа Натти Бампо имеет трагическую природу. Вознамерившись предложить современникам нравственный образец, модель Нового Человека, Купер тут же показал его неизбежную обреченность. Трагизм судьбы куперовского героя очень точно подметил Горький, который писал о Кожаном Чулке: «Исследователь лесов и степей „Нового Света“, он проложил в них пути для людей, которые потом осудили его как преступника за то, что он нарушил их корыстные законы, непонятные его чувству свободы».

После семилетнего пребывания в Европе (1826–1833) взгляды Купера на современное состояние американского общества и перспективы его развития существенно, хотя и не радикально, переменились. Перемены эти были связаны как с европейским опытом писателя, так и с переменами в общественно — политической жизни США, вызвавшими определенные сдвиги в общественных нравах.

В 30‑е годы в творчестве Купера все резче звучит критика американских нравственных устоев, но одновременно в сознании писателя усиливаются консервативные тенденции. Язвительный и непримиримый критицизм составляет основной пафос сатирических романов «Моникины» и «До́ма». Первый из них — аллегорическая сатира, выдержанная совершенно в свифтовском духе и направленная преимущественно против политических нравов буржуазной Америки. Второй роман приближается по своей манере к сатирическим описаниям Диккенса и Теккерея, рисует картину жизни американского общества, каким его застал Купер по возвращении из Европы.

Нарастание консервативных тенденций в сознании Купера легко прослеживается в его публицистических сочинениях этих лет — в «Письме к соотечественникам» и в памфлете «Американский демократ». Свою позицию он сформулировал в одной парадоксальной фразе: «Истинный демократ консервативен: ему, слава богу, есть что защищать».

40‑е годы XIX в. были для Купера периодом нового взлета творческой активности. В это время он опубликовал около двух десятков романов и среди них «Следопыт», «Зверобой», «Колония на кратере», «Морские львы», «Два адмирала», трилогия о Литтлпейджах («Чертов палец», «Землемер» и «Краснокожие»). Эти книги с удовольствием читались современниками и не утратили популярности у читателей по сей день. Однако между ранним и поздним творчеством Купера есть существенная разница. В 20‑е годы писатель выступал как первооткрыватель и экспериментатор: он ставил новые проблемы, вводил в литературу новые жанры и т. д. Такое новаторство в его позднем творчестве почти отсутствует. Даже лучшее из написанного Купером в 40‑е годы грешит вторичностью.

Зрелый романтизм

Хронологические рамки зрелого американского романтизма размыты и условны, как условны границы любого историко — литературного явления. Вехой стал 1837 год. Именно в этом году Соединенные Штаты потряс новый экономический кризис, гораздо более серьезный, чем кризис 1819 г.; президент Джексон передал полномочия Мартину Ван Бюрену, и это было началом конца джексоновской демократии; примерно в то же время в Бостоне возник так называемый трансцендентальный клуб, а в Нью — Йорке — литературно — политическая группа, именовавшая себя «Молодая Америка»; У. Леггет начал издавать «Плейндилер» — один из самых радикальных демократических журналов того времени; О’Салливен приступил к выпуску «Демократического обозрения» («Демократик ревью»), которое полтора десятилетия было ведущим литературно — критическим изданием. В канун 1837 г. Эмерсон опубликовал свое крупнейшее философское сочинение — «Природа», сыгравшее неоценимую роль в эволюции американского романтического сознания; Готорн напечатал «Дважды рассказанные истории»; Эдгар По предложил издателям «Гротески и арабески». Иными словами, события 1836–1837 гг. существенно повлияли на развитие романтической идеологии и эстетики в США, определив специфический характер литературы зрелого романтизма.

Окончание периода значительно менее отчетливо. Кризис романтического сознания и романтической эстетики назревал постепенно. Одни писатели ощутили его раньше, другие — позже. В некоторых регионах романтическая идеология долго еще не сдавала позиций, в других — распад ее был скоротечен. Упадок романтизма приблизительно датируется второй половиной 50‑х годов XIX в., по истечении которых в США не появилось более ни одного великого романтического творения.

Литературная жизнь Соединенных Штатов в эпоху зрелого романтизма приобрела живость, динамику, размах, каких не знала прежде. Старшее поколение романтиков еще не ушло со сцены, а уже появились новые имена: Эмерсон, Торо, Уитьер, Лонгфелло, Лоуэлл, Холмс, Готорн, Мелвилл, Уитмен, По, Бичер — Стоу и десятки других, отчасти уже забытых сегодня. Неизмеримо выросло число литературных журналов, среди которых были издания, существенно содействовавшие развитию литературного дела в стране. Но дело, разумеется, не в количестве имен и названий.

Прежде всего отметим окончательное формирование и закрепление некоторых жанров, введенных в американский литературный обиход старшим поколением романтиков. Рассказ, повесть, «морской роман», исторический роман (в его американском варианте) обрели устойчивые эстетические параметры и заняли прочное место в американской литературе. Более того, некоторые из них получили теоретическое обоснование, например теория рассказа, созданная Эдгаром По, или теория романтического исторического повествования у Готорна. В историческом романе стремительно углублялась философская проблематика, интерес смещался к истории нравов.

Принципы «нового историзма» быстро распространились на все виды и жанры литературы, в том числе на поэзию и драму. Характерным примером здесь может служить творчество необыкновенно популярного поэта Г. У. Лонгфелло. В его исторических поэмах («Евангелина», 1847; «Сватовство Майлза Стэндиша», 1858) и «Новоанглийских трагедиях» («Джон Эндикотт» и «Джайлс Кори, фермер из Сэйлема»), над которыми он начал работать в 1856 г., исторические факты как таковые занимают весьма скромное место; история предстает преимущественно со стороны нравов и нравственности, трактуемых в свете этических понятий XIX в., и нередко обретает очертания легенды.

Не менее радикальные преобразования можно наблюдать и в области «морской прозы». Сравнение ранних образцов американского «морского романа» с маринистикой 40‑х годов показывает интенсивную демократизацию жанра, в котором обозначается теперь вполне отчетливо социальная дифференциация морской жизни и принципиально иной подход к изображению «морского характера».

Возникла потребность в новых жанрах или жанровых разновидностях. Об этом свидетельствует «Моби Дик» Мелвилла — синтетический роман, с жанровой точки зрения не имеющий прецедента в истории мировой литературы, а также разнообразные повествования, которые можно объединить общим термином «романтическая утопия».

Никогда раньше, если исключить войну памфлетов в конце XVIII в., американская литература не была столь тесно связана с политической жизнью страны. Литературные группировки, как правило, имели ярко выраженную партийную окраску, и сама литературная борьба рассматривалась как один из аспектов борьбы политической.

Сплошь и рядом случалось так, что писатели, бесконечно далекие друг от друга по идейным, философским, эстетическим убеждениям и принципам, неожиданно становились под общие знамена во имя достижения единой социально — политической цели. В качестве показательного примера можно сослаться на аболиционистское течение в американском романтизме. Среди поэтов, гневно выступивших против рабства негров, мы найдем, например, Генри Лонгфелло — почтенного профессора Гарвардского университета, знатока и переводчика европейской классики, популярного лирического поэта. А рядом с ним — Джона Уитьера, фермера, поэта — самоучку, поклонника Бернса, певца новоанглийской деревни и крестьянского труда. В этой же «компании» нам встретится Джеймс Рассел Лоуэлл — бостонский «брамин», возвышенный поэт и язвительный критик. Крупнейшая звезда в этом созвездии — скромная, богобоязненная домохозяйка, обремененная детьми и домашними заботами, Гарриэт Бичер — Стоу. Она была воспитана в строгих традициях пресвитерианской церкви. Ее отец, многочисленные братья, муж, сын — все были священниками. Догматы пуританства, внушенные ей с детства, навсегда остались доминирующим элементом в ее сознании. Уже в ранних статьях, очерках и литературных зарисовках Бичер — Стоу обнаруживаются две тенденции, которые были характерны для всего ее творчества: склонность к морализаторству, к проповеднической наставительности и непреходящий интерес к истории родного края, к жизни, быту и психологии жителей старых новоанглийских поселений. Ее поздние романы и повести — «Сватовство священника» (1859), «Жемчужина острова Орр» (1862), «Олдтаунские старожилы» (1869), «Жители Поганука» (1877) — справедливо относят к школе «местного колорита», в формирование которой она, по всеобщему признанию, внесла существенный вклад.

Сегодня, по прошествии почти полутораста лет, мало кто помнит о ранних очерках и поздних романах Бичер — Стоу. В памяти потомков остался лишь короткий пятилетний период (1851–1856), отданный аболиционистской деятельности. В эти годы были написаны «Хижина дяди Тома» (1851–1852), «Ключ к хижине дяди Тома» (1853) и «Дред, повесть о проклятом болоте» (1856). Из этих сочинений только «Хижина дяди Тома» продолжает и в наши дни волновать и трогать читателя.

Современное литературоведение находит в книге множество недостатков: сентиментальность, проповедь христианской покорности, социальный пацифизм, наивную веру в возможность решить проблему путем нравственного перевоспитания рабовладельцев и работорговцев и т. п. Все это так. Однако слабые стороны романа не могут заглушить его обличительного пафоса, ярко выписанную «живую драматическую действительность» рабства. Писательница представила современникам в конкретных, исполненных реалистической силы образах и сценах весь ужас, всю бесчеловечность рабовладения и, переступая пределы собственных религиозных убеждений, воспела мужество людей, не желающих с ним мириться. В накаленной атмосфере эпохи роман сыграл роль искры в пороховом погребе. Именно это имел в виду Линкольн, когда назвал Бичер — Стоу «маленькой женщиной, из — за которой случилась большая война».

Бичер — Стоу написала «Хижину дяди Тома», Лонгфелло — «Песни о рабстве», Уитьер — «Голоса свободы», Лоуэлл — «Записки Биглоу», Хилдрет — «Белого раба». Эти произведения образовали единый целенаправленный идейный и нравственный фронт, и влияние этого фронта на сознание современников невозможно переоценить.

Существенным фактором, способствующим развитию американской литературы эпохи зрелого романтизма, было зарождение национальной художественной критики, ставшей важной частью литературного процесса. Первыми профессиональными критиками были Эдгар По, Джеймс Лоуэлл, Эдвин Уиппл. В литературных баталиях критики, конечно, сражались в первых рядах. Предметы и поводы, по которым разворачивались жаркие журнальные схватки, были многочисленны и разнообразны, но центральное место среди них, бесспорно, занимал вопрос о национальной американской литературе. Необходимость преодолеть вековую культурную зависимость от бывшей метрополии сделалась очевидной уже в начале века. Десятилетиями раздавались призывы создать свою независимую национальную литературу. Но только в пору зрелого романтизма, когда практически были уже заложены основы самостоятельной американской литературы, со всей остротой встал вопрос о том, какой должна она стать, в каком направлении должна развиваться, что именно должно определять ее «национальность». Началась великая битва за дальнейшую демократизацию литературы, поиски самобытных народных талантов, которые могли бы вырасти в «гомеров масс», говорящих «от имени народа, во имя народа и для народа». По меньшей мере половина всех литературных дискуссий разворачивалась вокруг этой проблемы. В них участвовали и критики, и поэты, и прозаики, от малоизвестных до таких корифеев, как Эмерсон, Мелвилл, Уитмен, По, и даже «старики» — Ирвинг, Купер и Брайант — не остались в стороне.

Двадцатилетие, в пределах которого развивались романтическая идеология и искусство зрелой поры, было временем стремительных сдвигов и перемен в экономической, политической, социальной и духовной жизни Америки.

Самый характер социально — политических процессов этой поры порождал двойственную реакцию. С одной стороны, циничный прагматизм все больше утверждался в качестве моральной основы общественно — политических нравов. Личное богатство сделалось мерилом общественного достоинства; великие демократические принципы были обращены в расхожие лозунги, бесстыдно используемые для достижения отнюдь не демократических целей; беспринципность, демагогия, коррупция стали неотъемлемыми атрибутами политической жизни и межпартийной борьбы. Индивидуальное сознание, ориентированное просветителями на «стремление к счастью», которое уравнивалось теперь со стремлением к наживе, все более попадало под влияние средств массовой информации — газет, журналов, брошюр, листовок, ораторских выступлений на всех уровнях, от уличного митинга до заседаний конгресса. Отсюда тенденция к нивелировке личностного сознания, к его «массовидности» и в конечном счете к конформизму.

С другой стороны, те же самые процессы в жизни Америки порождали протест, вызывали к жизни радикально — демократические движения разного толка, от аболиционизма до фрисойлерства, стимулировали развитие общественно — философской мысли, настойчиво искавшей пути к осуществлению идеалов, жестоко подавленных буржуазной цивилизацией.

В зрелом американском романтизме острая критика современных социальных установлений и нравов сочеталась с пафосом демократизации всех областей национальной жизни, и в особенности культуры. При этом сразу же следует оговорить, что и критический, и «конструктивный» аспекты творческой деятельности романтиков не выходили за рамки романтического миропонимания.

Романтики второго поколения пытались выяснить природу антигуманных, антидемократических тенденций в установлениях буржуазно — демократического общества и одновременно найти противоядие, выявить возможности радикальной реформы и возрождения утраченных идеалов. Отсюда очевидное смещение акцентов в художественном освоении национальной действительности. Теперь уже не величие природы и не своеобразие жизненного уклада различных частей страны приковывают к себе внимание поэтов, прозаиков, философов и публицистов. На первый план выдвигается человек, американец, пресловутый «новый Адам». В нем ищут причину всех причин, в том числе и истоки трагической трансформации демократического общества. С ним же связывают и надежды на радикальные преобразования, способные возродить дух подлинной демократии. Интерес к человеческой личности, к ее духовным возможностям, реализованным и особенно нереализованным, сделался главной движущей силой литературного развития в США середины века.

Крупнейшими явлениями в зрелом американском романтизме традиционно считают творчество Готорна, По, Мелвилла, Уитмена. Неоднократно отмечалось, что названные писатели резко отличаются друг от друга. Однако, если найти верную точку зрения, легко увидеть, что эти авторы были заняты общим делом — изучением современного американского сознания. У каждого из них была своя область преимущественного интереса: Готорна привлекали вопросы нравственного сознания, его природы, исторической эволюции и современного состояния; По был поглощен исследованием психических состояний человека; Мелвилл изучал интеллект, прорывающийся к основным универсальным законам бытия и пытающийся выяснить положение человека в иерархии систем — от микрокосма индивидуального сознания до макрокосма Вселенной; Уитмен пытался синтезировать самоощущение современника и дать ему адекватное поэтическое выражение. Сосредоточенность на индивидуальном сознании не означала утраты интереса к жизни общества в целом, к проблемам экономического, социального и даже политического характера. Отнюдь не новое уже в литературе противопоставление человека и общества приобрело в романтическом гуманизме усложненный, амбивалентный характер.

Индивидуальное сознание человека интерпретировалось как объект и жертва разрушительного воздействия со стороны действительности. Вместе с тем всякая попытка выявить источник и природу общественного зла вела романтиков к человеку, его нравственному сознанию, психологии. И тогда личность выступала уже как носитель и первопричина зла, в какой бы области оно ни проявлялось. Когда же возникал вопрос о возможности преодоления зла, о прогрессе, о реформе общества, о «революции», если угодно, романтики снова обращались к человеку, к скрытым резервам личности. Каждый из них по — своему представлял пути реорганизации национальной жизни, но любой из них мог бы согласиться с точкой зрения Генри Торо (1817–1862), полагавшего, что состояние общества и государства полностью зависит от духовного мира его граждан и что единственная революция, способная покончить со злом и осуществить подлинно демократические идеалы, — это революция индивидуального сознания. Недаром Л. Н. Толстой, с его приверженностью к идеям самоусовершенствования личности, был горячим поклонником Торо.

Главное произведение Торо — «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854) — одно из самых поэтичных небеллетристических сочинений в мировой литературе. Оно возникло на основе дневниковых записей, сделанных автором во время двухлетнего уединения на берегу Уолдена — небольшого озера неподалеку от Конкорда. То была своеобразная утопическая колония «на одного человека», цель которой, однако, состояла не в преобразовании общества и даже не в том, чтобы представить человечеству достойный подражания образец правильной жизни. Она заключалась в выработке «разумной» и «нравственной» позиции, в том, чтобы, отказавшись от общепринятой этической и социально — психологической нормы, отделить истинные ценности от ложных. «Под грязным слоем мнений, предрассудков и традиций, заблуждений и иллюзий… — писал Торо, — постараемся нащупать твердый грунт». Этот «твердый грунт» был необходимым фундаментом революции индивидуального сознания.

Здесь необходимо учитывать еще одно обстоятельство, многое проясняющее в последующей судьбе американского романтизма. Под каким бы углом зрения ни исследовались взаимоотношения личности и общества, в самом процессе исследования накапливались наблюдения и факты, несовместимые с фундаментальными принципами романтического гуманизма. Чем дальше, тем больше выявлялась невозможность объяснять резкое несоответствие между демократическим идеалом и реальной практикой буржуазной демократии особенностями индивидуального сознания личности или даже коллективного сознания отдельных социальных групп. Смутно прорисовывалась новая тревожная мысль, что истоки общественного неблагополучия органически присущи самой системе, заложены в ее краеугольных принципах, что первопричина зла не в нарушении закона, а в самом законе. Чем чаще романтики находили подтверждение этой мысли, тем ближе придвигался общий кризис романтизма. Многоликое зло, открывавшееся пытливому взору на каждом шагу, стало приобретать в глазах романтиков черты фатальности, неодолимости.

Отсюда нарастание трагического элемента в их творчестве. В то же время сомнение в справедливости концепции, позволявшей возводить закономерности бытия к закономерностям сознания, лишало романтиков всякой надежды на преобразование общества через внутреннюю революцию каждой отдельной личности. Невольно напрашивалась мысль, что зависимость между личным сознанием и общественным состоянием обратная, что именно общественное бытие определяет сознание человека. Романтики не были готовы принять эту мысль, ибо она требовала полной методологической переориентации.

Во второй половине 30‑х годов XIX в. центр духовной жизни Соединенных Штатов сместился к северу, и Бостон начал играть в истории американской культуры ничуть не меньшую роль, чем Нью — Йорк или Филадельфия. Новая Англия с ее глубокими религиозными традициями, пуританским прошлым, которое все еще владело сознанием обитателей Массачусетса, Вермонта и Нью — Хэмпшира, стала генератором новых философских, социальных, политических идей, оплотом борьбы за «новую демократию», центром гуманистического движения.

В 30‑е годы Новая Англия превратилась в наиболее развитую индустриальную область страны и стала во главе национального экономического прогресса. Связанные с этим перемены делали особенно ощутимыми резкие противоречия и несовершенство общественной системы, именовавшей себя «американской демократией». Действительность Новой Англии давала богатую пищу критическому уму для размышлений о судьбе человека в новых, «демократических» общественных условиях, притом размышлений не в абстрактных просветительских категориях человека вообще или народа вообще, но применительно к индивидууму определенной эпохи, для которого буржуазный вариант народовластия — часть его неутешительного социального опыта.

Духовный (и литературный) расцвет Новой Англии в 30–50‑е годы был обусловлен также подготовленностью новоанглийского сознания к генерации и восприятию идеологических систем определенного типа. Речь идет о традиции, идущей из глубины XVII в., от догматов кальвинизма в их ортодоксально — пуританском воплощении к унитарианству XIX столетия. Эта традиция, вобравшая в себя многообразные сектантские и даже «еретические» модификации протестантизма, дала Америке Дж. Эдвардса, К. Мэзера, Э. Хатчинсон, У. Чаннинга (старшего). Одной из существенных особенностей этой традиции была интроспекция, сосредоточенность сознания на себе самом, на борении Добра и Зла, Бога и Дьявола, Добродетели и Порока в душе человека.

Неудивительно, что именно Новая Англия сделалась поставщиком реформаторских идей в философии, социологии, политике, педагогике, историографии, психологии, этике, эстетике и т. д. Достаточно назвать некоторые имена, чтобы убедиться, сколь мощным было кипение идеологической жизни в Новой Англии: Ральф Эмерсон — философ и поэт, основоположник американского трансцендентализма; Генри Торо — писатель, социолог, естествоиспытатель, создатель теории гражданского неповиновения; Маргарет Фуллер — редактор, журналист, литературный критик, одна из основоположниц женского освободительного движения в США; Бронсон Олкотт — проповедник, философ, основатель «новой педагогики»; Уильям Гаррисон — редактор, издатель, лидер аболиционистского движения… В этот список можно также включить имена литераторов, творчество которых содействовало распространению новых идей ничуть не меньше, чем деятельность философов, историков, педагогов или социологов: Н. Готорн, Г. Мелвилл, Д. Р. Лоуэлл, Г. Бичер — Стоу, Д. Уитьер, Р. Хилдрет.

Наиболее характерным явлением в истории американской культуры эпохи зрелого романтизма была деятельность трансценденталистов и выработанная ими идеология. Это не означает, что трансцендентальная система взглядов увлекла за собой сознание широких масс американцев и получила повсеместное распространение. Напротив, круг адептов транцендентализма не выходил за пределы Новой Англии, да и в самой Новой Англии у них было столько же противников, сколько и сторонников. Существенно, однако, что мысль трансценденталистов очертила круг проблем, тревоживших сознание американских писателей во всех частях страны. Многие из них не слышали лекций Эмерсона, не читали сочинений Торо или Олкотта и даже не отдавали себе отчета в том, что имеют дело с трансценденталистской идеологией. Идеи, как говорится, носились в воздухе. Трансценденталисты не придумали ничего нового. Но они создали систему. Она не была универсальной. За ее пределами оставались многие важные вопросы национальной жизни. Но коренные проблемы, касающиеся прежде всего взаимоотношений общества и человека, получили здесь свое отражение. Заслуга трансценденталистов в том, что они поставили эти проблемы отчетливо и недвусмысленно.

Американский трансцендентализм, взятый в теоретическом плане, представляет собой философский аспект романтического гуманизма.

По природе своей эмерсоновское учение — некий гибрид религиозных и философских представлений. Национальные его корни — в идеологии унитарианства, мировые — в неоплатонизме и в немецкой классической философии, воспринятой преимущественно через труды Кольриджа, Карлейля и Кузена. Трансценденталисты в гносеологии были интуитивистами, в этике — альтруистами, в политике — анархистами, в социологии их привлекали идеи утопического социализма, взятые в их нравственном аспекте. Центральным звеном, связующим воедино все части системы, был всеохватывающий индивидуализм, который покоился на идее тождества микро— и макромиров, индивидуальной и мировой души, человеческого самосознания и Вселенной, естественного и нравственного законов. Идея эта позволяла рассматривать человека как духовный центр Вселенной и уравнивать познание с самопознанием.

Трансцендентализм, при всей его умозрительности и тяготении к философским абстракциям, имел в виду практические цели. В сущности, только Эмерсон и до некоторой степени Теодор Паркер могут считаться чистыми теоретиками. Остальные участники «трансцендентального клуба» пытались применить на практике эмерсоновские идеи. Им представлялось, что своих целей — установления гуманных и справедливых отношений между людьми, демократизации общества, укрепления национальной самобытности сознания — они могут достичь посредством универсальной нравственной реформы. С этой точки зрения ядром трансцендентализма следует признать эмерсоновское учение о «доверии к себе», которое Паррингтон справедливо называл апофеозом индивидуализма.

Вопреки широко распространившемуся мнению это учение не отрицает взаимодействия сознания и окружающей действительности, человека и «природы» в процессе познания и выработки нравственного закона. Центральным звеном учения является, несомненно, идея божественности человеческого сознания, или, в терминологии Эмерсона, «души», которая есть частица мировой души, или «сверхдуши». Отсюда мысль о том, что нравственный закон, коему каждый человек подчиняет свое поведение, не может быть навязан извне. Он — продукт самопознания, божественной интуиции и глубоко скрытого в душе нравственного чувства. Истинность такого нравственного закона и его единство гарантируются тождеством микро— и макромиров и универсальностью «сверхдуши».

В целом же американский трансцендентализм представляет собой философскую квинтэссенцию романтического гуманизма и дает бесконечно много для понимания специфики литературного развития Соединенных Штатов эпохи зрелого романтизма. Правда, ни один из четырех великих художников этой поры — ни Готорн, ни Мелвилл, ни По, ни Уитмен — не может быть причислен к трансценденталистам. Более того, все они были настроены относительно эмерсоновских теорий весьма недоверчиво и нередко посмеивались над «трансцендентализмами» (выражение Мелвилла). Но в своей художественной практике они решали те же проблемы, над которыми в теоретическом аспекте ломали голову Эмерсон и его сподвижники.

Готорн

Творческое наследие Натаниеля Готорна (1804–1864) сравнительно невелико и неравноценно. Главную его часть составляют сборники рассказов («Дважды рассказанные рассказы», 1837, 1842; и др.), четыре романа («Алая буква», 1850; «Дом о семи фронтонах», 1851; «Блайтдейл», 1852; «Мраморный фавн», 1860), книга очерков «Наша старая родина» (1863), несколько книг для детей.

Творчество Готорна обладает редкой в истории литературы верностью теме и избранной позиции. В этом была сила писателя и источник его трагедии. Времена менялись, а он оставался прежним. История ставила перед Америкой новые задачи, требовала новых идей, взглядов, художественных принципов. Он же не в силах был преодолеть инерцию. Не здесь ли причина творческого бесплодия последних лет его жизни? Он был не стар еще и не болен, однако не мог довести до конца ни одного из последних начинаний, сознавая свое художническое бессилие перед потребностями времени.

Готорн родился и почти всю жизнь прожил в Новой Англии. Новая Англия была и миром его художественных произведений. Готорн отлично понимал глубинную связь собственного творчества с духовной жизнью родного края. Для него Новая Англия была понятием не только географическим и политическим, но прежде всего историческим, интерпретированным в категориях интеллекта и нравственности. Он ощущал себя наследником вековых традиций, преемником поколений пуритан-Гэторнов, среди которых были мореплаватели, торговцы, чиновники, судьи.

В литературных замыслах Готорна конца 20‑х — начала 30‑х годов нетрудно заметить влияние раннеромантической традиции: тягу к героическим страницам американской истории, великим деяниям предков, к патриотическому прославлению национального прошлого.

Впрочем, в творчестве Готорна эта традиция преломилась несколько необычно, как бы предвещая новый поворот в развитии исторических жанров. Переломные моменты политической истории, в том числе обретение независимости Соединенными Штатами и революционный переход к республиканской форме государственности, не привлекали его. Он предпочитал углубляться в XVII век новоанглийской истории, когда только возникали первые проблески пуританского инакомыслия, когда идеи независимости и республиканизма представлялись крамолой и дьявольским наваждением, когда способность помыслить об этих вещах была сама по себе героическим подвигом, не говоря уже о готовности совершить практическое деяние, хотя бы и незначительное.

Подобно многим современникам, Готорн испытывал острую неудовлетворенность состоянием общества, ощущал противоречие между демократическим идеалом и реальной действительностью. В поисках корней общественного зла он, как и большинство романтических гуманистов Новой Англии, обращал свои взоры к человеческой личности, ее душе, к «тайнам человеческого сердца». Как никто другой, Готорн был убежден, что «все зло от человека», хотя едва ли кто — нибудь решится назвать его мизантропом.

Готорн скептически относился к идее божественности человеческого сознания, на которой трансценденталисты построили теорию «доверия к себе». В его представлении душа человека была вместилищем некой диалектической субстанции добра — и–зла, где оба компонента так переплелись и даже слились один с другим, что их трудно бывает различить, а попытка уничтожить один из них ведет к уничтожению жизни. Отсюда мысль о невозможности совершенства, нередко возникающая в качестве сюжетного мотива во многих произведениях писателя, где стремление к совершенству неукоснительно имеет трагический исход.

Одно из основных убеждений Готорна состояло в том, что современное зло имеет корни в прошлом, что для общества и человека нет ничего губительнее, чем власть прошлого над настоящим. Поскольку Готорн рассматривал проблему в категориях нравственности и на уровне личностного сознания, само понятие прошлого у него утрачивало черты исторической конкретности, приобретало легендарные очертания, становилось почвой, материалом для морально — философских обобщений. Недаром он настаивал на праве писателя следовать путями воображения, не считаясь с фактами и документами, сохраняя только «достоверность общих контуров».

Готорн ушел от классического типа исторического повествования, созданного Вальтером Скоттом и Купером. Он писал не об истории, а о Прошлом, что в его собственных глазах было далеко не одно и то же. Его интересовала не просто историческая действительность, но прежде всего дух времени, сознание людей, нравственные принципы, которыми они руководствовались в своих деяниях. Этому интересу в произведениях Готорна подчинено все, включая «голландскую живопись» исторического фона. «Дела прошлого поколения — это семена, которые могут и должны дать добрые и злые плоды в отдаленном будущем», — писал Готорн. Кто, когда и почему посеял эти семена? Таков был вопрос вопросов. Ответить на него означало найти пути к постижению современной нравственности.

Хронологически творчество Готорна отчетливо распадается на два периода. Граница между ними приходится на 1850 год, и образуют ее не методологические сдвиги, а скорее жанровые предпочтения. Первый период можно смело назвать новеллистическим. Писатель безусловно и безоговорочно предпочитал малые жанры. Второй период проходил под знаком преимущественного интереса к роману. Высшими художественными достижениями первого периода были сборники «Дважды рассказанные рассказы» и «Мхи старой усадьбы», к шедеврам второго мы отнесем «Алую букву» и «Дом о семи фронтонах».

История литературы традиционно включает Готорна наряду с Ирвингом и По в триумвират родоначальников американской новеллы. В пору возникновения жанр этот не обладал жесткими структурными принципами. Новелла сохраняла многие свойства традиционного просветительского эссе с его свободной комбинацией сюжетного повествования, размышления, поучения и нравоописания. Влияние эссеизма сказывается в творчестве всех ранних американских новеллистов. У Готорна оно обладает особой устойчивостью. В его рассказах наблюдение, описание и размышление всегда важнее, чем сюжетное развитие, которое обычно имеет более или менее условный характер.

Сплошь и рядом писатель вообще отказывался от разработки оригинального сюжета, довольствуясь реализацией распространенных метафор и сравнений. Готорн превращает метафоры в сюжеты и тем самым в повод для моральных рассуждений: священник скрывает от людей лицо под вуалью («Черная вуаль священника»), в груди человека поселяется змея («Змея в груди»), автор беседует со своим двойником из «Зазеркалья» («Месье де Зеркалье»), снежная девочка играет с детьми («Снегурочка»).

Все это, однако, не изображение курьезных случаев и не плоские аллегории. Изначальная метафора постепенно преобразуется в обобщающий символ, благодаря чему курьезный случай перерастает (в читательском восприятии) в явление из области нравственной жизни современного общества.

Подобно Ирвингу и По, Готорн охотно экспериментировал в области краткой прозы. Некоторые его новеллы выдержаны в духе эссе, без попыток внести в них хотя бы некоторое подобие сюжета; другие построены на использовании старинных преданий, легенд, мифов; третьи приближаются по своей художественной структуре к притче; четвертые близки к ирвинговскому скетчу, т. е. представляют собой набросок, зарисовку. Тем не менее во всем этом разнообразии нетрудно уловить некое единство, обусловленное общностью проблематики, откровенной назидательностью, постоянством авторского взгляда на мир. Плодотворность опытов Готорна в области рассказа не вызывает сомнений. Не случайно Эдгар По разработал теорию новеллы на материале «Дважды рассказанных рассказов».

Романы Готорна во многих отношениях близки к его новеллам. Эту близость можно наблюдать в любом крупномасштабном полотне второго периода, но с особенной отчетливостью она проявляется в шедеврах начала 50‑х годов — «Алой букве» и «Доме о семи фронтонах». В них мало персонажей и почти отсутствует действие. Главные события, определяющие судьбу героев, выведены за пределы повествования. Они где — то в прошлом, в памяти действующих лиц, а иногда столь удалены, что существуют лишь в форме неопределенной легенды, которую можно трактовать как угодно. Характеры в его романах почти лишены внутренней динамики. Как справедливо заметил Генри Джеймс, они «скорее фигуры, чем характеры, они все — более портреты, нежели личности». Сходство с рассказами нетрудно обнаружить и в композиции романов Готорна. Заметим, однако, что и фабульная «бедность», и «портретность» характеров, и композиционная фрагментарность вытекают из общих художественных принципов, проявляющихся в рассказах и романах писателя.

Как мы уже говорили, Готорн оперировал преимущественно понятиями души, совести, греха, вины и т. п. В системе этих категорий мыслят и действуют почти все его персонажи, да и авторские суждения редко выходят за ее пределы. Для Готорна, как и для трансценденталистов, духовное бытие Америки, ее нравы и доминирующие моральные принципы являли собой множественную проекцию той внутренней реальности, которую мы именуем личностным нравственным сознанием и которую Готорн образно представлял в виде глубокой извилистой пещеры, насыщенной вперемежку злыми и добрыми помыслами, и только в самых отдаленных ее глубинах скрываются побеги чистого добра — истинной природы человека, которой редко удается выйти на поверхность. Именно эти побеги чистого добра дают человеку принципиальную возможность подняться к вершинам нравственности. Программа преобразования действительности, по Готорну, должна была начинаться с «очищения сердец». Она органически укладывается в рамки американского романтического гуманизма и, на первый взгляд, весьма сходна с трансцендентальной революцией индивидуального сознания. Однако сходство тут не абсолютное, и более того: расхождения оказываются весьма принципиальными.

Готорн не только отказывается принять тезис о божественности человеческого сознания, но отвергает также идею полной автономии личности, столь дорогую сердцу Эмерсона и Торо. Свое отношение к таким взглядам Готорн с полной ясностью высказал в рассказе «Уэкфилд»: «Среди кажущейся хаотичности нашего таинственного мира отдельная личность так крепко связана со всей общественной системой, а все системы — между собой и с окружающим миром, что, отступив в сторону хотя бы на мгновение, человек подвергает себя страшному риску навсегда потерять свое место в жизни».

Готорн не обозначал здесь характер связей, объединяющих людей. Творчество его дает основание полагать, что они представлялись ему многообразными, охватывающими многие сферы человеческой деятельности. Но первое место среди них, бесспорно, занимали связи в сфере духовного бытия человека, возникающие на грани преобразования индивидуальной нравственности в общественную мораль.

В новеллах и романах Готорна злодеяние и грехопадение выведены за пределы повествования. Они существуют в виде абстрактной информации, легенды, намека. А вот нравственные последствия злодеяния или грехопадения представляют для Готорна всеподавляющий интерес. Равным образом огромное значение для него имел умысел, тайное намерение, порой даже неосознанное. В этом он решительно отличался от прагматиков — пуритан, для которых важен был факт «преступления» и факт «наказания». Мотивов преступления никто не доискивался. Они были известны — козни дьявола. Смысл наказания тоже был известен — ущемить дьявола и прославить господа. То, что при этом приносилась в жертву человеческая жизнь, их не беспокоило. Готорна, напротив, влекли к себе мотив, умысел и последующее чувство вины. В практике пуританизма действовал простейший моральный принцип: кто не согрешил, тот безгрешен и тем отделяется от грешников. Этого — то принципа Готорн и не мог принять. Человек безгрешный в помыслах и деяниях, с его точки зрения, — редчайшее исключение. Все остальное человечество составляют три категории грешников — изобличенные в свершении безнравственных деяний; свершившие такие деяния, но неизобличенные; умыслившие, но не свершившие зла. Вспомним всеобъемлющую аллегорию «Алой буквы»: Гестер носит на груди вышитый алый знак — она свершила и изобличена; у Димсдейла алый знак горит на коже, скрытый от посторонних глаз — он свершил, но не изобличен; богобоязненные и добродетельные прихожане ощущают покалывание в груди при встрече с Гестер — они умыслили, но еще не свершили.

Человечество представлялось Готорну великим братством во грехе. Он не предлагал «запятнанную совесть» в качестве основы объединения людей, но оспаривал взгляд, согласно которому зло, чинимое человеком, — явное, тайное или вообще несвершенное — может служить препятствием к единению, разрушая свойственное пуританству ригористическое деление на «чистых» и «нечистых», «спасенных» и «осужденных», «слуг господа» и «слуг дьявола»: «Человек не должен отрекаться от братьев своих, даже совершивших тягчайшие злодеяния, ибо если руки его чисты, то сердце непременно осквернено мимолетной тенью преступных помыслов».

Установление всеобъемлющего равенства грешников не решало, однако, задачи «очищения сердец». Да и разрешима ли была эта задача? На сей счет Готорном владели серьезные сомнения. Не случайно в его рассказах и романах возникает мотив фатальности человеческой судьбы, необъяснимого упорства, с которым человек движется по ложному пути, даже если знает, что впереди его ожидает прискорбный конец.

В подтексте романов и рассказов писателя нередко возникает мысль о наличии некой высшей силы, направляющей деятельность человека, об универсальном законе, о «всесильном провидении», над которым человек не властен. Ему не дано ощутить «неслышную поступь событий, вот — вот готовых совершиться»: на каждом шагу его подстерегают «неожиданные неведомые случайности», но бытие человечества не скатывается к хаосу, ибо в жизни смертных «все — таки царит какой — то распорядок». Что это за распорядок? Кем он установлен? Благотворен он или порочен? Возможно ли в рамках этого распорядка «очищение сердец», усовершенствование человека и общества? Ответа на эти вопросы Готорн не знает и почти не ищет. Для этого ему не хватает философской глубины и мужества, какими обладал в зрелые годы Герман Мелвилл.

Выходы готорновской мысли из сферы нравственных идей и понятий к проблемам чисто социального порядка сравнительно редки. Если человеческий идеал (лежащий в основе общественного идеала) ему более или менее ясен, то путь к его достижению остается задачей со многими неизвестными. Способы ее решения не выходят за рамки традиционного романтического мышления. Подобно Эдгару По, Готорн уповает на преобразующую и очищающую силу Красоты и Творчества («Мастер красоты», «Деревянная статуя Драуна», «Снегурочка»); подобно Торо, он проповедует опрощение и самоограничение в сочетании с философической мудростью — «простую жизнь и высокие мысли»; вместе с Купером и Эмерсоном он ратует за сближение человека с Природой — этим источником мудрости и высшей нравственности («Дом о семи фронтонах»). Главные надежды он возлагает на внутренние возможности человека — на способность к любви, преобразующей действительность, на силу духа и свободную мысль.

Подобно Эдгару По, Готорн придавал огромное значение идейно — эмоциональному воздействию искусства. Первая задача писателя, полагал он, пробудить человеческое сердце, заставить читателя мыслить и чувствовать, пережить эмоциональный и интеллектуальный взлет. Невозможно «научить» человека добродетели; можно лишь подтолкнуть его, стимулировать его нравственное развитие. Следовательно, в восприятии художественного произведения читатель должен располагать определенной мерой эмоционально — интеллектуальной свободы, основание для которой заложено в самом тексте произведения. В эстетическом решении этой задачи неоценимую роль играл принцип неопределенности, широко распространенный в литературе зрелого романтизма.

Никто из романтиков второго поколения, за исключением разве Мелвилла, не применял принцип неопределенности столь широко и разнообразно, как Готорн, особенно в романе. Этот принцип легко обнаруживается в композиции, сюжетной структуре, характерах действующих лиц, в системе многозначных, вернее неопределенных, символов, в авторских оценках и отступлениях. Он проявляется в нестабильности повествования, проистекающей оттого, что повествователь занимает «скользящую» позицию: то он смотрит на мир глазами современника описываемых событий, и тогда всевозможные предрассудки и суеверия приобретают черты непреложной реальности, а легенды уравниваются с действительностью и невозможно, оказывается, отделить внутренние монологи и несобственно — прямую речь персонажей от авторского повествования; то, напротив, он глядит на прошлое из просвещенного и рационалистического XIX в., и вследствие этого подлинные трагедии прошлого приобретают призрачные, легендарные очертания; временами он занимает собственную, индивидуальную позицию, позволяющую критически посмотреть и на прошлое, и на современность. Действительность предстает перед читателем в двойном, тройном повороте, допускающем многообразие истолкований, оценок, критериев. Неопределенность была стихией Готорна. Осуществление этого принципа не требовало от писателя специальных логических усилий. Его вели интуиция и воображение, на которые он полагался, хотя временами чувствовал себя на грани творческой катастрофы. Работая над «Домом о семи фронтонах», он написал одному из своих корреспондентов: «Иногда в минуты усталости мне кажется, что вся вещь — сплошной абсурд с начала и до конца. Но в том — то и дело, что, создавая романтический роман, писатель мчится (или должен мчаться) по краю бездонного абсурда, а искусство его состоит в том, чтобы скакать как можно ближе к обрыву, но не сорваться в пропасть».

Вполне естественно, что Готорн тяготел к символической интерпретации действительности. Нередко его считают родоначальником романтического символизма в американской литературе. Рассказы и романы Готорна до предела насыщены символами, простыми и сложными, универсальными и локальными, но всегда (или почти всегда) неопределенными. Сам писатель признался однажды: «Я не могу отделить идею от символа, в котором она себя проявляет». Он выразился не очень точно. Готорновский символ — нерасторжимый синтез идеи и образа, которые только и могут существовать в слитном единстве.

Эдгар По

Эдгар Аллан По (1809–1849) прожил не очень долгую и не очень счастливую жизнь. Двух лет от роду он остался сиротой и воспитывался в доме ричмондского купца Д. Аллана, который, впрочем, не захотел усыновить приемыша. Отношения между опекуном и воспитанником складывались трудно, и в 1827 г. По навсегда оставил негостеприимный кров Алланов. Не имея средств к существованию, он завербовался в армию, затем поступил в военную академию, но к 1831 г. оставил помыслы о военной карьере ради литературных занятий. Он мечтал стать профессиональным поэтом, но поэзия, как выяснилось, кормила плохо, и ему пришлось заняться журналистикой. В течение нескольких лет он редактировал «Южный литературный вестник», «Журнал Бертона для джентльменов», «Журнал Грэма» и «Бродвейский журнал», обнаружив при этом недюжинный организаторский и редакторский талант. Значительная часть творческой энергии По уходила на сочинение критических статей, обзоров и рецензий. Лишь в 40‑е годы американские читатели признали его как новеллиста и поэта, но и тогда продолжали видеть в нем прежде всего литературного критика.

Критическая деятельность По при всем ее разнообразии вполне укладывалась в рамки общего движения за создание национальной литературы. Как и многие его собратья по перу, он стремился поднять американскую словесность до уровня европейской. Но в отличие от других он концентрировал свое внимание на проблемах художественного мастерства. В основе всех критических суждений По лежит разработанная им строгая эстетическая концепция, базирующаяся на отчетливом представлении о задачах художественного творчества, о специфике творческого процесса. Эта концепция изложена в давно ставших хрестоматийными статьях «Философия творчества», «Поэтический принцип», «Теория стиха», в рецензиях на рассказы Н. Готорна и в некоторых других.

Мировая слава Эдгара По как поэта, оказавшего существенное влияние на поэзию многих народов, порождает обманчивое представление о нем как о плодовитом авторе. Между тем написал он совсем немного. Поэтический канон По насчитывает чуть более полусотни произведений, среди которых мы находим всего две относительно длинные поэмы — «Тамерлан» и «Аль Аарааф». Остальные — сравнительно небольшие лирические стихотворения разного достоинства. Томас Элиот как — то заметил, что из всех стихотворных сочинений Эдгара По «лишь полдюжины имели настоящий успех. Однако ни одно стихотворение, ни одна поэма в мире не имели более широкого круга читателей и не осели столь прочно в людской памяти, нежели эти немногочисленные стихи По».

Все поэтическое наследие Эдгара По, за исключением нескольких отдельных стихотворений, написанных после 1845 г., сосредоточено в четырех сборниках: «Тамерлан и другие стихотворения» (1827), «Аль Аарааф, Тамерлан и другие стихотворения» (1829), «Стихотворения» (1831), «Ворон и другие стихотворения» (1845).

По видел главный смысл деятельности человеческого сознания в постижении Высшей Истины, недоступной традиционному рационалистическому познанию. Им владела романтическая идея возможности приближения к такой истине через Высшую Красоту. Сама категория Высшей Красоты не подлежала логической интерпретации, ибо лежала за пределами логики и рационального суждения. Приобщение к Высшей Красоте давалось человеку лишь в особых эмоциональных состояниях, предполагающих «возвышающее волнение души», близкое к экстазу. Никакой, даже самый гениальный, поэт не в состоянии создать или хотя бы описать Высшую, неземную Красоту. Цель поэта — иная: вызвать у читателя эмоциональный подъем, при котором только и возможно мимолетное «прозрение» Высшей Красоты.

Генеральный принцип поэтики Эдгара По заключен в установке на эмоционально — психологическое воздействие любого произведения. Он называл такое воздействие «тотальным эффектом», важнейшей чертой которого было единство. Именно «тотальному эффекту» должны быть подчинены все аспекты поэтического творения, все частные принципы его организации.

У поэзии Эдгара По только один предмет — прекрасное, понимаемое широко, с включением сюда категории возвышенного, как ее интерпретировал Эдмунд Берк. Источниками прекрасного для поэта являются три сферы бытия: природа, искусство и мир человеческих отношений, взятый, впрочем, в сравнительно узком спектре. Поэта привлекают лишь отношения, возникающие как эмоциональное производное от любви и смерти.

Но природа, искусство и человеческие отношения — лишь материал для поэтического воображения, которое преобразует, пересоздает действительность по законам поэтического мира. В этом смысле прекрасное есть продукт воображения поэта. Характерным примером может служить концепция поэтической любви у Эдгара По, согласно которой поэт, в отличие от простых смертных, любит не самое женщину, а некий идеальный образ, проецируемый на живой объект. Этот идеальный образ — результат творческого процесса, в ходе которого происходит сублимация качеств реальной женщины, их идеализация и возвышение. Поэт творит идеал, расходуя богатство собственной души, интуицию, воображение. Как заметил известный американский поэт Р. Уилбер, поэтическая любовь у По есть «односторонний творческий акт».

Ограниченность предмета поэзии у По — прямое следствие установки на эмоционально — психологический эффект. С этим же связан и принцип неопределенности в его поэтике. В творениях поэта, как правило, отсутствуют пространственные, временные и иные характеристики, придающие содержанию определенность, конкретность и тем самым единичность. Задача поэта заключалась в том, чтобы стимулировать воображение читателя и элиминировать все, что могло бы его ограничить. Но читательское сознание не должно было погружаться в стихию анархической, бесконтрольной свободы. Оно должно было «работать» в определенном направлении. С этим связано еще одно качество поэзии Эдгара По — ее суггестивность, достигаемая с помощью отчасти логического, но главным образом эмоционального подтекста. Сам поэт называл его «мистическим смыслом», хотя к традиционному представлению о мистике он не имеет никакого отношения. Он заявлял, и неоднократно, что применяет термин «мистический смысл к тому классу сочинений, в которых под поверхностным прозрачным смыслом лежит скрытый, суггестивный».

Установка на неопределенность и суггестивность поэзии предопределяла ее метафоричность. Однако в метафоризме По есть две особенности, которые необходимо учитывать: во — первых, метафоры у него группируются вокруг символов, которые являются как бы маяками для читателя, плывущего по «метафорическому морю»; во — вторых, сами метафоры обладают внутренним тяготением к символизму и во многих случаях функционируют как символы. Разграничение между ними порою условно.

Содержательные аспекты символики По восходят к трем областям: природе, культуре и сознанию самого художника. Вместе с Эмерсоном, хотя и независимо от него, поэт был убежден, что «символы возможны потому, что сама природа — символ и в целом и в каждом ее проявлении» (Эмерсон). Из этого источника он черпал щедрою рукою. Его стихотворения насыщены символикой красок, звуков, запахов. Под пером поэта символический смысл обретают солнце и луна, звезды и море, озера, леса, день, ночь, времена года и т. д. Столь же богатый источник являет собой человеческая культура, античные мифы и народные поверья, архитектурные памятники и скульптура, Священное писание и Коран, фольклорные легенды и мировая поэзия, герои сказок и герои истории. И наконец, последняя группа символов не имеет другого источника, кроме воображения поэта. Их принято называть «искусственными», поскольку за ними в сознании человечества не закреплено никакого значения. Естественно, что они наиболее трудны для расшифровки.

Другой характерной особенностью поэзии По является ее музыкальность. Пристрастие к музыке и музыкальности было общим свойством поэтического сознания в романтизме. Подобно многим современникам, Эдгар По выводил поэзию из музыки, однако связывал их друг с другом не только генетически, но и функционально. В музыкальности стиха ему виделся путь к единству, эмоциональному воздействию, организации «подтекста» (или «мистического смысла»), суггестивности.

Стихи Эдгара По и впрямь похожи на музыку. Для него понятие музыкальности включало всю звуковую организацию стиха в органическом единстве с образно — смысловым содержанием. Многочисленные попытки раскрыть секрет музыкальности стихов По чаще всего оканчивались неудачей потому, что критики ограничивались рассмотрением «чистого звучания», отключая его от других элементов художественной системы, не замечая при этом, что звук, взятый в изоляции, «пустеет», теряет эмоциональную окрашенность и действенность. По никогда не уравнивал поэзию с музыкой. Он настаивал на том, что поэзия — это музыка в сочетании с мыслью.

Пытаясь очертить границы деятельности поэтического таланта, Эдгар По писал: «Если и существует некий круг идей, отчетливо и ощутимо выделяющийся посреди клокочущего хаоса умственной деятельности человечества, — это вечнозеленый, сияющий рай, который доступен истинному поэту, и лишь ему одному, как ограниченная сфера его власти, как тесно замкнутый Эдем его мечтаний и сновидений». Иными словами, По не допускал выхода поэтического творчества за пределы жестко очерченной эмоционально — эстетической задачи и тем самым обрекал поэзию на неподвижность, лишал ее способности выражать внутренний мир человека в его сложности и богатстве. Уделом поэзии оставался «мир сновидений». «Истина бытия» была достоянием прозы.

Эдгар По начал писать прозу в 1831 г. За восемнадцать лет он написал две повести («Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», 1838, и «Дневник Джулиуса Родмена», 1840), философский трактат «Эврика» (1848) и около семидесяти рассказов, печатавшихся в журналах и альманахах, а затем собранных в пять сборников: «Гротески и арабески» (1840); «Романтическая проза Эдгара А. По» (1843); «Рассказы» (1845 и 1849) и пиратское издание, опубликованное в Лондоне без ведома автора под названием «Месмеризм».

Основное ядро в прозаическом наследии Эдгара По составляет его новеллистика. Именно в «малоформатной» прозе обнаружил он блистательное мастерство и достиг вершины художественного совершенства.

Продолжая эксперименты, начатые Ирвингом, Готорном и другими современниками, По довершил дело формирования нового жанра, придал ему черты, которые мы сегодня почитаем существенными при определении американской романтической новеллы. Не удовлетворяясь практическими достижениями и сознавая необходимость теоретического осмысления своего (и чужого) опыта, По разработал теорию жанра, которую в общих чертах изложил в статьях о Готорне, опубликованных в 40‑е годы XIX в.

Важным вкладом По в развитие американской и мировой новеллистики является практическая разработка некоторых ее жанровых подвидов — детективного, научно — фантастического и психологического рассказа.

Центральное место в новеллистике По занимают психологические рассказы, которые нередко называют «страшными» или «ужасными». Их главная тема — трагические последствия столкновения человеческого сознания, воспитанного в духе гуманистических идеалов, с новыми бесчеловечными тенденциями, возникающими в ходе прогресса американской буржуазной цивилизации. По был, вероятно, первым американским писателем, который уловил в этих тенденциях угрозу бездуховности. Душа человеческая, ужаснувшаяся при столкновении с миром, в котором для нее не оставалось места, боль и болезнь души, ее страх, стали предметом художественно — психологического исследования. А результаты исследования зависели, разумеется, от общей философско — эстетической позиции писателя.

Мировоззрение и самый тип сознания Эдгара По характеризуются значительной внутренней противоречивостью. Напомним, что По вырос и сформировался как мыслитель и художник в Виргинии, миновавшей уже к тому времени в своем историческом развитии блистательную полосу «виргинского ренессанса» и вступившей в период глубокого упадка экономической, политической и духовной жизни. Последние двенадцать лет жизни — самое плодотворное время — он провел в Филадельфии, Нью — Йорке и Бостоне, т. е. в самом сердце буржуазной, деловой, коммерческой Америки, чьи политические идеалы, жизненный уклад и нравственные принципы он глубоко презирал и ненавидел. Он и сам был деловым человеком, но в глубине души всегда оставался «виргинским джентльменом», аристократом духа. Звучащие в рассказах По мотивы смерти, упадка, разрушения, деградации личности и страха перед жизнью составляют острый контраст общему духу американской национальной жизни того времени, но вполне согласуются с атмосферой виргинского «декаданса». Ощущение угасания, безнадежности, бесцельности, характерное для современной По Виргинии, окрасило все мироощущение писателя, легло в основу созданного его воображением вневременного и внепространственного мира, в котором бьется в трагическом надрыве охваченная ужасом душа человека.

Среди психологических состояний, особенно привлекавших внимание По — художника, главное место занимает чувство страха: страх перед смертью, страх перед жизнью, страх перед одиночеством, страх перед людьми, страх перед безумием, страх перед знанием. Общепризнанной вершиной психологической новеллистики По является «Падение дома Ашеров» — новелла, рисующая уже не страх перед жизнью или страх перед смертью, но страх перед страхом жизни и смерти, т. е. особо утонченную и смертоносную форму ужаса души, ведущую к разрушению личности.

Особняком стоят психологические рассказы, сюжетную основу которых образует принцип «запретного плода». Они являют собой опыт художественной интерпретации «открытия», сделанного романтиками в области социального поведения человека в новых условиях, предложенных буржуазно — демократическим обществом, где видимая свобода личности вступила в противоречие с ежедневной, ежечасной зависимостью и невозможностью свободного волеизъявления. Скованность, всесторонняя связанность человеческой воли были очевидным и бесспорным фактом, природа же этой несвободы ускользала от понимания, казалась таинственной и фатальной. Человек выглядел жертвой обстоятельств. Его поведение представлялось вынужденным. Обнажалось резкое расхождение между нравственным сознанием личности и ее практическими действиями, между идеальными намерениями и конкретными поступками. Эдгар По, подобно другим романтикам интерпретировавший социально — психологические явления в категориях личностного сознания, усматривал здесь «болезнь души», сходную с давно замеченной психической аномалией, толкающей человека к нарушению запрета. Он обозначил ее термином «дух извращения». «Дух извращения» представлялся писателю явлением распространенным и характерным для современного состояния общества. Он неизменно настаивал на том, что здесь мы имеем дело с болезнью, с отклонением от нормы.

Исследователи творчества По неукоснительно обращают внимание еще на одну психическую аномалию, постоянно встречающуюся в его рассказах, — раздвоенное сознание, и ставят ее в один ряд с «духом извращения». Интерес писателя к этой аномалии имеет иную природу и восходит скорее к проблемам метода и повествовательной структуры, нежели социальной психологии. Давно замечено, что его повествование обычно опирается на традиционную в романтической прозе пару: рассказчик — герой. Рассказчик олицетворяет нравственно — психологическую норму, герой — отклонение от нее. Однако часто у По рассказчик и герой — одно лицо. В нем воплощены и норма и отклонение, а повествование приобретает характер самонаблюдения. Отсюда и вытекает со всей неизбежностью раздвоенность сознания, которое функционирует как бы на двух уровнях. Одно принадлежит человеку, совершающему поступки, другое — человеку, описывающему и объясняющему их. Эта раздвоенность есть прием, применяемый писателем вполне сознательно.

В разных рассказах степень раздвоенности сознания различна. В одних она едва ощущается, в других — просматривается более отчетливо. Наиболее полно она выражена в рассказе «Вильям Вильсон», где степень раздвоенности столь высока, что «два» сознания уже «не умещаются» в одном характере и каждое «требует» для себя самостоятельного физического оформления. Отделив сознание нравственное и оценивающее от сознания безнравственного и действующего, По дал «двум» героям одно имя, один возраст, одну внешность, но раздельное существование. И только в последней фразе рассказа, в предсмертной фразе Вильяма Вильсона, убитого Вильямом Вильсоном, писатель обнажает единство их двойственного бытия.

Пристрастие По — художника к всевозможным душевным аномалиям общеизвестно. Мало кто, однако, замечал, что внимание его приковано к аномалиям, ведущим к нарушению социального и нравственного закона, что символика безумия в рассказах По имеет глубокий общественный смысл, что «безумный, безумный мир» его героев, построенный на основе тщательного наблюдения и анализа человеческой психики, является особой формой отражения действительности.

Повышенное внимание По к психологии было обусловлено в значительной степени стремлением выяснить природу сил, препятствующих нормальной и полноценной работе сознания. Всю жизнь По верил в Разум, который один только в его глазах способен вывести человека и человечество из трагических противоречий бытия. Недаром критики считают его главным рационалистом в романтизме. Естественно, что огромный интерес для писателя представляла интеллектуальная деятельность человека. Интерес этот пронизывает все новеллистическое наследие По. В наиболее концентрированном виде он проявлен в так называемых «логических» его рассказах. Их всего четыре: «Убийства на улице Морг», «Похищенное письмо», «Тайна Мари Роже» и «Золотой жук». Именно на этих четырех сочинениях базируется слава Эдгара По как зачинателя детективной литературы.

Понятие логического рассказа шире, чем понятие рассказа детективного. Из логического рассказа в детективный перешел основной сюжетный мотив: раскрытие тайны или преступления. Сохранился тип повествования: рассказ — задача, подлежащая логическому решению. Перешла в детективный рассказ и устойчивая пара характеров: герой — рассказчик. Герой — человек широкообразованный, тонко мыслящий, эксцентричный, наделенный мощной логической способностью. Рассказчик — персонаж симпатичный, энергичный, простоватый, хотя и благородный. Функция героя — раскрывать тайну, находить преступника; функция рассказчика — строить неверные предположения, на фоне которых проницательность героя кажется гениальной. Существенная особенность логических рассказов По состоит в том, что главным предметом, концентрирующим на себе внимание автора, оказывается не преступление и не расследование, а человек, ведущий его. Это Легран в «Золотом жуке» и Дюпен в остальных трех «рациоцинациях».

Сюжетная структура этих рассказов стереотипна. Она имеет два слоя: поверхностный и глубинный. На поверхности — поступки героя, в глубине — работа его мысли. Поверхностный слой беден, но бедность физической динамики компенсируется напряженным внутренним, интеллектуальным действием. Герой анализирует, сопоставляет факты, подвергает сомнению всякую деталь и всякое предположение. В ход идут его огромная эрудиция и мощная способность к логическому рассуждению. Его интеллект разрушает ошибочные построения и на их месте возводит неуязвимую концепцию, содержащую решение задачи. При этом По раскрывает сам процесс мышления, его принципы и логику. Пафос детективных рассказов не только в раскрытии тайны, но прежде всего в демонстрации красоты и огромных возможностей разума, торжествующего над анархическим миром «необъяснимого». Логические новеллы — исследование работы интеллекта и одновременно гимн ему.

В логических рассказах писатель рассматривает два типа сознания, которые условно можно означить как тривиальное и нетривиальное. Тривиальное сознание представлено всеми персонажами, кроме Дюпена и Леграна. Оно более или менее равнозначно здравомыслию и соответственно не признает никакого инакомыслия. Его основные признаки — приверженность к прагматической логике и стремление отметать все, что не укладывается в рамки примитивного рационализма, относя его к области «странного», «необъяснимого», «загадочного».

«Аналитические способности» Леграна и Дюпена — это продукт нетривиального сознания, которому доступны интуитивные прозрения и которое способно поставить их под железный контроль логического анализа. По высоко ценил этот тип сознания, полагая, что ему доступно решение любых проблем и задач, не только криминальных, но научных, социальных, философских. В его иерархии интеллектов он уступает лишь сознанию творческому.

Специфика повествования в логических рассказах По состоит отчасти в том, что момент интуитивного озарения — всего лишь исходная точка «аналитических» рассуждений героя. Она теряется посреди множества фактов, газетной информации, полицейских донесений, рассуждений рассказчика, посреди подробного описания «странных» привычек Дюпена, его образа жизни, посреди разъяснений самого Дюпена, насыщенных дедуктивными и индуктивными конструкциями. Ее легко не заметить. Это и случилось со многими подражателями и последователями По, не увидевшими в «методе Дюпена» ничего, кроме дедукции.

Американские романтики, как известно, питали безграничную склонность придавать жизнеподобие самым фантастическим своим домыслам. Простейшим и традиционным средством, к которому они прибегали, было включение в повествование всевозможных бытовых подробностей и деталей. Эдгар По был первым, кому пришла в голову мысль «достигнуть этого правдоподобия, пользуясь научными принципами». В этих словах Эдгар По сформулировал один из важнейших принципов научно — фантастической литературы.

Собственные опыты писателя в данной области могут быть разделены на несколько категорий, которые мы условно обозначим как научно — популярные («Сфинкс», «Три воскресенья на одной неделе»), «технологические» («Ганс Пфааль», «История с воздушным шаром», «Mellonta Tauta»), сатирические («Разговор с мумией», «Тысяча вторая сказка Шехерезады») и «метафизические» («Повесть скалистых гор», «Месмерическое откровение», «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром»). Условность деления обусловлена тем, что ни одна из этих категорий не существует в чистом виде, но всегда в комбинации с другими, и речь может идти лишь о преобладающей тенденции. Объединяет их, пожалуй, только одно: все они так или иначе привязаны к какому — нибудь научному открытию, изобретению, наблюдению, любопытному факту. При этом само открытие или изобретение лишь в редких случах становится главным предметом изображения; чаще всего оно только повод, предлог для размышления о вещах, лежащих в совершенно иной сфере человеческого опыта, средство сделать правдоподобным невероятное.

Жюль Верн и Герберт Уэллс — корифеи, в чьем творчестве окончательно сложились два главных направления научной фантастики (технологическое и социологическое), — единодушно признавали Эдгара По своим предтечей и наставником. Жюль Верн даже посвятил его памяти один из своих романов. Это, однако, не дает нам оснований видеть в американском писателе «творца жанра». Опыты Эдгара По были именно опытами. Они всего лишь показали возможность существования научной фантастики как самостоятельного вида литературы. Реализация этой возможности относится к более позднему времени. В заслугу писателю следует поставить разработку ряда приемов, которые затем прочно вошли в поэтику научно — фантастического жанра и сохраняют свою «работоспособность» до сих пор. По большей части они относятся к области взаимодействия вымысла и факта, к способам «превращения» невероятного в правдоподобное и находят применение главным образом в технологической фантастике.

Говоря о прозаическом наследии Эдгара По, невозможно обойти молчанием его попытки теоретического осмысления рассказа как одного из ведущих жанров романтической литературы в США. Писатель исходил из представления о рассказе как о журнальном жанре, рассчитанном на широкий круг читателей. Отсюда — основные требования содержательного и формального характера, предъявляемые к «короткой прозе».

В замысле, считал По, важны прежде всего оригинальность и новизна (как необходимое условие оригинальности). Новизна же должна быть не абсолютной, а только кажущейся. Абсолютная новизна может дать интеллектуальное удовлетворение, кажущаяся — эстетическое. Как и в поэзии, важнейшим моментом является воздействие на читательское сознание. Отсюда центральной категорией в теории рассказа становится «тотальной эффект», достижению которого должны быть подчинены все компоненты произведения. Однако если в поэзии эффект строился на принципе неопределенности, то в прозе эффект предполагался определенным и однозначным. Эффект, по мысли По, являлся интегральной суммой многочисленных компонентов, включая железную целесообразность всех звеньев сюжета, единство предмета и гармоническое единство стиля.

Наконец, отметим принцип достоверности, которому писатель придавал огромное значение. Для него тут был заключен вопрос о доверии читателя к писателю, о внутреннем контакте между ними, без которого невозможно достижение «тотального эффекта».

«Могущественная магия правдоподобия» составляет одно из краеугольных положений теории рассказа По. В своем собственном творчестве По разработал целую систему приемов и способов, содействовавших достижению эффекта достоверности. Она не прошла мимо внимания писателей и критиков. В свое время ее выразительно охарактеризовал Достоевский в известной статье об американском авторе.

Теоретические представления Эдгара По о рассказе как жанре опираются главным образом на опыт американской романтической прозы. Однако некоторые из сформулированных им положений могут быть распространены за пределы романтической эстетики. Они сохраняют свое теоретическое и практическое значение по сей день.

Мелвилл

Судьба Германа Мелвилла (1819–1891) была странной и трагичной. Сын разорившегося нью — йоркского коммерсанта, он был вынужден с детских лет зарабатывать на пропитание и практически не получил никакого образования. Его колледжами были банк и юридическая контора, где он служил рассыльным и переписчиком бумаг, его университетами — матросский кубрик и корабельная палуба. Тем не менее Мелвилл был человеком широко и разносторонне образованным. Никто из американских романтиков не может сравниться с ним по глубине философского осмысления жизни, по дерзости и бесстрашию мысли.

В 1846 г. Мелвилл напечатал первую свою книгу — «Тайпи». Она открывает писательскую полосу в его жизни, которая продолжалась всего десять лет. После 1857 г. Мелвилл никогда уже больше не возвращался к прозе, если не считать небольшой повести «Билли Бадд», написанной незадолго до смерти.

В годы Гражданской войны Мелвилл перебрался в Нью — Йорк, где получил должность досмотрщика грузов в портовой таможне. Здесь он опубликовал четыре небольшие книги стихов: «Стихи о битвах и о войне» (1866), «Кларел» (1876), «Джон Марр и другие матросы» (1888) и «Тимолеон» (1891).

Книга «Тайпи» принесла Мелвиллу шумный успех. Ее материал, проблематика, идейно — философская направленность оказались неожиданно злободневными. У книги появились сторонники и противники, у Мелвилла — друзья и враги. Среди друзей следует отметить участников литературно — политической группировки «Молодая Америка», которая привлекла Мелвилла в свои ряды, помогла ему ориентироваться в сложной литературной жизни эпохи, заразила его пафосом борьбы за новую демократическую национальную литературу.

Успех «Тайпи» побудил Мелвилла тут же взяться за «продолжение» («Ому», 1847). Эти две книги доставили Мелвиллу репутацию человека, который испытал множество превратностей судьбы, странствовал по свету, жил в плену у людоедов и умел занимательно обо всем этом рассказать. Серьезные аспекты его первых книг обратили на себя значительно меньше внимания. Между тем автобиографичен в них был только материал, предметом же была жизнь Америки в разнообразных ее проявлениях.

В 1849 г. Мелвилл напечатал «странную» книгу — «Марди», которая по сей день приводит критиков в недоумение. В ней реализовалась изначальная тяга писателя к широким философским обобщениям, к осмыслению жизни не только на уровне человеческой личности, но на уровне народов, государств, человечества. Однако как художник Мелвилл потерпел неудачу, причины которой сегодня вполне очевидны. С одной стороны, он решился написать сочинение, где полностью отсутствовал бы конкретный жизненный материал и личный опыт автора. С другой, он слишком буквально воспринял гносеологический тезис романтиков, выдвигавший воображение в качестве кратчайшего пути к истине. Отсюда замысел, декларированный в тексте «Марди», — отказаться от жизненного опыта и «отдаться на волю воображения». Попытка осуществить этот замысел привела к катастрофе.

После провала «Марди» Мелвилл вновь вернулся к проверенному типу повествования, содержащему внешние признаки автобиографического жанра, и опубликовал два романа, в одном из которых («Редберн», 1849) использовал опыт плавания в качестве юнги на «Св. Лаврентии», а в другом («Белый бушлат», 1850) — наблюдения над жизнью моряков военного флота, относящиеся ко времени службы на фрегате «Соединенные Штаты». В новых книгах Мелвилла автобиографический элемент неукоснительно убывал, а философская глубина нарастала. В сущности, все пять книг, написанных Мелвиллом между 1845 и 1850 гг., свидетельствуют о стремительном его развитии как мыслителя и художника. Все они были необходимыми ступеньками на пути к «Моби Дику».

«Моби Дик, или Белый Кит» (1851) — мелвилловский шедевр — писался мучительно трудно. Задуманный первоначально как повесть о китобойном промысле, он вырос в грандиозную национальную эпопею, разрушив попутно все традиционные жанровые рамки романтической прозы. Его многозначная символика, философская глубина, дерзость и бесстрашие авторской мысли приводили в смущение читателей и критиков XIX в. Может быть поэтому роман не имел успеха у современников, как не имели его и три последних романа писателя («Пьер», 1852; «Израиль Поттер», 1854; «Искуситель», 1857).

Творческое наследие Мелвилла разнообразно и неравноценно. Наиболее значительными вехами в его эволюции как мыслителя и художника остаются «Тайпи» и «Моби Дик». Историки литературы видят в этих книгах не просто свидетельство внутреннего развития таланта писателя, но и этапные явления в истории американского романтизма.

Романтическое сознание, с его тягой к необычному, экзотическому, нетривиальному, питало острое любопытство к далеким краям, неизведанным уголкам земли, к жизни нецивилизованных и полуцивилизованных народов, не утративших еще первозданной цельности натуры и единения со всеблагой природой. В какой — то мере это была традиция, воспринятая романтиками у просветителей, но переосмысленная, разумеется, в свете новых идейно — эстетических задач. Большинство романтических героев были «странниками», а в основе сюжета многих и многих романтических поэм, романов и рассказов лежит путешествие. «Описания путешествий» в романтической иерархии жанров занимают особое место, ибо претендуют на документальную точность и достоверность. Travelogue по своей эстетической природе — художественный документ.

«Тайпи» — это бесхитростный рассказ простого матроса о том, как он сбежал с китобойного корабля, попал в плен к каннибалам и прожил среди них несколько месяцев, присматриваясь к их нравам, обычаям, образу жизни, общественному укладу, характеру, психологии и т. п. По — видимому, все в этом рассказе правда, а если что и присочинено, то самую малость. Во всяком случае, когда критики усомнились в достоверности некоторых эпизодов, Мелвилл с железным упорством принялся отстаивать правдивость всякой детали, описанной им.

Вместе с тем картины жизни свободных и счастливых дикарей, сознание которых не обременено и не искажено противоестественными законами цивилизации, основанной на собственности, — классический образец романтической утопии. Интерес повествователя сосредоточен не столько на «добродетелях» людоедов, сколько на пороках цивилизации, от которых они избавлены. Именно в этом заключено важнейшее условие их благоденствия и свободы. Контрастное сопоставление «дикости» и «цивилизации» — неумолкающий лейтмотив повести. «Тайпи» — свидетельство того, что с самого начала своей творческой деятельности писатель вступил на путь философско — художественного осмысления законов буржуазной цивилизации в их специфически американском варианте и не сходил с этого пути до самого конца. Вершиной в этом прогрессивном движении и стал его знаменитый роман о Белом Ките — одно из величайших художественных достижений американского романтизма.

«Моби Дик, или Белый Кит» создавался на рубеже 40–50‑х годов. В это время страна неудержимо приближалась к Гражданской войне. В атмосфере духовной жизни США возникло тревожное ощущение грядущей катастрофы, предчувствие тяжких испытаний, ожидавших нацию. Оно без труда улавливается в творчестве многих прозаиков, поэтов, философов и публицистов 50‑х годов. В этот период усилия романтического гуманизма, пытавшегося исследовать природу социального поведения человека через его внутренний мир, приобрели особенную актуальность и остроту. Будущее в глазах современников зависело от того, как поведут себя американцы в момент кризиса.

Мелвилл разделял пафос исканий своих соотечественников, однако позиция писателя и сфера его поисков обладают принципиальным своеобразием, чем и обусловлена уникальность его книги. Романтический гуманизм в своих философско — этических построениях исходил, как правило, из идеи тождества микро— и макромиров, исследовал законы универсума через индивидуальное сознание. Мелвилл принадлежал к тем немногим, кто усомнился в идее тождества и задался вопросом о характере внешних сил, регламентирующих социальное поведение человека. Он допускал возможность их воздействия на индивидуальное сознание, и потому внутренний мир человека не ушел из поля его зрения. Но одновременно писатель допускал и другие возможности, и главное его внимание было приковано не к личности, а к человечеству, к универсуму.

В ходе работы над романом авторский замысел неоднократно менялся. Соответственно менялась структура книги: дописывались новые части, переделывались уже готовые, главы менялись местами, уходили из повествования одни персонажи, появлялись другие, возникали вставные эпизоды, необходимость которых опять — таки диктовалась переменами в замысле. Отсюда и особая форма романа о Белом Ките, не предустановленная заранее, но стихийно родившаяся в процессе написания книги. Поэтические описания океанской стихии, суховатые научные рассуждения, диалоги и монологи в духе елизаветинской трагедии, философские отступления, притчи, картины охоты на китов, описание разделки китовой туши, инвентарная опись промысловых инструментов, размышления о судьбах человека, народов и государств — все это идет непрерывной чередой, заставляя читателя с некоторым усилием переключаться с предмета на предмет и следовать за глубинной логикой авторской мысли.

Споры о жанровой принадлежности «Моби Дика», не утихающие до сих пор, бесплодны. Одни считают его «морским романом» (в «китобойном» варианте), другие — социальным, третьи — фантастическим, четвертые — философским, пятые — приключенческим и т. д., и все при этом правы, поскольку «Моби Дик» действительно содержит жанровые признаки всех названных подвидов романа, и в то же время — неправы, ибо книга о Белом Ките не может быть сведена ни к одному из них. Более того, роман нельзя расчленить на приключенческие, «китобойные», философские, социальные, фантастические «куски». Указанные аспекты повествования «проросли» друг в друга и образовали монолитную глыбу, не поддающуюся рассечению. Жанр «Моби Дика» синтетичен. В нем сплавились основные достижения американской романтической прозы и многовековой опыт мировой литературы. Мелвилл не погрешил против истины, когда назвал среди своих учителей не только Ф. Купера и Р. Г. Дэйну, но также Гомера, Шекспира, Рабле и Сервантеса.

По сути дела, Мелвилл осуществил давнюю мечту американцев о национальном эпосе, хотя, вероятно, не стремился к этому. Впрочем, говоря о «Моби Дике» как об эпосе, следует непременно сделать оговорку, что понятие «эпос» употреблено здесь не в гегелевском смысле и не означает принципиального противостояния лирике и драме. Напротив, жанровая полифония «Моби Дика» возникает из взаимодействия лирического, эпического и драматического начал, равно как и из слияния разнообразных романных форм, развившихся в Просвещении ж романтизме (приключенческий роман, «роман воспитания», комическая эпопея, исторический роман и т. п.).

Историки литературы охотно и часто именуют «Моби Дика» вершиной в развитии американской романтической прозы. Подобное утверждение не лишено оснований, но слишком широко. Едва ли можно, например, считать этот роман вершиной в эволюции исторической или психологической прозы. Бесспорно, однако, что в области литературной маринистики «Моби Дик» ж в самом деле итоговое произведение.

Купер в своих «морских романах» соединил мореплавание с историей, но оторвал его от современной социальной действительности. Его последователи, шедшие путями демократизации жанра, пытались уничтожить разрыв и включить морскую жизнь в рамки общественного бытия Америки (Р. Г. Дэйна «Два года простым матросом», 1840). Мелвилл довел этот процесс до конца. Он представил корабельную палубу не только как часть национальной действительности, но как наиболее концентрированное и, если угодно, символическое ее воплощение.

Сегодня, когда профессия китобоя почти уникальна, а китобойный промысел занимает в экономике ничтожно малое место, охота на китов представляется экзотическим занятием. В середине XIX в. дело обстояло иначе. Американская экономика почти буквально «держалась на китах». В китобойный промысел были вовлечены десятки тысяч людей, миллионные капиталы, и экзотики в нем было не больше, чем в чугунолитейной, угледобывающей или текстильной промышленности, если, конечно, сбросить со счетов его мореплавательскую специфику. «Моби Дик» — национальная эпопея не вопреки китам, а благодаря им, и прав был критик, заметивший, что такая книга могла быть написана только американцем мелвилловского поколения.

«Моби Дик» — бесценный и уникальный источник для всякого, кто заинтересуется историей китобойного промысла в XIX в. И вместе с тем «Моби Дик» — не производственный роман. Жизнь и труд китобоев хотя и представляют самостоятельный интерес, но прежде всего образуют круг обстоятельств, в которых действуют герои и в которых бьется авторская мысль, ищущая выхода к универсальным нравственным, социальным, философским проблемам, далеко выходящим за пределы промысла. Из «китобойного» материала вырастают философские и социальные аспекты романа.

Киты в «Моби Дике» живут как бы двойной жизнью. Первая — материальная — протекает в океанских глубинах и описана в биологических и промысловых терминах, вторая — разворачивается в просторах человеческого сознания, в сфере социальных, философских, нравственных и психологических категорий. В этой второй своей жизни киты имеют не столько биологическую, сколько эмблематическую и символическую природу. В сущности, вся «китология» в «Моби Дике» ведет к Белому Киту, который не имеет почти никакого отношения к промыслу. Его жизнь в человеческом сознании гораздо важнее его материального существования. Белый Кит — всеобъемлющий символ, олицетворение демонической мощи и великой тайны универсума, подлежащей разгадке.

Социальная проблематика в «Моби Дике» привязана в основном к промысловым аспектам романа. Она растворена в бесконечном потоке разнообразных ассоциаций, сопряженных с теми или иными моментами промысла. Это нисколько не снижает ее значимости, и общий вывод относительно характера человеческих взаимоотношений в буржуазном обществе грохочет в романе подобно океанской грозе — «Собственность — это весь закон!».

Мысль Мелвилла отказывалась работать в рамках господствующих представлений современной религии и философии, сводивших любые «высшие законы» мироздания к различным вариантам божественной силы. Пессимист и скептик, он сомневался в справедливости и плодотворности подобных представлений. В своем романе он подверг их анализу и проверке, которой ни одно из них в конечном счете не выдержало.

Вместе с тем писатель понимал, что ему не удастся уйти от вопросов, связанных с индивидуальным сознанием. Познание универсальных законов было им поставлено в зависимость от деятельности человеческого разума, который представлялся Мелвиллу отнюдь не безупречным инструментом. Отсюда новая задача — исследовать гносеологические принципы современного мышления, или, иными словами, основные типы познающего сознания. Именно таков философский смысл многочисленных сцен, эпизодов и образов романа, так или иначе соотнесенных с Белым Китом, в котором символизирована «высшая сила», «высшая воля», «универсум».

Среди многочисленных вариантов познающего сознания Мелвилл выделяет три: индифферентное, субъективно — проецирующее и объективно — созерцательное. Первое — бесплодно. Оно только регистрирует явления, не различая их символического смысла, и не интересуется универсальными законами. Второе — трагично. Оно не способно постигнуть объективный смысл вещей, но проецирует на них свои собственные субъективные представления как, например, Ахав проецирует на Белого Кита представление о мировом зле, живущее в его мозгу. Ему, в сущности, все равно, каков Моби Дик на самом деле и каково истинное содержание символически воплощенных в нем сил. Он полагал, что может одолеть мировое зло, уничтожив Белого Кита. На самом же деле Ахаву открыт один путь — самоуничтожение. Истина открывается лишь созерцательному сознанию Измаила, которое, как и сознание самого Мелвилла, функционирует на путях, близких к гносеологии Шеллинга, нередко при этом взламывая ограничительные барьеры идеалистического мышления и приходя к недвусмысленно материалистическим выводам.

С точки зрения ортодоксальной религиозности истина, открывающаяся Измаилу, безбожна, крамольна и ужасна: во Вселенной нет высших сил, направляющих жизнь человека, общества, народов и государств. В ней нет ни бога, ни абсолютного духа, ни провиденциальных законов. В ней — только безмерность, пустота и неопределенность. Ее могучие силы ненаправленны. Она безразлична ко всему, в том числе и к человеку. Чудовищная мощь, энергия, подвижность и злоба Белого Кита не означают ничего, равно как и снежная белизна его — всего лишь «всецветная бесцветность».

«Моби Дик» был грозным предупреждением соотечественникам, которые, как представлялось Мелвиллу, безрассудными своими действиями влекли корабль американского государства к катастрофе, бездумно уповая на вмешательство высших сил. Нет высших сил! — говорил им писатель. Нет божественного разума, нет закона судеб! Судьбы Америки в ваших собственных руках!

Первая половина 50‑х годов являет собой вершину в истории американского романтизма. Именно в это время увидели свет важнейшие сочинения Готорна, Мелвилла, Уитьера, Эмерсона, Бичер — Стоу, Торо, Лонгфелло, Уитмена и многие другие произведения, менее знаменитые, но сыгравшие существенную роль в литературной жизни Америки.

Подъем романтического движения в США был неспешным и занял три десятилетия, упадок же — стремителен и катастрофичен. К началу Гражданской войны, т. е. к 60‑м годам, романтизм как литературное течение исчерпал себя и практически перестал существовать. Литературная жизнь Америки в предвоенные годы была по видимости активной и даже бурной, но в то же время вступила в полосу мучительного кризиса. Полностью сошло со сцены старшее поколение романтиков; младшее испытывало мучительную неуверенность и не чувствовало себя в силах справиться с новыми сложнейшими проблемами, которые выдвигала историческая действительность. Романтическое искусство переживало полосу глубокого упадка, и процесс этот был необратим. Можно сказать так: поднявшись на высочайшую вершину, американские романтики увидели, что дальше пути нет. Они ушли со сцены без шума и борьбы, оставив потомкам богатейшее художественное и философское наследие.

Глава 2. Канадская литература

Литература на французском языке

Н. И. Ванникова

Для франко — канадской литературы первая половина XIX столетия — время постепенного формирования художественного сознания. Переход от первых опытов к развитию литературы в полном смысле этого слова происходил в Канаде (ставшей с 1763 г. английской колонией) в атмосфере сопротивления политике «расфранцуживания», проводимой британским правительством, в обстановке сложного переплетения новых, идущих из Франции идей и преданности старым, консервативно — патриархальным и клерикальным традициям.

В начале века литературная жизнь, как и в предшествующие десятилетия, сосредоточивалась в газетах. Однако в развитии франко — канадской журналистики с 1806 г. — года создания газеты «Ле Канадьен» — открывался новый период. Основанная главой радикально настроенных патриотов Пьером Бедаром (1762–1829) «Ле Канадьен» выражала самосознание сформировавшейся на американской земле франко — канадской интеллигенции. Позднее газета перешла в руки выдающегося журналиста и социолога Этьена Парана (1802–1874) и стала выходить под девизом «наши институты, наш язык, наши законы».

На страницах газет появляются стихи местных, часто безымянных поэтов. Эти стихи представляли собой откровенное подражание Буало и французской поэзии XVIII в. Таковы произведения Жозефа Кенеля (1749–1809), автора шутливых посланий, стихотворных диалогов, буколических и дидактических стихов, и Жозефа Мерме (1775–1820), прославившегося одой «Победа при Шатогее» и «Описанием Ниагарского водопада». Оба они были уроженцами Франции, но, переселившись в Америку, стали первыми канадскими поэтами.

Однако классицистические ориентиры вскоре сменяются иными. Первая книга стихов, вышедшая в Квебеке, «Послания, сатиры, песни, эпиграммы и другие стихотворные произведения» (1830), принадлежавшая Мишелю Бибо (1782–1857) и посвященная «учителю Буало от ревностного ученика», стала последней данью классицизму в Канаде. В 1837 г. Филип Обер Гаспе — сын заявил: «Век единства миновал. Франция провозгласила Шекспира первым трагиком мира». На страницах газет появляются оды и элегии с откровенными заимствованиями из Ламартина, Гюго, Виньи и под характерными названиями: «Осень», «Зачем отчаиваться», «Грусть», «Народу», «Странник», «Гений леса», «Как ты мрачна, моя душа» и др.

Начиная с 30‑х годов, литература во Французской Канаде формировалась под преобладающим влиянием романтических идей. В распространении романтических настроений знакомство с французскими романтиками сыграло важную роль, но восприимчивость к европейским влияниям и характер этих влияний были обусловлены поисками способа самовыражения, адекватного переживаемому моменту, стремлением утвердить свое национальное самосознание.

Первый этап в развитии франко — канадского романтизма — 30–50‑е годы — связан с бурным периодом в истории французской Канады. Поколение канадской интеллигенции, сформировавшееся между Июльской революцией во Франции и канадским восстанием 1837 г. — восстанием, к которому привело национально — освободительное движение, — испытало как энтузиазм предреволюционных лет, так и горькую тревогу за само существование своего народа. Поиски соответствующего эпохе художественного воплощения в условиях еще не сложившейся национальной литературной традиции расходились по разным направлениям.

В поэзии предреволюционных и первых послереволюционных лет, отмеченной не только влиянием Ламартина, Гюго и Виньи, но также воздействием песен Беранже, революционной лирики Э. Дебро и К. Делавиня, политические волнения получали непосредственное тематическое выражение: оплакивались несчастья родины, воспевалась свобода, обличались тираны, утверждались суверенные права народа, звучали призывы к борьбе. Отсутствие конкретности и поэтическое несовершенство возмещались гражданским пафосом.

В стихах Франсуа — Ксавье Гарно (1809–1866), будущего историка Канады, родина и свобода — преобладающие темы, порождающие то меланхолические сожаления о прошлом величии, то взрыв энтузиазма, гнева, воодушевления, когда поэт призывает соотечественников «под грозным знаменем свободы» умереть за отчизну. О судьбе франко — канадцев Гарно говорит то прямо, то изображая трагическую участь других народов. Образ Франции возникает как источник ностальгии, как олицетворение свободы, к которой устремлен франко — канадский народ: «И наконец свободу обретя, Европы возмужавшие герои, на форум свой примите младших братьев». В стихах Гарно (как и других поэтов этого периода) используются многие элементы классицистической поэтики, однако они подчинены выражению новых настроений, связанных с романтической неудовлетворенностью ходом истории.

Патриотическое стремление поколения 30‑х годов заложить основы национальной литературы проявилось и в попытках создания романа. Здесь специфика духовной атмосферы эпохи, отмеченной чертами вольномыслия и радикализма, отразилась в предисловиях, содержавших отголоски манифестов французских романтиков, а также в самом обращении к жанру, считавшемуся во Французской Канаде в лучшем случае бесполезным, так как о страстях и морали «все уже сказано в Катехизисе, и гораздо лучше, чем это могли бы сделать Эжен Сю или Александр Дюма» (Э. Паран). Сами же романы были всего лишь ученическими подражаниями второстепенным французским писателям.

В предисловии к первому франко — канадскому роману «Искатель сокровища, или Влияние одной книги» (1837) Филип Обер де Гаспе — сын (1814–1841) решительно отвергает «галантные темы», «буколическую поэзию, свиданья под вязами и одинокие прогулки в роще», поскольку все это могло удовлетворить «лишь праздные дворы Людовика XIV и Людовика XV». «Ныне же, — утверждает писатель, — в наш индустриальный век следует изучать глубины человеческого сердца». Гаспе называет свой роман «историческим» и «романом нравов», поскольку в нем он «описывает события так, как они происходили», и изображает людей такими, «какие они в обычной жизни». В книге упоминаются Бальзак, Дюма, Гюго, Нодье, Ламенне, Шекспир, Байрон, В. Скотт и др. Однако непосредственными учителями Гаспе были французские романисты начала века.

Искатель сокровища — это алхимик Шарль Аман, которого все принимают за безумца и который одержим желанием с помощью черной магии обрести богатство и уважение окружающих. Поскольку для общения с потусторонними силами герою, помимо прочего, нужна рука повешенного, в сюжет романа входит дополнительная фабульная линия, связанная с убийством разносчика Гильмета и попытками героя овладеть рукой казненного убийцы. В этот второй сюжет включены две вставные легенды: о Розе Лятюлип, танцевавшей с дьяволом, и о Родриге Железная Рука, соединявшем в себе все пороки и не боявшемся бога и черта. Кроме того, параллельно истории Шарля Амана в романе развертывается история влюбленного в в его дочь студента — медика Сен — Серана, наблюдателя и аналитика нравов, в портрете которого проступают черты шатобриановского героя («склонность к меланхолии», заставлявшая сторониться «шумного света»). Роман, таким образом, является «мозаикой разнородных элементов». Мрачная, таинственная атмосфера, ситуации и пейзажи, характерные для «готической прозы», сочетаются в нем с темами и образами, возникшими на почве местного фольклора, с картинами народного быта. Мироощущению автора свойственна неудовлетворенность современной действительностью («настоящее время» романа — 20‑е годы XIX в.), от которой в известной мере отчуждены оба героя произведения: и Шарль Аман, одиноко грезящий о богатстве в своей нищей, полуразвалившейся лачуге, и Сен — Серан, постигший корыстные основы окружающего мира, в котором не осталось места «истине, душевному покою и гармонии». При этом, несмотря на поэтизацию таинственного и потустороннего, презираемый романтиками здравый смысл не утрачивает своих позиций в мире романа: писатель сожалеет о том, что Шарль Аман «из — за своего невежества осужден всю жизнь гнаться за химерой».

«Искатель сокровища» Гаспе появился в окружении отмеченных аналогичными влияниями рассказов и легенд («Трафальгарская башня» П. Буше де Бушервиля, «Эмма, или Несчастная любовь» Ю. — Ж. Тесье, «Каролина» А. Папино, «Золотой пес» О. Суляра и др.), публиковавшихся начиная с 1835 г. на страницах франко — канадских журналов. Чаще всего содержание этих небольших по объему произведений восходило к фольклорному источнику. Основу сюжета составляли таинственные случаи, страшные истории, переносившие читателя за пределы обыденности: внезапная или насильственная смерть, преждевременное погребение, появление призрака умершего и т. д. Фольклорный сюжет, готическая или мелодраматическая атмосфера сочетались с образом едва намеченного, но непременно меланхолического, в духе Шатобриана, героя.

Второй франко — канадский роман «Влюбленные 1812 года» (1844) Жозефа Дутра (1825–1886), будучи связан с традицией Дюкре — Дюмениля и отмечен влиянием Шатобриана, является вместе с тем переходом к жанру романа — фельетона, попыткой овладения романной техникой А. Дюма и Э. Сю. В предисловии Ж. Дутр защищает жанр романа от обвинения в пагубном воздействии на общественные нравы. Считая «Парижские тайны» Э. Сю «царем романов», Дутр видит достоинство произведения в «раскрытии пороков социальной организации общества». Однако эта важная мысль, высказанная в предисловии к роману, в самом романе не воплощена. Дутр вводит в текст произведения авторские отступления на философские, социальные и моральные темы, но сюжет в нем строится путем простого нанизывания невероятных приключений героев Гонзальва де Р. и Луизы Сен — Фелмар. Роман насыщен событиями: дуэли, похищения, преследования, переодевания, неожиданные встречи и узнавания следуют друг за другом. При этом образы персонажей по — прежнему отмечены определенным влиянием Шатобриана. Так, Гонзальв де Р. бледен, серьезен, задумчив, несет печать тайны на челе и любит уединение.

Хотя название романа связано с важным для Канады историческим событием — войной 1812 г., произведение Дутра нельзя назвать историческим. В нем отсутствует местный колорит, и история (битва при Шатогее) вторгается в роман случайным эпизодом. Отвечая предполагаемому историку, шокированному «столь малым уважением к исторической истине», Дутр писал: «Но мы в свою очередь посетуем ему на то, что он не просветил нас лучше», ибо «что мы знаем об истории Канады, с тех пор как английское господство утвердилось в нашей стране».

Вопрос свидетельствовал о возраставшем интересе к национальной истории в послереволюционные 40‑е годы — годы сомнений относительно того, сможет ли франко — канадский народ отстоять свое право на существование. Откликом на этот столь характерный для романтизма интерес к собственному прошлому явилась «История Канады» (1845–1848) Ф. К. Гарно. Созданная в ответ на заявление лорда Дарэма о том, что франко — канадцы — народ без будущего, ибо «у них нет ни своей истории, ни своей литературы», «История» Гарно должна была, прославляя героическое прошлое, эпоху колонизации и войн с Англией, реабилитировать национальную честь и утвердить национальное достоинство. Тщательно документируя свой труд, Гарно в концептуальном отношении ориентировался главным образом на французскую романтическую историографию (Гизо, Тьерри, Мишле). Его представления об историческом процессе восходят к заимствованной у Тьерри идее антагонизма наций. Борьба Франции и Англии в Европе, связанная с развитием их национального самосознания, становится у Гарно фоном, на котором развертывается история Канады, продолжающая трагическую оппозицию двух великих наций. Сочетая достоверность с художественной выразительностью, книга Гарно стала памятником национальной литературы. Стремясь передать дух истории, воссоздать колорит событий, Гарно повествует о мужестве первых поселенцев, о подвигах, совершенных в войнах с Англией, создает галерею исторических персонажей. Рассказ о прошлом, исполненном драматических столкновений и героических деяний, становится своего рода национальной эпопеей, в центре которой образ народа с его особой судьбой. Эту определившуюся на земле Америки судьбу франко — канадцев Гарно интерпретирует как непрекращающуюся борьбу — с природой, враждебными индейскими племенами, англичанами — за сохранение и утверждение своей национальности и религии.

Положив начало национальному франко — канадскому мифу, способствуя зарождению настроений романтического мессианизма, «История» Гарно наметила пути дальнейшего развития национальной литературы, стала источником вдохновения для нескольких поколений писателей.

Идея национальной самобытности, воодушевившая Гарно на пристальное изучение истории Канады, породила одновременно интерес к специфике современной канадской действительности. Со второй половины 40‑х годов предпринимаются попытки противопоставить начавшемуся развитию романа — фельетона, ориентированного на французские образцы этого жанра и на Купера, произведения более правдоподобные, связанные с изображением своих, канадских нравов. В повести «Земля отцов» (1846) Жозеф — Патрис — Трюилье Лакомб (1807–1863) рассказывает о невзгодах деревенской семьи Шовенов, сначала разорившейся, а затем вновь обретшей свое достояние — землю отцов. В предисловии, обосновывая бесхитростный сюжет и мирную развязку, Лакомб пишет: «Некоторые из наших читателей, возможно, желали бы, чтобы наш рассказ имел трагический конец, может быть, им нравится, когда… повествование обретает черты жанра ужасов, к которому относятся большинство современных романов. Но… мы пишем о стране, нравы которой повсеместно отличаются чистотой и естественностью, и наш очерк… был бы неправдоподобным и даже смешным, если бы он оканчивался убийствами, отравлениями и самоубийствами».

В повести Лакомба намечены характерные «франко — канадские» типы персонажей: трудолюбивый, покорный судьбе отец, сын, уезжающий на поиски счастья и богатства, мать, терпеливо ожидающая его возвращения. Писателя интересует окружающая героев действительность и ее влияние на судьбу людей. Однако описание быта и нравов подчинено в произведении Лакомба выражению антитезы: мирные патриархальные нравы, простые радости деревенской жизни, с одной стороны, нищета и несчастья, которые несет с собой городская цивилизация, — с другой. Не случайно повесть Лакомба находится у истоков «романа верности земле», жанра, в котором утверждалась связь с землей как высшая национальная, социальная и нравственная ценность и который уже с 60‑х годов наряду с историческим романом стал ведущим жанром во франко — канадской литературе.

Значительно сильнее реалистические тенденции проявились в романе Пьера — Жозефа — Оливье Шово (1820–1890) «Шарль Герен» (1846–1853). Во фрагменте «Французская революция и литература» (1844) Шово, подобно Ж. де Сталь, утверждает, что литература является «выражением общества». Он связывает характер современного литературного развития с изменившейся природой социальных обстоятельств, настаивая на необходимости исторического подхода к искусству: «…из — за того, что проза и поэзия века свободы не говорят языком века деспотизма, разве можно относиться к ним с презрением и утверждать, что они переживают упадок? Нет, господа… они вступили на новый путь развития».

Хотя в «Шарле Герене» есть следы общего для эпохи увлечения Шатобрианом (в начале 1‑й главы IV части комментируется отрывок из «Атала», герой романа читает «Мучеников» и т. д.), Шово в какой — то мере использует и бальзаковскую традицию. При этом жанровая специфика произведения оказывается весьма эклектичной. Исполненное социального смысла повествование о том, как обосновавшийся в Канаде делец Вагнер с помощью бесчестных махинаций сгоняет Геренов с их родной земли — отцовского достояния, растворено в описаниях картин быта, живописных канадских пейзажей. Сцены, воспроизводящие местные нравы, обычаи и свидетельствующие о значении религии в жизни франко — канадцев, описание эпидемии холеры, обрушившейся на Квебек в 1832 г., диалоги, в которых возникает облик различных слоев общества, изображение патриотических настроений, озабоченности национальными проблемами накануне революции 1837 г., — все это складывается в выразительную панораму и оправдывает подзаголовок произведения — «роман о канадских нравах».

Но «Шарль Герен» — это также роман о молодом человеке, постигающем опыт жизни. Растиньяковский вариант этой темы намечается в истории Анри Вуазена, который принимает решение любой ценой сделать карьеру и ради восхождения по ступеням социальной лестницы становится интриганом и негодяем. Что же касается главного героя, то движение его сознания, как в просветительском романе, идет от наивных иллюзий, неопределенных мечтаний через смятение чувств, жизненные испытания и душевные потрясения к зрелости и практической деятельности.

Соотнося судьбу Шарля Герена с реальным историческим временем, Шово в начале романа писал о «социальной болезни» (результате английского засилья и консервативной неподвижности Квебека), выражавшейся в том, что для франко — канадской молодежи после окончания коллежа не находилось места в социальной структуре общества. Ограниченность выбора — право, медицина, богословие — и отсутствие вакантных должностей приводили к тому, что молодые франко — канадцы были обречены «на праздность, если они богаты, на голодную смерть или эмиграцию, если они бедны». Итог же, к которому приходит Шарль Герен в финале произведения, отказываясь от ранее избранного адвокатского поприща и обращаясь к земледелию, призван был указать путь и наметить ориентиры. Исполненный поучительности эпилог свидетельствовал, что герой нашел себя, обрел благополучие и реализовал свои патриотические устремления, освоив свободную землю и основав на ней новый приход с церковью, образцовым хозяйством и патриархально — умиротворенными нравами.

Первый этап в развитии франко — канадского романтизма завершается творчеством Октава Кремази (1827–1879). Его поэтическое наследие невелико: 27 стихотворений и поэм, созданных между 1849 и 1862 гг. В 1863 г. Кремази, запутавшийся в долгах, вынужден был уехать во Францию и в Канаду уже не вернулся. Ко второму, французскому, периоду творчества поэта относится его переписка, содержащая размышления о франко — канадской литературе и духовной атмосфере в Квебеке, а также дневник «Осада Парижа».

Раздумья Кремази о франко — канадской литературе пессимистичны. Он полагает, что две причины препятствуют ее развитию: безразличие публики, общества «лавочников», неспособных подняться над бездуховностью своего существования, и — что еще важнее — отсутствие собственного языка, в результате чего франко — канадская литература обречена быть лишь захудалой провинцией литературы французской.

Кремази считал себя сторонником романтизма. Он восхищался «стилем и способом выражения классицистов», однако утверждал, что их «идеи отжили свой век», «ничего не говорят сердцу и уму», и называл «людьми своего времени» Мюссе и Ламартина. Однако Кремази остался чуждым исповедальному пафосу романтической поэзии, он писал, что не считает возможным «кроить одежду скомороха из своих несчастий». В его поэзии отсутствуют личные мотивы, он пишет лишь о национально существенном или общезначимом. Поэта привлекают патриотические и героические идеалы, приобретающие в его стихах характер всепоглощающей страсти, и тема смерти. Хотя почти все стихи Кремази являются откликом на конкретные события, ему свойственно романтически высокое представление о священной миссии поэта.

Кремази воспевает Канаду, восхищается ее лесами и озерами. Он обращается к прошлому, пишет о первых колонистах и миссионерах, осуждает эмиграцию, сожалея о тех, кто обречен попирать «землю, лишенную воспоминаний». Любовь к родине сочетается в его поэзии с меланхолической интонацией, культом Франции и тоской о героическом прошлом.

В «Знамени Карийона», самом известном своем произведении (оно принесло автору славу «национального поэта»), Кремази, развертывая сюжет по эпическому принципу, противопоставляет настоящему героическое прошлое, символом которого становится французский стяг с королевскими лилиями. Старый ветеран, знаменосец армии генерала Монкальма, бережно хранящий эту святыню, решает попытаться изменить ход истории. Он отправляется за океан к французскому королю, чтобы показать пробитое пулями знамя и напомнить о покинутых детях Франции. Но времена изменились, в обстановке Версаля старый солдат понимает всю безнадежность своей попытки воскресить прошлое. Он возвращается в Канаду, чтобы умереть в том месте, где французское оружие одержало последнюю победу, возле знамени, гимном которому завершается произведение.

Кремази свойственен не только культ былой французской доблести, но и культ наполеоновской Франции. Наполеона III — из — за океанского далека — он воспринимает через романтически преображенный в творчестве французских поэтов образ его великого предшественника. Поэтому стихотворения Кремази «Восточная война», «Кастельфидардо» и др., полные декламационной патетики в духе «Ориенталий» Гюго, посвящены подвигам солдат Третьей империи. Они для поэта наследники тех, кто сражался под знаменем Монкальма, создавая славные страницы канадской истории.

Наиболее глубоко романтическое мироощущение проявилось в произведениях Кремази на тему смерти («Мертвые», «Прогулка трех мертвецов»), приближающихся по своему характеру к жанру философско — религиозной поэмы. В «Мертвых», подготавливая развитие действия пейзажем поздней осени, когда «небо собирает тучи и готовит саван, которым зима покроет мир», поэт, отчуждаясь от мира живых, выступает ходатаем мертвых. Он пишет о том, что покой тех, кто умер, — это иллюзия, которую создают себе живые, чтобы оправдать свое эгоистическое право на забвение, а ведь мертвые нуждаются в памяти и молитве. Уже здесь философско — религиозная концепция пересоздается в глубочайшее личное переживание и намечается характерное для «мрачного романтизма» Т. Готье и Ш. Бодлера сочетание загробной фантастики с натуралистически точными деталями. В «Прогулке трех мертвецов» (1860–1862), незавершенной драматизованной поэме, стремление поэта ответить на мучительный для него вопрос, способна ли плоть человеческая испытывать страдания после смерти, предопределяет усиление бодлеровских акцентов. В одном из эпизодов поэмы Могильный червь, терзающий свою добычу, с дьявольской насмешкой объявляет себя той непреложной реальностью, о которую разбиваются все человеческие мечты.

Сознавая, что подобное произведение должно шокировать читателя, Кремази писал: «Романтическая школа не предпочитает безобразное прекрасному, она принимает природу такой, какая она есть, полагая, что может созерцать, а иногда и воспевать все то, что бог взял на себя труд создать».

Таким образом, литературное развитие Французской Канады на протяжении первой половины века заполнено поисками, постоянно сопровождавшимися теоретическими размышлениями о литературе. Процесс становления литературы — за исключением первых классицистических опытов — совпал с зарождением и развитием романтизма, в котором для франко — канадцев оказалась привлекательной сначала идея свободы, а затем идея национальной самобытности. При этом хотя преимущественным ориентиром для франко — канадских поэтов и писателей являлся ранний французский романтизм, а иногда и предромантизм, это не исключало более поздних романтических влияний, вплоть до Бодлера. Романтические мотивы носили разнородный характер и, не обретая европейской остроты, свободно сочетались с элементами классицистической поэтики, просветительскими тенденциями и отдельными выходами в сторону реализма.

Литература на английском языке

И. М. Катарский

Англо — канадская литература в первой половине XIX в., как и в XVIII в., сохраняет региональный характер, только складывается она, опираясь прежде всего на просветительские традиции, следует образцам англоязычных литератур (английской, позднее — литературы США).

Так, Оливер Голдсмит (1794–1861), явно подражая своему предшественнику, английскому поэту — сентименталисту Оливеру Голдсмиту, пишет поэму «Встающая деревня» (1825). Эта поэма по формальным признакам весьма близка поэме английского поэта «Покинутая деревня». И хотя произведение Голдсмита — канадца в художественном отношении слабее скорбно — элегической поэмы Голдсмита — англичанина, оно было вехой в развитии национальной англоканадской литературы.

Крупнейшим явлением в литературе англоязычных провинций, получившим международное признание, была книга Томаса Халибертона (1796–1865), писателя, историка и общественного деятеля, «Часовщик, или Рассуждения и дела Сэма Слика из Сликвиля» (1836). Книга эта представляет собой сплав традиционного английского повествования в форме путевого дневника и бессюжетного эссе. В центре произведения — фигура типичного янки Сэма Слика, который оказался случайным попутчиком рассказчика и который считает американцев самой великой нацией на земле. Самоуверенный Сэм, выгодно и ловко пристраивающий свой товар (он торгует часами, причем у него своя «психологическая» манера торговли, дающая немалый успех), с презрением относится ко всему, что не связано с практической стороной жизни. Так, он считает праздной блажью не только занятия классическими языками, музыкой и живописью, но и чтение книг, кроме тех, по которым можно освоить счетоводство.

Несмотря на некоторые привлекательные черты — здравый смысл, изобретательность, чувство юмора, образ Сэма является яркой, броской сатирой на американский национальный характер. Автор сумел правдиво показать и высмеять некоторые существенные стороны американской психологии той поры, когда Соединенные Штаты, избавившиеся от колониального господства и провозгласившие идеалы республиканизма и демократии, стали проявлять экспансионистские устремления и порождать самодовольных дельцов, которых спустя шесть лет (за год до опубликования продолжения «фасовщика» под названием «Атташе, или Сэм Слик в Англии», 1843) так резко изобразил Диккенс в американских заметках. Не случайно Халибертона нередко называют основателем «американской школы юмора».

У Халибертона есть также страницы, посвященные горестной участи простых людей. Как историк и автор трудов о Новой Шотландии, он приводит немало фактов и статистических данных о положении народных масс.

До выхода отдельной книгой «Часовщик» Халибертона печатался в газете «Нова Скошн» («Новошотландец»), редактором которой был его друг Джозеф Хау (1804–1873). По характеру своей общественной литературной деятельности, по своим литературным вкусам и пристрастиям Хау — просветитель. Значение Хау в истории канадской литературы не столько в его поэзии (он писал стихи и поэмы, которым сам не придавал большого значения) или прозе (ему принадлежат дневники путешествий преимущественно по Новой Шотландии и политическая публицистика), сколько в издании самой значительной в британской Северной Америке газеты, на страницах которой помимо Халибертона печатались Голдсмит и другие писатели того времени и где Хау публиковал свои собственные произведения. Кроме того, заслугой Хау было создание литературного клуба, где велись споры и дискуссии.

Пристрастием к простодушной документальности и описательности отмечены произведения сестер — писательниц Кэтрин Трейл (1802–1899) и Сюзанны Муди (1803–1885). Первой из них принадлежит книга «В лесах Канады» (1836) с характерным подзаголовком «Письма жены переселившегося в Канаду офицера, в которых изображается жизнь и быт канадской глуши».

Канада в изображении К. Трейл — страна, лишенная волшебных сказок и легенд. Но писательницу привлекает красота этой страны. Ее картины природы отличаются простотой и непритязательностью; в этих описаниях она достигает большого мастерства.

Трудностям освоения Канады посвящена и автобиографическая книга С. Муди «Как трудно жить в тайге» (1852). Эти произведения открывают характерную для канадской литературы XIX–XX вв. тему жизни пионеров, осваивающих необжитые земли и леса.

Популярным в канадской поэзии и прозе темам переселенчества из Старого Света и освоения новых земель посвящена поэма эмигрировавшего из Ирландии в начале XIX в. и обосновавшегося в Монреале Стендиша О’Греди (1793–1841) «Эмигрант» (опубл. посмертно в 1842 г.). В ней проявляется общая для англоканадской поэзии этого периода особенность: обилие риторики и традиционных общих мест.

Романтические веяния возникают в англо — канадской литературе уже в первой половине века, прежде всего в исторических произведениях Джона Ричардсона (1796–1852), созданных под несомненным воздействием прозы Скотта и Купера. Внук североамериканского купца и индианки, Ричардсон провел детство в тех местах, где канадцы (вместе с индейцами) отражали нападение вторгнувшихся в 1812 г. американских войск. Писатель проявлял постоянный интерес к индейской теме. Отважный вождь индейцев Текумсе стал центральной фигурой поэмы Ричардсона «Текумсе, или Воитель Запада» (1828). Осада Детройта индейским воином Понтиаком — историческая основа романа «Вакуста» (1832), который (как и его продолжение «Канадские братья», 1840) имел большой успех. Следует также упомянуть представляющую значительный интерес книгу воспоминаний Ричардсона «Восемь лет в Канаде» (1847) и неоконченную «Историю войны 1812 года» (1842).

Война с Соединенными Штатами в 1812 г., общественный подъем и восстание 1837–1838 гг. в Верхней и Нижней Канадах способствовали становлению национального самосознания канадцев. В общественной и культурной жизни провинций начало этого процесса ознаменовалось в первой половине XIX в. появлением новых периодических изданий. Вслед за франко — канадской газетой «Ле Канадьен» у англо — канадцев появляется газета «Гардиан» («Страж»), издателем которой становится Джозеф Уилкокс, участник ирландского освободительного движения, душа оппозиционно настроенных канадцев, последовательный и непримиримый в революционных убеждениях. В литературе Английской Канады духовное сближение провинций проявится в полной мере уже после 50‑х годов. Направлением, объединившим региональные литературы в единую англо — канадскую литературу, станет романтизм.

Глава 3. Литературы Латинской Америки

Литературы Испанской Америки в период войны за независимость

В. Н. Кутейщикова

Конец XVIII — начало первой половины XIX в. — поворотный период в истории Латинской Америки. Это момент подготовки и осуществления национально — освободительной антииспанской революции и первых самостоятельных шагов вновь образовавшихся государств.

Идея независимости определяла развитие всех сфер жизни — политической, научной, художественной.

Литература участвовала в формировании духовного климата, сделавшего возможным свержение колониального ига; она участвовала в освободительной антииспанской войне, которая продолжалась в общей сложности с 1810 г. до конца 20‑х годов XIX в. А когда страны Латинской Америки обрели независимость, литература стала фактором формирования наций. Борьба и творчество часто соединялись в жизни самих деятелей освободительного движения, в том числе и первого выдающегося его вождя — Симона Боливара. Литературное наследие Боливара столь значительно, что обеспечило ему почетное место также и в истории латиноамериканской словесности. Его речи, письма, равно как и автобиографические произведения аргентинца Бернардо Монтеагудо «Политические мемуары» (1822) или мексиканца Сервандо Тереса — и–Миера «Мемуары» (1812), запечатлели характерные приметы исторической личности того времени. Порой сами эти деятели уподоблялись героям художественной литературы — столь напряженным был драматизм их судьбы, столь велик накал политических и личных столкновений.

Переход от одной эпохи к другой, от колониализма к независимости (от конца XVIII в. до конца 20‑х годов XIX в.) был периодом, когда традиции, унаследованные от прошлого, сталкивались с новыми течениями.

Идеология независимости и освободительная антииспанская война в Латинской Америке, подготовленные всем ходом предшествующего социально — экономического развития и конкретно — необратимым кризисом колониальной власти, в духовном плане были детищем европейского Просвещения, европейского рационализма. Два события всемирно — исторического значения — Война за независимость Соединенных Штатов и Великая Французская революция — сыграли роль стимулятора политического брожения в заморских колониях Испании.

Колониальные власти жестоко преследовали пропаганду просветительских и революционных идей. Пожизненным заключением заплатил за то, что перевел и отпечатал «Декларацию прав человека и гражданина» Антонио Нариньо, один из образованнейших людей вицекоролевства Новая Гранада. Другой отважный просветитель, основавший в Эквадоре первую газету, Хавьер Эспехо, также подвергался преследованиям за то, что перевел на испанский язык «Общественный договор» Руссо. Кстати, эта книга сыграла решающую роль в политическом воспитании Симона Боливара.

При этом, разумеется, процесс творческого претворения передовых идей, проникавших в американские колонии Европы, был весьма сложным. Мыслители и писатели Латинской Америки решительно отбирали и переосмысливали достижения европейской культуры, исходя из особенностей и потребностей собственного исторического процесса. Так, весьма характерной чертой идеологии Латинской Америки той эпохи было сосуществование принципов рационализма и католицизма. Для творческой и практической деятельности писателей и вождей борьбы за независимость был характерен общеамериканский патриотизм; общность исторической судьбы и культуры, общность освободительных задач — такова его основная предпосылка. Чувство нации возникает позже. В эту эпоху жители испанских колоний видели себя сыновьями большой американской родины.

Идейные устремления тех лет прежде всего нашли непосредственное художественное воплощение в поэзии. Страстная любовь к американской родине, идея освобождения — таковы основные мотивы поэзии независимости. Наиболее адекватной для нее оказалась эстетическая программа революционного классицизма» с его верой в прогресс, гражданственностью, апелляцией к античности. Непосредственной моделью служили оды испанского поэта Мануэля Кинтаны, в духе которого были написаны стихотворения «Шестнадцатое сентября» Андреса Кинтана Роо, стихотворение уругвайца Франсиско Акунья Фигероа «Как на востоке прекрасен нового солнца восход», позже ставшие национальными гимнами. Но одновременно начинали заявлять о себе и ростки романтического восприятия действительности, выразившиеся прежде всего в безудержно — лирическом воспевании родной природы и исторических героев.

Все эти характерные тенденции проявились прежде всего в творчестве двух крупнейших поэтов эпохи освободительной войны: Хосе Хоакина Ольмедо и Андреса Бельо. Они первыми воплотили идею независимости освобождающейся Америки — один главным образом в картине героических сражений, другой — в описании естественных богатств и неизбывной силы девственного континента. Оба поэта не только идейно, но и биографически олицетворяли историческое и духовное единство бывших испанских колоний Америки. Уроженец Венесуэлы Бельо основную часть своей просветительской и творческой деятельности отдал Чили. Уроженец Эквадора, Ольмедо был кровно связан с Перу, а также другими андскими странами.

«Победа при Хунине, Песнь Боливару» — так называется самое значительное одическое произведение Хосе Хоакина Ольмедо (1780–1847). Это монументальное по замыслу произведение возникло как непосредственный поэтический отклик на только что отгремевшие битвы. Поэт сознательно прибегнул к контаминации фактических событий — победоносной битвы в долине Хунин, которой руководил Боливар 6 августа 1824 г., и сражения при Аякучо 10 ноября того же 1824 г., возглавлявшегося генералом Сукре и приведшего к падению испанской власти. «Освободитель» Боливар реально действует в битве при Хунине, но масштаб сражения увеличен битвой при Аякучо. Ольмедо сам объяснил это совмещение: «Произошла битва в Хунине, и я начал писать свою песню… но не сумел продвинуться за месяц… Затем свершилась битва при Аякучо, и она разбудила меня своим громом». Античным богом — громовержцем выступает в этой поэме Боливар:

Кто, подобен грозе, устремляется в бой,

Как крылатый и пламенный вестник победы,

И, подобно какому — то грозному чуду,

На летящем коне появляется всюду?

Это — он. Это — Марса прославленный сын!

(Перевод В. Державина)

Ритм, форма стиха в «Песни Боливару» — классицистические. Не раз устанавливалась перекличка между строфами поэмы Ольмедо и Горация. Не кто иной, как сам герой поэмы Боливар, проследил влияние на Ольмедо образов античной мифологии. И он же подметил намеренное отступление автора оды от хода воспетых им событий. В битве при Хунине обе стороны дрались холодным оружием, а «вы умудрились выстрелить… там, где не раздалось ни единого выстрела», — писал Боливар поэту.

Горячей лирической эмоциональностью окрашено описание андского пейзажа, — горных вершин, где состоялись героические сражения. Эта пылкость явно не укладывалась в классически строгий стих. О воздействии новой романтической эстетики на первую героическую эпопею освобождающейся Латинской Америки свидетельствовало также и то, что Ольмедо заставил ожить на ее страницах историческую фигуру великого индейского предка Уайна Капака. Могло показаться странным с точки зрения сухой логики, что последний правитель империи инков, разрушенной испанскими конкистадорами, Уайна Капак приветствует потомка своих покорителей. Но была иная, высшая логика истории в том, что поэт связал образ далекого индейского предка с образом героя антииспанской войны; именно так утверждал он идею духовной самобытности американских народов в момент, когда шла борьба за независимость политическую.

Уайна Капак выступает в «Песни Боливару» не только как герой возрождаемого исторического прошлого Америки. Ему доверяет автор высказать собственные нужды и пророчества, касающиеся общей судьбы борющихся народов: «Вы составляете один народ, одну семью, и все вы — сыновья мои!»

Существуют два варианта поэмы (1825 и 1826 гг.), причем во второй, расширенной версии прибавились и новые фигуры, дополняющие Уайна Капака. Это последний император ацтеков — Монтесума и его героический племянник Гуатемоцин. Второй вариант еще более укрепляет ольмедовскую концепцию преемственности освободительных традиций в истории Латинской Америки.

Крупнейший эквадорский поэт XX в. Хорхе Каррера Андраде увидел в «Песни Боливару» Ольмедо одно из первых проявлений художественной самобытности литературы Нового Света: «Оригинальность этой поэмы, классицистической по форме и романтической по вдохновению, возвышенность идей и образная красота обеспечили ей выдающееся место в поэтической продукции века. В Америке рождалась новая поэзия, создавались новые формы. На небосводе бывших колоний, который подобно огромному инкскому покрывалу окутывал Андские горы, уже не было места громоподобному Юпитеру; его заменил Уайна Капак, — голос оракула. Вот так реальность и люди Нового Света включались в мировую поэзию».

Современник Ольмедо поэт Андрес Бельо был также выдающимся ученым и общественным деятелем Латинской Америки. Молодость Андреса Бельо (1781–1865), учителя Симона Боливара, — один из ярких моментов идейно — литературной жизни эпохи борьбы за независимость. Посланный в Лондон как дипломатический представитель венесуэльской революции, а затем потерявший этот пост в связи с ее временным поражением, Бельо использовал пребывание в Европе для получения широкого образования, которое он впоследствии отдал делу просвещения Латинской Америки. В 20‑х годах XIX в. в Лондоне он основал первые печатные органы «Библиотека Американа» и «Реперторио Американо», в которых отражались события, происходившие на американском континенте. На их страницах и были опубликованы его «Американские сильвы» (сильва — одна из классических метрических форм испаноязычной поэзии), в которых воспевались молодые освобождающиеся народы Америки.

Первая из них (1827) «Обращение к поэзии» — пламенный манифест духовной независимости молодой Америки. Автор призывает музу поэзии покинуть Старый Свет и обратить свой взор к новому девственному континенту, где «земля еще одета в простые одежды».

Через двадцать с лишним лет программная сильва «Обращение к поэзии» открыла первую общеамериканскую антологию «Поэтическая Америка» (1846).

Во второй сильве Андреса Бельо «Сельскому хозяйству в тропической зоне» идея самоутверждения молодой Америки растворена в любовно воссозданной картине родной земли и человеческого труда. Вергилиевские «Георгики» послужили ему образцом для этого гимна сельскому хозяйству.

Тщательное описание плодов и растений родной тропической земли — сахара, бананов, юкки, хлопка, пальмы — исполнено непосредственности лирического чувства, обостренного ностальгией человека, живущего вдали от родины. Из чувственного восприятия естественного мира рождается возвышенный патриотизм, неотделимый от идеи свободы и независимости Америки.

О, Южная Америка моя,

Свободных наций юная семья,

Пред изумленною Европой

Ты гордо вскинула чело

И вольности венец лавровый!

(Перевод А. Якобсона)

А. Бельо был страстным проповедником просветительских идеалов. Во второй «Сильве» настойчиво звучит назидательный призыв — вернуться к земледельческому труду, от которого бурные годы войн и гражданских столкновений отвлекли людей его страны. Духом руссоизма наполнены строки, прославляющие чистоту деревенского труда, в котором поэт видит залог процветания будущих независимых наций. Из поэтов своего времени Бельо был единственным, кто не воспел бранного подвига. Его голос, призывавший к мирному труду, явно контрастировал с патетическими строфами певцов военных сражений. Нередко фигуры обоих венесуэльцев — Боливара и Бельо — рассматриваются вместе, как две ипостаси эпохи независимости: один — рыцарь героических сражений, другой — певец созидательного мира. Случилось так, что родине, долгие годы раздираемой гражданскими междоусобиями, Бельо не смог отдать свои силы. Приглашенный в 1829 г. в Чили, единственную страну, где после войны за независимость установилась сравнительно стабильная гражданская жизнь, Бельо именно там развернул свою выдающуюся литературно — просветительскую и научную деятельность, став «отцом» чилийской культуры.

Картина поэтического развития времен независимости будет неполной, если не сказать о том, что наряду с высокой, «ученой» поэзией в годы войны получила развитие и другая, так называемая «народная», поэзия. Это было демократическое стихотворчество, непосредственно связанное с фольклором.

Само его появление было прямо обусловлено глубоким историческим сдвигом, совершавшимся в ту эпоху. Уже на первых порах выдвинулись такие оригинальные и несхожие поэты, как Мариано Мельгар (Перу) и Бартоломе Идальго (Уругвай).

Начав писать в традиционном классицистическом стиле, Мариано Мельгар (1791–1815) одновременно создавал поэтические миниатюры — ярави, по образцу кечуанского фольклора.

Солнце — главное божество индейцев кечуа — постоянно присутствует в мельгаровских ярави как изначальная ценность бытия. Поэт использует характерные образы фольклора: любимая — голубка, семья — гнездо, а также разрабатывает излюбленный жанр кечуанского фольклора — жанр басни. В басне «Каменотес и мул» он от имени загнанного животного высказывает открытый протест против гнета, который терпит коренное население Америки.

Участник антииспанского заговора, возглавленного индейским вождем Пумакауа в Куско, Мельгар был после разгрома захвачен в плен и расстрелян в 1815 г., когда ему было двадцать три года. И вот этому — то юноше выпала роль стать первым, кто не только в перуанской, но и вообще в латиноамериканской литературе попытался внести в поэзию на испанском языке формы и средства фольклора коренного населения Америки.

Жизнь другого известного создателя народно — демократической поэзии в Ла — Плате, Бартоломе Идальго (1788–1822), также связана с участием в антииспанской войне. Уроженец Монтевидео, Идальго вступил в освободительную армию Хосе Х. Артигаса в 1811 г., и ее трудный поход отразился в одном из ранних сочинений Идальго — «Марше восточных братьев». В историю поэзии того времени Идальго вошел своими «сьелитос», в которых он, используя строфику народной песни, повествовал о текущих событиях. Идальго писал простонародным языком, порой весьма грубым, часто с фамильярной иронией говоря об исторических битвах и фигурах.

Анонимная сатирическая поэзия, традиция которой была заложена еще в колониальную эпоху, питала собой не только плебейское стихотворчество эпохи Войны за независимость. Она оказывала ощутимое воздействие и на революционную журналистику той поры; одним из самых ярких примеров может служить журнал «Пенсадор мехикано», начавший издаваться в Мексике в 1812 г. Основателем и автором этого журнала был Хосе Хоакин Фернандес Лисарди (1778–1827), который вошел в историю литературы Латинской Америки не только своей язвительно — просветительской публицистикой, высмеивавшей прогнившее колониальное общество, но более всего как автор ее первого романа. Обстоятельства появления этого романа четко отразили специфику литературного процесса в Латинской Америке.

На землях Нового Света в течение всех трех веков колониального господства (XVI–XVIII вв.) не существовало, да и не могло возникнуть, романного жанра. Замкнутая, иерархическая, застойная жизнь феодально — колониального общества, строившаяся по средневековому образцу, не способствовала появлению романа. К тому же действовал формальный королевский запрет сочинять и издавать в американских владениях Испании книги, «посвященные светским темам и содержащие вымышленные истории». Лишь в XVIII в. появились прозаические произведения морализаторского характера, которые можно рассматривать как зачатки романного жанра. И только в эпоху, когда разрушились основы колониальной системы, сложились предпосылки для романного освоения действительности. Ранее всего это произошло в Мексике, самой развитой колонии Испании, где освободительная антииспанская борьба носила наиболее демократический характер.

«Перикильо Сарниенто», едкая сатира на прогнившее колониальное общество, увидел свет в 1816 г. в разгар войны. Эта книга была естественным продолжением журнала Фернандеса Лисарди «Пенсадор мехикано», запрещенного в момент временной победы роялистов. Не видя другой возможности вести просветительскую деятельность, Фернандес Лисарди берется за роман. «Перикильо Сарниенто» был по форме типичным плутовским романом, а по способу изображения жизни — так называемым «костумбристским», бытописательным. Разложение колониального общества, выход на сцену внеиерархической прослойки — городской черни, состоявшей из разорившихся креолов, метисов, нищих индейцев, распространение анонимной сатиры, наконец, популярность идей французского Просвещения среди передовой интеллигенции испанских колоний — вот что вызвало к жизни произведение, нашедшее для себя адекватную форму в испанской пикареске.

Фернандес Лисарди прослеживает жизнь своего героя от раннего детства до смерти. Перикильо — жертва безнравственного бессмысленного воспитания, паразитических предрассудков своего класса — обедневшего дворянства. Цепь обстоятельств, которые приводят героя на улицу, превращая отпрыска благовоспитанной семьи в пройдоху и бродягу, связывается автором с общим упадком колониальной системы. Горячий сторонник руссоистских принципов воспитания, он включает в повествование прямую их пропаганду.

Основная часть романа посвящена тщательному описанию похождений бродяги Перикильо. Странствие его по всем уголкам и закоулкам прогнившего социального здания открывает картину всеобщей деградации. Фернандес Лисарди, просветитель по убеждению, возлагал надежды на мирное переустройство общества. Последние главы книги рисуют идеальную картину рационального государственного устройства, подобного тому, о котором мечтали европейские просветители.

«Перикильо Сарниенто» остался уникальным образцом просветительской пикарески. В других частях Латинской Америки роман появится лишь несколько десятилетий спустя, когда наступит новая эпоха — национального формирования.

Литературы в независимых государствах Испанской Америки. Возникновение романтизма

В. Н. Кутейщикова

В конце 20‑х годов XIX в. в Латинской Америке наступает эра независимости, самостоятельного существования республик, образовавшихся на территории бывших колониальных владений Испании. С завоеванием независимости начинается процесс формирования наций, что отнюдь не отменяет и поныне сохраняющейся общности латиноамериканских литератур, формировавшейся в эпоху колониального господства Испании. Поэтому лишь во взаимодействии обоих факторов — специфически национального и общеконтинентального — и следует рассматривать дальнейший процесс литературного развития в Латинской Америке.

Судьба республик Нового Света складывалась в XIX в. крайне драматично. Они влачили тяжкий груз колониального наследия: господства феодальных отношений, дискриминации и изоляции коренного населения — индейцев, политического бесправия, тиранических форм правления, массовой нищеты и безграмотности. Одновременно они оказались в роли полуколониального резерва, аграрно — сырьевого придатка мировой капиталистической системы. Латиноамериканским странам предстояло пройти долгий путь реального освоения провозглашенной независимости, путь, начавшийся десятилетиями гражданских междоусобий.

Смысл деятельности передовых людей того времени состоял в искоренении пережитков колониального наследия не только в социальном, но и в идейном плане: «Обладать политической свободой и не иметь свободы промышленной, философской, духовной — это значит иметь руки свободными, а голову в цепях» — так определил эту ситуацию выдающийся аргентинский писатель и мыслитель XIX в. Хосе Баутиста Альберди.

Исходным моментом развития молодых литератур независимой Латинской Америки была потребность национального самовыражения. Соответственно возник лозунг и программы «литературного американизма», «литературного национализма». Одна из таких программ принадлежала известному чилийскому писателю и общественному деятелю Хосе Викторино Ластарриа, который сформулировал ее в речи при открытии «Литературного общества» в Сант — Яго в 1842 г. Существен социальный аспект в постановке им вопроса о «литературном национализме». «Национальная самобытность литературы состоит в том, что она должна жить своей собственной жизнью, быть своеобразной, как своеобразен народ, ее имеющий, и при этом точно отражать черты его характера, который будет тем точнее воспроизведен, чем более народной будет литература. Нужно, чтобы литература не была достоянием только какого — либо одного привилегированного класса, чтобы она не замыкалась в узком кругу, потому что тогда в силу своих слабостей она будет подчинена ограниченному вкусу».

Пафос освоения национальной жизни естественно сочетался с общеконтинентальным патриотизмом. «Если мы хотим, чтобы у нас была литература, нужно, чтобы она была национальной, чтобы она отражала наши нравы и обычаи и нашу природу так же, как наши озера и реки отражают звезды лишь нашего полушария» — такими словами аргентинский поэт и критик Хуан Мария Гутьеррес предварил составление первой антологии американских поэтов (1846).

Выше говорилось, что еще в годы подготовки антиколониальной революции писатели Нового Света, жаждавшие сбросить иго обветшалого догматического испанизма, обращались к творчеству писателей и философов европейского Просвещения. С момента вступления на путь самостоятельности писатели Латинской Америки еще активнее усваивали философские и эстетические концепции, создававшиеся их европейскими современниками. В только что образовавшихся республиках, где национальная литература еще не имела прочных традиций и где жестокая внутренняя анархия лишала устойчивости социальную жизнь, восприятие духовного опыта Европы было исторически неизбежным и закономерным, однако роль иностранных влияний в развитии латиноамериканской литературы, изъятая из исторического контекста, абсолютизировалась и рассматривалась некоторыми критиками как единственно определяющая. Такой взгляд вольно или невольно отражал традиционный европоцентризм, ибо, улавливая момент неизбежного ученичества молодых литератур, он игнорировал их своеобразие. Усилиями выдающихся ученых: Педро Энрикеса Уреньи, Альфонсо Рейеса и других — была четко сформулирована закономерность стимулирующей функции развитых западных литератур во внутренних процессах, совершавшихся в литературе молодого континента; в этом вопросе необходим постоянный учет соотношения национального и универсального факторов.

Первым общеконтинентальным художественным направлением, восторжествовавшим в литературах независимой Латинской Америки, стал романтизм. В странах Нового Света в XIX в. необычайно велика была популярность Гюго, Байрона, которые воспринимались как апостолы политической и художественной свободы. Но их влияние не могло бы стать столь сильным и всеобъемлющим, если бы в Латинской Америке не было собственных предпосылок для расцвета романтического искусства.

Романтизм был самой длительной художественной эпохой в истории латиноамериканской литературы; он сохранял свое господство в течение нескольких десятилетий, с конца 20‑х годов почти до самого конца столетия.

В Латинской Америке происходило естественное слияние передовых социальных идей с лозунгами романтизма, и примечательно, что произведения, в которых формулировались основы национального сознания молодых республик, также получили в ту пору наименование «романтической философии». Романтизм был всеобъемлющей идеологической, художественной, наконец, жизненной программой не только первого, но и последующих поколений интеллегенции освободившейся Латинской Америки. Возникла устойчивая связь между тенденцией освоения национальной жизни во всех ее естественно — бытовых проявлениях и интересом к текущим социальным конфликтам, к жестоким бурям, которые переживало общество.

В отличие от европейского романтизма, пафос индивидуалистического бунта, самовыражение одинокого героя не играли в латиноамериканском романтизме существенной роли. Старый и Новый Свет переживали две разные эпохи — в одном уже сложился буржуазный уклад, во втором еще свирепствовали междоусобная анархия и феодальный произвол. В фокусе романтической литературы Латинской Америки оказались по преимуществу судьба страдающей родины, поиск ее национальной сущности.

Конкретная историческая ситуация молодых республик Латинской Америки обусловливала и определенный отбор художественных явлений, наиболее созвучных национальной задаче, и решительную трансформацию, которой подвергались концепции и образы европейского романтизма, включавшиеся в новый национальный контекст. Латиноамериканский романтизм вбирал в себя те элементы, мотивы, образы, которые были ему близки у разных авторов, и так постепенно формировались собственные национально — характерные образы. В русле романтизма вызревал и так называемый костумбризм, изображение нравов, обычаев, сложившихся на земле Испанской Америки.

Ярко выраженной чертой латиноамериканского романтизма было воссоздание образа природы.

Природа — это первая, самая непосредственная реальность, которая открывается взору художника, а ее изображение было первым шагом к познанию своего мира. Стремительные реки, гигантские горные хребты, могучая растительность, девственные леса и необозримые пустыни — вся эта величественная неукрощенная стихия рождала и поддерживала эмоциональную напряженность экзальтированное чувство неповторимости того мира, который окружал писателя. В художественном освоении природы писатели Латинской Америки получили вдохновляющий импульс у Шатобриана и Гумбольдта.

В культе природы у поэтов эпохи романтизма следует видеть прежде всего стремление к самоутверждению: «Нигде природа не преисполняет нас до такой степени чувством своего величия; нигде она не обращается к нам так проникновенно и сильно, как под небом Америки» — этими словами венесуэльского поэта Хосе Рамона Йепеса можно было бы определить настроение большинства романтиков. Следует заметить, что эти слова текстуально соответствуют тем, что написал знаменитый немецкий ученый А. Гумбольдт, совершивший путешествие в испанскую Америку в начале XIX в.

Рассматривая художественное освоение окружающей природной стихии как первое выражение национального духа, «литературного американизма», следует напомнить, что образ природы играл в предшествующей колониальной литературе весьма слабую роль. Тот же Гумбольдт отметил отсутствие описаний природы в поэмах, посвященных конкисте XVI в. Правда, уже в классицистической поэзии XVIII в. было много пейзажных зарисовок, но только в романтической литературе природа стала основой образного восприятия всего окружающего мира.

Другой источник и фактор национального самоутверждения — художественное освоение истории. Исторические сюжеты и для поэзии, а позже и для прозы (это относится к середине века и второй его половине) играли первостепенную роль. Война за независимость пробудила интерес к истокам латиноамериканских наций, их историческим традициям и, конечно, прежде всего к моменту конкисты — испанского завоевания. Как и в создании образа природы, так и в раскрытии исторических тем писатели Латинской Америки находили опору в романтической эстетике. Исключительное богатство историко — культурного наследия Мексики — страны, выросшей на обломках самой развитой индейской цивилизации, объясняет обилие произведений, посвященных доколониальному и колониальному ее периоду. Историческая тема вошла в прозу даже раньше, чем в поэзию. Через год после окончания Войны за независимость — в 1827 г. в г. Филадельфии был опубликован анонимный роман «Хикотенкатл», посвященный одному из драматических событий в истории покорения ацтекской империи. В 30‑е годы вышла первая историко — романтическая поэма «Пророчество Гуатемока» Игнасио Родригеса Гальвана. Она посвящена герою антииспанского сопротивления — юному императору ацтеков, замученному Кортесом. Фигура Гуатемока была весьма популярной и в других странах Латинской Америки. Героические черты его характера привлекли колумбийского поэта Фернандеса Мадрида, написавшего одноименную трагедию в 1826 г.; Гертрудис Гомес де Авельянеда, выдающаяся представительница романтической поэзии Кубы, посвятила ему свою поэму «Гуатемоцин» (1846).

Став господствующим художественным направлением в литературе Латинской Америки второй — третьей четверти XIX в., романтизм не был, однако, абсолютно всеохватывающим. В поэзии Мексики романтизм долгое время сосуществовал с классицизмом, традиция которого, получившая развитие в XVIII в., была весьма устойчивой. Убежденным приверженцем классицизма был выдающийся проповедник передовых социальных идей Игнасио Рамирес, прозванный за свой якобинский атеизм «чернокнижником». В Чили, единственной стране, которая добилась относительной стабильности общественной жизни и где сравнительно рано начал складываться капитализм, проза была решительно устремлена к нравоописанию, лишенному романтического пафоса.

В наиболее развернутом виде романтизм предстал в литературе двух стран, находившихся на двух полюсах Латинской Америки, — Кубы и Аргентины. В каждой из них сложилась своя особая историко — социальная ситуация, определившая национальное своеобразие романтизма в этих странах.

Куба — единственная колония Испании в Новом Свете, которая в эпоху освободительного движения не добилась независимости. В значительной степени это было связано с существованием здесь системы рабовладения, на которой зиждилась основная отрасль кубинской экономики — сахарное плантационное хозяйство. Верхушка кубинского общества — плантаторы, более всего страшившиеся восстания негров, предпочли компромисс с колониальной властью. Выключенная из общеамериканского освободительного движения, Куба оказалась в тисках продолжающегося двойного ига — ига метрополии и ига рабовладельчества. Передовых деятелей кубинского общества — Феликса Варелу, Лус — и–Кабальеро, Антонио Сако — преследовали за то, что они подвергали критическому анализу плачевное состояние Кубы. Академия литературы, которую попытались создать кубинские писатели, сразу же перестала существовать из — за сопротивления колониальных властей. Центром литературно — интеллектуальной жизни стал домашний кружок в доме Доминго Дельмонте — и–Апонте (1804–1853). Талантливый просветитель, литературный критик, автор нескольких поэм, Дельмонте был наставником и покровителем многих молодых писателей. Ему, в частности, обязан своим выкупом на волю первый поэт — негр Хуан Франсиско Мансано.

Дельмонте в своих программных заявлениях не был сторонником романтической свободы поэзии («искусство нуждается в дисциплине») и даже осуждал за «безнравственность» лирическую несдержанность Байрона и Гюго. Но его лозунги — «борьба за освобождение родины» и «кубинизация литературы» — совпадали с главным постулатом латиноамериканского романтизма. И именно в этом аспекте и следует прежде всего оценивать продукцию так называемого «золотого века» кубинской романтической поэзии 1830–1840 годов, представленного именами самого Дельмонте, Х. М. Эредиа, Габриэля Консепсьона Вальдеса, Хосе Хасинто Миланеса, Гертрудис Гомес де Авельянеда.

Судьба «острова в цепях» отозвалась в биографии его поэтов: Эредиа был вынужден бежать от преследования властей и жить в эмиграции; Пласидо был казнен по подозрению в участии в заговоре; Дельмонте удалось бежать.

Господствующим мотивом кубинской поэзии стал поэтому призыв к свободе родины:

Потрясен я был глубоко,

Гневом сердце закипело,

Бич хлестал раба жестоко

По его нагому телу.

(Перевод М. Зенкевича)

Этим строкам Дельмонте созвучна клятва поэта Пласидо: «… никогда не подчинюсь тирану, с насилием бороться не устану…»

В «Гимне Изгнанника» Х. М. Эредиа мотив свободы родины нашел наиболее полное и образное воплощение.

Хосе Марию Эредиа (1803–1839) по праву считают «первенцем» испаноязычного романтизма. Он проявил свою одаренность еще в детстве, восьмилетним мальчиком, начав переводить античных поэтов. Художественное открытие зрелого Эредиа в том, что, отказавшись от условностей пейзажной классицистической поэзии, он первым представил образ природы как составную часть своего душевного мира. В «Гимне Изгнанника» воплотился ностальгический оттенок патриотического чувства поэта. Горечь отъединенности, сознание непреодолимой дистанции — вот что определяет лирическую напряженность стихотворения:

Земля — кричит, и мы глядим печально:

У горизонта, там, в безбрежной сини,

Туманный очерк видится вершины…

О сердце, плачь! То край любимый мой…

(Перевод Л. Цывьяна)

У Эредиа образ природы, отражавший душевное смятение, отчаяние и одиночество поэта, не столь живописен, сколь патетичен. Таков он в стихотворении «Ниагара», в котором мощь низвергающихся с вышины водных потоков вызывает в поэте сознание собственного одиночества и острое чувство изгнанничества — «любви лишенный, родины лишенный, я обречен лишь на печаль и стоны». Таков он и в стихотворении «На теокалли в Чоллула», поражающем глубиной и мрачностью раздумья юного поэта над преходящестью времени и краткостью человеческого существования.

Лирика Эредиа отразила духовную перенапряженность поэтической личности, разделившей трагическую участь родины. Человек выдающегося интеллекта и образованности, Эредиа был хорошо знаком с произведениями европейских писателей и мыслителей; он занимался переводами, литературной критикой.

Прямо противоположен ему был другой яркий представитель «золотого века» кубинского романтизма, Габриэль Консепсьон Вальдес, бездомный плебей — самоучка, известный под именем Пласидо (1809–1844). Это был типичный народный импровизатор, стихи которого обладали великолепной пластической образностью. Для Эредиа поэзия была средством выразить свой внутренний мир, мысли о противоречивости бытия, Пласидо же был движим потребностью воспеть окружающий быт во всей его обыденности, непосредственности, с радостями и печалью. Интонация Эредиа — пылкая, страстная; интонация Пласидо — мягкая, приглушенная. Естественная общность их поэтических устремлений обнаруживается, когда оба рисуют природу родного острова, прославляют борьбу за его свободу. Пласидо широко использовал формы народной поэзии — романсов, летрилий, а также сатир и басен. В форме романса, например, написано одно из его самых известных стихотворений «Хикотенкатл», воспевшее вождя индейского сопротивления в Мексике. В момент, когда испанские власти свирепствовали, подавляя мятежные настроения, Пласидо напоминал о давнем предке соседней нации, не покорившемся конкистадорам. Сам он также погиб насильственной смертью, будучи обвинен в антиправительственном заговоре.

История Кубы сложилась так, что лишь в 80‑е годы XIX в. на острове было отменено рабство, а за два года до наступления нашего века было ликвидировано испанское иго. Тридцать лет продолжалась освободительная война, питавшая патриотическую лирику. Эпоха кубинского романтизма растянулась, таким образом, более чем на пять десятилетий, притом первое «золотое» десятилетие дало наиболее яркие и самобытные плоды.

Характерным образцом романтической костумбристской прозы Кубы той поры был роман (первая часть вышла в 1839 г.) «Сесилия Вальдес» Сирило Вильяверде (1812–1894). Главный сюжетный стержень — трагическая любовь юной красавицы — мулатки, «бронзовой мадонны», и сына процветающего коммерсанта. Роман пронизан пламенным протестом против дискриминации темнокожего населения страны, против расистских предрассудков. Через четыре десятилетия увидит свет вторая часть романа «Сесилия Вальдес» — самое яростное аболиционистское произведение на Кубе.

Аболиционистским духом исполнено было и еще одно характерное произведение эпохи кубинского романтизма, принадлежащее перу выдающейся поэтессы Гертрудис Гомес де Авельянеда (1814–1875), — роман «Саб» (1844). Его герой — негр — наделен чертами исключительного благородства и мужества. Сын дискриминируемой, угнетенной расы представлен в ореоле красоты и подвижничества. Его трагическая любовь к белой женщине и трагический конец содержат в себе непримиримое осуждение позорной системы кубинского рабства.

Аргентина — другой очаг романтизма Латинской Америки; здесь он предстал в цельном комплексе, охватив поэтическое, прозаическое, философское, эстетическое творчество первых представителей национальной культуры.

Признанным вождем аргентинских романтиков был поэт и философ Эстебан Эчеверриа (1805–1851). Пропагандист передовой европейской социальной и художественной мысли, он видел в ней важнейшую опору для созидания национальной культуры. «Америка должна заимствовать все то, что может содействовать удовлетворению ее потребностей; чтобы познать саму себя и освещать себе дорогу, она должна идти с факелом человеческого разума». Эту мысль Эчеверриа впервые высказал в знаменитой речи «Символические слова», произнесенной при открытии общества «Молодая Аргентина» в 1837 г., а затем увидевшей свет в расширенном виде в трактате «Социалистическое учение» (1846). Тогда же появился и дополняющий его труд Эчеверриа «Ретроспективный взгляд на движение интеллигенции Ла — Платы с 1837 года». Опиравшиеся на идеи французского утопического социализма, оба эти произведения анализировали специфику исторической судьбы американских колоний Испании, в частности Аргентины. В те же годы критик Хуан Мария Гутьеррес формулирует задачи и цели рождающейся аргентинской литературы. Эчеверриа также публикует ряд статей по проблемам эстетики.

Полна драматизма история романтического «поколения 1837 года», получившего название по дате организации общества «Молодая Аргентина» или «Майская ассоциация» (май 1810 г. — начало аргентинской войны за независимость). Едва вступив на арену общественно — литературной деятельности, молодые писатели оказались под прямым ударом Хуана Мануэля Росаса, одного из самых зловещих тиранов Аргентины и всей Латинской Америки. Они были вынуждены эмигрировать и провести значительную часть жизни на чужбине. Политическая лирика поэтов «поколения 1837 года» — предельно напряженная, эмоциональная; инвективы тирании сплетены с чувством тоски по покинутой родине.

Пламенной патетикой отмечены возглашаемые Хосе Мармолем проклятья тирану Росасу. Из изгнания обращается к аргентинской молодежи и Эчеверриа, исполненный отчаяния перед покорностью аргентинцев деспотической власти.

Стихи воспринимались поэтами как политическое действие. Не случайно оба поэта часто использовали форму воззвания или послания. Если же говорить об истинно самобытных открытиях аргентинской литературы эпохи романтизма, то они связаны с художественным освоением той специфики национальной жизни Аргентины, что определяется словами «пампа» и «гаучо».

На огромных просторах южноамериканской степи — пампы, занимающей бо́льшую часть бассейна Ла — Платы, в течение веков формировался специфический слой населения — гаучо. Предками гаучо были испанские солдаты — конкистадоры, которых колониальные власти селили в этих местах для охраны отнятой у индейцев земли. Индейские племена в пампе, находившиеся на более низкой стадии социального развития, чем туземцы других районов Америки, долго сохраняли первобытную воинственность. Существовал глубокий непреодоленный разрыв между развитой прибрежной частью страны, центром которой был Буэнос — Айрес, и огромной неосвоенной территорией пампы. К середине прошлого века относятся описания пампы русским путешественником и писателем П. Чихачевым, который увидел в быту гаучо «любопытный образчик первобытной жизни, по большей части сохранившейся лишь в исторических преданиях — пастушеской и звероловной».

И могучие пустынные просторы степей, и вольнолюбивые их жители — все это было грандиозным источником поэтического вдохновения для романтиков. Первым значительным творением романтизма стала поэма Эчеверриа «Пленница» (1835).

Пампа в поэме «Пленница» — не только место действия, но и некая живая сила, участвующая в развитии событий и определяющая судьбу героев.

Основной конфликт произведения развертывается между индейцами и воинами — гаучо, которые наделены высокой доблестью, мужеством. Их предводителя Бриана, попавшего в плен, вызволяет жена Мария, вместе с которой он совершает побег. По дороге Бриан погибает, а Мария, у которой перед тем убивают ребенка, теряет рассудок и тоже гибнет.

Вся история крестного пути Бриана и Марии развертывается не просто на фоне, но и при участии степной стихии. Реальность невиданных просторов лаплатских степей, еще не освоенных человеком и потому властвующих над ним, определяет господствующую роль природы как в «Пленнице», так и в других романтических произведениях. Пустынность, бескрайность просторов рождает чувство одиночества, характернейшую художественную эмоцию романтиков. Эчеверриа вдохновлялся европейскими романтиками; эпиграфами к «Пленнице» и отдельным ее частям послужили строки из Байрона и Ламартина. Художественное освоение аргентинской природы — таков был главный и решающий вклад Эчеверриа в развитие национальной литературы, у истоков которой он стоял.

И впоследствии пампа и гаучо оставались ведущей темой романтической поэзии Аргентины, традиции которой сохранились вплоть до XX в.

В ту же эпоху в Ла — Плате продолжал свое развитие другой тип поэзии — народно — демократический. Развивавшаяся во взаимодействии с фольклором так называемая «поэзия гаучо» нашла свое самобытное воплощение в творчестве Иларио Аскасуби. История «поэзии гаучо», начало которой было положено еще в 20‑е годы Бартоломе Идальго, завершилась созданием монументальной поэмы Х. Эрнандеса «Мартин Фьерро» (1876).

На исходе первой половины XIX в. аргентинская литература дала еще одно произведение, которому выпала роль стать самобытнейшим образцом философско — художественной мысли не только Аргентины, но и всей Латинской Америки. Это — «Факундо» Доминго Фаустино Сармьенто (1811–1888), увидевший свет в Чили в 1845 г.

Книга представляет собой сплав публицистической памфлетности и художественной изобразительности. Доскональные географически — этнографические, социологические характеристики, исторические справки соединяются с романизированной биографией главного героя — аргентинского политического деятеля 20‑х годов Факундо Кироги.

Концепция Сармьенто, сформулированная им уже в подзаголовке «Варварство и цивилизация», раскрывается в первой же главе, название которой скорее напоминает название ученого труда: «Физическая характеристика Аргентинской республики и порожденные ею особенности, обычаи и идеи». Исходный тезис Сармьенто — утверждение решающего воздействия, которое оказывают естественные условия страны на ее общественную организацию и историю. Пустынная, дикая пампа для Сармьенто — главный негативный фактор национального бытия.

«Пустыня окружает страну со всех сторон и даже в глубь ее территории. Огромные безлюдные пространства без единого человеческого жилища составляют обычно естественные границы между провинциями. Необъятность во всем: необъятные равнины, необъятные леса, необъятные реки, горизонт, всегда неопределенный, покрытый туманной дымкой, которая не позволяет различить вдали ту линию, где кончается земля и начинается небо». Отсюда первое утверждение Сармьенто: «огромная протяженность есть то зло, от которого страдает аргентинская республика».

Это зло вполне конкретно. Пустынная земля, обладающая великолепными естественными богатствами, не используется, она не обогащает экономику страны: «…дикая природа долго еще будет диктовать свои законы, и влияние цивилизации остается здесь слабым и неэффективным». Источник варварства во всех сферах экономической, общественной, политической, культурной жизни противостоит городу — носителю цивилизации, центру торговли, просвещения, социальных институтов. Между пампой и городом (имеется в виду прежде всего огромный и тогда уже процветавший порт Буэнос — Айрес) — непримиримое противоречие и вражда.

Для Сармьенто крайне существенны и те различия, которые возникли в характере обитателей города и пампы. На диких просторах, где людей подстерегает опасность постоянно, формируется тип человека, привыкающего к насильственной смерти. Отсюда — жестокость, удаль, фатализм степного жителя — гаучо.

Порождением пампы и был герой книги Сармьенто — кровожадный, мстительный, невежественный Факундо Кирога, повадками более напоминавший дикого зверя, нежели человека. Коварством и свирепостью он добился неограниченной политической власти на огромной территории Аргентины. И лишь другой, еще более хитрый тиран и убийца, Хуан Мануэль Росас, сумел победить Факундо. Диктатура Росаса покрыла зловещей тенью и потоками крови почти два десятилетия аргентинской истории.

Концепция борьбы варварства и цивилизации как основной движущей силы истории выступает у Сармьенто с последовательной прямолинейностью. Это типично романтическая антитеза, хотя в нее включены весьма четкие реалистические наблюдения и описания, отмеченные чертами позитивизма.

«Факундо» Сармьенто пропитан духом европейской общественной и художественной мысли. Автор часто обращается к книгам Гюго, Скотта, Шатобриана, Ренана. Но есть один писатель — Купер, которого он воспринимает как собрата, как художника, мир которого прямо соотносится с его собственным миром. «Фенимор Купер, — пишет Сармьенто, — перенес действие своих книг из мест, занятых плантаторами, в тот край, где столкнулись туземная и саксонская раса за обладание землей». Аргентинский писатель находит поэтому множество аналогий в нравах и привычках персонажей Купера и жителей южноамериканской пампы. Конечно, подобное сравнение весьма ограниченно: трактовка Купером проблемы борьбы варварства и цивилизации отнюдь не совпадает с сармьентовской: писателю США уже была ясна уязвимость капиталистического прогресса, во всяком случае в нравственном плане. Но само сопоставление знаменательно.

Книга Сармьенто «Факундо» сыграла исключительную роль в развитии всей последующей латиноамериканской литературы и общественной мысли. Она получила почти немедленный отклик в Европе. Уже в 1846 г. в парижском журнале «Ревю де де Монд» была опубликована библиографическая заметка, в которой «Факундо» характеризовался как «новое и полное привлекательности произведение, содержащее данные об истории, интересное как роман и блистающее образами и красками».

Английский перевод «Факундо» появился в 60‑е годы в Лондоне; в Париже был сделан перевод еще раньше, в 1853 г. Он — то и послужил основой для частичной публикации книги на русском языке («Вестник русского географического общества», 1853–1854). Таким образом, на исходе первой половины XIX в. латиноамериканская литература дала творение, значение которого было понято за пределами страны и континента. «Эта могучая книга стала классической для своего времени. Она была и остается предметом внимания всех, кто обеспокоен проблемами, причинами и результатами тех зол, от которых страдала и страдает Америка» (П. Энрикес Уренья).

Бразильская литература

И. А. Тертерян

Период с 1800 по 1822 г. (год провозглашения независимости Бразилии) ознаменовался упорной борьбой населения португальской колонии за государственную самостоятельность. Хотя бразильцы добились провозглашения независимости без открытых военных столкновений, но этому акту предшествовали жестоко подавленные народные восстания и военные заговоры, а также активные политические действия сторонников независимости.

В 1808 г., спасаясь от наполеоновского нашествия, в Бразилию переехал португальский двор. Принц — регент, затем король Жоан VI, вынужден был открыть бразильские порты и принять другие меры для оживления экономики и культуры колонии. В Рио — де — Жанейро была учреждена типография, стали издаваться газеты и журналы, открылись театры, национальная библиотека, музей, ряд учебных заведений. Расширился круг читателей, литературная жизнь вступила в новую фазу.

Осваивая такие новые для бразильцев литературные жанры, как памфлет, эссе, публицистическая и литературно — критическая статья, местные публицисты следовали урокам европейской просветительской литературы. Страстностью и политическим радикализмом выделяются «Письма Пифии к Даману» (1823) монаха Жоакима Рабело — и–Канеки (1779–1825), участника нескольких антипортугальских антимонархических восстаний, казненного за попытку провозгласить республику в шести северных провинциях Бразилии (так называемая «Конфедерация Экватора»).

Много пишется и публикуется в эти годы стихов, но они не выходят за пределы эпигонского классицизма. Бразильский классицизм второй половины XVIII в. с его обширной и разнообразной жанровой системой, непрестанными поисками и художественными достижениями сменился литературой обильной, но эстетически не оформленной, подражательной. Просветительские идеи прокламируются в привычной риторике оды, в лирике варьируются анакреонтические и пасторальные мотивы, заимствованные у Гонзаги. Преемственность еще подчеркивается вымышленными «аркадскими» именами, под которыми скрываются поэты. Так, стихи, публиковавшиеся под псевдонимом Америко Элизио («Разрозненные стихи Америко Элизио», 1825), принадлежали Жозе Бонифасио де Андраде (1763–1838), ученому и политическому деятелю, главе первого правительства Бразилии, прозванному впоследствии «отцом независимости».

Уже в первые десятилетия века до бразильцев доносится дыхание нового искусства, новых идей. Большое влияние на умонастроение молодежи оказала ораторская и литературная деятельность знаменитого проповедника той поры монаха Франсиско де Монте Алверне (1784–1857). Пылкий поклонник Шатобриана, он демонстрировал в своих речах и проповедях новое понимание личности. Не вступая в открытое противоречие с догматами, он тем не менее придавал католицизму черты личной религии, скорее даже религиозности. Религиозность, которую он старался возбудить в слушателях, связана с тягой к гармонии, она возникает от созерцания природы как глубоко субъективное и по сути своей эстетическое чувство. К проповеднику тянулись молодые поэты, он переписывался впоследствии со знаменитыми Гонсальвесом де Магальяэнсом и Порто — Алегре и способствовал их приобщению к идеям романтизма.

Вся вторая четверть XIX в. в Бразилии проходит в массовых восстаниях, цель которых — добиться республиканской и федеративной формы правления. Наиболее знаменита десятилетняя «война фаррапос» (оборванцев) на юге Бразилии, в которой участвовал молодой Гарибальди. Резкое недовольство всех классов населения пропортугальской ориентацией первого монарха, а также события в Португалии, угрожавшие династическим интересам, вынудили Педро I отречься от престола в 1831 г. К концу 40‑х годов империя Педро II стабилизировалась, приняв ряд конституционных ограничений и порвав окончательно путы зависимости от бывшей метрополии.

Если в общественной жизни эти бурные годы были эпохой быстрого формирования нации, то аналогичный процесс разворачивался и в литературе. Сам термин «бразильский» только входил в те годы в широкое употребление. Литература осознавала себя как «бразильская литература» и искала эстетическую систему, в которой она могла выразить свое новое национальное качество. Эти поиски протекали поначалу в теоретической форме, и лишь в самом конце рассматриваемого периода появились художественные результаты — первые сборники стихов, первые пьесы, первые романы. Художественный взлет бразильского романтизма приходится лишь на 50–60‑е годы. Развитие, таким образом, было замедленным, этап внутреннего созревания принципов национального романтизма затянулся, зато в Бразилии можно с большой четкостью проследить и прямую связь литературного движения с общественным процессом, и значение передовых европейских идей, и, наконец, главное — определяющую роль потребностей формирующейся нации, диктовавших принципы отбора, усвоения и переработки любых заимствований.

Проникновению романтических идей в Бразилию способствовал «посредник» — явление, получившее название «Франко — бразильский преромантизм». В 1816 г. в Рио — де — Жанейро прибыла французская художественная экспедиция. Ее члены поселились в пригороде Тижуке, образовав вскоре колонию художников, писателей, критиков, увлеченных бразильской экзотикой. Книги, написанные участниками этого кружка, — «Бразильские идиллии» (1830) Теодора Тонэ, «Бразильские элегии» (1823) Эдуарда Корбьера (отца будущего поэта Тристана Корбьера), исторический роман «Жакарэ, или Тупинамбы» (1830) Даниэля Гаве и Филиппа Буше — были адресованы французскому читателю, но они становились известны и в Бразилии. Особенно велика была роль двух французских критиков, прекрасно знавших португальский язык и серьезно изучивших бразильскую письменность. Первый, Фердинан Дени, в своих эссе попытался объединить лирический пейзаж Шатобриана и пластичность «Картин природы» Гумбольдта. «Сцены природы в тропиках» Ф. Дени легли в основу романтической концепции природы. В 1826 г. Дени опубликовал в Париже «Обзор истории литературы Бразилии». Он утверждал, что бразильский народ обладает всем необходимым для достижения оригинальности в искусстве: великолепной природой, возбуждающей поэтическое чувство, богатой событиями историей и, наконец, этническим своеобразием. Эти идеи Дени, поддержанные в том же году авторитетом знаменитого португальского романтика Алмейды Гарретта («Великолепные картины природы этой обширной страны должны сообщить ее поэтам больше оригинальности, больше необычных образов и выражений…» — писал он), легли в основу программы бразильского романтизма.

Второй французский американист, Эжен де Монглав, перевел на французский язык два основных произведения бразильской литературы XVIII в. — «Дирсееву Марилию» Гонзаги и эпическую поэму Санта — Риты Дурана «Карамуру». Вернувшись во Францию и став одним из основателей и ученым секретарем Французского исторического института, Монглав продолжал пропагандировать бразильскую культуру. В 1834 г. он предложил трем молодым бразильским интеллигентам, учившимся в Париже, вступить членами — корреспондентами в Исторический институт и прочитать лекции о науке, литературе и искусствах в Бразилии. С 1836 г. они стали издавать научно — литературно — художественный журнал «Нитерой», девиз которого гласил: «Все через Бразилию, все для Бразилии». На страницах этого журнала (вышло всего два номера) и была сформулирована программа бразильских романтиков.

Некоторые положения этой программы уже высказывались (хотя и не в такой развернутой форме) в разных бразильских изданиях; теперь же Гонсальвес де Магальяэнс, один из группы «Нитероя», обобщил их, поставив два коренных вопроса в статье «Об истории литературы Бразилии»: «Может ли Бразилия возбудить воображение своих поэтов? Есть ли поэзия у аборигенов Бразилии?» На оба вопроса в статье дается утвердительный ответ. Гонсальвес де Магальяэнс выдвигает «действенные принципы» (по его выражению) для формирующейся национальной литературы: природа и индеец. Бразильская природа, признанная всеми путешественниками бесподобной, обладает могучей вдохновляющей силой. Индейцы создали свои мифы, являющиеся законным достоянием бразильской литературы. Обращение к природе и к индейцам выделит бразильскую литературу, обеспечит ее оригинальность.

Идея национальной самобытности становится с этого момента ведущей в деятельности бразильских романтиков. На протяжении еще нескольких десятилетий эта идея обсуждалась в критике, и, хотя вызывала порой ожесточенную полемику, фактически именно ею вдохновлялось все значительное, что было сделано в бразильской литературе. Индивидуализм, идея духовного суверенитета личности, которую заронил в умы литературной молодежи Монте Алверне, также пронизываются особым, лирическим национализмом. Чувство родины становится как бы конституирующим личность, через него личность противополагает себя миру.

Историю бразильского романтизма ведут с 1836 г. — это год издания «Нитероя» и выхода в свет сборника «Поэтические вздохи и томления» Домингоса Жозе Гонсальвеса де Магальяэнса (1811–1882). Не обладавший крупным поэтическим талантом, Гонсальвес далек еще от реализации им же намеченной эстетической программы. К тому же писалась книга в Европе, и немалое место занимают в ней медитации при созерцании греческих или римских руин. Тем не менее тональность стихов была новой: это всегда светлая, сладостная ностальгия. Европейская природа вызывает у поэта воспоминания о несравненной красоте бразильской сельвы, о детстве, проведенном на родине. Поэт томится по родному краю. Впоследствии другой поэт — романтик, Антонио Гонсальвес Диас, как бы подытожил это лирическое переживание национального в стихотворении «Песня изгнания» (1846) — жемчужине бразильской поэзии, открывающем все хрестоматии. Удивительно музыкальное и простое, сложенное из нескольких слегка варьирующихся фраз, это стихотворение с детства памятно каждому бразильцу.

Эпиграфом к «Песне изгнания» взята строфа знаменитой песни Миньоны из «Вильгельма Мейстера» Гёте. Автор «Песни изгнания» тоже мечтает отправиться в прекрасную далекую страну. Но это не Италия, не идеал классической гармонии и не чистая греза, противостоящая реальному миру, а его собственная родина — и она прекраснее всего мира. «В нашем небе больше звезд, в наших лугах больше цветов», — чувство поэта чарует именно наивной непосредственностью. Характерно и переосмысление биографического факта: Гонсальвес Диас вовсе не был изгнанником, он (как ранее Гонсальвес де Магальяэнс) учился в Европе, но для бразильского романтического сознания всякая разлука с родиной — изгнание.

Почти одновременно с линией лирической, линией субъективного переживания национального чувства в бразильском романтизме возникает и линия бытоописательная. Взгляд художника обращен вовне личности, изобразительное превалирует над выразительным. Особенности жизни в молодой, только устраивающейся стране, причудливые сочетания разных этнических элементов в обычаях и нравах — все это приковывает глаз художника. Бытоописание рождается из интереса романтиков ко всему специфически национальному, к традиции и фольклору. Для бразильского бытоописания специфична комическая либо сентиментальная окраска, а чаще — то и другое вместе. Писатель подмечает смешные, даже нелепые стороны жизни своего народа, но и любуется этой жизнью, как любуются детскими забавами.

Возникновение бытописания связано с борьбой за национальный театр, в которой приняли участие и Гонсальвес де Магальяэнс, и другие члены группы «Нитерой». Борьба увенчалась успехом: с 1837 г. начали действовать два национальных театра, которым правительство в качестве материальной поддержки уступило доходы от лотереи. Важную часть репертуара составили одноактные комедии Луиса Карлоса Мартинса Пены (1815–1848): «Мировой судья в деревне», «Семейство на празднике в деревне», «Англичанин — машинист», «Иуда для пасхальной процессии» и множество других. Мартинс Пена написал также несколько драм в стиле драм Гюго, но его слава связана исключительно с бытописательной комедией.

Сюжеты маленьких пьес Мартинса Пены, колеблющихся между комедией нравов и фарсом, бесхитростны и традиционны: поиски удачной партии для женитьбы или замужества, соперничество двух девушек — скромницы и ветреной кокетки, борьба чувства с расчетом и т. п. Много фарсовой путаницы, суматохи, переодеваний, подслушиваний, внезапных появлений и т. п. Любовная интрига, однако, составляет наименее существенное в мире Мартинса Пены. Главное — среда, от которой зависит участь влюбленных. А среда — это бесчисленные сцены народных праздников и обычаев: пасхальных процессий, праздников Святого духа и святого Жоана, торжественных деревенских обедов, гуляний и т. п. Среда — это галерея социальных типов: от плантатора — фазендейро до фальшивомонетчика. Мартинс Пена резко критичен по отношению ко многим социальным нововведениям: только что учрежденные правительством мировые суды в деревне превращаются в фарс из — за невежества и тупости судей, офицеры и капралы Национальной гвардии используют свои чины для откровенного шантажа и вымогательства, в столице уже образовался слой нового чиновничества, гордящегося своим прогрессизмом, а на самом деле раболепно подражающего придворной аристократии и т. д. Некоторые персонажи (например, энергичный коммерсант из пьесы «Сертанец в столице») прямо критикуют правительство как ответственное за отсталость и невежество бразильского народа. Но социальный критицизм Мартинса Пены не переходит в горечь разочарования, в тотальное отвержение бразильского общества. Драматург сохраняет нежность к этому еще плохо устроенному, плохо управляемому, но такому естественному и красочному миру.

Огромный по своему времени успех (восемь изданий при жизни автора) имел и первый бразильский бытописательный роман «Смуглянка» (1844) Жоакима Мануэла де Маседо (1820–1882). За ним последовали «Белокурый юноша» (1845), «Две любви» (1848), «Роза» (1849) и десятки других произведений этого плодовитого и популярного прозаика. Маседо тяготеет к сентиментальному бытописанию, в его стиле уловимы самые разнообразные реминисценции — от португальской ренессансной пасторали до Жорж Санд. Действие романов Маседо происходит в столице, на шумных улицах, в салонах и скромных гостиных, на студенческих пирушках и семейных балах. Герой — обычно студент, приехавший из провинции и хранящий трогательную верность детской любви. Маседо не лишен и критицизма, но сосредоточен главным образом на пороках семейного и бытового устройства: аристократические претензии, семейный деспотизм, погоня за женихами, капризы и невежественное простодушие светских дам, шарлатанство модных врачей и так далее.

Маседо посчастливилось создать образ, ставший одним из архетипов бразильской литературы, заново воссозданный чуть ли не каждым следующим поколением бразильских писателей. Это смуглянка Каролина из его первого романа, воскресающая под разными именами во всех книгах Маседо, — воплощение бразильского типа женщины. Чернокосая, с зелеными глазами, неправильными чертами, но бесконечной грацией — именно такой она отныне будет представляться художникам XIX и XX вв. Немного загадочная и лукавая, чувственная и кажущаяся ветреной, но умеющая любить и добиваться своего, смуглянка Маседо еще только эскиз, силуэт женского типа, но силуэт пленительный. Само прозвище Каролины — смуглянка — вошло с тех пор в литературный и домашний обиход.

Маседо выпустил также исторический роман «Женщины под мантильей», живописующий нравы колониального Рио — де — Жанейро и весьма резко критикующий злоупотребления португальской администрации 60‑х годов XVIII в. Сюжет романа строится на разоблачении преступлений фаворита одного из вице — королей Бразилии. Роман насыщен описаниями праздников и обычаев, обширными цитатами из народных антипортугальских сатирических куплетов.

К концу 40‑х годов XIX в. бразильская литература уже нащупала свой путь к достижению национальной самобытности. Национальная самобытность — ведущая идея литературы — вовсе не исключала критического отношения к современной бразильской действительности. Национальная самобытность требует не риторических восхвалений, а глубокой поглощенности художника национальной стихией, выявлением ее оригинальности и ее внутренних сил. Эту задачу бразильскому искусству предстояло решить в следующие десятилетия.

Раздел VII Литературы Восточной, Юго — Восточной и Центральной Азии

Введение

Б. Л. Рифтин

Понятие «литературы дальневосточного культурного круга» применительно к XIX в. включает литературы китайскую, корейскую, японскую, развивающиеся в этот период в условиях маньчжурского Китая литературы тибетскую и монгольскую, а также традиционно примыкающую до известного времени к данному культурному региону литературу Вьетнама.

Для всех дальневосточных стран описываемый период — время кризиса старых феодальных отношений, время усиленных попыток проникновения западноевропейского и американского капитала в этот район мира. Ост — Индская компания и другие английские фирмы продолжают добиваться открытия Китая для торговых операций с Англией, с 20‑х годов XIX в. резко возрастает ввоз опиума в Китай. Решительные меры против этого, предложенные в 1838 г. уполномоченным императорского правительства в Гуандуне Линь Цзэсюем, приводят к так называемой «первой опиумной войне» (1840–1842), завершившейся первым неравноправным договором, навязанным Китаю: пять основных китайских портов были открыты для англичан, а Гонконг перешел во владение Англии на сто лет. В первой половине века английские, французские и американские военные корабли неоднократно появляются и у берегов Кореи, требуя открытия портов для своей торговли. В конце 40‑х — начале 50‑х годов Америка предпринимает попытки проникнуть в Японию, угрожая обстрелом прибрежных городов. В результате Япония в 1854 г. открывает для американских кораблей два своих порта. С 20–30‑х годов XIX в. вьетнамское правительство пыталось закрыть свою страну для европейцев, но в конце 50‑х годов Франция послала туда свою эскадру, положив тем самым начало колонизации Вьетнама. В первой половине века по странам Дальнего Востока прокатывается мощная волна крестьянских восстаний (восстания «Общества Белого лотоса», «Общества Небесного разума»), только в 1841–1849 гг. в стране было отмечено 110 восстаний и бунтов, в Японии 30–40‑х годов одновременно с частыми крестьянскими выступлениями стали подниматься и «рисовые бунты» в городах, направленные против торговцев и городских богатеев, череда крестьянских восстаний прокатилась и по Корее (особенно мощным было восстание во главе с Хон Гён Нэ в 1811–1812 гг.). И только во Вьетнаме первая половина века — время определенной стабильности, а в 1802–1820 гг. — экономического подъема.

Борьба против колониальной политики крупнейших капиталистических держав Запада и с народными выступлениями внутри страны привела к усилению охранительных тенденций в развитии собственной культуры и литературы. Упор делался на следовании традиции, причем наиболее консервативным ее элементам. И китайская, и японская, и корейская, и вьетнамская литературы развиваются в это время в русле средневековых национальных традиций, под сильным влиянием конфуцианских догматов. Однако нельзя оценивать конфуцианское влияние как целиком реакционное; в отдельных случаях, например во Вьетнаме, конфуцианский рационализм противостоял мощному христианскому влиянию, и критика христианских мифов шла именно с этих позиций; иногда конфуцианское содержание было лишь внешним, а поэты воспевали (например, Нгуен Конг Чы) ученых мужей, стремящихся к подвигам во имя отчизны, нередко именно поэты — конфуцианцы, писавшие стихи на литературном языке, поднимали и другие темы общегражданского звучания. Да и в самом Китае патриотические, гражданские идеи высказывались именно в высокой словесности, связанной с конфуцианством.

Средневековая система литературы с преобладанием функциональных жанров (в литературу по — прежнему включается все письменное слово вплоть до докладов государю) еще держится в литературах региона, низовая же демократическая литература подвергается остракизму, а порой и запретам, вплоть до изъятия и сожжения. В этот период неизбежных столкновений дальневосточных народов с западной цивилизацией появляются и отдельные произведения на иностранную тему, с использованием новой лексики (Чжан Вэй — бин — в Китае, Као Ба Куат — во Вьетнаме). Вообще же литературы стран Дальнего Востока (включая Тибет и Монголию, присоединенные в ту пору маньчжурским двором к Китаю) развиваются в сложных условиях жесткой регламентации всякого творчества. При этом связь литературы с реальной жизнью за редкими исключениями весьма опосредованна. В поэзии преобладают традиционные темы, удачно переданные образы знаменитых поэтов прошлых веков ценятся больше, чем новое поэтическое слово. В литературе не появляются новые жанры или принципиально оригинальные произведения, знаменующие новый этап развития словесности. Литературы дальневосточного культурного круга развиваются в это время еще в изоляции от художественного творчества Запада и других восточных регионов, отдельные произведения о событиях, происходящих на Западе и в России (Филипп Бинь во Вьетнаме, Сакума Сёдзан — в Японии) не получают общественного резонанса. Традиционно используемые, например, в тибетской литературе индийские сюжеты и образы восходят не к современным новоиндийским литературам, а к древней санскритской словесности.

Как и в предшествующие века внутрирегиональные литературные связи в основном одно — направленны: китайская литература по — прежнему широко распространяется в литературах региона (за исключением тибетской) в двух «ипостасях» — и как старейшая литература на общерегиональном литературном языке вэньянь (корейское — ханмун, японское — камбун, вьетнамское — ханван), и как литература, «поставляющая» сюжеты для переводов и переделок в условиях местных языков и литератур. Такая двуплановость связана и с определенными языковыми особенностями развития китайской литературы: если высокая бессюжетная проза и поэзия легко воспринимались читателями соседних стран без перевода, поскольку они были написаны на вэньяне, то литература демократическая (повести, романы, драмы) на языке, близком к разговорному, требовала перевода для иноязычного читателя. В соответствии с характерной для литератур позднесредневекового типа особенностью литературы региона развиваются по — прежнему на двух языках: общерегиональном — литературном и живых местных, при этом у монголов роль литературного языка выполняет тибетский, а в качестве официального языка деловой письменности с 1719 г. — маньчжурский, и только лишь тибетская литература, сохраняющая черты средневековой словесности, создается на литературном тибетском языке, хотя и здесь появляются некоторые новые тенденции, например использование Гунтан Кончогом Танпаидонме разных языков в его драматизированной беседе четырех буддистов, но новое это качество есть дань старому — канону древнеиндийской драмы с использованием ею разных индийских наречий.

Как и в XVIII в., преимущественную роль в литературных связях первой половины XIX в. играют китайские эпопеи и романы. Именно в это время появляется целая серия переводов этого рода литературы на монгольский язык («Троецарствие», «Речные заводи», «Цзинь, Пин, Мэй», «Сон в красном тереме» и др.). Согласно хранящемуся в Ленинградском отделении Института востоковедения АН СССР каталогу монгольских переводов с китайского (до 1840 г.), к этому времени было переведено около 20 китайских эпопей и романов, что создало предпосылку как для появления во второй половине века первых монгольских романов, так и для интенсивного развития восточномонгольского устного сказа бэнсэн улигэр, основанного на сюжетах старинных китайских эпопей.

В Японии, где наиболее популярные китайские исторические эпопеи и романы появились в переводах еще в XVII–XVIII вв., в первой половине века небывалую популярность получает китайская авантюрно — героическая эпопея «Речные заводи», впервые переведенная еще в XVIII в. В 1828 г. издается перевод, выполненный известным романистом Бакином, в 1829 г. еще два новых перевода. Вслед за ними появляются и различные новые переделки (первые попытки творческого использования этой эпопеи в Японии относятся к 70‑м годам XVIII в.). В 1799–1801 гг. издаются «„Речные заводи“ верных сановников», в 1850 г. созданные тем же Бакином «„Речные заводи“ красавиц», где все герои — женщины. С конца XVIII по середину XIX в. в Японии появилось не менее 5 переложений, близких к оригиналу, и около 15 более далеких от текста переработок (включая и переложение для детей). Немалое место в тогдашней книжной продукции занимали обработки и адаптации других китайских эпопей («Троецарствие», «Путешествие на Запад»). Действие в них переносилось в Японию, герои были тоже японцы, сюжеты порой переделывались весьма вольно, это был особый этап восприятия и творческого использования опыта соседней литературы, когда обработки и национальные адаптации сосуществуют с прямыми переводами. Китайская повествовательная литература наряду с местным фольклором продолжает в это время питать сюжетными коллизиями японскую прозу, при этом нередко иноземный сюжет дает лишь некий импульс японскому писателю (сюжетно связанным оказывается лишь начало — завязка произведения, дальнейшее же развитие действия подчинено уже логике чисто японского повествования). Так начало романа Бакина «Жизнеописание восьми псов…» есть переработка в духе национальной адаптации известного в Китае с IV в. тотемического предания о браке между дочерью правителя и псом, спасшим царство; для завязки действия Бакин использовал и сюжетные ходы «Речных заводей», влияние которых прослеживается в его романах на всех уровнях.

В отличие от предшествующих периодов, когда китайская литература была ведущей литературой региона, и в отличие от XVII в. и отчасти XVIII в., когда в развитии китайской и японской литератур наблюдается определенное равновесие, в первой половине XIX в., несмотря на ряд запретов и ограничений и на весьма опосредованную связь литературы с современной действительностью, японская литература, развивающаяся во многом как литература городская, литература с ярко выраженными чертами травестирования, начинает опережать другие литературы региона, накапливая новые качества, давшие о себе знать после буржуазной революции Мэйдзи.

Глава 1. Китайская литература

В. В. Петров

Общая характеристика литературного процесса

Китайская литература первой половины XIX в. сохраняла средневековый характер и развивалась в русле национальных традиций, оставаясь важной составной частью в комплексе конфуцианской учености. Литература, подчиненная конфуцианской идеологии, была мощным средством распространения официальной догмы. Конфуцианский конформизм оказывался присущ даже литераторам, которые осмеливались отступать от ортодоксии и выдвигать просветительские идеи. В соответствии с конфуцианскими представлениями литературе отводилась хотя и престижная, но в определенном смысле утилитарная роль. Литература ценилась прежде всего как средство нравственного самоусовершенствования, орудие поддержания и упрочения норм и правил, регулирующих жизнь государства, народа и отдельных людей в духе конфуцианского учения. Влияние буддизма и даосизма на мировоззренческие основы литературы не шло в это время ни в какое сравнение со всеопределяющим влиянием конфуцианства. Идейно — творческие принципы заимствовались из прошлого и ориентировали литературу на подражание прошлому. Книжная ученость как воплощение проверенного временем художественного опыта ставилась много выше, чем реальное знание жизни. Поощрялось подражание шедеврам прошлого. Жанры, формы, образы, настроения, лексика — все заимствовалось у предшественников.

В повествовательной прозе и драматургии внимание концентрировалось на воспроизведении условных типов. Новаторство ограничивалось, как правило, тем, что писатель, оставив одни формы и жанры, уже основательно приевшиеся, начинал писать в других, тоже старых, как бы возрождаемых им к новой жизни. В литературном творчестве господствовал культ формы. Чем изощренней она была, чем больше соответствовала требованиям нормативной поэтики, чем ближе подходила к признанным эталонам, тем большей заслуживала похвалы.

В китайской литературе первой половины XIX в. продолжали сосуществовать два основных потока. Первый, элитарный, включал классическую поэзию (ши и цы) и бессюжетную прозу — древнего стиля (гувэнь) и ритмического, так называемого параллельного (пяньливэнь). Произведения в этих жанрах писались на архаическом книжном языке вэньянь. Второй поток, демократический, объединял повествовательную прозу (сяошо) — в основном роман — и драматургию (жанры цзацзюй и чуаньци). Произведения этих родов и жанров создавались преимущественно на байхуа — языке, близком к живой речи.

Конфуцианская эстетика четко разграничивала эти два потока. Занятие классической поэзией и бессюжетной прозой считалось делом достойным. Произведения, создаваемые в этих родах и жанрах, относились к высокой словесности, способной воплотить конфуцианскую истину Дао — Пути. Роман и новелла пользовались широкой популярностью, но независимо от художественных достоинств конфуцианская традиция отказывала им в праве называться настоящей литературой. На практике же в творчестве отдельных писателей разграничительная линия между двумя потоками вполне могла оказаться размытой. Конфуцианская ортодоксия ставила себе в заслугу поддержание «чистоты национального духа». Литература Китая сознательно ориентировалась на самоизоляцию, что причиняло ей серьезный ущерб. Начало XIX в. в жизни китайского общества ознаменовалось явным усилением изоляционистских настроений. Христианские миссионеры, пользовавшиеся покровительством первых маньчжурских императоров, утратили былое влияние при дворе и подвергались гонениям. И даже тогда, когда новые обстоятельства побудили Китай обратить взгляд на Запад, в поле зрения передовых китайцев попали лишь материальные, но не духовные ценности западной цивилизации. Получение двором коллекции русских книг или перевод на китайский язык нескольких басен Эзопа, напечатанных миссионерской газетой, оставались случайными эпизодами, не вызывавшими общественного резонанса.

Поставленная в жесткие рамки старой эстетикой и лишенная внешних стимулов, литература могла лишь самовоспроизводить себя. Литературная продукция в этот период была весьма обильной, но в целом произведения того времени не могли соперничать с шедеврами прошлых веков. Писатели первой половины XIX в. выражали свое отношение к окружавшей их действительности, но всякий раз рисковали остаться не услышанными современниками, если не ссылались на авторитет предшественников, если не умели истолковать в свою пользу цитаты из конфуцианского канона. И все же можно утверждать, что монолит старой литературы дал трещину. Мощное воздействие на жизнь Китая «опиумных» войн и великой крестьянской войны тайпинов не прошло бесследно и для литературы. Просветительские взгляды, проявившиеся сильнее всего в классической поэзии и бессюжетной прозе, шаг за шагом пробивали себе дорогу.

Высокая проза

Ведущую роль в литературной жизни Китая в этот, как и в предшествующий, период продолжала играть тунчэнская литературная школа (см. т. V наст. изд.). Число ее сторонников постоянно росло. Основу мировоззрения тунчэнцев составляло ортодоксальное сунское конфуцианство. Они разделяли рационалистическое, утилитарное понимание словесности как носительницы конфуцианской идеи Дао — Пути. Они считали, что бессюжетная проза древнего стиля более всего подходит для воплощения их идей в слове. Обобщенная характеристика художественного творчества укладывалась у них в лаконичную и жесткую формулу — «и фа» (принцип и закон). Основоположник тунчэнской школы Фан Бао пояснял ее цитатой из «Ицзина»: «в словах существует предмет; в словах существует порядок», имея в виду под «предметом» [ «принципом»] конфуцианскую идею, т. е. содержание литературы; под «порядком» [ «законом»] — форму, свойственную прозе древнего стиля.

Признанным лидером тунчэнцев оставался Яо Най (1731–1815). Пять лет спустя после его смерти увидела свет составленная им «Антология прозы древнего стиля по жанрам», которая способствовала росту влияния тунчэнской литературной школы. Вслед за своими учителями Яо Най считал определяющим фактором в формировании писателя изучение конфуцианского «Шестикнижия», поскольку оно «даже ныне является единственным, в чем выражено Дао». Яо Най существенно развил литературную теорию тунчэнской школы. Придя к мысли, что «поэзия и высокая проза, конечно же, едины по своей природе», он обосновал включение поэзии в сферу ортодоксальной словесности, интерпретируя ее также как носительницу конфуцианского Пути. Эту новую для тунчэнцев идею он подкрепил составлением антологии, в которую вошли образцы истинной поэзии, воплощающей Дао. Яо Най призывал учиться прежде всего у сунских поэтов — Су Ши и Хуан Тин — цзяня.

Яо Най предложил также свою систему критериев оценки произведений прозы древнего стиля. Он называл восемь свойств: божественность, упорядоченность, одухотворенность, аромат, ритмичность, музыкальность, красочность и гармоничность. Первые четыре свойства считались главными или внутренними; четыре других — второстепенными или внешними. Подхватив мысль своего предшественника Лю Да — куя о двух стилевых вариантах прозы, Яо Най писал: «Я слышал, что Дао неба и земли бывает мужским и женским, твердым и мягким. Словесность — экстракт неба и земли, выявление мужского и женского, твердого и мягкого. Только речи совершенномудрых соединяли вместе обе субстанции и не знали отклонений, но и в «Ицзине» и в «Шицзине», и в «Шуцзине», и в «Луньюе» заметны различия между твердым и мягким. Начиная с философов древности, не было людей, которые не имели бы каких — либо пристрастий. Если они предпочитали красоту мужскую и твердую, то их произведения походили на раскаты грома, на сильный ветер, вырывающийся из ущелья, на большие реки, сокрушающие преграды, на мчащихся рысаков; они светили как жаркое солнце, как пламя, как белое золото; казалось высоко поднявшись, человек глядит вдаль; казалось, государь обращается к своему народу; казалось, он вдохновляет на битву десятки тысяч храбрецов. Если же авторы предпочитали красоту женскую и мягкую, то произведения их были как только что взошедшее солнце, как чистый ветер, как облака, как заря, как туман, как ручеек, что вьется в тенистой роще, как тихий омут, как плеск волны, как блеск жемчуга и нефрита, как крик дикого лебедя, теряющийся в неоглядных далях. Они в представлении человека чистые, как вздох, непостижимо глубокие, как мысль, теплые, как радость, горькие, как печаль…» («Ответ на письмо Лу Цзе — фэя»).

Первая половина XIX в. отмечена активной творческой деятельностью учеников Яо Ная: Фан Дун — шу (1772–1851), Гуань Туна (1780–1831), Яо Ина (1785–1852), Мэй Цзэн — ляна (1786–1851) и др., а также младших по возрасту учеников Лю Да — куя. К середине XIX в. в литературу пришло и поколение учеников Мэй Цзэн — ляна. Ученики и последователи Яо Ная сохраняли верность принципам тунчэнской литературной теории. Общность идейно — эстетической платформы была сильным консолидирующим фактором, но вслед за Яо Наем многие его ученики уже не довольствовались простым повторением ортодоксальных формул. Они, например, продолжали разработку новых идей Яо Ная — о существовании мужского и женского стилей в прозе (Фан Дун — шу, Мэй Цзэн — лян), о квалификации поэзии как литературы, способной выражать Дао (Яо Ин, Фан Дун — шу).

Фан Дун — шу и Мэй Цзэн — лян считали неизбежным поступательное развитие литературы и видели в этом ее объективный закон. Литературу прошлого и современности объединяло общее свойство, но литература сегодняшняя, по их мнению, не была простым повторением литературы прошлого. При этом ученики Яо Ная подчеркивали значение авторской индивидуальности, считая, что литература, подражая признанным образцам прошлого, может претендовать на успех при условии, если автору в процессе подражания удастся обнаружить свою индивидуальность.

Для Яо Ина было важным акцентировать внимание тунчэнцев на том, как использовать литературу для «разговора о делах», для прямой реакции на современные события, т. е. Яо Ин ратовал за прозу, близкую к публицистике. Ставился под сомнение и пуризм тунчэнской теории. Лю Кай (1784–1824) отказывался признавать категорическое противопоставление древнего стиля ритмическому параллельному, во взаимном влиянии этих стилей он видел фактор, благоприятствующий развитию высокой прозы. Однако новации носили ограниченный характер и не посягали на основы школы. Но они исподволь размывали берега ортодоксии, не давая угаснуть живой мысли и стимулируя внутреннюю эволюцию тунчэнской теории. Процесс протекал замедленно, то и дело затухая, тем более, что ревнители чистоты идей усиленно заботились о контрдоводах.

Жанровый состав и тематика прозы древнего стиля оставались традиционными, хотя каждый из тунчэнцев нередко предпочитал одни жанры и темы другим. Гуань Тун, например, питал пристрастие к трактатам (лунь) и запискам (цзи); Мэй Цзэн — лян любил писать предисловия и послесловия к сочинениям современников. Преобладали темы камерного характера. Поводом к появлению на свет изящного эссе могли послужить личные обстоятельства, события из повседневной жизни учено — чиновничьей элиты, издание книги кем — либо из друзей. В этих эссе, как правило, содержались оценки, сформулированные в конфуцианском духе и подтвержденные историческими аналогиями деятельности и творчества современников. Тунчэнцы писали, конечно, и об управлении государством, о взаимоотношениях между государем и подданными, между чиновниками и народом, о причинах смуты в обществе и о способах усмирения повстанцев. Гуань Тун откликнулся на эту тему «Словом о правильном применении наказаний»; Фан Дун — шу — «Диалогом о воспитании народа и исправлении нравов»; Мэй Цзэн — лян — «Трактатом о деятельности подданных», «Трактатом о народе» и др. В таких произведениях содержались элементы социальной критики, но критики сверху, с позиций ученой элиты, исходившей из принципов, сформулированных еще во времена философа Мэн — цзы (IV–III вв. до н. э.). Эта критика была направлена исключительно на укрепление существовавших устоев и сословной иерархии. Тунчэнцы, в силу своего социального происхождения и положения, резко отрицательно относились к народным восстаниям. Они охотно обсуждали в своих произведениях нормы морали и отступления от этих норм, нравственные устои семьи, пути воспитания в себе высоких качеств совершенного человека — цзюнь — цзы («Трактат об учении» и «Трактат о почитании старости» Лю Кая). Конфуцианские взгляды в произведениях этого рода вполне уживаются с расхожей житейской мудростью. Тунчэнцы любили обращаться к истории, в ней они искали свой нравственный идеал и вместе с тем отрицательные примеры, на которые могла бы опираться их критика современности («Трактат о Чжао — ване» Гуань Туна; «Трактат о Хань Фэе», «Трактат о Чжао Цо» Мэй Цзэн — ляна). Стараясь извлечь опыт, полезный для сегодняшнего дня, из древних книг, они писали заметки и послесловия к конфуцианским сочинениям («Читая „Три комментария“» Гуань Туна; «Послесловие к „Истории Поздней Хань“» Мэй Цзэн — ляна и др.).

В творчестве учеников Яо Ная просматривается их стремление подражать великим предшественникам.

Гуань Тун, подражая Хань Юю (VIII–IX вв.), написал целую серию эссе с однотипными названиями; «О бессмертных», «О людях», «О стихийных бедствиях». В духе притч Лю Цзун — юаня (VIII–IX вв.) написаны такие эссе, как «Наблюдаю за рыбаками» Мэй Цзэн — ляна или «Запись о скорпионах» Гуань Туна. Пародию на аллегорию удачно использовал Гуань Тун в «Записках о голодной стране». Некоторые из тунчэнцев не остались безучастными к политическим событиям эпохи. «Преступные речи в изголовье больного» Фан Дун — шу, «Доклад о срочных мерах по отпору чужестранцам» и «Письмо У Лань — таю из армии» Яо Ина содержат осуждение английского вторжения в Китай. Но это были частные случаи на общем фоне традиционных камерных сочинений.

Наряду с тунчэнской в бессюжетной прозе существовала еще одна ортодоксальная школа — янхуская, ее основатели Юнь Цзин (1757–1817) и Чжан Хуэй — янь (1761–1802) были родом из Янху (провинция Цзянсу). Янхуская школа сложилась к концу XVIII в. и считалась ответвлением тунчэнской. В первой половине века традиции этой школы продолжили эссеисты и поэты Лу Цзы — лу (1771–1834) и Ли Чжао — ло (1769–1841). Им был чужд демонстративный пуризм тунчэнцев. Несмотря на сильное влияние идей Лю Да — куя, классический строгий древний стиль уживался в их творчестве с изысканным и витиеватым стилем ритмической прозы. Ли Чжао — ло и в теории, подобно Лю Каю, развивал идею сосуществования древнего и параллельного стилей и даже составил антологию «Произведения параллельного стиля» («Пянь ти вэнь чао»), ставшую весьма популярной у современников. Однако в целом проза параллельного стиля утратила недавнюю популярность, заметно потесненная ревнителями древнего стиля. В идейном, тематическом и жанровом отношении творчество этих писателей мало отличалось от сочинений тунчэнцев. И только стиль был совершенно иным. Они стремились к ритмической организации текста, обеспечиваемой повторением одинаковых по числу иероглифов фраз, к соблюдению принципа парности и параллельности конструкций. Четырехсложные фразы делали стиль лаконичным, уплотненным и, естественно, побуждали авторов к особо тщательному отбору лексики.

Поэзия

В поэзии первой половины века наибольшим влиянием пользовалась так называемая школа сунской поэзии, сформировавшаяся, начиная с 30‑х годов, под влиянием Вэн Фан — гана (1733–1818). Характерные для этой школы черты проявились у ее основоположников — Чэн Энь — цзэ (1785–1837) и Ци Цзюнь — цзао (1793–1866). Оба они были крупными сановниками и учеными, ревностными последователями сунского неоконфуцианства. Принадлежавшие к этому течению поэты объявляли образцом для подражания поэзию эпохи Сун (X–XIII вв.) и прежде всего стихи Су Ши и Хуан Тинцзяня. Они отдавали предпочтение темам и образам, популярным в сунской поэзии, подражали сунским мастерам в форме и в языке. Воспроизведение внешних признаков сунской поэзии почиталось за норму. Общая приверженность к сунской поэзии, разумеется, не исключала индивидуальные творческие пристрастия. Поэты сунской школы называли в числе своих учителей и танских корифеев: Ду Фу, Хань Юя, Бо Цзюй-и.

Возводя в принцип заимствование поэтических образов и идей предшественников, поэты сунской школы исходили из установки Хуан Тин — цзяня (XI в.), согласно которой талант человека имеет предел, тогда как мир идей и образов великих поэтов прошлого неисчерпаем. Вслед за Хуан Тин — цзянем они считали, что «высшее совершенство поэзии должно проистекать из обширной начитанности». Нравственным ориентиром служили конфуцианские воззрения о совершенной человеческой личности. Сунская поэтическая школа была социально индифферентной. Поэты чурались гражданских мотивов, отдавали предпочтение традиционным камерным темам из жизни ученых сановников, пейзажной лирике, создавали стихотворные послания друзьям. Отвергая «чрезмерную красивость», они ратовали за естественный и простой язык, что, однако, не означало использования живой речи.

Наивысшего расцвета сунская школа достигла к середине века, когда в полной мере раскрылся талант самого яркого ее представителя — Хэ Шао — цзи (1799–1873). Он принадлежал к ученой элите и в течение длительного времени состоял в императорской академии Ханьлинь и дворцовой печатной палате Уиндянь. Однако служба не увлекала его, и он сравнительно рано вышел в отставку. Талант поэта сочетался у Хэ Шао — цзи с выдающимся даром каллиграфа и художника. Своими учителями в поэзии Хэ Шао — цзи называл Ли Бо, Ду Фу, Хань Юя и Су Ши. Ближе всех ему был Хуан Тин — цзянь, олицетворявший в его представлении идеал поэта и каллиграфа. Хэ Шао — цзи считал, что слово — это голос сердца; что только незаурядный человек, обладающий высокими устремлениями и душевной чистотой, может донести в поэтическом слове правду.

Он любил повторять конфуцианскую формулу: «сдержанность, мягкость, искренность, чистосердечность — вот чему учит „Книга Песен“». В творчестве ему более всего претила вульгарность, толкуемая тоже в конфуцианском духе. Хэ Шао — цзи подчеркнуто отвергал в поэзии как хвалу, так и хулу, даже простое недовольство, с неприязнью относился «к словам разнузданным, раздраженным, напыщенным, бранным». Сознательная установка на социальную индифферентность творчества, безусловно, ограничивала тематику его стихов. Он любил сочинять стихотворные надписи к знаменитым картинам, обмениваться стихотворными посланиями с друзьями, находил вдохновенные слова, чтобы воспеть искусство каллиграфии.

Важное место в его творчестве занимала пейзажная лирика. Поэт много путешествовал по Китаю, остро чувствовал красоту гор и рек, умел подмечать выразительные детали. Он видел, например, как «поэту солнце горы синие читает, будто книгу»; ему хотелось «зачерпнуть звезды в небе ковшом Большой Медведицы». Особое пристрастие Хэ Шао — цзи питал к горным пейзажам («Люблю горы», «Рисую горы», «Поднимаюсь на гору Хуа», «Прогулка на гору Сун» и др.). Многие стихи поэта навеяны посещением древних столиц («Поднимаюсь на городскую башню в Лояне»), прославленных храмов, мест, связанных с именами великих поэтов. Поэтические образы Хэ Шао — цзи, как правило, традиционны. Верный своим принципам, поэт пишет просто, избегая красивостей, и в этой «пресной простоте» воплощает собственный идеал:

Читая книгу под сосной,

Будь помыслами чист, как та сосна.

………….…

И в жизни походи на ту сосну —

Она и в холода зеленой остается.

Будь стойким в жизни, словно та сосна.

В стихах Хэ Шао — цзи явственно прослеживаются особенности, свойственные сунской школе, но в целом его творчеству, как это всегда случается у больших поэтов, было тесно в рамках провозглашенной теории: оно оказалось богаче, масштабнее.

В еще большей степени это можно отнести к другому представителю той же школы Чжэн Чжэню (1806–1864). Он был широко образованным человеком и оставил труды по географии и палеографии, о конфуцианских классиках и о разведении шелковичных червей. Первый сборник его стихов вышел в 1854 г. Поэтическому мастерству он учился у своего предшественника поэта Чэн Энь — цзэ, о котором писал с восхищением:

Я читаю, учитель, стихи ваши древнего стиля —

В них пляска дракона, рев медведя, рождение дракона — властителя вод.

Я читаю, учитель, вашу прозу древнего стиля —

И вижу сосуды, что отлиты при Шан и при Ся, и чаши священные Чжоу…

Из этих строк видно, что Чжэн Чжэня привлекали в произведениях Чэн Энь — цзэ мощь слова и дыхание глубокой древности. В эстетических взглядах Чжэн Чжэня есть общее со взглядами Хэ Шао — цзи. Он также считал, что поэт призван заботиться и о расширении книжных познаний, и о воспитании в себе душевного благородства.

Подобно другим поэтам сунской школы, Чжэн Чжэнь много писал о горах и ущельях, о быстрых реках и водопадах, о цветах и деревьях («По дороге в Наньян», «Вниз по стремнине» и др.). Он охотно сочинял посвящения к картинам и шедеврам каллиграфии, стихотворные послания друзьям. Нередко он обращался к прошлому и воздал должное поэтам — людям высоких идеалов (Цзи Кану) и яркого таланта (Тао Юань — мину, Мэн Цзяо). В отличие от других представителей сунской школы Чжэн Чжэнь не остался безразличным к социальной несправедливости. Он с негодованием писал о жестоких и алчных чиновниках, притеснявших народ («Плач о повесившихся», «Отлов шакалов»), о наводнениях, приносивших неисчислимые бедствия крестьянам, о тяжелой доле горняков и литейщиков («Свинцовые рудники в Чжухае»). Когда Чжэн Чжэнь стал свидетелем вступления в провинцию Гуйчжоу армии тайпинов, он откликнулся в стихах на эти события («16‑го числа 9‑го месяца вместе с семьей оставляю Либо», «Наньдань», «Плач о беженцах»). Однако в силу своего социального положения он относился к тайпинам враждебно, считал их виновными в невзгодах, которые выпали на долю мирного населения и его самого.

Земляком и другом Чжэн Чжэня был Мо Ю-чжи (1811–1871). Он придерживался консервативных взглядов, враждебно относился к тайпинам и вообще бунтовщикам и прославлял генералов, руководивших подавлением восстания и прежде всего Цзэн Го — фаня, изображая его как просвещенного человека и ценителя старины. В стихах Мо Ю-чжи можно найти отклики и на события периода второй «опиумной» войны. Он охотно обращался к жанру стихотворных посланий, избирая адресатами знаменитых поэтов и влиятельных сановников. Мо Ю-чжи был страстным библиофилом и писал стихи, посвященные старинным рукописям и книжным раритетам. Для него характерны архаизация лексики, использование книжных образов, эмоциональная сдержанность.

Помимо сунской школы в поэзии существовали и другие направления. Вокруг крупных поэтов образовывались творческие содружества, участники которых ориентировались на одни и те же образцы для подражания и почитали своими учителями одних и тех же поэтов. В 1812 г. в Гуанчжоу поэт Чжан Вэй — бин (1780–1859) создал поэтическое общество «Источник в облаках». Он был очень талантлив, преуспевал в живописи и каллиграфии, имел высшую ученую степень. Выйдя в отставку, он вел отшельнический образ жизни в своей студии, которую назвал «Садом, где слушают сосны», и писал пейзажные стихи. Чжан Вэй — бин одним из первых в китайской поэзии обратился к иностранной теме и использовал в стихах новые термины (например, холуньчуань — пароход) и иностранные слова. В «Строфах о Золотой Горе» он рассказывает, как богатели американцы на разработке рудников. За это, по мнению поэта, надлежит взяться народу: «полагаясь на народ, принести пользу народу, самим ничего не тратя; обогащение народа с обогащением страны издавна связано тесно». Своими учителями Чжан Вэй — бин называл Тао Юань — мина и Бо Цзюй-и, а их стихи ценил за «прямоту». Собственная манера Чжан Вэй — бина отличалась непосредственностью и ясностью стиля. В Ханчжоу Ван Юань — сунь (1794–1836) возглавлял поэтическое общество «Восточная терраса». Большим влиянием пользовалась группа поэтов, в которую входили Чжан Цзи — лян (1799–1843), Пань Дэ — юй (1785–1839) и Го И-сяо (1775—?) — мастер песен юэфу, написанных в стиле, сочетавшем «глубину и виртуозность, древний дух и сочность», известный и своими рассуждениями о поэзии. Популярностью у современников пользовался Чжан Цзи — лян, оставивший после себя десять тысяч стихотворений. Он вел бродячий образ жизни, всецело отдаваясь творчеству. Чжан Цзи — лян происходил из бедной семьи, был человеком прямым, чутким к чужим бедам. В поэзии он ставил на первое место эмоциональную насыщенность и близость к жизни.

В поэзии цы успехом пользовалась чанчжоуская школа. К ней принадлежал Чжоу Цзи (1781–1839), поэт и теоретик, автор «Рассуждений о цы» (1812) и «Разных заметок о цы из кабинета Цзечуньчжая», в которых он развивал характерную для этой школы теорию «переноса смысла» — обязательного для поэзии цы приема аллегории, что неизбежно вело к усложнению стиля. Чжоу Цзи высказался и за расширение тематического диапазона поэзии цы, считая, что она должна «говорить о своей эпохе», подражая таким авторам как Синь Ци — цзи (XII в.). Технике стиха и мастерству он также призывал учиться у поэтов XII–XIII вв., подтвердив свою приверженность им составлением антологии «Избранные цы четырех сунских корифеев» (1832).

Чжэцзянская школа к началу XIX в. оказалась заметно потесненной, ее недавняя слава потускнела. Однако традиции этой школы поддерживались в творчестве ряда поэтов, среди которых заметно выделялся Сян Хун — цзо (1798–1835), автор четырех поэтических сборников «Думы об облаках». В его стихах («Голос осени», «На пруду вдыхаю прохладу», «Весенним вечером»), написанных в изящной манере, преобладают печальные настроения.

В поэзии и эссеистике первой половины века наряду с явно господствовавшей ортодоксальной тенденцией обозначилась также прогрессивная, вызванная к жизни просветительскими идеями и патриотическими настроениями периода первой «опиумной» войны.

Одним из выразителей просветительских взглядов был выдающийся поэт и эссеист Гун Цзы — чжэнь (1792–1841). Он происходил из богатой чиновничьей семьи, служил при дворе. Мировоззрение Гун Цзы — чжэня сформировалось под влиянием конфуцианства. Волновавшие его «задачи современной эпохи» он старался увязывать с конфуцианскими доктринами, полагая, что надо «подражать древним законам, чтобы применять их и тем самым излечивать болезни, которые ныне служат помехой». Однако в отличие от ортодоксов, которые отвергали критику существующих порядков и абсолютизировали идею их незыблемости, Гун Цзы — чжэнь сознавал, что слепое следование старым установлениям и боязнь нового неизбежно ведут Китай к пагубным последствиям. В его «Предостережении» (1815–1816) содержался призыв к императору провести реформы, чтобы предотвратить кризис империи. Его программа реформ предусматривала усовершенствование экзаменационной системы для отбора кандидатов на государственную службу, упразднение устаревших обычаев и церемоний. Главное зло Гун Цзы — чжэнь видел в неравномерном распределении богатств и предлагал перераспределить их так, чтобы не было ни чрезмерно богатых, ни чрезмерно бедных («О равномерном распределении», 1816). Он высказывался за запрещение курения опиума, за равные права для китайцев в торговле с иностранцами, призывал уважать личность человека, ценить его достоинство и талант. Характеризуя современную ему империю Цин, Гун Цзы — чжэнь с горечью писал о том, что «при дворе нет ни талантливых министров, ни талантливых литераторов, на границах нет талантливых полководцев, в школах — талантливых ученых…». Критикуя политику цинского двора и призывая к реформам, он неизменно исходил из традиционной формулы: «мудрый государь», опираясь на «честных чиновников», и сообща с ними правит «послушным народом». Гун Цзы — чжэнь ратовал за власть прочную и авторитетную, за чиновников, «почитающих решительные действия, а не „почтительное недеяние“».

Произведения Гун Цзы — чжэня отличались своеобразием, утонченностью, нарочитой изысканностью стиля. Некоторые его эссе написаны в форме прямого обличения. Среди них выделяется цикл «Трактат о мудрости и честности». В цикле под названием «Трактат об извлечении смысла древней истории» использован традиционный прием исторической аналогии. Иногда Гун Цзы — чжэнь предпочитал форму притчи и аллегории, как, например, в «Записках о Павильоне больной сливы», в которых вошедшая в моду и эстетски культивируемая «кривизна» деревьев зимней сливы мэй противопоставлена их естественной «прямоте». Суть аллегории: людей «кривых» надо лечить, как деревья, делать «прямыми», восстанавливая их естественные природные свойства.

Прогрессивные взгляды Гун Цзы — чжэня — публициста повлияли на его поэтическое творчество, в частности на знаменитый цикл «Разные стихи 1839 года». Он состоит из 315 четверостиший (своего рода исповеди поэта), написанных за восемь месяцев 1839 г. Как поэт Гун Цзы — чжэнь сполна отдал дань традиционным темам. У него есть выразительные пейзажные миниатюры, стихи о славящихся своими достопримечательностями городах («Храм Лунцзинсы в Ханчжоу», «Проезжая Янчжоу»); цикл, посвященный гетере Сяо — юнь; стихи о встречах с друзьями, воспоминания о друзьях. Отчетливо прослеживаются в его творчестве и буддийские мотивы. Поэт писал о буддийских храмах, праздниках и обрядах, монахах, с которыми дружил, о своем увлечении буддийскими сутрами («Утром взял сутру, иду, укрываясь зонтом…», «Учитель Те толкует сутры…»). Но в поэзии Гун Цзы — чжэня звучали и социальные мотивы. Он обличал верхушку общества, порицал бездеятельность правителей, сочувствовал простому люду («Песенка о лепешке», «Не рассуждаю о соли и железе…»). Когда он видел бурлаков на реке — «по десять в связке», им овладевало чувство раскаяния: «Я ведь тоже транжирил зерно из императорских амбаров. А услышал вечером это „эй, взяли“ и ручьем хлынули слезы». Когда налетает ветер с западных гор — «страшный, как пьяный тигр», поэта беспокоит, что «за вечер цена на уголь поднялась до тысячи связок медяков», — где найти беднякам такие деньги? Социальную окраску имели и стихи Гун Цзы — чжэня о героях прошлого, в которых он видел нравственный идеал и пример для современников.

Манера у Гун Цзы — чжэня своя, очень своеобразная. Он любил редкие, не встречающиеся у других поэтов слова, охотно пользовался буддийской лексикой. Поэтический язык его усложнен, часто аллегоричен. Образ почти всегда строится на скрытых ассоциациях, на исторических намеках и сопоставлениях. Гун Цзы — чжэнь отличался и от тунчэнцев, и от поэтов сунской школы. Просветительские устремления, пробиваясь сквозь толщу традиционных взглядов, привитых конфуцианским воспитанием, играли существенную роль в его мировоззрении. Эти устремления нашли сочувственный отклик у его современников, в частности у членов Сюаньнаньского поэтического общества, а впоследствии были восприняты передовыми поэтами начала XX в.

Единомышленник Гун Цзы — чжэня, влиятельный политический деятель Линь Цзэ — сюй (1794–1856), также представлял прогрессивное крыло служилой интеллигенции и, осуждая отсталость Китая, выступал за проведение реформ. Его имя связано с решительной борьбой против курения опиума и торговли им. Патриотические идеи Линь Цзэ — сюя, глубокое понимание им политической ситуации проявились в его публицистике («Обращение к английской королеве», 1839; «Секретное донесение императору», 1841). Линь Цзэ — сюй заботился об интересах Китая, стоял за отпор английской агрессии. Его публицистика, остроактуальная по тематике, свободна от подражательства и оппозиционна по стилю тунчэнской школе. В его стихах, как и в его эссе, слышался голос эпохи, но звучал он приглушенно, и осуждение капитулянтской группировки при дворе высказывалось Линь Цзэ — сюем не прямо, а намеками, в его стихах, как отмечали критики, был «ропот, но не гнев».

Поэт и эссеист Вэй Юань (1794–1856) прославился и своими учеными трудами. Из конфуцианских классиков он твердо усвоил, что «настоящее обязательно коренится в древности», но ему уже было ясно, что в новых условиях страна при всей непреходящей ценности прошлого уже не может довольствоваться простым его повторением, — она нуждается в нововведениях. При этом Вэй Юань считал, что сама по себе конфуцианская ученость далеко не всегда правильно применяется на практике. В «Записках Мо» (Мо — сокращение от Мошэнь, второго имени Вэй Юаня) немало рассуждений о древности и современности, о преемственности и различиях между ними. Вэй Юань понимал, что «мерить современность мерками древности — это значит оскорблять современность». Прогрессивных для своего времени взглядов придерживался Вэй Юань и на роль народа в обществе: «А что Поднебесная — не единое ли это целое? Правитель — голова; министры — руки, ноги; чиновники, дающие советы, — язык и глотка. Коль это так, то кто ж тогда дыхание? Уж не простой народ ли? Все органы чувств, все кости, все конечности зависят от дыхания».

Один из путей преодоления отсталости Китая Вэй Юань видел в изучении западного опыта, особенно технических достижений. Он полагал, что Китай должен иметь верфи и заводы, чтобы строить корабли и изготовлять оружие, только тогда у него будут сильные армия и флот, способные дать отпор внешним врагам. Эти и другие аналогичные мысли Вэй Юань изложил в «Иллюстрированном описании заморских стран» (1844–1846), сыгравшем важную роль в знакомстве Китая с Западом. Однако, подобно Гун Цзы — чжэню, Вэй Юань искал аргументы для обоснования своих теорий по преимуществу все в тех же конфуцианских книгах, рассчитывая, как подсказывали эти книги, «с помощью иноземцев покорить иноземцев» (формула из «Истории Поздней Хань», V в. н. э.). Патриотизм Вэй Юаня срастался с синоцентризмом. Забота об укреплении государства перед лицом английской экспансии вызвала к жизни националистические по духу «Записки о священных походах» (1842), в которых прославлялись завоевательные и карательные войны маньчжурских императоров.

В поэзии Вэй Юань старался подражать Во Цзюй-и (VIII–IX вв.), и это, в частности, проявилось в активном использовании формы народных песен. Он был плодовитым поэтом. В его собрании около 800 стихотворений — в основном пейзажная лирика. Воссоздавая картины природы, Вэй Юань охотно изображал движение в природе, ее метаморфозы и контрасты, быструю смену впечатлений. Вот типичные строки из стихотворения «Наблюдая прилив на реке Цяньтан»:

Река устремилась вспять, море вздыбилось вдруг,

Ветер с неба пронесся над морем, обнажилось морское дно.

Вскипели серебряные валы, катятся, расшибаясь о небо.

Увидит это немощный — воспрянет духом,

Храбрец увидит — замрет от страха…

Поэт не оставался безразличным и к жизни общества. Он видел, что народу постоянно угрожали наводнения, засухи, войны и налоги, а общим следствием этих «четырех бед» всегда был голод. В «Случайных строфах» он говорил: «Не печалюсь, когда одна семья мерзнет. Вся печаль о том, что страна Четырех Морей (т. е. Китай. — В. Петров) голодает… Управляя страной, поспешай с государевым делом. Но тем более важно накормить тысячи тысяч народа… Когда в ушах крики замерзших и голодных, как тут предаваться самоотрешению». В «Десяти стансах, сложенных в Цзяньнани» (1831) тревожно звучали строки о бедах крестьян, изнемогающих под бременем налогов и поборов. В «Тринадцати стансах, написанных в столице» Вэй Юань с беспокойством писал о разложении правящей элиты, забросившей государственные дела, о сановниках, у которых «золото и шелка на шапках, как облака, громоздятся» и которые «беззаботно, в песнях и танцах, проводят время». Тупости маньчжурских сановников поэт противопоставлял мудрость и подвиги славных деятелей прошлых веков. «Десять стансов об осенних настроениях» (1841–1842) и «Десять стансов о морских просторах» (1840) передают патриотические настроения, навеянные первой «опиумной» войной. Многие из них посвящены сопротивлению китайского народа английским агрессорам, обличению опиума как социального зла, причиняющего Китаю огромный ущерб.

В стихах Вэй Юань осуждал недальновидных и лицемерных политиков, которые пренебрегли укреплением границ и на сумели дать отпор англичанам, когда те развязали войну на китайской земле, и «былой славой напрасно пытались запугать иноземцев». Патриотические стихи Вэй Юаня, насыщенные критикой капитулянтской группировки при дворе, перекликались с просветительскими суждениями в его публицистике и демонстрировали нарастание прогрессивной тенденции в поэзии.

Патриотическая тема вдохновляла многих поэтов. Одним из первых откликнулся на события первой «опиумной» войны Чжан Цзи — лян («Слухи», «Плач о Чжэньхае», «Плач о Нинбо», «Беседка Заходящего Солнца»). Его батальные зарисовки, весьма скупые на изобразительные эффекты, тяготели к условным обобщениям и обычно делали акцент в рассказе о войне на внезапности вражеского нападения, на упорстве китайских войск и их тяжелых потерях в боях. Широкую известность получили «Песня о трех генералах» и «Деревня Саньюаньли» Чжан Вэй — бина. В первом стихотворении воссозданы образы смельчаков, стойко сражавшихся с врагом и погибших на поле боя. Во втором поэт воспел крестьян — ополченцев, которые вопреки запретам трусливых маньчжурских чиновников подняли знамя восстания и дали бой англичанам у деревни Саньюаньли под Гуанчжоу.

Интересный цикл из 188 сатирических стихов «Причитания» написал Бэй Цин — цяо (1810–1863), участник отпора английской агрессии в Восточном Китае. Повод к появлению каждого из них объясняется в прозаическом комментарии, сопровождающем текст стихотворения и тоже написанном в сатирической тональности. Бэй Цин — цяо высмеивал неподготовленность к войне, трусость и капитулянтскую политику цинских генералов, их неумение и нежелание воевать: «Пусть пули сыплются дождем, пусть дым клубится черный, словно тушь, — // Лежит он трупом под шатром походным и тянет опиум из лампы». Вот сатира не некоего «командира», которому было приказано охранять мост на подступах к городу Нинбо.

Тема войны чаще всего воплощалась в форме стихотворной хроники военных действий. Иногда создавались большие поэтические циклы, например «Десять плачей» Чжао Ханя. Поэты оплакивали поражения китайской армии. Вместе в тем они прославляли смелых полководцев, не бежавших с поля боя, как это нередко случалось с цинскими военачальниками, а отважно дравшихся с врагом. В этом же ряду стоят и стихи о женщинах — героинях, предпочитавших смерть бесчестию. В интерпретации событий периода «опиумной» войны наблюдались разные тенденции. Большинство поэтов призывало к решительному отпору агрессорам, некоторые отмечали участие народных масс в войне. Другие восхваляли императора, который, как они считали, понимал и жалел страдающий народ. Были, наконец, и такие, которые сочувствовали капитулянтской доктрине маньчжурской знати, добивавшейся мира с англичанами ценой любых уступок и предававших забвению чувство национального достоинства. Довольно часто война побуждала поэтов обращаться к отечественной истории, находя в ней примеры патриотизма и государственной мудрости. Их прежде всего привлекали события, связанные с отпором завоевателям.

Патриотическая поэзия была традиционной и по форме, и по языку, и по характеру образной системы. Поэты часто прибегали к гиперболе, воспевая героев войны. Об одном из них Чжан Вэй — бин писал в стихотворении «Адмирал Хуан»: «Разбойники боялись его, как небесного духа. Солдаты любили его, как родного отца». В арсенале изобразительных средств господствовали заимствования из предшествовавшей литературы. Обязательный образ при описании поля боя — бай гу (белые кости); при характеристике тех, кто пролил кровь в битве за правое дело, — би сюэ (лазоревая кровь). Устойчивый символ целостности и прочности государства — цзинь оу (золотая чаша); состояния боевой готовности — чжэнь гэ — «спать на копье, используя его как подушку».

Издавна злодеев, отличавшихся агрессивным нравом, образно называли цзин ни (монстры — киты; буквально: киты и касатки). Этот образ постоянно фигурировал в стихах об «опиумной» войне, когда речь заходила об агрессорах — англичанах: «Голодные монстры — киты пьют кровь, трясут рыжими бородами (!)». Англичан называли также «варварами — островитянами» (даои), «рыжеволосыми» и «красноволосыми» (хунмао, чимао), «собаками и свиньями» (цюань чжу), т. е. почти всегда пренебрежительно или оскорбительно. Напротив, для характеристики положительных героев употреблялось слово «тигр» и производные от него. Вот как изображал поэт Янь Фэнь генерала, защитника форта близ Шанхая: «Враг боится тебя, называет тигром. Тигр глядит на врага, сверкает глазами».

Отдавалось предпочтение постоянным эпитетам, не отличавшимся, как правило, оригинальностью и индивидуальной выразительностью. Белые облака (бай юнь); синее или лазурное море (цан хай, би хай); долгая или черная ночь (чан е, хэй е). Сравнения тоже чаще всего были стереотипными: море — как зеркало, канонада — как гром, ядра — как дождь (но и слезы — как дождь), огромные корабли — как горы (о величине) или как тучи (о количестве).

Поэтический лексикон оставался полностью традиционным, однако тема войны с иноземцами побуждала поэтов вводить в стихи новые слова, прежде всего иностранные собственные имена и географические названия в китайской транскрипции, а также неологизмы типа холунь, холуньчуань (пароход), япянь (опиум), синьвэнь (газета), цзяби (от цзябидань — капитан). В ходу у поэтов было и слово «фаланьцзи», употреблявшееся в двух значениях — Франция, французы и… пушка, т. е. оружие, заимствованное у французов — европейцев. Обновление лексики, пусть еще незначительное, исподволь подготавливало разрушение старой формы стиха.

Темы, связанные с «опиумной» войной, разрабатывались в творчестве многих поэтов. А такие поэты, как Лу Сун (1791–1860), Хуан Се — цин (1805–1864), Яо Се (1805–1864), активно обращавшиеся к военной тематике, писали также о бедах простого народа и тем самым продолжали традиции социальной лирики, восходящие к поэзии Ду Фу и Бо Цзюй-и. В «Песне о проданном сыне» Лу Сун писал о горе стариков, вынужденных продать сына, чтобы прокормить семью, а Яо Се в стихотворении «Чей это мальчик семи лет» — о голодном мальчишке — сироте, что «лежит на земле и грызет сухую травинку… бродячие псы обнюхивают его, вертятся рядом и ждут, когда он окоченеет». Жуткие картины разорения («деревни заброшены, и голодные псы, виляя хвостами, жрут человечье мясо»; «трупы грудами громоздятся») изображены в стихах Хуан Се — цина «Возвращение на юг» и «Вздохи беженцев», «Гляжу на дожь» Лу Суна и в его же «Поэме плача». В этих произведениях оплакиваются бездомные крестьяне, ставшие жертвами стихийных бедствий. Но в этих же стихах звучит осуждение богачей и чиновников, которые «объедаются просом и мясом», а «на людей и их жизнь глядят, как на букашек».

Опыт поэтов периода «опиумной» войны, выступавших со стихами гражданского звучания, был обобщен поэтом Линь Чан-и (1803—?) в его «Рассуждениях о стихах из Башни стреляющего в сокола». Линь Чан-и, близкий по взглядам к Линь Цзэ — сюю и Вэй Юаню, отметил достоинства и неудачи произведений своих современников, высказал прогрессивный взгляд на поэтическое творчество. Он ратовал за идейную содержательность и социальную значимость поэзии, ссылаясь при этом на примеры Ду Фу и Лу Ю. Поэт, как ему представлялось, должен откликаться на события современности. В то время как ортодоксальная эстетика абсолютизировала подражание древним, Линь Чан-и выступал за самостоятельность поэтической манеры, за разнообразие форм и стилей, не связанных жесткой ориентацией на одни только древние образцы, хотя и не отрицал их значения.

Волна патриотических стихов и стихов с явным социальным звучанием означала, что прогрессивное течение в литературе первой половины века заявило о себе вполне отчетливо и в достаточно широких масштабах, а не только в творчестве одних его лидеров Гун Цзы — чжэня и Вэй Юаня. Это течение порождала сама эпоха, и ортодоксальные школы, державшие под своим контролем литературную жизнь страны, уже не могли заглушить живой голос эпохи. Однако едва ли можно утверждать, что у китайских поэтов уже сформировался последовательно прогрессивный взгляд на мир. Наоборот, он часто был противоречив. Так, Чжан Вэй — бин, прославлявший вооруженную борьбу народа в Саньюаньли, демонстративно заявлял о своей непричастности к событиям: «Пушки, как гром, сабли, как снег. А старый рыбак сидит одиноко и бормочет стихи». Многие поэты сочувствовали обездоленным, что не мешало им открыто проявлять враждебность к восстанию тайпинов. Эпоха выводила поэзию на новые пути, но историческая инерция и мощное давление конфуцианского мировосприятия противодействовали этому. Поднебесная империя жила еще в мире средневековых представлений о всесильной власти Сына неба, о завещанных древними моральных ценностях, об особом месте Китая в мире, о других странах и народах, которые рассматривались не иначе как данники и вассалы Цинской империи. Болезненно переживая национальный позор Китая, некоторые поэты оказывались в плену шовинистических настроений. Чжу Ци, например, в 1843 г. написал «Новые военные песни», в которых прославлял военные и карательные походы маньчжурских императоров. Появление подобных стихов объясняется тем, что Чжу Ци видел действительность преимущественно с конфуцианских позиций.

Повествовательная проза и драматургия

Главной формой повествовательной прозы в первой половине века оставался роман, хотя в его развитии наступил очевидный и длительный спад. Романисты наследовали сложившиеся традиции, но не обогащали их. Они усердно следовали образцам, утвердившимся в практике предшественников, что вело к оскудению творческой мысли, мешало более глубокому познанию окружающего мира и в конечном счете тормозило развитие романа.

Наибольшим успехом пользовался любовный роман, который более других отвечал возросшему интересу к изображению сферы чувств и частной жизни. Общим для него было внимание к сюжетам, раскрывающим разные судьбы, уготованные людям в любви, — счастливые или же трагические. В любовном романе и особенно в такой его разновидности, как «роман о талантах и красавицах» наблюдалась идеализация целомудрия, понимаемого в конфуцианском духе. Но нередко подобная идеализация уживалась с элементами эротики, представлявшими собой реакцию писателей на ханжество конфуцианской морали и засилие домостроевских запретов. Изображению любовных коллизий сопутствовали описания социальной среды, повседневного быта, нравов и обычаев семьи.

В начале века китайцы продолжали зачитываться «Сном в красном тереме». Одно за другим появлялись продолжения прославленного романа и подражания ему: «Продолжение сна в красном тереме» (1805), «Счастливый сон в красном тереме» (1814), «Дополнение к сну в красном тереме» (1819), «Волшебный сон в красном тереме» (1843)… Об авторах этих произведений почти ничего не известно, все они подписывались псевдонимами (вроде Хайпу чжужэнь — Хозяин морского сада, Мэнмэн сяньшэн — Господин смутной мечты и т. п.). Главные герои в романах по мотивам «Сна в красном тереме» те же, что и у Цао Сюэ — циня. Авторы продолжений и подражаний, воскрешая этих героев, стремились привести повествование к счастливому концу. Трагедия любви, имевшая у Цао Сюэ — циня антифеодальную направленность, оборачивалась идеализированной схемой благополучного «романа о талантах и красавицах». Для того, чтобы увязать новую концовку с концовкой «Сна в красном тереме», продолжатели прибегали к фантастике, в остальном шли проторенными путями и без больших новаций в трактовке персонажей, хотя порою в частностях подражательные варианты отличались и большей выразительностью, и более четкой логической мотивированностью описываемых событий и поступков.

«Проза о талантах и красавицах», сложившаяся как жанровая разновидность любовного романа в XVIII в., была представлена «Полной историей сна из трех частей» (1835) Чжан Ши — дэна, «Прекрасным рассказом о сливе и орхидее» (1839) Цао У-гана, «Беседкой Белой Рыбы» (1842) Хуан Ханя, ориентированными на принятую жанровую схему и не отличавшимися своеобразием. Среди произведений «о талантах и красавицах» выделялся роман Чэнь Цю «Неофициальная история Яньшаня» (1810), который в отличие от большинства романов, писавшихся на байхуа, был создан на книжном языке, в изысканном стиле параллельной прозы. Чэнь Цю заимствовал сюжет из новеллы Фэн Мэн — чжэна «История студента Доу» (XVI в.). Действие романа сосредоточено вокруг двух персонажей — студента Доу Шэн — цзу и Ли Ай — гу — его возлюбленной, потом наложницы, и, наконец, жены. Им приходится пережить разные злоключения, страдать и в разлуке, но все кончается хорошо: влюбленные не только воссоединяются в браке, но в награду за страдания становятся бессмертными.

«Проза человеческих чувств», в основном продолжая традиции, все же несколько расширила сферу изображения, она, в частности, вывела на первый план новых героинь — певичек, обитательниц зеленых теремов, явно идеализируя их и подгоняя под нормы, характерные для благородных красавиц. Обитательницы зеленых теремов наделялись не только привлекательной внешностью, утонченностью манер и чувствительностью, но и обязательными, с точки зрения конфуцианства, женскими добродетелями.

Именно такими предстали перед читателем героини романа Вэй Сю — жэня (1819–1874) «Следы цветов и луны» (1858). В романе, построенном на контрасте, рассказывается о том, как Вэй Чи — чжу и Хань Хэ — шэн — два приятеля, преуспевающие в науках и в литературе, знакомятся в публичном доме с двумя певичками. В именах героинь как бы предугадано их будущее: одну зовут Цю — хэнь — Отголосок осени; другую — Цай — цю — Яркая осень. И, действительно, любовь Вэй Чи — чжу и Цю — хэнь кончается трагически. Поглощенный любовными переживаниями, Вэй Чи — чжу не ищет практического приложения своему таланту. При жизни жены он не решается взять Цю — хэнь в наложницы. Затем жена умирает, кончает счеты с жизнью он сам, убитая горем, умирает Цю — хэнь. А у Хань Хэ — шэна жизнь складывается иначе. Он делает карьеру, отличается при подавлении бунтовщиков, занимает высокую должность и удостаивается наследственного титула. Хань Хэ — шэн благополучно женится на Цай — цю, которая становится придворной дамой первого ранга. Вэй Сю — жэнь, воспользовавшись довольно примитивной композицией, добился поставленной цели, доказав, что предначертаниям судьбы свойственно сбываться. Усиливая эмоциональный эффект, он насытил роман сентиментально — лирическими описаниями, ввел в текст много стихов.

К «прозе человеческих чувств» китайская традиция относит также роман Чэнь Сэня «Драгоценное зерцало прелестей любовных» (1852), имевший успех у читателей. Произведение это повествует о праздной жизни учено — чиновничьей элиты, о ее нравах, привычках и развлечениях и прежде всего о таком аномальном явлении китайской действительности как актерский конкубинат. Действие романа отнесено ко второй половине XVIII в., и внешние приметы эпохи запечатлены Чэнь Сэнем очень достоверно. К тому же за многими персонажами «Драгоценного зерцала» стоят реальные прототипы из числа знаменитых ученых, литераторов и чиновников того времени. Чэнь Сэнь не сделал извращенные нравы аристократии объектом открытого обличения. Он выступил с позиции стороннего наблюдателя, однако объективно его роман в известной степени содействовал осуждению подобных нравов, причинявших ущерб духовному здоровью общества.

Авторы любовных романов, делавшие акцент на интимных сторонах жизни и, следовательно, уже законами жанра призванные проникать в сокровенные тайны человеческой души, оказывались, однако, довольно беспомощными при описании психологии героев. Романисты, как правило, фиксировали внешние проявления чувств — в действиях и высказываниях, пользуясь при этом апробированными стереотипами. В работе над образом они в первую очередь были озабочены не выявлением индивидуальности, не воссозданием конкретного характера, а отбором и передачей тех черт духовного склада, которые определяли принадлежность героя к какому — либо социально — нравственному типу. Общее представлялось им более существенным, тип был важнее характера, шаблон предпочтительнее своеобразия.

С «прозой человеческих чувств» соперничал в популярности авантюрный роман, именуемый также героическим или рыцарским, для которого была характерна идеализация благородных и смелых разбойников, готовых вступиться за правое дело и покарать тех, кто вершит несправедливость. Социальные идеалы этих героев весьма расплывчаты, однако приключения и подвиги «рыцарей зеленых лесов», романтика разбойной вольницы обеспечивали авантюрному роману большой успех. Авантюрный роман испытывал в это время мощное влияние реакционной феодальной идеологии и пропагандировал идею верности императору как самый высоконравственный принцип социального бытия, сообразуя с ним действия «рыцарей зеленых лесов», равно как и прочих персонажей. С откровенно реакционных позиций был, например, написан роман «История усмирения бандитов» (1851) Юй Вань — чуня (1794–1849). В нем выведены два типа рыцарей: один активно прославляется, другой порицается с подчеркнутой враждебностью. К первому принадлежат ведущие персонажи — Чэнь Си — чжэнь и его воинственная дочь Чэнь Ли — цин, которые сперва решают отомстить за произвол и беззаконие, творимые членами влиятельной семьи Гао, но потом, объединив силы своего повстанческого отряда с карательной армией генерала Юнь Тянь — бяо, участвуют в подавлении повстанцев из лагеря Ляншаньбо. Герои Ляншаньбо, перенесенные Юй Вань — чунем в его роман из «Речных заводей» Ши Най — аня (XIV в.), представляют второй тип рыцарей. Юй Вань — чунь видел в них олицетворение зла прежде всего потому, что они не желали изменять своим принципам, являться с повинной и заявлять о своей лояльности властям, которые готовы были даровать им прощение и привлечь на службу для борьбы с еще не раскаявшимися повстанцами.

«История усмирения бандитов», в которой отражены политические симпатии и антипатии Юй Вань — чуня, а также его собственный опыт участия в подавлении народных бунтов, была откликом на многочисленные крестьянские восстания начала века и преследовала цель опорочить их в глазах общественного мнения. Тех, кто воевал на стороне императора, Юй Вань — чунь щедро наделил различными достоинствами. Зато повстанцы Ляншаньбо во всем ущербны. Автор не упускает случая подчеркнуть это даже в деталях: когда, к примеру, рыбаки берут в плен их вожака Сун Цзяна, у него, оказывается, уже выбит левый глаз и обезображено лицо.

В ином ключе написана «Повесть о героях и героинях» (1850) Вэнь Кана, также относимая к авантюрно — героическому жанру, хотя китайская критика находит в ней влияние не только «Речных заводей», но и «Сна в красном тереме». Это одно из самых удачных произведений китайской прозы середины века. В центре романа — девушка — рыцарь Хэ Юй — фэн, которая берется за оружие и дает клятву отомстить за отца, в гибели которого повинен влиятельный сановник Цзи Сянь — тан. Под именем Тринадцатой сестры она пускается в путь, чтобы найти и покарать злодея, а дорогой вступается за обиженных, подобно «рыцарям зеленых лесов». В образе Хэ Юй — фэн соединены черты, присущие преданной дочери, с достоинствами, свойственными благородной разбойнице: целомудрие и отцепочитание сочетаются с решительным и деятельным характером, с владением оружием и большой физической силой. Смелой и энергичной Хэ Юй — фэн противостоит робкий, изнеженный и непрактичный юноша Ань Цзи, погруженный в мир конфуцианской премудрости, но совершенно не умеющий постоять за себя, а тем более за других. Его отец Ань Сюэ — хай, как и отец Хэ Юй — фэн, становится жертвой интриг и произвола Цзи Сянь — тана. Ань Цзи, воспитанный в духе сыновней почтительности, решает спасти отца, но полагается при этом не на меч, а на деньги. Оказавшись на постоялом дворе и в буддийском монастыре, он из — за своей трусости и непрактичности попадает в беду: носильщик и монах готовы любым путем завладеть его деньгами.

Дело могло кончиться плохо, не подоспей вовремя Хэ Юй — фэн. Она спасает юношу, а вместе с ним приглянувшуюся ему деревенскую девушку. Тринадцатая сестра соединяет спасенных узами брака. А тут еще по счастливому стечению обстоятельств появляется Ань Сюэ — хай. С него сняты все обвинения, и теперь он возвращается из столицы домой. Из его рассказа молодые люди узнают, что отец Хэ Юй — фэн посмертно оправдан, а негодяй Цзи Сянь — тан разоблачен и казнен, так что мстить уже некому, и, следовательно, оставаться в разбойниках не имеет смысла. Хэ Юй — фэн, потерявшая к тому времени мать, намеревается постричься в монахини, но с этим не желает примириться Ань Сюэ — хай, и Хэ Юй — фэн становится второй женой Ань Цзи. Семейная идиллия венчает роман: Ань Цзи отличается на экзаменах, успешно служит, обе жены, живя в мире и согласии, рожают ему сыновей. «Повесть о героях и героинях» содержит элементы социальной критики — в романе осуждаются несправедливость и произвол, подлость и посягательство на чужую жизнь. Но в целом критика заслонена пропагандой конфуцианских добродетелей — преданности государю, сыновней и дочерней почтительности, чувства долга и т. п. Налицо также идеализация императорской власти. Вэнь Кан отталкивается в развертывании сюжета от острого социального конфликта, но в конечном счете разрешает его не силами благородной мстительницы, а властью Сына неба, от которого, как явствует из романа, никогда и ни при каких обстоятельствах не может укрыться несправедливость. С этой точки зрения «Повесть о героях и героинях» — произведение явно ортодоксальное.

К авантюрным романам близки по содержанию и составу персонажей романы судебного жанра. Это произведения о «честных чиновниках», у которых чувство долга и справедливости сочетается с проницательностью при решении запутанных судебных дел. Способ ведения следствия по таким делам содержал в себе элементы детектива, что способствовало популярности этих романов. Одно из самых известных произведений судебного жанра того времени — анонимный роман «Дела судьи Ши» (1838). Существует предположение, что основной текст романа сформировался не позднее 1798 г., но известным произведение стало в начале XIX в. «Дела судьи Ши» — большое по объему (97 глав) повествование о чиновнике Ши Ши — луне, жившем при императоре Кан — си (1662–1722) и прославившемся своей мудростью и принципиальностью наравне с легендарным Бао — гуном (XI в.). Ши Ши — лунь — преданный защитник трона, готовый бороться за справедливость, если она не противоречит интересам государя. Успехи Ши Ши — луня в делах также связываются с его верноподданническими взглядами. Это несомненно положительный герой, если оценивать его с конфуцианских позиций. Автора ничуть не смущает, что его герой, разбирая судебные дела, считает естественным и необходимым применять страшные средневековые пытки и наказания. Весьма круто, забывая о принципах гуманности, он может обходиться и с подчиненными. Словом, Ши Ши — лунь, его убеждения, судебная практика, отношение к людям — явление типичное для феодального Китая.

В судебном романе существенную роль также играли «рыцари зеленых лесов». Они выступали как враги законной власти или находились с нею в конфликте, но побуждаемые разного рода обстоятельствами, порывали с разбойничьей вольницей, являлись с повинной и привлекались властями на службу. В «Делах судьи Ши» такое быстрое перерождение из разбойника в послушного слугу трона происходит с Хуан Тянь — ба. Попав в плен, этот жестокий и коварный человек пасует перед силой убеждения Ши Ши — луня и переходит на сторону властей, предавая и свои принципы, и своих товарищей. В 66‑й главе он выручает попавшего в плен к разбойникам Ши Ши — луня и при этом зверски расправляется со своими побратимами и их женами. Примечательно, что переметнувшись к Ши Ши — луню, Хуан Тянь — ба в знак верности ему берет себе новое имя — Ши Чжун, что значит Ши Преданный. Анонимный автор усиленно создает Хуан Тянь — ба ореол удальца и старается убедить читателя в том, что он человек благородный и даже достойный восхищения, а предводитель восставших крестьян Доу Эр — дунь представлен отрицательным персонажем.

Существовало еще одно важное направление в повествовательной прозе — роман сатирический. К этому жанру относятся «Нефритовая жаба» (1827) Цуй Сян — чуаня и «Цветы в зеркале» (1828) Ли Жу — чжэня (1763? — 1830?). «Цветы в зеркале» — самое выдающееся произведение китайской прозы первой половины века. Собственно вряд ли правильно квалифицировать «Цветы в зеркале» только как роман сатирический. Это очень большое и сложное произведение, в котором переплетаются элементы и фантастического, и бытового, и ученого романа, и романа — путешествия. Исследователи этого произведения часто не без основания сравнивают его с «Путешествием Гулливера» Свифта. Ли Жу — чжэнь затрагивает большой круг проблем, центральная среди которых — судьба женщины. Он выступает за предоставление женщинам прав, равных с мужчинами. Путь к женскому равноправию лежит, в его представлении, через проведение при дворе специальных женских экзаменов, подобных тем, которые должны были держать мужчины для поступления на государственную службу. Утверждение идеи женского равноправия, сатира на господствовавшие в Китае консервативные порядки, общественные нравы и отжившие обычаи, критика таких пороков, как лень, двуличие, обжорство, скупость, — все это созвучно взглядам просветителей. При этом отрицательным явлениям, подвергаемым в романе критике и осмеянию, противопоставлялись утопические идеалы писателя, излагаемые в ходе описания страны Благородных и царства Женщин.

События, о которых рассказано в романе, происходят во времена правления знаменитой императрицы У Цзэ — тянь (684–705). Ученый Тан Ао, став жертвой наветов, оставляет Поднебесную и в сопровождении купца Линь Чжи — яна и кормчего До Цзю — гуна отправляется путешествовать по морям. Он посещает государства Чернозубых, Двуликих, Вислоухих, Свинорылых и другие вымышленные страны, где с ним и его спутниками происходят самые невероятные приключения. В этой первой половине романа фантастика не менее существенна, чем сатира. Тан Ао остается на острове бессмертных, куда некоторое время спустя тем же путем добирается его дочь Тан Сяо — шань, которая находит нефритовую плиту с высеченными на ней ста женскими именами. Во второй половине книги на первый план выдвигается фигура Тан Сяо — шань. По наказу отца, она отправляется в столицу Поднебесной сдавать женские экзамены, посещает по пути те самые страны, где побывал ее отец, и к ней присоединяются остальные героини романа. Одаренные девушки добиваются успеха на экзаменах и занимают места, которые были предопределены им в перечне на нефритовой плите. После экзаменов пути героинь расходятся. Завершают роман главы, повествующие о том, как верные императору военачальники поднимают мятеж против У Цзе — тянь и как их ученые жены участвуют в захвате четырех символических колдовских лагерей и в восстановлении на троне законного монарха.

В художественном отношении «Цветы в зеркале» традиционны. Некоторые ведущие образы романа — как женские, так и мужские — отмечены индивидуальными особенностями внешности, характера, мышления, поведения, хотя и в этих персонажах, которые разработаны глубже и разностороннее других, Ли Жу — чжэнь стремился раскрыть прежде всего черты, присущие определенным социальным типам. Остальные образы созданы с помощью стандартного набора достоинств: юные героини красивы, талантливы, начитаны, наделены женскими добродетелями, почтительны к родителям. Такое описание — скорее дань средневековой традиции, чем свидетельство ограниченности творческих возможностей автора, который мастерски владел различными художественными приемами. Характеризуя, например, правительницу царства Женщин, он отказался от штампа и использовал выразительную и новую для китайской прозы метафору: «хрупкое, изящное ее тело было опасней острого ножа».

Но в романе действуют сто героинь, и дать индивидуальный портрет каждой из них — задача трудно выполнимая, поэтому автор охотно прибегал к групповым портретам. Например, о дочерях Дун Дуаня он пишет: «Нежная красота девушек напоминает чарующую красоту сверкающего снега, а их тонкий ум можно было уподобить блеску редчайших жемчужин». А в главе 66‑й дается общий портрет всех ста красавиц. Вообще героини то и дело выступают группами — не только сдают экзамены, ведут ученые разговоры, пируют, но даже кончают жизнь самоубийством. Групповые описания, как правило, составлены из вычурных сочетаний общих слов и витиеватых определений к ним, в расчете на достижение эффекта красивости. В романе заметно влияние исторической прозы — перенасыщенность пространными перечислениями (поименный список ста героинь, перечисление названий пятидесяти пяти вин и т. п.). Эти особенности сближают стиль романа со стилем исторических сочинений, демонстрируя приверженность автора законам средневекового художественного мышления.

Выше уже отмечалось, что в повествовательной прозе господствовал традиционализм. Чрезмерная приверженность традициям неизбежно порождала эпигонские тенденции. Подражательность очень сильно ощущалась, например, в произведениях исторического и фантастического жанров — в таких романах, как «Поездка императора Великой Мин, правившего под девизом Чжэн — дэ, в Цзяннань» (1821) Хэ Мэн — мэя, «История Яо Хуа» (1824) Дин Бин — жэня, «Полная история неудачника» (1843) Цзоу Би — сяня, в вариациях «Путешествия на запад». То же можно сказать и о сюжетной прозе малых форм. Новеллисты состязались друг с другом в подражании Пу Сун — лину, Цзи Юню, Юань Мэю (см. т. IV и V наст. изд.). Примеры такого рода нетрудно найти в «Старинных рассказах о виденном и слышанном» Сюй Цю — чжа (1846) и «Заметках с Террасы Следы на снегу» (1847) Юй Хун — цзяня.

Мировоззренческие позиции авторов повествовательной прозы были в целом консервативными в духе ортодоксального неоконфуцианства и легитимизма. Почти у всех романистов, писавших о крестьянских восстаниях, без труда просматривалась враждебность к ним, как к незаконным бунтам против власти, приносившим одни бедствия. Идеалы неоконфуцианства уживались с буддийскими и даосскими идеями (предопределенность человеческой судьбы, карма). Некоторые герои романов обретали, например, бессмертие, трактуемое в даосском духе, — как компенсацию за пережитые на земле страдания или как воздаяния за добрые дела и высоконравственное поведение.

Волшебные перевоплощения персонажей, их свободное общение с божествами и духами, вмешательство последних в судьбы людей — все это приходило в повествовательную прозу из даосских и буддийских верований, из фольклора и воспринималось как естественный компонент повествования. Увлечение необычайным, волшебным служило своего рода отдушиной в условиях засилия конфуцианского рационализма. Конечно, в некоторых романах содержались идеи родственные и даже тождественные просветительским (призыв к запрету опиума в «Драгоценном зерцале прелестей любовных», защита женского равноправия в «Цветах в зеркале»), но и это не означало еще существенного отхода от господствовавших в повествовательной прозе консервативных мировоззренческих позиций.

Драматургия этого периода не отмечена художественно яркими явлениями. Ведущую роль в ней играли традиционные жанры цзацзюй и чуаньци (см. т. III наст. изд.). Канонизированные формы, присущие этим жанрам, выдерживались строго, но случалось и смешение формальных признаков чуаньци и цзацзюй. Драматурги предпочитали искать сюжеты не в современной им действительности, а в предшествующей литературе — исторической или художественной. Трансформация традиционных сюжетов, хорошо знакомых и читателям и зрителям, не вносила, как правило, ничего существенно нового ни в характеристику главных персонажей, ни в изложение основной канвы событий. Конечно, происходила коррекция сюжета, вызываемая как условностями канонизированных драматургических форм, так и идейными соображениями, когда драматурги давали возможность почувствовать перекличку изображенного в их произведениях прошлого с настоящим. Авторы пьес избегали новаций; стереотипные определения, принятые для заранее заданных амплуа, оттесняли на второй план индивидуальные особенности героя. Создание типажей, как и в прозе, оказывалось важнее раскрытия индивидуальных характеров. Особое, неповторимое отступало перед повторяющимся, стереотипным. Для театра писали литераторы, преуспевающие в поэзии и прозе древнего стиля, что можно расценивать как симптом сближения двух потоков китайской литературы — ортодоксального и демократического.

В начале века не только прозаики, но и драматурги охотно обращались к «Сну в красном тереме» и сочиняли пьесы по мотивам этого романа, иногда без лишних затей излагая содержание в драматургических формах, как, например, Чэнь Чжун — линь в пьесе из 80 картин «Сон в красном тереме» (1837) — произведении рыхлом и затянутом. Но предлагались и творческие решения. У Хао, подписавшийся псевдонимом Цзинши шаньжэнь — Житель гор Цзинши, выбрал наиболее выигрышные для сценического воплощения эпизоды и уложил их в 16 картин. Аналогичным образом поступил Ши Юнь — юй, автор пьесы «Сон в красном тереме» (1819) в 10 картинах. Ши Юнь — юй (1796–1837) принадлежал к учено — бюрократической элите. Его пьесы в жанре цзацзюй составили цикл «Девять мелодий среди цветов». В пьесах о наложнице танского императора Сюань — цзуна, ревновавшей его к фаворитке Ян — гуйфэй («Мэй — фэй сочиняет оду»), и о наложнице знаменитого каллиграфа Ван Сянь — чжи прекрасной и поэтически одаренной Тао-е («Переправа Тао-е») главенствует любовная тема. Пять пьес цикла посвящены прославленным литераторам Средневековья — Тао Юань — мину («Рыбак из Персикового Источника»), Бо Цзюй-и («Лэ — тянь отворяет терем»), Су Ши («Цинь — цао приобщается к чань») и др. Основу каждой пьесы составляет какой — либо эпизод из жизни реально существовавшего героя, иллюстрирующий идею, провозглашаемую драматургом. Так, в пьесе «Обращенный к горам выручает друга» Ши Юнь — юй осуждает людей неблагодарных. Автор излагает случай из биографии драматурга Кан Кая (1475–1540), который заступается за поэта Ли Мэн — яна перед всесильным временщиком. Но когда Кан Кай сам оказывается в беде, Ли Мэн — ян не желает даже слово за него замолвить. Потрясенный подобной неблагодарностью Кан Кай пишет свою знаменитую пьесу «Господин Го по ошибке спасает чжуншаньского волка».

Цикл пьес, связанных единством замысла, создал драматург Чжоу Лэ — цин (1785–1854?), прослывший в народе чиновником честным и справедливым. В цикле под названием «Камни для починки неба» (1837) восемь пьес. Подобно тому, как мифическая прародительница Нюй — ва латала расплавленными камнями поврежденный небосвод, Чжоу Лэ — цин хотел исправить несправедливости истории. Он использовал популярные исторические сюжеты, но в каждой пьесе традиционную трагическую развязку заменил придуманным благополучным концом. Например, в пьесе «Усмирение Срединной Страны» рассказывается о том, как, разгромив Сыма И и посадив на трон Лю Чэня, мудрый министр и стратег Чжугэ Лян объединяет Китай под властью царства Шу, тогда как в реальной истории все было не так: Чжугэ Лян умер, не добившись объединения Китая; его враг, вэйский полководец Сыма И не был разбит, а Лю Чэнь, когда Шу пало под ударами царства Вэй, убил жену, детей и покончил с собой. Пьеса «Орхидеевый амулет» посвящена великому поэту древности Цюй Юаню (IV в. до н. э.). Согласно традиционной версии, Цюй Юань, став жертвой придворных интриг и заговора, в отчаянии бросился в реку Мило и утонул. У Чжоу Лэ — цина поэт оказывается спасенным. Он возвращается на государственную службу и вновь пользуется доверием правителя царства Чу.

В жанре чуаньци писал также Ли Вэнь — хань (1805–1856), который в 1842–1847 гг. издал четыре пьесы. Сюжет самой известной из них «Туфелька Румяной» он заимствовал из новеллы Пу Сун — лина «Румяная». Любовные приключения главной героини привели к преступлению, которое в конце концов раскрывают честные и мудрые чиновники, карающие истинного преступника — убийцу и развратника.

Заметным явлением литературной жизни было драматургическое творчество уже упоминавшегося поэта Хуан Се — цина. Он написал семь пьес, предпочитая опираться на исторический материал. В «Маолинских струнах» он рассказал о любви поэта Сыма Сян — жу и молодой вдовы Чжо Вэнь — цзюнь и о том, как Сыма Сян — жу был приближен к императору У-ди и стал его советником. Любовная история в пьесе стимулирует развитие действия, но потом внимание переключается на раскрытие политических взглядов поэта, выступавшего с принципиальными и смелыми суждениями. В пьесе «Снег над Персиковым Ручьем» эпизоды личной жизни главной героини смелой и красивой У Цзян — сюэ подготавливают читателя к трагической развязке, когда эта женщина, только что потерявшая мужа, решается ценой собственной жизни спасти родной город от позора и разграбления. Превратностям судьбы и ее неотвратимости посвящена пьеса «Цветы для дочери императора», в которой Хуан Се — цин на фоне исторических событий середины XVII в. (взятие Пекина повстанцами Ли Цзы — чэна, падение династии Мин, воцарение маньчжуров) показывает испытания, выпавшие на долю принцессы Кунь — юй — пятнадцатилетней дочери последнего императора династии Мин.

К середине века в Пекине сложилась новая форма местного театра, позднее получившая название столичной музыкальной драмы (цзинцзюй). Ее репертуар на первых порах составляли переработки куньшаньской драмы. Обычно из больших пьес в соответствии с требованиями жанра цзинцзюй брали один или два акта (в отдельности или контаминируя их). Преобладали пьесы на исторические сюжеты, особенно на заимствованные из «Троецарствия» («Встреча героев», «Гора Динцзюньшань», «Поимка и вызволение Цао Цао», «Уступка Чэнду»). Причем чаще всего в этих пьесах главным было амплуа лаошэн — пожилого героя, так как в этом амплуа играли самые известные тогда актеры. Либретто писали обычно сами актеры, в ходе постановки весьма свободно обращавшиеся с текстами пьес. Лишь позднее стали появляться печатные тексты для театра цзинцзюй. Первой пьесой столичной музыкальной драмы, изданной ксилографическим способом, считается «Мир высшей радости», авторское предисловие к которой датировано 1840 г. Автор, укрывшийся под псевдонимом Гуэньцзюй даожэнь — Даос — театрал, заимствовал сюжет из новеллы Пу Сун — лина «Морской торг ракшей». В целом столичная драма набирала силу очень быстро и к середине века стала чрезвычайно популярной.

Глава 2. Корейская литература

В. Н. Ли

В XIX в. господство династии Ли изрядно пошатнулось. После смерти короля Чонджо (1777–1800) усилились феодальные междоусобицы. Гонениям подвергались не только сторонники христианства, но и многие прогрессивно настроенные ученые, в том числе и сторонники движения «Сирхак» («За практическое знание»).

Постоянные неурожаи и голод, неимоверно высокие налоги, бесконечные феодальные распри усилили смуту в стране. Крестьяне, торговцы и ремесленники выступали против невыносимого гнета и притеснений; крупные землевладельцы требовали тех же прав, какими обладали янбаны (дворяне). В различных уездах стали появляться воззвания. Их авторы призывали народ (иногда даже в стихах) добиваться отмены жестоких законов. Начались крестьянские выступления, повстанцы жгли помещичьи усадьбы, нападали на уездных чиновников — взяточников и казнокрадов.

В первой половине XIX в. корейская литература не претерпевает существенных изменений, создаются произведения на литературном языке ханмун и живом корейском языке. Дальнейшее развитие получает «поэзия четырех» — Ли Донму, Лю Дыккона, Пак Чега, Ли Согу, произведения которых известны и в Китае.

Одним из крупнейших поэтов и мыслителей первой половины XIX в. был Чон Ягён (псевд. Дасан; 1762–1836). Он был энциклопедически образованным ученым, который подвел итог идеям школы «Сирхак», получившим наибольшее развитие в XVIII в. Автор свыше 500 томов (тетрадей), посвященных философии, астрономии, географии, истории, праву, политике, экономике, литературе и военному делу, Чон Ягён критически относился к конфуцианским догмам, разоблачал бесчеловечную систему феодальной эксплуатации, ратовал за социальные реформы. Прогрессивные взгляды Чон Ягёна отразились в его поэтических произведениях. В стихотворениях «Голодный народ», «Чиновник из Ёсани», «Охота на тигров» и других он разоблачал праздный образ жизни янбанов, деспотизм чиновников, невежество ученых — конфуцианцев.

Большую популярность в народе получило творчество поэта — сатирика Ким Сакката (псевд. Нанго, Ким Ип, 1807–1864). Его настоящее имя Ким Бёнъён, но почитатели таланта поэта знали его в основном под именем Ким Саккат. Саккат — остроконечная соломенная шляпа, в которой он бродил по стране, сочиняя стихи и декламируя их в деревнях и на городских улицах. В стихотворении «Саккат» поэт писал:

На лодку легкую похожую,

Надел я шляпу из соломы

И с нею, как с подругой верной,

Брожу по свету сорок лет.

…………

В такой же шляпе, набок сдвинутой,

Пасет крестьянский мальчик стадо,

И в старости, склонившись к удочкам,

Он с нею вместе над рекой.

(Перевод П. А. Пак Ида, А. Жовтиса)

Ким Саккат происходил из янбанской семьи, лишенной за оппозиционность поместий и сословных преимуществ. В двадцатилетнем возрасте он стал «странствующим поэтом». В его стихах, полных сочного юмора и острых словечек, почерпнутых из живой простонародной речи, высмеивались жадность и жестокость богачей, их тупоумие и высокомерие, паразитический образ жизни, звучали любовь к простому люду, сочувствие к его нелегкой судьбе (стихотворения «Блоха», «Пересуды янбанов», «Собака», «Янбанский сынок», «Ленивый гость», «Нищета»). Он воспевал и красоты родной природы («Алмазные горы», «Белая чайка»), писал стихи — раздумья о жизни («Старик», «Тень», «У калитки негостеприимного хозяина», «Печаль», «Сокол»). Его поэзия была популярна как среди образованной части общества, так и у простого народа. Начинающие поэты пытались подражать ему, а некоторые даже выдавали свои сочинения за творения Ким Сакката. Стихи его распространялись в рукописях, они были опубликованы лишь много лет спустя после смерти, когда Ким Саккат был удостоен официального признания.

В этот период продолжает развиваться и проза. Появляются новые народные повести, в большинстве по — прежнему анонимные. Персонажи повестей напоминают героев аналогичных произведений XVIII в. Образы строятся в соответствии со сложившимся каноном: так, героини наделены необыкновенной красотой, незаурядными способностями, терпеливы, не сетуют на свою судьбу, безропотно принимая все невзгоды, выпадающие на их долю.

«Повесть о Симчхон», воспевающая душевную красоту женщины, — одна из лучших в этом жанре. Предание о судьбе девушки Симчхон, пожертвовавшей собой ради слепого отца, проделало длинный путь, прежде чем превратиться в «Повесть о Симчхон». Примерно на рубеже XVIII–XIX вв. неизвестный автор создает по мотивам легенд письменный вариант «Повести о Симчхон». Параллельно под разными названиями появляется еще ряд произведений, а во второй половине XIX в. на этот сюжет создается драма. Повесть четко делится на две части. В первой, посвященной описанию жизни Симчхон, действуют реальные герои в реальной обстановке. Во второй, рисующей события после гибели героини, начинается сказочная фантастика. Девушка принесена в жертву морскому царю — дракону, но она не погибает. Оказавшись в цветке лотоса, она попадает в подводный дворец царя, выходит из цветка и становится королевой. Как и народная сказка, повесть имеет счастливый конец. В повести критикуются отдельные стороны феодальной действительности, осуждается буддийское духовенство, которое обманывает и грабит народ. Большое социальное звучание имеет и сама трагическая история Симчхон, ибо она воспринимается как трагедия всего корейского народа, на долю которого выпала тяжелая участь.

Иначе выглядят персонажи «Повести о чиновнике Пэ»: мелкий чиновник Пэ и кисэн (гейша) Эран. Авторы XVII–XVIII вв. нередко избирали своей героиней именно кисэн (например, «Повесть о Чхунхян»): низкое происхождение и положение кисэн еще ярче подчеркивало чистоту ее души и благородство поступков. Герои данной повести как бы пришли из плутовской новеллы: и он и она не идеальные герои. В основе сюжета лежит новелла писателя XVII в. Чхон Ё «Голый чиновник в сундуке» на популярный во многих странах сюжет. В самом начале повествования Эран предстает жестокой и хитрой. С помощью лести и лицемерия она обирает чиновника Чона. Однако в конце концов, как это и полагается героине средневековой повести, Эран меняется — становится добродетельной женщиной и верной женой. Метаморфоза происходит и с чиновником Пэ: в конце повести мы видим его в роли мудрого и справедливого правителя.

Главные герои «Элегии Чхэбон» — девушка Чхэбон и юноша Пхильсон — идеальны. Так же как и во многих других повестях, в трудную минуту на помощь героям приходит мудрый и справедливый чиновник, который помогает несправедливо обиженным и наказывает виновных, он играет ту же роль, что и вмешательство добрых неземных сил. В «Элегии Чхэбон» необычно само заглавие. Как правило, средневековая повесть называлась по имени героя или героини и рассматривалась как своеобразное жизнеописание. В данном случае заглавие подчеркивает роль стихов в повести. Поэма, сочиненная девушкой, не только показывает поэтическую одаренность и эрудированность Чхэбон, но и обращает внимание читателя на глубину чувства и переживаний героини. В «Элегии Чхэбон» отсутствует традиционный зачин — изображение условно красивой природы или описание достоинств и внешности героев. Действие развивается динамично, и это сближает ее с романом (например, с «Облачным сном девяти» Ким Манджуна, XVII в.). Но даже те черты «Элегии Чхэбон», которые, казалось бы, являются типичными для средневековой повести, принимают уже несколько иной характер. Традиционный схематизм и односторонность в изображении человека нарушены. Героиня действует вопреки тому, что предписывает ей традиционная мораль: отстаивая свою свободу, она выходит замуж по любви, отвергая богатого жениха, сосватанного ей отцом. В этом произведении, как и в «Повести о Чхунхян», возвышается человеческая личность, и что особенно важно — личность женщины. Эти повести, а также поэзия Ким Сак — ката отразили новые веяния в корейской литературе первой половины XIX в., которые найдут дальнейшее развитие в литературе второй половины столетия.

Глава 3. Японская литература

Т. И. Редько

Развитие японской культуры в первой половине века

К началу XIX в. в Японии отчетливо проявились признаки экономического упадка и разложения всей системы феодальных отношений, превратившихся в оковы для развития страны. Рост товарно — денежных отношений и развитие капиталистического уклада вели к расшатыванию системы феодального общества, ускоряли процесс разорения и внутреннего разложения господствующего класса — военного дворянства.

Фигурой, характерной для позднетокугавского общества, служит уже не доблестный рыцарь, преданный сюзерену и готовый к ратным подвигам, как это было в пору укрепления феодального порядка, а ронин, т. е. самурай, вынужденный оставить службу у своего господина, потерявший место в своем феодальном клане. В поисках средств существования ронины устремлялись в города. Многие из них начинали заниматься ремеслами или торговлей либо становились писателями, художниками, врачами, некоторые же опускались на самое дно общества. Утрата дворянством экономического могущества и социального престижа не могла не внушать тревогу правящим кругам. Пытаясь облегчить финансовое положение господствующего класса, они прибегли к усилению эксплуатации земледельцев. По всей стране вспыхивали бунты, иногда перераставшие в крестьянские войны.

Одновременно складывался союз недовольных политикой Токугава князей, ставивших целью свержение сёгуната под лозунгом реставрации императорской власти. К стану противников правящего дома примыкала и окрепшая экономически, но политически бесправная городская буржуазия, а также радикально настроенная интеллигенция. Носителями передовых, антифеодальных по сути идей выступали приверженцы школы «голландской науки» (рангаку). «Голлановеды» XIX в. — Такано Тёэй, Ёсида Сёин, Ватанабэ Кадзан и др., — знакомясь с достижениями западной (главным образом голландской) науки, приходили к осознанию отсталости Японии от стран Европы, выступали с критикой проводимой сёгунатом политики изоляции, ратовали за открытие страны и установление торговых связей с внешним миром. Значительная роль в формировании идеологической оппозиции сёгунату принадлежала и сторонникам школы «национальной науки» (кокугаку). Крупнейшим представителем этого идейного течения в первой половине XIX в. стал Хирата Ацутанэ (1776–1843). Основным пафосом его трудов, посвященных древним памятникам японской словесности и религии синто, служит возвеличивание древней монархии как исконно японской формы правления, которую Хирата противопоставлял современному ему строю, считая его «узурпаторским». Взгляды Хираты Ацутанэ служили идеологической опорой движения, направленного против режима.

В этой обстановке единственную панацею от беспорядков правительство видело в политике строжайшей регламентации жизни общества, жестокого надзора. Все направления общественной мысли, противопоставленные ортодоксальному неоконфуцианству, объявлялись «лжеучениями», а их сторонники подвергались гонениям. Любое участие в антиправительственной деятельности каралось смертной казнью.

В литературе и театре запрещалось изображать современные события, под запрет попадали не только произведения отдельных авторов, но и целые жанры. Писателям вменялось в обязанность неукоснительно проводить в творчестве принципы конфуцианской этики. Эпоха застоя, мрака, отчаяния — так характеризуют первую половину XIX в. японские историки — не могла не найти отражения и в специфике культуры. Художественное творчество той поры проникнуто ощущением непрочности бытия. В литературе, театральном и изобразительном искусстве формируется стиль, в известной мере типологически сопоставимый с западноевропейским барокко.

Каковы же основные приметы этого нового стиля, утвердившегося в литературе Японии первой половины XIX в.? Ценность человеческой личности самой по себе, вдохновенно воспетая писателями XVII в., в этой литературе заметно падает. Человек изображается как один из многих участников событий, его личная судьба представляет интерес лишь постольку, поскольку она связана с судьбой рода или клана. В драматических произведениях и авантюрно — героических романах наблюдается обилие действующих лиц, в гравюрах «укиёэ» («картины изменчивого мира») начинают преобладать многофигурные композиции. Внутренний мир человека раскрывается только в его внешних проявлениях. Бытовое окружение персонажей лишается конкретных примет времени, заменяется условно — историческим антуражем. Искусство изображает сильные страсти, акцентирует сверхчеловеческую храбрость и доблесть персонажей. Особое значение в литературе приобретает динамическое начало, создаются монументальные полотна, повествующие о военных подвигах, приключениях, таинственных превращениях героев. Внутренними потребностями нового стиля, по — видимому, объясняется обращение писателей того времени к материалу китайских романов XIV в. («Троецарствие», «Речные заводи») с их сложной фабулой, непривычным типом повествования. На протяжении первой половины XIX в. появляются все новые японские переводы и переложения китайских повествовательных произведений, их сюжеты и образы широко используются в литературе, придавая ей характер определенного экзотизма и стилистической изощренности.

Важнейшей особенностью искусства первой половины XIX в. служит его стремление удивлять и поражать. Оно ценит необычность содержания, тяготеет к фантастике, использует вымысел даже тогда, когда в основе произведений лежит всем известное реальное событие или конкретный исторический факт. Возрастает интерес к потусторонним явлениям, в театральных произведениях, графике, повествовательной литературе с натуралистическими подробностями изображаются призраки, духи умерших, человеческие страдания, предсмертная агония, сцены убийства. Мир предстает кошмарным, враждебным человеку. Человек нередко теряет в достоинстве, он некрасив, подчас нелеп, беспомощен. Знаменитый Хокусай (1760–1849) создает серию аллегорических гравюр, на которых человек уподобляется то мухе, запутавшейся в паутине, то рыбе, попавшейся на крючок рыбака. Тяготение к аллегории и символу, к олицетворению отвлеченных категорий добра и зла вообще присуще японскому искусству первой половины XIX в. — не только изобразительному, но и словесному. Сюжетный конфликт в драматургической и повествовательной литературе часто строится на противоборстве контрастных групп персонажей, воплощающих добродетель и порок, и разрешается неизменной победой добра над злом.

В литературе первой половины XIX в. заметна тенденция к мифологизации действительности. Если в творчестве писателей XVII в. характеры людей и события, как правило, определяются реальными жизненными ситуациями, то у позднетокугавских авторов состояние мира и человеческие поступки мыслятся как результат некоего предопределения свыше. Художественное осознание эпохи как бы возвращается в лоно средневековых (буддистских) представлений об иллюзорности всего сущего. Судьбы людей интерпретируются в русле идеи кармы (воздаяния за деяния, совершенные в нынешней и прошлой жизни). Искусство не только мифологизирует, но и театрализует действительность. Изображение актеров в знаменитых ролях становится излюбленной темой графики. Поэтика театра оказывает влияние и на прозу, в которой большое значение приобретает драматизм ситуаций, а персонажи нередко изображаются в соответствии с определенными театральными амплуа. Все это придает искусству того времени характер условности. Мир словно уподобляется театральным подмосткам, а жизнь людей воспринимается как действо, порою трагическое, а порою напоминающее веселый фарс.

Становление нового художественного стиля в первой половине XIX в. было сопряжено с утратой многих завоеваний литературы XVII — первой четверти XVIII в., отмеченной чертами подлинного гуманизма, жизнелюбия, реалистичности. Этому стилю совершенно чужд тот непосредственный и «фамильярный контакт с действительностью» (М. М. Бахтин), который присущ лучшим произведениям Сайкаку и Тикамацу. Однако художественную культуру поры заката сёгуната было бы неверно представлять себе лишь как абсолютный регресс. На этом пути были и бесспорные приобретения, особенно в искусстве цветной гравюры и драматургии театра Кабуки. Необычность, парадоксальность художественного видения, ощущение дисгармонии мира позволили выдающимся мастерам того времени вырваться за пределы традиционных тем и с помощью причудливой символики, гротеска передать внутренние противоречия действительности, глубже проникнуть в эмоциональный мир человека. В повествовательной прозе возник жанр романа — эпопеи, который в отличие от предшествующей литературы представляет уже не цепь авантюр, а целостную сюжетно — композиционную систему со строгой мотивированностью и взаимообусловленностью изображаемых событий.

В поэзии того периода господствовала противоположная тенденция — опрощение всего арсенала изобразительных средств. Не охватывал он и всех жанров повествовательной литературы. Вне основного стиля эпохи шло и развитие демократической прозы на разговорном языке (формирование любовного и комического романа). Это была литература, устремленная к действительности.

Первая половина XIX в. — период расцвета эдоской, т. е. столичной, культуры, которая к концу XVIII в. пришла на смену культуре Камигата — западных городов Киото и Осака, до той поры являвшихся средоточием культурной жизни Японии. Этот сдвиг, свидетельствующий о превращении сёгунской столицы Эдо в общенациональный культурный центр, отразился и в языке: в литературе господствующее положение занял восточный кантоский диалект, тогда как значительная часть предшествующей литературы создавалась на кансайском диалекте — языке Киото и Осаки. Процесс перемещения культуры с запада на восток заметно изменил картину культурной жизни, обусловил известный разрыв с традицией, отразился в особенностях развития литературы.

Драматургия и театр

К началу XIX в. сформировался тот театр Кабуки, традиции которого почти без изменений сохранились до настоящего времени. До середины XVIII в. существовали два вида театрального искусства: Кабуки и кукольный театр Дзёрури. К концу XVIII в. последний утратил былую популярность, и господствующее положение перешло к театру живого актера Кабуки. К этому времени Эдо превратился в центр драматургии и театрального искусства. В 1793 г. вращающаяся сцена, изобретенная в середине XVIII в. осакским драматургом Намики Сёдзо, стала достоянием эдоского театра, а в 30‑х годах XIX в. было изобретено устройство для двойного вращения сцены, что создало условия для использования всевозможных трюков и сценических эффектов, определивших особенности постановки многих пьес. Первая половина XIX в. знаменует качественно новый этап в развитии драматургии Кабуки. Если ранее тексты пьес для этого театра представляли собой лишь сюжетную схему спектакля, которая могла свободно варьироваться актерами, то в этот период драматургия Кабуки впервые приобрела литературную значимость. Прежде драматург был второстепенной фигурой в театре, теперь же успех спектакля в значительной мере определялся литературными достоинствами пьесы.

Ведущим драматургом Кабуки в первой трети XIX в. был Цуруя Намбоку IV (1755–1829). Ремесленник по происхождению, он рано почувствовал тягу к театру, но долгие годы он сочинял лишь отдельные сцены для пьес других авторов и только в 1801 г. стал старшим драматургом труппы. Свою первую самостоятельную пьесу «Токубэй возвращается из Индии, или Рассказ о заморских странах» он создал в 1804 г. Тема навеяна реальными событиями: в 30‑х годах XVII в. купец из провинции Харима дважды плавал в Индию, за что получил прозвище «Токубэй — индиец». Сохранилось составленное им описание своих путешествий, с которым был знаком Намбоку. Однако рассказ о невероятных приключениях героя в «заморских странах» входит в его сочинение лишь на правах одного из эпизодов. Пьеса написана в традиции так называемой «исторической драмы», ее сюжетная интрига определяется кознями могущественного злодея, некоего корейского сановника, который с помощью колдовского искусства намеревается захватить управление Японией. По ходу действия пьесы выясняется, что Токубэй — родной сын этого сановника. После смерти отца он пытается осуществить его коварный замысел. Пьеса Намбоку мало чем отличалась от произведений его предшественников, однако сценическая эффектность в сочетании с экзотикой и сказочными мотивами обеспечили ей успех у зрителей. Ее автор приобрел репутацию лучшего сочинителя для театра.

За период с 1804 по 1829 г. Намбоку создал более ста пьес, являвшихся главным образом переработкой драм Кабуки прошлых столетий. Многие пьесы Намбоку восходят к традиции жанра оиэмоно (семейной хроники), т. е. пьес о распрях и интригах в княжеских домах. «Цветные нитки, распутавшие тайну сердца» (1810), «Госпожа Сакура, или Грамота из восточной провинции» (1817). Сюжетную схему пьес этого жанра можно представить следующим образом: после смерти князя его владения должны перейти к наследнику. Но вдруг обнаруживается, что похищены семейные реликвии, которые необходимо вернуть, чтобы восстановить славу и богатство дома. Далее следует цепь приключений, связанных с поисками украденного. В конце концов утраченное возвращается в руки законных владельцев. Зло наказывается, торжествует добро. В пьесах выводятся различные типы: злодей, похитивший семейные ценности, преданная своему господину дева из веселого квартала, а также боги и духи умерших, помогающие найти злодея. Цуруя Намбоку конструирует свои пьесы оиэмоно в строгом соответствии с законами жанра. Но в то же время он проявляет определенную свободу в трактовке образов главных персонажей, тем самым видоизменяя условный мир драмы. В пьесах Намбоку отсутствует резкая поляризация «добра» и «зла». Характеры действующих лиц в известной мере утрачивают однозначность, конфликт между абстрактными моральными ценностями переходит в сферу человеческих отношений.

Одним из наиболее значительных произведений не только в творчестве Цуруя Намбоку, но и в репертуаре театра Кабуки в целом считается пьеса «Привидения в Ёцуя» (1825). Ее главный герой — потерявший службу самурай Тамия Иэмон. Он предал своего сюзерена и в соответствии с принципом возмездия должен понести кару. Дальнейшее развитие действия, связанное с новыми преступлениями Иэмона, приводит его к заранее предрешенному финалу. Доведенный до отчаяния нуждой, он замышляет убить свою жену Оива и жениться на Оумэ, дочери соседа — богача Кихэя. Через своего слугу, Кохэя, Иэмон достает у соседа яд и под видом целительного снадобья подносит его жене. Чудовищно обезображенная, мучимая ревностью, Оива умирает. Иэмон обвиняет Кохэя в преступной связи со своей женой и, чтобы избавиться от него, прибивает его вместе с трупом Оива к деревянной двери, которую сбрасывает в реку. Духи убитых преследуют Иэмона, принимая обличье его молодой жены и тестя. Пытаясь освободиться от страшных наваждений, Иэмон убивает Оумэ и Кихэя и в заключительной сцене пьесы сам гибнет от руки одного из своих давних врагов. В этой драме можно обнаружить все признаки литературного стиля эпохи с присущими ему иррационализмом, болезненной тягой к ужасному, культом жестокости и мрачной безысходностью. Сквозь все события пьесы проходит мысль о неотвратимости расплаты за совершенные злодеяния. Беспощадный рок карает не только Иэмона — его жертвами оказываются и Оива, которая вышла замуж вопреки воле своего отца, и Кихэй с дочерью, повинные в ее гибели. Однако смысл произведения отнюдь не сводится к отвлеченному морализированию на тему добра и зла в духе ранней драматургии Кабуки. Трагические коллизии пьесы отражают реальные противоречия тогдашней действительности, во многом социально и психологически обусловлены. Образ главного героя — не абстрактный символ порока, но воплощение конкретного зла социальной жизни. Именно в этом заключается художественная новизна и значительность драмы Намбоку.

После смерти Намбоку в развитии драматургии наступил заметный спад. Лишь к 50‑м годам репертуар Кабуки пополнился новыми произведениями, когда ведущим драматургом эдоского театра стал Сэгава Дзёко III (1806–1881). Наиболее известна его драма «Сакура Согоро». Сакура Согоро — лицо историческое. Староста одной из деревень провинции Симоса, он встал на защиту крестьян, измученных непосильными княжескими поборами, и осмелился подать петицию самому сёгуну, за что в 1653 г. он был распят вместе с женой и детьми. Драма Сэгавы Дзёко — рассказ о трагической судьбе героя, жертвующего собой ради спасения односельчан. Композиционным центром пьесы служит сцена прощания Сакуры Согоро с семьей перед уходом в столицу. Он знает, что его самого и его близких ждет мучительная казнь, но готов осуществить свою миссию народного заступника до конца. В финале драмы казненный Сакура Согоро превращается в страшный призрак, неотступно преследующий своих мучителей. В соответствии с принципами театральной эстетики того времени драматург переосмысляет исторический материал. Пьеса изобилует вымышленными эпизодами, реальное причудливо переплетается с фантастическим. И все же сама тема крестьянского бунта придавала этому произведению актуальный характер.

Последний этап развития драматургии в первой половине XIX в. связан с именем Каватакэ Мокуами (1816–1893), сына преуспевающего торговца из Эдо. Он увлекся театром и поступил в ученики к драматургу. Его имя впервые появилось на театральных афишах в 1835 г. Мокуами создал 360 пьес. Излюбленный его герой — разбойник, восстающий против этических и социальных устоев общества. В ряде пьес автор идеализирует своих персонажей, наделяя их чертами душевного благородства. Таков, например, Нэдзуми Кодзо, главный герой одноименной драмы, благородный разбойник, грабящий богатых, чтобы помочь беднякам. Но в большинстве случаев образ разбойника у Мокуами лишен романтического ореола: это вор, убийца, вымогатель. Опустившийся на самое дно общества, отверженный, гонимый, он совершает все новые преступления и в конце концов либо погибает, либо попадает в руки властей.

Темы пьес Мокуами были подсказаны самой действительностью. В условиях хронической нехватки продовольствия, резкого ухудшения жизни народа в стране значительно возросла преступность. На дорогах разбойничали шайки грабителей. Ронин, которого нищета приводит в воровскую банду, верный вассал, вынужденный совершать грабежи и убийства, чтобы помочь увязшему в долгах господину, крестьянская девушка, проданная умирающими от голода родителями в «квартал любви», — все эти персонажи Мокуами живыми нитями связаны с тогдашней действительностью. Сцены кровавых преступлений, насилий, разврата соединяются в его пьесах в страшный образ разложения общества. Драматургию Мокуами отличает не только интерес к реальным проблемам времени — в его пьесах заложены богатые сценические возможности. В драме «Идзаёй и Сэйсин», повествующей о монахе Сэйсине, который из — за любви к куртизанке лишается духовного звания и становится на путь разбоя, центральное место принадлежит сцене нравственного «перерождения» героя. Сэйсин размышляет о своей жизни, понимая, что, нарушив монашеский обет, не может вернуться на стезю добродетели. Отныне он преступник и будет совершать только злодеяния. Вся эта сцена — «немая». Превращение благочестивого монаха в злодея показано с помощью лишь смены выражения лица актера. Свойственная драмам Мокуами эмоциональная напряженность, достоверность в изображении персонажей снискали ему славу выдающегося драматурга. Его пьесы по сей день не сходят со сцены.

Театральному искусству принадлежала чрезвычайно важная роль в духовной жизни японцев первой половины XIX в. Косвенным доказательством огромного влияния этого искусства на умы и сердца людей того времени служат гонения правительства на театр. В 1841 г. главный советник сёгуна, Мидзуно Тадакуни, выступил с программой реформ, ограничивавших творчество драматургов и ставивших под угрозу само существование театра Кабуки. Труппам было приказано переехать на окраины, актерам запрещалось вступать в контакт с остальными жителями города. Социальное положение актеров было чрезвычайно низким, они даже не учитывались при переписи населения. Но и в этих трудных условиях театр Кабуки не только сумел выжить, но и выдвинул плеяду замечательных драматургов и актеров.

Поэзия

Поэзия первой половины XIX в. развивалась в русле иного стиля, нежели драматургия, однако и в ней воплотилось своеобразие этой культурной эпохи. Новый этап в развитии поэзии лирических трехстиший хайку, достигшей блестящего расцвета в творчестве Басё (1644–1694) и Бусона (1716–1783), наступил с приходом в литературу Кобаяси Иссы (1763–1827). Выходец из крестьянской семьи, юношей он покинул родное селение в провинции Синано и в поисках заработка ушел в Эдо, где поступил в ученики к одному из ведущих мастеров поэзии хайку, а в 1790 г., после смерти учителя, сам возглавил поэтическую школу. Вся его жизнь прошла в труде и бедности. В трехстишии, посвященном новогоднему празднику, он писал:

Даже радость такого дня

Нам — середка на половинку…

Эх, бедняков весна!

(Здесь и далее трехстишия в переводе В. Марковой)

Исса создал более 20 тысяч хайку, очень своеобразных по теме и поэтическому языку. Высокую художественную ценность представляют и его сочинения в жанре лирической прозы — «Моя весна» (1819) и «Записки о последних днях моего отца». Исса творил в эпоху, когда жанр хайку не только занял главенствующее положение в японской поэзии, но и стал превращаться в замкнутую художественную систему, эстетические принципы Басё приобрели характер незыблемого канона. Изображение картин вечно меняющейся природы, наполненное у Басё глубоким философским смыслом, в произведениях того времени нередко становилось формальным приемом, данью традиции. Сосредоточенная созерцательность, иносказательность, недоговоренность — принципы, внутренне присущие поэзии Басё, порожденные творческим осмыслением жизни, — превратились у эпигонов в самоцель, в способ продемонстрировать искусство версификации.

Продолжая традиции Басё, Исса наполнил поэзию хайку новым содержанием, внес в нее новые ритмы. О чем бы он ни писал — о ночлеге в пути или о красоте родной природы, о потешном бое лягушек или о стынущем зимней ночью бездомном ребенке, о радости встречи с другом или о горечи утраты, — во всех его стихотворениях явственно выражено личностное отношение поэта к миру. Если у Басё, чье творчество формировалось под влиянием дзэн — буддизма, чувство, как правило, универсально и личностное начало растворено в некоей сверхличной эмоции (это и придает его творчеству философскую глубину и неоднозначность), то в произведениях Иссы всегда присутствует реальный и конкретный носитель эмоции — сам поэт:

О да, я знаю, это по мне

Колокол вечерний звонит.

Но в тишине прохладой дышу.

Ведущая тема его лирики — воспевание красоты родной природы, перед которой все люди равны:

Чужих меж нами нет!

Мы все друг другу братья

Под вишнями в цвету!

Язык трехстиший Иссы прост и выразителен, в них часто звучит разговорная интонация, шутка:

Не знаю, что за люди здесь,

Но птичьи пугала в полях —

Кривые, все до одного!

При всей спонтанности, конкретности и безыскусности поэзия Иссы по — своему аллегорична. Немалое место в его творчестве занимают стихотворения, посвященные маленьким существам — лягушке, воробью, мухе, улитке:

Эй, не уступай,

Тощая лягушка!

Исса за тебя!

Эти стихотворения — не просто мгновенные поэтические экспромты, запечатляющие многообразие мира природы, в которой для поэзии хайку все исполнено красоты и значения. Как и в пейзажных гравюрах Хокусая, в этих стихотворениях Иссы выражено иносказательно горячее сочувствие человеку, приниженному судьбой, ущемленному в своем достоинстве. Кобаяси Исса раздвинул границы хайку, во многом изменив его эстетическую природу, упростил его поэтический язык, в его лирике были заложены возможности дальнейшего развития поэзии трехстиший, реализовавшиеся в творчестве поэтов нового времени.

Первая половина XIX в. была плодотворным этапом и в развитии старейшего жанра японской лирики — пятистишия танка, переживавшего упадок начиная с XVII в. Оттесненная на задний план рожденным городской культурой жанром хайку, танка приобрела замкнутый характер, стала уделом узкого круга ревнителей старины. Однако к концу XVIII в. положение заметно изменилось. Плеяда даровитых поэтов вдохнула новую жизнь в этот, казалось бы, угасающий жанр. Камо Мабути, Мотоори Норинага и другие ученые «национальной школы» XVIII в. предприняли филологические исследования древних памятников японской литературы и не только пробудили интерес к древне — классической танка, но и, ориентируясь на лучшие образцы этого жанра, провозгласили ведущим принципом поэзии «макото» («подлинность чувства»), с которым ассоциировалось представление о первозданности поэтического опыта, не скованного традицией. Следуя этому принципу, поэты первой половины XIX в. — Рёкан (1753–1831), Кагава Кагэки (1768–1843), Татибана Акэми (1812–1868), Окума Котомити (1798–1868) и др. — стремились творчески переосмыслить традицию классической танка. В своих произведениях они нередко использовали канонические тропы, идущую от традиции символику, «сезонную» образность, но для них это было не формальным приемом, а способом выражения собственных чувств и переживаний.

После себя

Что я оставлю на свете?

Вишни — весне,

Лету — голос кукушки,

Осени — алые клены.

(Рёкан. Здесь и далее пятистишия танка в переводе А. Долина)

Существенное влияние на творчество создателей пятистиший того времени оказала поэзия хайку. Многие из них изучали наследие Басё, считали его своим учителем. Именно поэзия хайку, с ее признанием всех явлений действительности достойными поэтического воспевания, способствовала расширению тематики танка, придавала многим пятистишиям характер живого, непосредственного отклика на увиденное. Для танка первой половины XIX в. не существует «низких» образов. Она смело обращается к быту, ценит точную и достоверную деталь. Расцвет обытовленной, нарочито приземленной танка связан с творчеством Татибаны Акэми, который демонстративно отказывался от следования общепринятым «поэтическим» темам и черпал вдохновение в нехитрых радостях бытия:

Как хорошо,

Когда у горящей жаровни

Сладко вздремнешь,

И уже никому на свете

Растолкать тебя не под силу.

Обращение поэзии к темам повседневности привело к изменению ее тональности. В пятистишиях редко звучат элегические ноты, навеянные мыслью о суетности всего земного. Гораздо чаще в них, несмотря на использование традиционных образов, слышны жизнеутверждающие мотивы, связанные с приятием земной жизни как она есть:

Человеческий век

Подобен единому мигу,

Дню цветенья вьюнка…

Ничего мне в жизни не надо,

Кроме жизни — той, что имею!

(Рёкан)

Преодолевая инерцию канона, поэты, писавшие танка, прокладывали путь новым принципам художественного видения. Их творчество — связующее звено между традицией классической танка и движением за преобразование этого жанра в литературе нового времени.

Повествовательная проза

Произведения повествовательной прозы первой половины XIX в. в японском литературоведении известны под общим названием «гэсаку» (букв. «сделанное в шутку»). Этот термин вошел в употребление в конце XVIII в. Образованные люди того времени нередко «ради забавы» создавали произведения беллетристического характера и, чтобы отделить их от своих «ученых» трактатов, именовали их гэсаку. Несмотря на то что первоначально этот термин заключал в себе идею непрофессионализма в искусстве (художественное творчество мыслилось изящным развлечением в часы досуга), со временем он стал прилагаться к сочинениям всех авторов, в том числе и профессионалов, живших на литературные заработки.

Проза гэсаку неоднородна в жанровом отношении. В нее включаются как сочинения «высоких» жанров, писавшиеся изящным литературным стилем, так и произведения низовой, демократической прозы, создававшиеся на разговорном языке. К «высокой» словесности относятся «ёмихон», т. е. «книги для чтения», получившие такое название в отличие от лубочной литературы — «эхон» — «книжек с картинками», в которых главное место отводилось рисунку, а текст играл подчиненную роль. «Книги для чтения» тоже иллюстрировались, однако их основу составлял уже текст. Главной темой ёмихон в первой половине XIX в. служило описание подвигов и приключений легендарных рыцарей средневековья, пытающихся восстановить славу и могущество своего рода. По жанру это квази — исторический авантюрно — героический роман, в котором своеобразно преломились традиции японского феодального эпоса, с одной стороны, и черты китайского романа — эпопеи XIV в. («Троецарствие», «Речные заводи») — с другой. Ёмихон ориентированы на вымысел, в них сильны сказочные и мифологические мотивы. Несмотря на наличие точного исторического фона, упоминание подлинных событий и реальных исторических персонажей, историзм ёмихон заведомо условный. В изображении событий прошлого явственно проступает тенденция к «деисторизации» и мифологизации исторического материала. Специфика ёмихон заключается в том, что этот жанр принадлежит уже не средневековой художественной традиции, хотя и многое заимствует из нее, но культуре стадиально иного типа. Исходным моментом мифологизирования в ёмихон является разочарование их авторов в современном обществе, утратившем, как им казалось, подлинные идеалы. Фантастика, героика, история, миф выступают в ёмихон в ином качестве, нежели в эпических сказаниях Японии или историко — героических романах Китая, — они подчинены задаче создания откровенно условного, иллюзорного художественного мира, противостоящего реальному миру неправедности и житейской прозы. Создатели произведений этого жанра ощущали себя не просто писателями, но и воспитателями, призванными в соответствии с конфуцианской традицией своим творчеством «побуждать к добру и предостерегать от зла». С этой установкой связаны и принципы изображения человека в прозе ёмихон: символическая, этическая значимость образов преобладает над их жизненной конкретностью и характерностью.

Крупнейшим создателем ёмихон в первой половине XIX в. был Такидзава Бакин (1767–1848). Сын небогатого самурая, он отказался от наследственных привилегий и самурайской службы и посвятил себя писательскому труду. Бакин был знатоком не только национальной, но и китайской литературы. Известность приобрели его переложения знаменитого памятника японского героического эпоса «Сказание о великом мире» (XIV в.), а также китайских романов «Речные заводи» и «Цзинь, Пин, Мэй» (XVI в.). Однако подлинную славу он снискал своими авантюрно — героическими романами. Одним из первых произведений Бакина в этом жанре был написанный в 1804 г. роман «Чудесный рассказ об ущербной луне», о приключениях знаменитого рыцаря средневековья Минамото Тамэтомо. Вслед за падением дома Минамото во время смут 1156 и 1159 гг. главный герой оказывается в изгнании на острове Осима, но ему удается оттуда бежать. После долгих скитаний он попадает на острова Рюкю. Там герой совершает много доблестных поступков, спасает принцессу от злодеев, посягающих на трон, женится на ней и становится правителем счастливого, процветающего государства.

Сюжет романа опирается на реальные события, связанные с временным поражением могущественного дома Минамото в середине XII в., однако следование исторической правде не входит в замысел автора. Из «Сказания о годах Хогэн» (XIII в.) известно, что Тамэтомо умер в изгнании, в романе же Бакина протагонист не только чудесным образом спасается от врагов, но и становится основателем династии рюкюских государей. Как и подобает эпическому герою, он наделен сверхъестественной силой и храбростью, однако внимание автора сосредоточено не столько на ратных подвигах Тамэтомо, сколько на его нравственном совершенстве. Главный герой выступает своего рода демиургом, создателем идеального, справедливого мира, функционирующего в соответствии с принципами конфуцианской морали и самурайскими идеалами. Повествуя о судьбе героя, Бакин постоянно напоминает читателю, что любой проступок: неверность сюзерену или нарушение сыновнего долга — не остается безнаказанным, а добродетель позволяет человеку преодолеть все трудности и одержать победу. Дидактика — неотъемлемая черта художественного метода писателя.

В полной мере она проявляет себя и в самом известном романе Бакина «Жизнеописание восьми псов, потомков Сатоми из Нансо», выходившем по частям на протяжении 1814–1841 гг. Создавая этот огромный по объему роман, Бакин основывался на летописях, отражающих события XV в., но этот исторический материал определил лишь временные рамки произведения и выбор в качестве одного из главных персонажей могущественного феодала Сатоми Ёсидзанэ (1417–1488); фабула же романа и судьбы героев целиком вымышленны. Несколько необычное название книги объясняется эпизодом в самом начале романа. Замок Сатоми Ёсидзанэ окружен врагами. Силы противников не равны. В отчаянии Ёсидзанэ обещает отдать свою дочь — красавицу Фусэхимэ — в жены любому, кто принесет ему голову врага. Его сторожевой пес Яцуфуса срывается с места и вскоре возвращается с головой предводителя врагов. Ёсидзанэ одерживает победу над противником, он не может нарушить свое обещание, Фусэхимэ и Яцуфуса отправляются в горную пещеру.

Через год Фусэхимэ получает божественное откровение: ей предстоит произвести на свет бесстрашных рыцарей, которые умножат славу и могущество дома Сатоми. В это время один из верных вассалов Ёсидзанэ, которого тот прочил своей дочери в мужья, отыскивает убежище в горах и, пытаясь вызволить невесту, стреляет в Яцуфусу. При этом одна из пуль попадает в Фусэхимэ. Из ее раны поднимается белое облачко, подхватывает ее хрустальные четки и уносит их в небо. (Эти волшебные четки из восьми бусин, на каждой из которых начертан иероглиф, обозначающий одну из конфуцианских добродетелей, Ёсидзанэ получил в храме, когда маленькая Фусэхимэ была больна. Они ее исцелили, и с тех пор девушка с ними не расставалась.) Бусины разлетаются по свету, и в тех местах, куда они попадают, рождается ребенок. Каждый из них держит в руке бусину, а имена их начинаются иероглифом «ину» — «пес». Поначалу они не подозревают о существовании друг друга, но потом встречаются и узнают по бусинам о своем родстве. Восемь доблестных рыцарей совершают многочисленные подвиги, мстят врагам дома Сатоми, побеждают злых волшебников, чудовищ и оборотней, заступаются за несправедливо обиженных. В конце книги, осуществив свое предназначение, они становятся святыми мудрецами, собираются вместе в горной пещере, где жили Фусэхимэ и Яцуфуса, и таким же чудесным образом, как появились на свет, исчезают.

«Жизнеописание восьми псов» обнаруживает следы заметного влияния китайской литературы, причем не только авантюрно — героического повествования, но и раннесредневековых рассказов о сверхъестественном. Так, занимающая ключевое место в романе история Фусэхимэ и Яцуфуса сюжетно восходит к рассказу из «Записок о поисках духов» (IV в.) Гань Бао о собаке Паньху, принесшей мифическому правителю Гао — синю голову вражеского полководца и получившей в награду за это дочь государя. Паньху поселился с женой в горной пещере; от их потомков и пошли племена, обитающие на юге Китая. Использование этого сюжета, отразившего древние представления о тотемных предках, в романе Бакина оказывается не просто эффектным литературным приемом, но и опорой для самостоятельного авторского мифотворчества. Фусэхимэ и Яцуфуса в известном смысле сродни мифическим героям — первопредкам. Они — родоначальники нового поколения доблестных рыцарей и благородных мужей, призванных восстановить гармонию в мире на основе неукоснительного соблюдения конфуцианской морали.

Роман Бакина представляет собой сложную сюжетно — композиционную структуру. Судьбы и поступки огромного числа персонажей не только связаны воедино, но и взаимообусловлены. Существенным организующим моментом в романе служит буддийская идея кармы. Бакин видит причину испытаний, выпавших на долю рода Сатоми, в том, что некогда Ёсидзанэ совершил непростительный для самурая проступок — нарушил обещание сохранить жизнь наложнице одного из своих врагов. Мстительный дух убитой вселился в барсучиху, вскормившую Яцуфусу. Последующие события романа, таким образом, заранее предопределены. В наказание за вероломство Ёсидзанэ теряет любимую дочь. Именно ей от рождения предначертано искупить грех отца: не случайно, что иероглиф «фусэ» в ее имени состоит из двух знаков — «человек» и «собака». Соединяя судьбу с Яцуфусой, она жертвует собой ради спасения рода Сатоми. Момент нравственного выбора между желанием личного счастья и долгом глубоко трагичен, но совершенно однозначен и не допускает альтернативы. С точки зрения Бакина — моралиста, безоговорочное следование долгу — единственный путь к усовершенствованию человеческой природы и общества. Строгое морализирование соединено в романе с увлекательностью вымысла, но именно оно придает произведению единство и цельность. Творчество Бакина принадлежит к числу наиболее интересных явлений повествовательной литературы первой половины XIX в. Его проза орнаментальна, насыщена поэтическими реминисценциями и аллюзиями, осложнена ритмически организованными периодами и образами, заимствованными из китайской традиции. Книги Бакина были адресованы прежде всего образованной аудитории, однако заключенная в них мысль о душевном благородстве и справедливости, ярко выраженная авантюрность, сюжетное разнообразие сделали их достоянием широкого круга читателей.

Произведениям Бакина близки романы другого писателя — Рютэя Танэхико (1783–1842). Выходец из знатного самурайского рода, он не знал нужды п писал скорее для развлечения, чем для заработка. Как и Бакин, он создавал преимущественно авантюрно — героические романы, но при этом опирался не столько на традицию китайской прозы, сколько на поэтику «исторических» драм Кабуки. Самое знаменитое произведение Танэхико — роман «Лже — Мурасаки и деревенский Гэндзи», представляющий собой переделку прославленного романа Мурасаки Сикибу «Повесть о Гэндзи» (XI в.), который на протяжении всей истории японской литературы сохранял свою эстетическую значимость и активно воздействовал на творчество последующих поколений писателей. В XVII в. «Повесть о Гэндзи» послужила объектом художественного переосмысления в романе Ихары Сайкаку «История любовных похождений одинокого мужчины», где рассказ о любовных авантюрах пародийного двойника принца Гэндзи — горожанина Ёноскэ — подчинен воссозданию широкой и реалистически достоверной картины жизни Японии того времени. Рютэй Танэхико совершенно иначе подошел к материалу романа Мурасаки Сикибу. Он переносит действие «Повести о Гэндзи» в XV век, время кровавых междоусобиц и смут. События романа разворачиваются не в галантной обстановке хэйанского двора, а в атмосфере политических заговоров, коварных интриг, жестоких убийств. В центре повествования — высокородный самурай Мицуудзи, сын сёгуна Асикаги Ёсимасы (1435–1490) и его любимой наложницы Ханакири, женщины невысокого происхождения. Слово «деревенский» в названии книги не следует понимать буквально, в данном случае оно синонимично понятию «воинственный», потому что для аристократов XI в., в которых придворная дама Мурасаки Сикибу видела носителей столичной цивилизованности, представители нового класса, военного дворянства (а именно об этой среде и ее идеалах рассказывает Танэхико), были грубыми варварами. Подобно «блистательному принцу Гэндзи», Мицуудзи наделен необычайной красотой и талантами и далек от честолюбивого стремления властвовать. Однако, узнав об исчезновении драгоценных семейных реликвий, он решает во что бы то ни стало их разыскать. Начинается длинная цепь приключений, связанных с поисками похищенного, в духе драм оиэмоно. Значительное место в романе отводится описанию любовных похождений Мицуудзи, однако они носят подчеркнуто авантюрный характер и не претендуют на изображение внутренней, эмоциональной жизни героев.

Преобразуя любовный роман Мурасаки Сикибу в остросюжетное повествование, Танэхико начисто лишает его лиризма и психологической глубины. Утонченный эстетизм «Повести о Гэндзи», связанный с культом «моно — но аварэ» (печального очарования вещей), уступает место активному эпическому началу, культу мужества, бесстрашия, хитроумия. Психологическая достоверность характеров подменяется «типажностью», открытой ориентацией на условные театральные амплуа. Но именно эта установка на авантюрность и театральную эффектность и привлекала читателей того времени. В течение многих лет (первая часть романа вышла в свет в 1829 г., а последняя, тридцать восьмая, — в 1842 г.) они с нетерпением ждали каждого нового выпуска книги. Роман написан изящным языком, его фабула увлекательна. Дополнительную прелесть ему придают сюжетные переклички с «Повестью о Гэндзи». И все же в книге Танэхико нет, пожалуй, самого основного — того сложного жизненного и «человеческого» содержания, которое свойственно произведению Мурасаки Сикибу. Роман «Лже — Мурасаки и деревенский Гэндзи» наглядно воплощает в себе многие существенные черты художественного стиля эпохи и в то же время служит свидетельством его исторической ограниченности. Авантюрно — героический роман является одним из любопытных и своеобразных порождений литературы первой половины XIX в., но почву для дальнейшего развития японской прозы подготовил не он, а произведения реалистического характера, достоверно изобразившие жизнь людей своего времени.

К числу таких произведений относятся прежде всего любовные повести и романы «ниндзёбон» (букв. «книга о чувствах»). Этот жанр сформировался в начале XIX в. на основе популярных в предшествующем столетии повестей о приключениях незадачливых повес в «кварталах любви». Любовные повести ниндзёбон тоже живописуют нравы «веселых кварталов», но они серьезны и даже мелодраматичны. Повествование в них сосредоточено не на любовных авантюрах как таковых, а на изображении чувств и переживаний персонажей. Несомненно влияние на характер ниндзёбон оказал китайский бытовой роман «Цзинь, Пин, Мэй», однако главным героем «книг о чувствах» выступает не распутник, подобный Симынь Цину, а благородный чувствительный юноша, способный на глубокие любовные переживания. По сравнению с китайским романом эротика в них заметно смягчена и приглушена. Главным сюжетоформирующим принципом служит не буддийская идея тщетности и иллюзорности земных страстей, а рассказ о том, как верность в любви помогает героям преодолеть все испытания и добиться счастья.

Созданием многочисленных произведений в жанре ниндзёбон прославился Тамэнага Сюнсуй (1790–1843). Выходец из среды горожан, он хорошо знал жизнь обитателей мещанских увеселительных кварталов Эдо — купцов, приказчиков, «дев веселья», актеров. Представители этого пестрого городского люда и стали персонажами его любовных романов, лучшим из которых считается «Сливовый календарь любви» (1832–1833). Главный герой романа — Тандзиро, незаконный сын некоего сановника, отданный на воспитание хозяина одного из «веселых кварталов». Чтобы помешать ему унаследовать дело приемного отца, приказчик этого заведения обвиняет Тандзиро в краже ценностей. Несчастный юноша не может доказать свою невиновность и вынужден скрываться. У Тандзиро есть невеста и две возлюбленные — девы из веселого квартала. Благодаря их помощи главному герою удается разоблачить злодея — приказчика и вернуть себе состояние. Он женится на своей невесте, а одна из возлюбленных становится его наложницей.

Главная ценность этого произведения заключается в том, что оно обращено к реальной жизни своего времени, полнокровно и достоверно рисует нравы простых горожан. В отличие от книг Бакина и Танэхико человек в прозе Сюнсуя предстает не отвлеченным воплощением добродетели или порока, а объектом живого художественного наблюдения. Стремление осмыслить человеческую личность «изнутри», проникнуть в сложный мир душевных движений и чувств героев — особенность творчества Сюнсуя, от которого тянется прямая нить к реалистической прозе нового времени. Новаторство Сюнсуя выразилось и в том, что он был одним из первых японских писателей, осознавших богатые возможности живого языка при создании художественного произведения. Роман написан на разговорном языке, значительное место в нем отоводится диалогу. Речь персонажей в достаточной степени индивидуализирована и служит одним из основных приемов создания образа. Обращенные к эмоциональному миру человека, «книги о чувствах» объективно носили антифеодальный, антиконфуцианский характер и поэтому служили объектом нападок правительственной цензуры. В 1841 г. произведения Сюнсуя были объявлены «безнравственными», писателя приговорили к домашнему аресту и продержали в ручных колодках пятьдесят дней, его книги были изъяты из обращения и сожжены. Эти репрессии не могли не сказаться на дальнейшем творчестве Сюнсуя и его преемников. Любовные повести последующих десятилетий носили откровенно нравоучительный характер, что, безусловно, снизило их художественную ценность. Возрождение интереса к эдоским ниндзёбон наступило лишь в конце XIX в., когда японская интеллигенция вслед за периодом увлечения европейской литературой обратилась к национальной традиции. Романы Сюнсуя оказали активное воздействие на творчество видных прозаиков конца XIX — начала XX в.

Одновременно с любовной повестью и романом в первой половине XIX в. развивалась другая разновидность демократической прозы — авантюрно — комический и комический роман коккэйбон (букв. — «забавная книга»). Подлинно народные по духу произведения этого жанра продолжают традицию средневековых фарсов кёгэн, пародийной прозы XVII и XVIII вв., новеллистики Ихары Сайкаку. Ведущим автором коккэйбон был Дзиппэнся Икку (1765–1831). О его жизни сохранилось немало преданий и анекдотов, рисующих его эксцентричным чудаком, гулякой, балагуром. Народная фантазия перенесла на любимого писателя черты его популярных персонажей. В действительности Икку происходил из дворянской семьи; порвав со своим кланом, он долго странствовал, прежде чем стать писателем. Вначале он сочинял пьесы для кукольного театра, затем, обосновавшись в Эдо, создал немало фантастических и любовных повестей, он обессмертил свое имя плутовским комическим романом «На своих на двоих по Токайдоскому тракту» (1802–1822). Сюжетной канвой книги служат приключения двух эдоских простолюдинов, веселых плутов Ядзиробэя и Китахати, которые, наслышавшись о красотах древней столицы Киото, отправляются туда по Токайдоской дороге. По пути они сталкиваются с представителями различных общественных слоев и профессий — торговцами, самураями, монахами, крестьянами, погонщиками, куртизанками, жуликами. На страницах книги разворачивается широкая панорама жизни Японии, запечатленной с обилием красочных деталей и комических подробностей.

Образная система романа восходит к традиции народной смеховой культуры. Центральные персонажи — Ядзиробэй и Китахати — напоминают простолюдинов средневековых фарсов. Им свойственны неиссякаемое жизнелюбие, полная свобода от сословных предрассудков, умение с шуткой выбраться из любого трудного положения. Они — представители мира веселой вседозволенности и поэтому отказываются принимать официальный мир с его жесткой регламентацией и иерархией. Все в окружающем мире, включая их самих, служит для них объектом пряного острословия, грубоватой шутки. Но при этом изображенный писателем мир — не карнавальная небывальщина, а вполне реальная историческая действительность, дающая автору немало поводов для насмешки и сатирической издевки. Высокомерный, но нищий самурай, врач, берущийся вылечить любую болезнь, но при этом не умеющий ни читать, ни писать, монахи и монахини, вовсе не склонные отказывать себе в мирских удовольствиях, купцы, старающиеся во всем подражать самураям, — все эти комические и сатирические образы характерны для тогдашней действительности. Смех в романе Икку призван не только веселить — он срывает покровы благопристойности с фальшивой цивилизации, показывает ее изнанку и ущербность. «На своих на двоих по Токайдоскому тракту» — по — настоящему народная книга. Написанная живым языком, украшенная блестками «раблезианского» юмора, пародии, сатиры, она остается одной из самых читаемых книг в Японии.

Другим признанным мастером комического романа коккэйбон был Сикитэй Самба (1776–1822), автор популярных произведений «Новомодная баня» (1809–1813) и «Новомодная цирюльня» (1813–1814). Баня и цирюльня в токугавской Японии служили своеобразными клубами для горожан, где посетители обсуждали городские происшествия, отдыхали и развлекались. Этот выбор места действия как нельзя лучше соответствовал замыслу автора создать комедию нравов своей эпохи: посетители бани и цирюльни встречаются и расходятся, но их беседа служит поводом для остроумной зарисовки, меткого наблюдения. Персонажи Самбы как бы выхвачены из жизни. С большим мастерством писатель создает комические образы столичного щеголя, гейш, жеманно рассуждающих о достоинствах и недостатках мужчин; чиновника в отставке, который не может удержаться от того, чтобы дать каждому «дельный» совет; купца, даже в бане расхваливающего свой товар; ученого старца, дающего изысканные китайские наименования самым будничным вещам. В книгах Самбы нет определенного сюжета. Сценки из городской жизни нанизаны друг на друга в произвольном порядке. Основу повествования составляет диалог. Пытаясь с помощью одной лишь речевой характеристики воссоздать облик того или иного персонажа, автор использует как столичный говор, так и диалекты других областей страны. Как и в романе Икку, в «забавных книгах» Самбы звучит многоголосье — голоса автора и персонажей не только не сливаются, но интонационно оттеняют друг друга. Стилизация и индивидуализация речи персонажей, стремление запечатлеть наиболее характерное в них — важнейшее завоевание комического романа первой половины XIX в. на пути к становлению современной японской прозы.

Первая половина XIX в. — последний этап в развитии японской классической литературы. В условиях наступления феодальной реакции и отсутствия сколько — нибудь значительных соприкосновений с духовной культурой Запада переход к литературе Нового времени, бурно начавшийся в конце XVII в., затянулся в Японии более чем на полтора столетия. Для многих форм и жанров искусства первой половины XIX в. характерен возврат к средневековой художественной традиции, что, как и в ряде европейских стран XVII в., привело к формированию нового художественного стиля. Заняв господствующее положение в драматургии и некоторых жанрах повествовательной литературы, этот стиль совмещался с принципами реалистического подхода к изображению действительности в поэзии и демократической прозе, во многом предвосхищающими характер последующего развития японской словесности.

Глава 4. Тибетская литература

Л. С. Савицкий

В XIX в. тибетская литература не претерпевает существенных изменений, продолжая развиваться в русле средневековых традиций. Литературная деятельность все более концентрируется в монастырях ламаистской секты гелугпа, управляющей теократическим Тибетом, который теперь полностью подчинен маньчжурским Китаем.

К началу XIX в. завершается процесс канонизации формы и содержания литературных сочинений. Развитие словесности в основном замедляется, так как уже выполнена наибольшая часть работы по комментированию различных сторон буддийского учения, определились и канонизированы взгляды на основные этапы его истории в Индии, Тибете и соседних странах. В связи с этим наблюдается уменьшение литературной активности в центральном Тибете по сравнению с другими частями страны и соседними землями, где к XIX в. появились крупные ламаистские монастыри.

В монастыре Ташилхунпо (Южный Тибет), месте пребывания панчен — лам, создается обширное собрание сочиненией IV Панчен — ламы Ловсан Танпаиньима (1781–1854). Значительную часть занимают произведения, посвященные буддийской обрядности и имеющие целью канонизацию и популяризацию различных религиозных ритуалов. Два тома содержат описание 500 изображений буддийских божеств, составляющих ядро ламаистского пантеона.

Заметную и все более важную роль в развитии тибетской литературы продолжают играть монастыри Кумбум и Лавран, расположенные в области Амдо (Северо — Восточный Тибет). Их ведущие иерархи создают комментарии к каноническим произведениям и популярные по всему Тибету учебники, наставления по буддизму, предназначенные для монахов, обучающихся в дацанах. В целом же развитие религиозно — философской литературы проходит в тех достаточно четких границах, которые определились к концу XVIII в.

Значительный вклад в историческую литературу внес Туган Ловсан Чойчиньима (1737–1802) из Амдо, в конце жизни закончивший свое оригинальное «Хрустальное зерцало», в котором излагается история и основные положения буддийских и небуддийских философских и религиозных систем древней Индии, Тибета, Китая, Хотана и Монголии. Основное внимание уделяется истории и учениям тибетских буддийских сект, а также — истории и литературе древней добуддийской тибетской религии Бон. Сочинения Тугана пользовались большим авторитетом в Тибете и Монголии, чему способствовали выдающаяся эрудиция автора и ясное изложение труднейших вопросов буддизма.

В XIX в. появляются специальные «истории буддизма», посвященные «победоносному шествию» учения в отдельных странах, особенно в Монголии и Китае. Эти «истории» писали монгольские авторы на тибетском языке, поэтому можно считать их относящимися как к тибетской, так и монгольской литературам. История Монголии в них рассматривается как неотъемлемая часть истории буддийского мира. Приход буддизма в Монголию воспринимался как естественный и необходимый, так как нес благо спасения от грехов и связывался с деятельностью Чингисхана, который в начале XIII в. якобы пожелал начать распространение среди монголов учения тибетской буддийской секты сакьяпа. К началу XIX в. этот взгляд прочно утвердился в монгольской историографии.

По традиции, идущей от монгольских летописцев XVII в., история буддизма в Монголии в этих сочинениях делится на три главных этапа: период первоначального распространения при Чингисхане и его преемниках, период упадка после гибели Юаньской империи; период возрождения при Алтан — хане (XVI в.), который объявил ламаизм государственной религией. История религии при этом тесно связывается с историей монгольского государства. Кроме того, исторические работы тибетоязычных монгольских авторов XIX в. повторяют идею сменяющих друг друга трех великих буддийских монархий, высказанную еще в XVII в. Согласно ей первая буддийская монархия во главе с царем — защитником религии существовала в древней Индии, вторая — в Тибете, а третья — в Монголии. Композиция исторических произведений определяется, как и раньше, хронологической последовательностью событий буддийской истории. Стиль изложения не претерпевает заметных изменений, оставаясь в рамках лаконичного и сухого изложения фактов и событий.

Интересным явлением литературы XIX в. следует признать историко — географическое «Общее описание Джамбудвипы» (т. е. вселенной), написанное незадолго до смерти Миндол — хутухтой (1789–1839), помощником управителя ламаистскими монастырями в Пекине. Наравне с полуфантастическими сведениями о вселенной произведение это включает описание Тибета, Индии и ряда соседних регионов. Автора не удовлетворяли тибетские географические знания о вселенной, поэтому он обратился к европейским географическим картам, а также к знатокам, в частности членам русской духовной миссии в Пекине. По этой причине многие географические названия мест, далеких от Тибета, даются в виде транслитерации соответствующих русских наименований. Для сочинений характерен лаконичный и деловой стиль изложения. Описание иногда прерывается пересказом легенд, преданий, относящихся к различным буддийским монастырям статуям, иконам и т. д. и к божествам, святым, реальным деятелям разных времен. Язык легенд и преданий более поэтичен, но все же он мало отличается от сухого географического описания.

Не претерпевает изменений и биографическая литература. Весьма популярны также автобиографии, создаваемые почти каждым видным религиозным деятелем, который видел в них свой «отчет» перед современниками и потомками о праведной жизни, полной достойных деяний. Биографии и автобиографии в соответствии с традицией изображают своих героев людьми, которые стойко преодолевают всевозможные препятствия на единственно верном буддийском пути «спасения», «избавления от страданий». Так продолжает создаваться образец поведения для читателя и слушателя. Композиция сочинений традиционно строится согласно хронологии жизненного пути и «деяний» героев. Язык произведений прост и доступен, лишен риторической приподнятости.

Одним из наиболее крупных ученых и писателей XIX в. был настоятель монастыря Лавран (в Амдо) по имени Гунтан Кончог Танпаидонме (1762–1823), автор многих сочинений, большая часть которых — учебники по буддийской философии. Однако для истории литературы наиболее интересно его «Драматическое творение, поэтическая игра, ведущая на путь истины». Это беседа на религиозно — философские темы четырех буддийских монахов, каждый говорит на своем родном языке. Главные собеседники — тибетец Шейраб и монгол Билик, тогда как говорящий на санскрите индиец Праджня выступает как авторитет, разрешающий разногласия беседующих, а китаец Цэ Хуэй — как руководитель беседы. В своеобразной драматической форме сочинения следует видеть подражание индийской классической драме (как это признает и сам автор в колофоне), в которой действующие лица обычно говорят на языках разных частей индостанского полуострова. Особенности сочинения видны уже в начале его, когда за более приподнятым вступлением автора следует сама беседа, деловито — лаконичная по своему стилю.

Гунтан Кончог был и создателем драматического представления «Цам Миларайбы», посвященного одному из эпизодов жизни великого тибетского поэта Миларайбы (1040–1123). Мистериальное действо на основе жития XIV–XV вв. воссоздавало легендарную встречу Миларайбы и охотника Гомпо Дорджэ, всю свою жизнь проливавшего кровь животных и нарушавшего тем самым одну из основных заповедей буддизма. Встреча с подвижником, который истово исполнил страстный гимн во славу буддизма, глубоко повлияла на грубого охотника. Он перестал убивать живые существа и стал одним из учеников Миларайбы.

Эпизод, взятый из литературного источника, после переработки Гунтан Кончогом приобрел совершенно иной вид. Теперь в центре внимания оказался охотник, роль которого исполняли сразу два актера, диалог которых стал основой представления, причем часто этот диалог приобретал весьма злободневный характер, так как автор считал своей целью борьбу с различными видами общественного зла, включая произвол власть имущих, причем по ходу представления нередко прямо назывались имена присутствовавших здесь чиновников.

Гунтан Кончог создал и сборник афористических четырехстиший нравоучительного содержания на религиозные и светские темы, написанных под влиянием афоризмов Сакья — пандиты Гунга Джалцана (1182–1251). Например: «Плохо быть царем нищего народа, // Даже если сам царь богат. // Так и могучее дерево // Кажется без листьев голым». Творчество Гунтан Кончога отражает новые тенденции, которые в то время пробивали себе путь среди буддийского духовенства окраин Тибета. Оно стремилось восстановить тот «истинный» буддизм, полный призывов к нравственному самоусовершенствованию, который якобы существовал когда — то в древней Индии. Отсюда желание бороться со злом в обществе, чтобы вернуть его к прошлому, которое было будто бы лучше современности.

Однако в целом тибетская литература первой половины XIX в. — это образец литературного творчества еще средневекового типа, служащего делу распространения религиозно — дидактических взглядов, далеких от подлинно народных идеалов.

Глава 5. Монгольская литература

К. Н. Яцковская

В начале XIX в. монгольская словесность оставалась верной сложившимся ранее традициям. Затянувшееся монгольское средневековье в немалой степени регламентировало формы и содержание монгольской культуры в целом. По — прежнему создавались исторические хроники, в которые включались отрывки из сочинений предыдущих веков, различные литературные фрагменты и легенды, стихотворные афоризмы. Известно несколько таких сочинений: анонимная (вероятно, ордосская) «Синяя книга» («Хохе дэбтэр»), датируемая рубежом XVIII и XIX вв. и излагающая события от сотворения мира до царствования монгольских государей и их потомков; халхаские «Золотые четки» («Алтан эрихэ», 1817) Арья — пандиты Гамбо и «Драгоценные четки» («Эрдэни — йин эрихэ», 1835) Ишибалдана, уратская летопись «Хрустальное зерцало» («Болор толи», 1837) Джамбадорджи и, наконец, одна из наиболее значительных — «Драгоценные четки» («Эрдэни — йин эрихэ», 1842 или ок. 1860) халхаского автора — тайджи Галдана. Все эти произведения в целом характеризуются активным использованием тибетских и китайских источников, большинство из них уделяет много места распространению буддизма в Азии и в Монголии; одновременно изложение событий становится все более деловитым и малохудожественным. В соответствии с тенденциями, обнаружившимися еще в предыдущий период, пути историографии и художественной литературы решительно расходятся, хотя отмечаются отдельные попытки использования в повествовании эпических образов и сюжетов.

Продолжается циркуляция по монголоязычному миру произведений рукописной народной литературы: эпических сказаний (прежде всего отдельных глав и сводов Гесериады), историй о хождениях в загробный мир (о Молонтойне, Наран Гэрэл, Чойджид — дагини), сборников «обрамленной прозы» и текстов, сопровождающих различные (в том числе и шаманские) обряды. Много внимания уделяется также переводам тибетской литературы, перерабатываются и переводятся индо — тибетские рассказы из различных буддийских сочинений, появляются трактаты по теории поэзии, составляются грамматики монгольского классического языка, словари (одним из образцовых признан тибетско — монгольский словарь, составленный ламой Агвандандаром); различные комментарии.

В духовной жизни общества все большую роль играет буддизм, которому покровительствуют и монгольские феодалы, и цинское правительство. В сознании монголов религиозная, культурная и литературная ориентация на Тибет и Индию противопоставлялась китаизации и в этом качестве стала фактором сохранения национальной самобытности. В развитии словесности значительную роль продолжает играть тибетский язык, на котором пишутся различные труды, в том числе и по филологии; иногда с помощью тибетского алфавита даже записываются литературные произведения, сочиненные на монгольском языке.

Тибетоязычное творчество монгольских писателей, начавшееся в XVII–XVIII вв., продолжает традиции Зая — пандиты Лубсан Принлэя, Сумба — хамбо Ишибалджира, Джанджахутухты Ролби Дорджэ. Следует назвать алашаньского Дандар — лхарамбу (1759–1842), стихотворения которого, вкрапленные в его религиозно — философские сочинения, содержат различные моральные поучения; халхаского ученого ламу и литератора Агван Хайдуба (1799–1838), автора ряда религиозно — философских и художественных произведений; крупнейшего поэта XIX в. Рабджаа, писавшего как по — тибетски, так и по — монгольски.

Продолжается развитие гномико — дидактической литературы, традиции которой восходят еще к XIII–XIV вв. Она все больше пополняется буддийским содержанием, испытывая влияние тибетской и китайской литератур. В русле гномико — дидактической традиции формируется новый жанр уг (слово или речь) — проникнутые буддийскими настроениями морализующие рассуждения, монологические или диалогические, часто вложенные в уста животных; изредка подобные речи «произносятся» людьми и даже предметами. Эта форма имеет соответствия, с одной стороны, в древнемонгольской литературе (речи скакунов Чингиса в средневековой эпической поэме о них), а с другой — в национальном фольклоре (сказки о животных, притчи и пр.), влияние которого здесь весьма значительно. Основы жанра уг закладываются в творчестве Агван Хайдуба. Так, в его «Беседе барана, козла и быка» предназначенные на убой животные безуспешно взывают к милосердию их хозяина — ламы, в «Беседе с косматым пандитом Цэринпэлом» (или «Беседе косматого Цэринпэла со своей собакой») сторожевой пес одерживает в споре верх над своим хозяином — ламой. Дальнейшее развитие жанра происходит в ряде анонимных произведений, авторы которых вслед за Агван Хайдубом обличают греховное с буддийской точки зрения убийство животных и бичуют человеческие пороки («Беседа овцы, козы и быка», «Речь мыши, произнесенная в шутку», «Речи вороны и сороки, которые, беседуя, сидели на стене», «Повествование о том, как обменялись стихотворными речами праздноумный лама по прозвищу Рассеянный и его соловей с быстрым умом», «Речи, произнесенные жаворонком и лебедем»). В такого рода произведениях кроме нравоучительных сентенций можно обнаружить критику духовенства, противопоставление безопасной жизни горожан полному превратностей существованию степных скотоводов, обсуждение других морально — философских и социальных проблем.

Подлинного расцвета жанр уг достиг в творчестве поэта — импровизатора Хуульчи Сандага (1825–1860). Сандаг — собственное имя, Хуульчи — рассказчик. В поэтических монологах Сандага, содержанием которых являются поучения, жалобы, грустные размышления, ярко проявилось обличительно — критическое направление в монгольской литературе. Наделяя природу, растения, животных даром речи, «предоставляя им слово», Сандаг говорит о горькой участи сирот («Слово верблюжонка, разлученного с матерью»), о муках разлуки («Слово перекати — поле, подхваченного ветром», «Слово снега, тающего весной»). Прибегая к аллегории, он изображает тяготы подневольной службы («Слово сторожевой собаки»), бичует лень, невежество отдельных чиновников, их дурное отношение к людям, безучастие к страданиям простых людей («Слово о хороших и плохих чиновниках и писарях»). Направленные против всяческого зла, написанные простым языком, близким к разговорному, сочинения Сандага имели широкое хождение в народе, тем более что фоном его произведений служит обыденная жизнь скотовода.

Применительно к монгольской литературе первой половины XIX в. уже можно говорить об индивидуальном творчестве писателя; в известной мере это относится уже к Хуульчи Сандагу; однако подлинно яркой творческой индивидуальностью, несомненно, был Рабджаа (1803–1856) — замечательный лирик и человек необычной судьбы. Сын бедного скотовода, жившего на земле нынешнего Восточногобийского аймака, в восемь лет был признан перерождением IV гобийского хутухты (высший сан в ламаистской духовной иерархии). Это круто изменило жизнь мальчика из семьи мирянина — ему надлежало стать религиозным деятелем. Рабджаа получил соответствующее сану образование; в качестве паломника посетил Амдо, священную китайскую гору Утайшань, Алашань, Пекин; он открыл несколько монастырей. По свидетельству современников, несмотря на высокий духовный сан, он был прост в общении с мирянами, оставался жизнелюбом, был гордым непреклонным человеком; мог противопоставить себя феодалу, не согласиться с князем. Произведения Д. Рабджаа свидетельствуют о нем не только как об образованном буддисте, но и как о человеке демократического происхождения с живым сердцем и ясным умом.

До нас дошло более 170 стихотворений Рабджаа на монгольском языке и 180 — на тибетском. Многие из них содержат назидательные сентенции, философские размышления, в других отразились отдельные стороны духовной и обыденной жизни современного ему общества. Для творчества Рабджаа характерна прочная связь с фольклором, усвоение традиций монгольской литературы, а также умелое использование приемов тибетской поэтики. Его глубокая по содержанию лирика отличается широтой диапазона — философская, дидактическая, любовная. Стихотворения Рабджаа традиционны по своим мотивам, в них звучат темы любви к родной земле, к матери. Многие из них созданы в манере народных песен и сохранились, войдя в фольклорную традицию. Рабджаа принадлежит популярная у монголов песня «Преисполненная достоинств», в которой воспевается любовь и красота женщины. Любовь Рабджаа уподобил красоте природы, жизнь человеческую — смене времен года. С восхищением описывает он ясный лик, гибкое тело, певучий голос, легкий характер любимой («Преисполненная достоинств», «На восемь сторон»). Основное место в наследии Рабджаа занимают стихотворные поучения — сургаалы. В поле зрения поэта почти все сферы человеческих отношений, он порицает такие пороки, как зависть, ревность, недоверие («Сургаал о законе мироздания»). В сургаале «Золотой ключ» звучит наставление о важности постижения знаний, о необходимости доброго отношения друг к другу. Рабджаа является автором первой монгольской драмы «Жизнеописание Лунной кукушки» (на сюжет одноименной буддийской повести); ему принадлежит также музыка к ее постановке, осуществленной в 1832 г. Рабджаа — первая известная поэтическая индивидуальность большого масштаба в монгольской литературе, хотя эта литература и остается еще в русле средневековых традиций, но в ней намечаются новые тенденции, важные для последующего развития, осваиваются новые темы и возникают новые жанры.

Глава 6. Вьетнамская литература

Н. И. Никулин

Монархия Нгуенов, особенно начиная с 20‑х годов XIX в., когда на престол вступил Минь Манг, всячески старалась укрепить феодально — бюрократический режим и проводила политику «закрытых дверей». В то же время появились и новые веяния, проводниками которых были вьетнамцы, ездившие в Европу или в колонии западных держав в Южной и Юго — Восточной Азии. Среди них заметную роль играли отдельные вьетнамские католики, получившие образование и жившие в Европе. Так, пастор Филипп Бинь, оставивший «Книгу записей разных дел», законченную в 1822 г. в Лиссабоне (рукопись была недавно обнаружена в Ватикане), критически относился к конфуцианской схоластической школе тогдашнего Вьетнама и указывал на преимущества европейской системы образования. Он же писал о Французской революции («Народ казнил короля»). Вьетнамская монархия по традиции опиралась на конфуцианство и предпринимала попытки поднять пошатнувшийся авторитет этого учения, резко противопоставив его чуждому католичеству.

Поэтому в 20–50‑е годы XIX века усиливалось охранительное течение, всячески поддерживаемое властями. Возникло множество дидактических поэм на разговорном вьетнамском языке, предназначенных для народа. Пересказывались в стихах сочинения конфуцианского канона («Луньюй», «Шицзин», «Шуцзин»). Писались (тоже в стихах) назидательные книги, в которых давались образцы ревностного исполнения конфуцианских этических норм: поэт Ли Ван Фык (1785–1849), например, переложил стихами конфуцианские «Двадцать четыре примера сыновней почтительности» Го Цзы (XIII в.). Дидактические поэмы преследовали цель показать идеальные образцы поведения (например, «Песнь семейных поучений», своеобразный вьетнамский рифмованный «Домострой»). Вместе с тем в этих поэмах изображались отрицательные, однако жизненные и, вероятно, весьма типичные примеры, подражать коим не следовало. Некоторые поэмы тяготели к бытовой конкретности. Анонимные «Наставления женщинам, изложенные стихами» содержали такие колоритные назидания: «А молодым девицам нечего в пагоду хаживать: // Одна только глазами водит, другая — улыбочки строит». Вместе с тем в поэме содержится филиппика в защиту неимущего, который «за чашку риса, проливает целую чашку пота»; неизвестный автор призывал к сочувствию обездоленному, у которого «кожа и плоть не из железа и не из меди». Особое место среди дидактических поэм занимает «Сочинение о Небесном Юге на родном языке». В нем с позиций конфуцианского рационализма высмеивались христианские мифы и прежде всего — о «непорочности зачатия», а объектом сарказма были Христос и Богоматерь. Поэма преследовала цель — отвратить вьетнамцев от католичества. Автор, исходя из конфуцианского рационализма и скептицизма по отношению к суевериям и чудесам, раскрывал внутреннюю несостоятельность христианских мифов.

Императорский двор поощрял распространение идей и этики конфуцианства, особенно настойчиво верноподданнические идеалы проникали в пьесы музыкального театра туонг: при изображении героического персонажа акцент делался на преданности его монарху. Придворный туонг шел по пути усложнения формы спектаклей: например, «Десять тысяч сокровищ» представляли собой цикл пьес, объединенных общими персонажами, эти пьесы играли на сцене сто вечеров.

Оппозиционное течение того времени в литературе представлено потомками старых служилых родов, оставшимися верными свергнутым в конце XVIII в. князьям Чиням и династии Ле (с Ле постоянно связывались иллюзии о «золотом веке»). Приятие жизни у этих поэтов было пассивным, окрашивалось под влиянием буддизма в сумеречные тона, действительность представала как иллюзорное видение, как сон. Так, в поэме Нгуен Хюи Хо (1783–1841) «Описание сна в Персиковом дворце» герой во сне встречается с красавицей, которая олицетворяет императора Ле. Поэтесса Нгуен Тхи Хинь (годы жизни неизвестны) в своих стихах погружена в воспоминания о прошлом, о былом величии императоров Ле, их столицы. Ее изящные стихи, пленяющие неясными видениями, часто сравнивают со старинными, потускневшими картинами.

В целом, однако, литература данного периода тяготела к реалистичности, даже к «сниженности» героя, описанию обыденности окружающей обстановки. Повествовательная поэма вместо идеализированного высокого героя все чаще обращается к совершенно иному образу. Ли Ван Фык подчеркнул это в самом названии — «Повествование о Неизысканном». Поэма полемически заострена, поэт сознательно противопоставляет будничного героя опоэтизированному. Появляется даже плутовской чуен — анонимная поэма «Повествование об Изворотливом Хитреце», в которой герой низкого происхождения с помощью хитроумных уловок удачно женится, добивается любви и богатства, посрамив тем самым тех, кто смеялся над ним и думал, что «разве дерзнет дикая курица сравниться с фениксом!». В плане снижения образов героев следует рассматривать и аллегорическую поэму «Спор шести животных о заслугах» неизвестного автора, в которой дается как бы вертикальный «разрез» вьетнамского общества: буйвол — это крестьянин, ведущий жизнь полную изнурительного труда («спину оводы жалят, в ноги пиявки впиваются»), пес — стражник, козел — хранитель реестров, конь — военачальник и т. д. Каждый хвалится своими заслугами, а хозяин, выступающий как судья, разрешает спор. Автор явно стремится сгладить межсословные противоречия.

Процесс прозаизации, обращения поэмы к низкой действительности вел к отходу от устоявшихся представлений. Сходная тенденция характеризует и развитие других поэтических жанров. Трезвость взгляда на жизнь отличает, например, стихотворение Ли Ван Фыка «Монета», в котором признается всесилие нового владыки, претендующего на престол, — денег.

Указанная тенденция своеобразно преломляется в творчестве поэта Нгуен Конг Чы (1778–1858), который принадлежал к бедному служилому роду. Его артистическая, свободная натура проявила себя довольно рано. Юношей он вступил в театральную труппу, став, хотя и на время, представителем одной из наиболее презираемых в феодальном Вьетнаме профессий. Впоследствии он сделался чиновником, но из — за деятельного и независимого характера его карьера была на редкость неровной; повышения и понижения следовали одно за другим. Нгуен Конг Чы, по вьетнамской поговорке, «то взбирался на спину слона, то оказывался на хребте у собаки». В шестидесятипятилетнем возрасте его даже разжаловали в солдаты. Нгуен Конг Чы жил в период, когда двор стремился возродить и укрепить авторитет конфуцианства. Поэтому он выступал как певец идеалов конфуцианской этики, но возвеличивал по существу замечательные качества человека. Во многих своих напевных стихах жанра качу, введенного им во вьетнамскую литературу, поэт создает образ, напоминающий эпического богатыря. Это конфуцианский добродетельный муж, который, ища себе славы, стремится к подвигу. Герой Нгуен Конг Чы обладает подлинно эпической свободой воли, но лишен слепого послушания, которого требовал от подданных двор. Неутоленная жажда больших свершений вызывала у поэта чувство неудовлетворенности. В сатирической «Похвале карабкающимся по канату» он аллегорически рисует картину суетной чиновничьей карьеры («Ну — ну, посмотрим, кто уступит, а кто вскарабкается выше»).

На пороге нового этапа в истории Вьетнама стоит поистине символическая фигура — Као Ба Куат (1809–1855). Он был одним из довольно многочисленных в истории Вьетнама ученых конфуцианцев, которые, сняв шапку чиновника, вставали во главе народных восстаний. Съездив с посольством в Индонезию, тогда голландскую колонию, он познакомился с влиянием западного мира, увидел насколько отсталым оставался Вьетнам в век пара и электричества, каким анахронизмом являлась книжная мудрость конфуцианцев. Као Ба Куата можно назвать предтечей реформаторского движения второй половины XIX в., деятели которого требовали обновления страны, замены устаревших государственных институтов нововведениями европейского образца.

Контакты с европейцами, знакомство с их образом жизни еще более расшатывали поколебавшиеся к тому времени представления о незыблемости конфуцианских регламентации. Внимание вьетнамских литераторов на первых порах привлекает частный быт, нравы и обычаи европейцев. Као Ба Куат был, видимо, первым большим вьетнамским поэтом, посвятившим свое стихотворение европейской женщине («Стихи о женщине из — за океана»), лиричное и доброжелательное. При этом поэт фиксировал внимание на необычных для глаза вьетнамца деталях, приобретавших символическое звучание: стакан молока, которое вьетнамцы не употребляли в пищу, в руках белой женщины становился символом европейского образа жизни вообще. В другом стихотворении столь же символичны приметы города, построенного в колонии по европейскому образцу; в каждой строке стихотворение сообщало нечто новое для современников поэта («Рикши с темной кожей — белых развозят в колясках»). Интерес поэта к чудесам европейской техники проявился в «Песне об огненном корабле рыжебородых». Ее пафос не только в удивлении и восхищении от встречи с пароходом («быстрый, как скачущий конь», корабль движется «без паруса, без весел, люди его не толкают, не тянут»), но и в размышлении о том, что такие корабли могут быть опасны для его отчизны. Просветительские элементы выступали здесь в характерной для Востока антиколониальной функции и одновременно противостояли консервативным феодальным тенденциям в идеологии.

Раздел VIII Литературы Южной и Юго — Восточной Азии

Введение

Б. Б. Парникель

Социальная и культурная чересполосица, начинающая проявляться в Южной и Юго — Восточной Азии на рубеже XVII–XVIII вв., как никогда больше сказывается в регионе в первой половине XIX в. К культурным расхождениям, вызванным разделением региона на сферы влияния трех великих религий — буддизма (континентальная Юго — Восточная Азия и Ланка), ислама (значительная часть Индии и большая часть островной Юго — Восточной Азии) и христианства (Филиппины), а также неравномерным историческим развитием, добавляются последствия европейской колониальной экспансии, в результате которой государства региона подвергаются различному как по своему характеру, так и по интенсивности влиянию европейских держав. Достаточно сравнить христианизированные в XVII в. Филиппины, культура которых оказывается в XVIII в. своеобразным фольклоризированным отголоском «массовой культуры» «матери Испании», и обращенный примерно в то же время в буддизм Лаос, для которого единственным окном в мир оказывается расположенная за сотни километров вниз по течению Меконга архаичная Кампучия, чтобы убедиться в том, что контрасты между государствами этого региона были в рассматриваемый период поистине разительными. Однако сходные в общих чертах процессы культурной эволюции в разных частях региона позволяют говорить об определенном типологическом сходстве их развития, объясняющемся социальной и исторической общностью их судеб.

Конец XVIII — начало XIX в. застает государства Южной и Юго — Восточной Азии на стадии средневековья, отнюдь не исчерпавшего еще своих сил, а в ряде случаев и способностей к поступательному движению. Так, в начале XIX в. наблюдаются признаки культурного подъема как в независимых государствах региона («золотой век» сиамской литературы), так и в оказавшихся под европейским управлением («яванский ренессанс»). Всплески эти, однако, характеризуются по преимуществу стремлением реставрировать высшие культурные достижения своего прошлого или обогащением за счет собственного фольклора. Так, яванские литераторы увлеченно создают новояванские версии ряда древнеяванских поэм — какавинов, а для сиамской придворной литературы первой четверти века характерно расширение границ изящной словесности за счет включения в нее ряда народных форм и жанров. И сиамец Сунтон Пу, и яванец Ронгговарсито скорее являются последними классическими поэтами, чем провозвестниками существенных перемен в литературной истории своих стран.

Ослабление или гибель местной государственности в Южной и Юго — Восточной Азии наряду с некоторыми другими факторами влечет за собой и ослабление внутрирегиональных связей даже в единоверческих подрегионах — в числе немногих исключений здесь следует назвать интенсивное влияние тайской литературы на бирманскую, сказавшееся в развитии важнейших жанров литературной драмы при дворе Авы. Одновременно в тех частях региона, которые служили форпостами европейского влияния, стал создаваться слой местной интеллигенции, начавшей проявлять интерес к культурным импульсам с Запада.

Как бы ни жила Европа после XVIII в., Восток она больше всего поражала своим просветительским наследием. Наследство это не сразу прививается на католических Филиппинах, продолжавших и в первой половине XIX в. осваивать испанские традиции, трансформировавшиеся, в частности, в местные лиро — эпические поэмы (авиты и корридо) и героические комедии (моро — моро), особенно в творчестве Франсиско Балагтаса. В ином положении оказались те индийские литераторы в Калькутте и Бомбее, которые имели возможность обратиться к достижениям по преимуществу английской общественно — политической мысли XVII — начала XVIII в. Подхватив эти идеи, некоторые бенгальские и маратхские литераторы (Рам Мохан Рай, Г. Л. В. Дерозио, Балшастри Дзамбхекар и др.), по существу, оказались основателями местной журналистики, общественно — научной публицистики, местного прозаического перевода, заложившего основы новой прозаической литературы на бенгали и маратхи, становление которой пришлось уже на вторую половину XIX в. В рассматриваемый же период изящная словесность на индийских языках в основном продолжает развиваться в традиционном плане, хотя в произведениях таких, например, крупных урдуязычных поэтов — мусульман, как Назир Акбарабади или Мирза Галиб, можно усмотреть ориентацию на действительность или устремленность в будущее, ставящие их как бы в преддверие Нового времени. В литературах Пенджаба, Ассама, Ориссы, юга Индии, а также Непала предпринимаются лишь отдельные попытки пересмотра средневековых канонов.

Немаловажную роль играет в завязывании региональных контактов с европейской литературой и культурная политика самих колониальных держав — так, Нидерланды, не без труда расширявшие сферу своего влияния в Индонезии, ограничивали здесь свою культуртрегерскую деятельность, опасаясь обострения отношений с большинством населения самой развитой в культурном отношении части своих колониальных владений — Явы. Это определило отчасти тот факт, что богатая литература на яванском языке (как и некоторые другие литературы островной части Юго — Восточной Азии) остается в рассматриваемую нами эпоху в кругу привычных тем и идей, а первые признаки модернизации обнаруживаются в творчестве малайскоязычных писателей, выходцев из местной индо — мусульманской диаспоры, которые оказываются в сфере влияния английской администрации, временно распространившей в начале XIX в. свое влияние на голландскую Ост — Индию и закрепившейся на Малаккском полуострове. Эти авторы, и в частности наиболее зрелый из них — Абдулла бин Абдулкадир Мунши, не случайно проявляют себя в тех же жанрах — автобиография, путевые записки, — что и их индийские современники Рам Мохан Рай, Дебендронатх Тагор и другие.

Если же говорить о государствах континентальной Юго — Восточной Азии — Бирме, Сиаме, Кампучии и Лаосе (литература Вьетнама развивается в это время еще в русле дальневосточных культурных традиций), а также подчиненной англичанами в 1815 г. Ланке, то они оказываются вовлечены в процесс модернизации значительно позже, причем писатели Южной и Юго — Восточной Азии по мере обучения их в западной литературной школе обнаруживают в своем творчестве все больше общих тенденций, сближающих их как друг с другом, так и с литераторами других регионов Азии.

Глава 1. Индийские литературы

В. К. Ламшуков

За первую половину XIX столетия Англия утвердила свою власть на всей территории Индостанского субконтинента: в 1803 г. британцы захватили Дели и превратили некогда могущественного могольского императора в пенсионера Ост — Индской компании; в 1818 г. с поражением державы маратхов отошел к англичанам почти весь Декан, в 1823 г. пал Ассам, в 1843 г. — Синд, и наконец, в 1849 г. сложил оружие мятежный Пенджаб. Завершилось образование колониальной Британской Индии.

Утверждение британского господства привело к разрыву феодальной замкнутости Индии и постепенному вовлечению ее в систему мирового общественно — экономического развития. В этом смысле Англия выступила, по выражению Маркса, «бессознательным орудием истории» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 9. С. 136). Преобразования в структуре индийского общества произошли не сразу. Сначала существовали как бы два изолированных, замкнутых мира, каждый из которых жил но своим законам. Но с XIX в. колонизаторы, завершив завоевание страны и почувствовав себя хозяевами, встали перед необходимостью внедрения новых (капиталистических) форм производства. «Англии предстоит, — писал К. Маркс, — выполнить в Индии двоякую миссию: разрушительную и созидательную, — с одной стороны, уничтожить старое азиатское общество, а с другой стороны, заложить материальную основу западного общества в Азии» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд. Т. 9. С. 225). И хотя, стремясь обогатиться, колонизаторы больше преуспевали в миссии разрушительной, их деятельность способствовала вызреванию капиталистических элементов, формированию буржуазных идей.

Рождение буржуазной идеологии, обусловленное внутренними потребностями развития страны, которая была поставлена объективным ходом истории перед необходимостью коренных изменений, происходило в условиях колониального господства сложным путем. Выразителем и проводником новых идей явилась национальная интеллигенция, усвоившая достижения передовой европейской науки и культуры. Предпосылками распространения нового мировоззрения было возникновение книгопечатания, периодической печати, введение европейского образования. Инициаторами внедрения типографского дела в Индии стали христианские миссионеры, они еще до окончательного установления английского господства предприняли издание книг, а затем и газет на английском и индийских языках, в которых наряду с религиозной пропагандой содержалась информация о международной и внутренней жизни. Миссионеры создали целую сеть учебных заведений, в которых занимались дети из различных каст и сословий. Их деятельность приняла особый размах в первой половине XIX в. и не затухала в течение всего столетия. Они открыли Восточную семинарию, позднее преобразованную в знаменитый Форт Вильям колледж (1800), Сирампурский колледж (1818), Бишоп колледж (1820).

Передовая английская интеллигенция отстаивала целесообразность внедрения светского образования, включающего преподавание естественных наук. Усилиями индийцев и под их давлением были открыты учебные заведения европейского типа в Бомбее, Мадрасе, Калькутте и других городах.

Приходилось вести борьбу одновременно в двух направлениях — с ортодоксальной традицией и с колониальным режимом. При этом борьбе с ортодоксальной традицией часто придавался патриотический смысл: преодоление собственной отсталости рассматривалось не только как необходимое условие торжества демократического буржуазного миропорядка, но и как залог избавления от колониального рабства. Эта сложная проблематика и вызвала к жизни широкое общественное и культурное движение, известное как «Индийское просветительство». (В индийской историографии, однако, принято другое название — «Индийский ренессанс».)

Индийские просветители первой половины XIX в. ориентировались преимущественно на английских рационалистов XVII в. — Бэкона и Гоббса, просветителей XVIII в. — Локка, Юма и в меньшей степени на французских энциклопедистов. Огромное воздействие на общественную мысль Индии оказали идеи английского утилитаризма (И. Бентам) и фритредерства начала XIX в., а также учения унитариев и анабаптистов. Таким образом, индийские просветители ориентировались не только на классическое европейское Просвещение XVIII в., а аккумулировали разнородный опыт общественной мысли Запада, соответственно перерабатывая его для создания действенной в условиях Индии системы просветительского буржуазного рационализма.

Просветительство в Индии решало целый комплекс проблем: философских, социально — экономических, религиозных, моральных, эстетических. Его целью было разрушить всю структуру феодального общества снизу доверху — от социально — экономического основания до обслуживающей его идеологии.

В борьбе против отрицательных явлений в наследии прошлого индийские просветители столкнулись с весьма консервативной силой — с религией (индуизмом), авторитетом которой было освящено это наследие. Отсюда другая специфическая сторона индийского просветительства — религиозное реформаторство, борьба против сектантства, многобожия, института жречества, идолопоклонства и т. п. Просветители провозглашали монотеизм и идею безличного бога; в идее отрицания кастовых привилегий и равенства людей перед богом лежало буржуазное понимание равенства возможностей, буржуазный индивидуализм. Пересматриваются и переосмысливаются, наполняясь новым содержанием, кардинальные категории традиционной культуры — майя, варна, дхарма, карма.

С усилением прозелитизма миссионеров, их нападок на религию индийцев, обострением противоречий между национальной буржуазией и английскими колонизаторами, просветители все чаще начинают рассматривать индуизм как национальную традицию, противопоставляя ее британскому господству.

Вместе с тем политика англичан все откровеннее проявляет свой агрессивный характер. В различных районах страны возникали очаги протеста против колониального гнета, повсеместно вспыхивали крестьянские бунты.

Реформаторско — просветительское движение возникло и оформлялось неодинаково в различных районах Индии. Новые процессы раньше всего стали обнаруживаться в Бенгалии, которая была цитаделью владений Ост — Индской компании. Первым, кто стоял у истоков не только бенгальского, но и всего индийского просветительства, был Рам Мохан Рай (1772–1883), человек редкой для своего времени образованности, который оказал влияние на духовную жизнь всей страны. Он создал религиозно — реформаторское общество «Брахмо самадж» (1828), которое боролось против религиозных предрассудков за проведение социальных реформ, был одним из инициаторов создания Хинду колледжа (1817), который стал оплотом свободомыслия.

Рам Мохан Рай положил начало бенгальской национальной прозе и публицистике. В 1821 г. он основал газету «Шомбад коумуди» («Лунный свет новостей»). Первые газеты на языках урду, персидском и хинди стали выходить в Калькутте, во многом благодаря его энтузиазму. Он оказал неоценимую услугу бенгальскому языку, первым обратившись к прозе в своих памфлетах и философских сочинениях. Нет, казалось бы, темы и области знаний, которые бы он не затрагивал в своих сочинениях. Он написал грамматику бенгальского языка, перевел упанишады, выступал по правовым, политическим вопросам и т. д. Он был активным поборником свободы печати, буржуазных свобод. Он передал эпохе свой завет: «примирять закон с разумом», свой оптимизм подлинного гуманиста: «Враги равенства и друзья деспотизма никогда не будут иметь окончательного успеха». Он был первым индийцем, который раздвинул границы традиционного мира и включил в него все человечество.

Рай имел многочисленных последователей, которые составили либеральное направление в идеологическом движении Бенгалии. Среди них были представители первого поколения знаменитой семьи Тагоров — Дваракнатх и Дебендронатх (дед и отец Рабиндранатха Тагора). Дебендронатх Тагор перенял управление обществом «Брахмо самадж», его активными соратниками стали литераторы Окхойкумар Дотто (1820–1886), Ишшорчондро Виддашагор (1820–1891). Унаследовав идеи и заветы Рая, они в то же время стали развивать тенденцию, наметившуюся у него в последний период: бережное отношение к позитивным ценностям традиции. Им было создано «Общество поощрения бенгальского языка и литературы» (1836), «Общество ищущих истину» (1839), начат ряд периодических изданий на местном языке, осуществлены переводы произведений санскритской классики. Вместе с тем они продолжали реформацию индуизма в духе современных требований, критикуя политику англичан в отношении культуры индийцев.

Одна из ярких страниц в тогдашней общественной мысли Индии связана с деятельностью Генри Луи Вивьен Дерозио (1809–1831). Дерозио формировался под влиянием идей Бэкона, Локка, Юма, А. Смита, Пейна, Бентама. Воздействие его на современную молодежь было огромно. Он отвергал религию, особенно индуизм, видел в ней препятствие на пути к познанию мира, тормоз прогресса.

Друзья и последователи Дерозио после его смерти объединились, создав общество «Молодая Бенгалия», о котором индийский исследователь Б. Датта писал, что его члены сыграли такую же роль в жизни бенгальского общества, как и французские энциклопедисты.

У истоков маратхского просветительства стояли Балшастри Дзамбхекар (1812–1846), Локхитавади (Гопал Хари Демшукх, 1823–1892), Дзотиба Пхуле (1827–1890) и многие другие.

Маратхская просветительская интеллигенция решительно выступила за утверждение буржуазных отношений, которые, по ее мнению, должны были привести к социальному равенству.

Просветительское движение в Махараштре ознаменовалось созданием ряда культурно — просветительских обществ, имевших свои отделения во многих городах, множества газет и журналов, о направлении которых можно судить по названиям, где обязательным компонентом является слово «днян» — «знание»: «Дняндай» («Восход знания») «Днянчандродай» («Лунный свет знания»), «Днянпракаш» («Свет знания»), «Днянсанграх» («Собрание знаний») и т. д.

С приходом англичан мусульмане потеряли свое былое преимущество в Индии, и естественно, что у них имелись серьезные основания для враждебного отношения к новому режиму. Оппозиция мусульман английскому господству выразилась и в том, что в отличие от индусов они вплоть до 60‑х годов XIX в. не проявляли интереса к европейскому образованию и воздерживались от сотрудничества с властями; первая мусульманская общественная организация «Мусульманская ассоциация» («Анджуман — ислам») была создана лишь в 1855 г.

В пробуждении идеологической активности мусульман, в развитии прозаической традиции и публицистики на урду заметную роль сыграли Делийский колледж (1825) и деятельность Рам Чандара (1821–1880), известного математика, переводчика и публициста. Рам Чандар через основанный им впервые на урду литературный журнал «Мухиб-е хинди» («Друг Индии», 1848) и научно — исторический еженедельник «Фаваид ун — назиран» («Благо читателей») знакомил урдуязычное население с достижениями науки и культуры стран Востока и Запада. Рам Чандар испытал огромное воздействие учений Бэкона, Локка, Смита и идей английской революции.

Индийские просветители рассматриваемого периода не оставили разработанных эстетических систем, но их идеологические построения создавали предпосылки для ломки традиционных канонов художественного мышления индийцев. Огромное значение в этом смысле имел и предпринятый ими пересмотр концептуальных категорий традиционной культуры. Учение о поступательном движении истории, общественном прогрессе, преодоление фаталистического взгляда на человека, представление о преобразующей силе человеческой деятельности, требование видеть смысл существования не в растворении во вселенской «душе», а во всемерном развитии физических и духовных качеств человека — все это способствовало утверждению социальной проблематики, темы частной жизни, развитию личностного начала в искусстве.

Индийские литературы, до того не знавшие темы социального конфликта, обогатились в Новое время идеей общественного детерминизма. Религиозно — философская догматика, в частности доктрина кармы, призвана была гасить любое недовольство человека его социальным статусом, всю меру вины и ответственности за несовершенство в мире и обществе она возлагала на человека. Новая, просветительская идеология увидела корень зла в окружающей среде, в господствующей морали и потребовала пересмотра старого, улучшения условий жизни, избавила человека от извечного комплекса вины. Открытие социальной противоречивости жизни, провозглашение ценности человеческого существования ознаменовали собой возникновение эстетической категории трагического.

Расширение социального и географического горизонта индийцев, знакомство с иными цивилизациями приводили к изменению характера художественного космоса индийцев. Но новые формы быта и бытия индийцев, идейно — тематическая проблематика, разрабатывавшаяся просветителями, с трудом входили в искусство, их художественное осмысление происходило крайне медленно и болезненно; начавшись в первой половине XIX в., оно продолжалось и в XX столетии.

Рассматриваемый период (а в ряде случаев весь XIX в.) индийские ученые называют «эпохой переводов» или «подготовительным периодом». Этот период не ознаменовался созданием значительных произведений искусства. Парадоксально, но факт: в XIX в. есть литературные имена поистине выдающиеся, но нет выдающихся произведений. Индийские просветители первой половины XIX в., приступая к созданию новой словесной культуры, обратились к традициям классического художественного наследия на санскрите, а не к опыту средневековых литератур, предавших забвению почти всю светскую линию древней классики. Проблемой первостепенной важности нового времени явилось создание и разработка прозаического языка. Традиции прозы и художественной прозы на местных языках либо вовсе отсутствовали, либо были развиты крайне слабо.

Значительный вклад в развитие и выработку форм художественной прозы на национальных языках Индии внесла деятельность сотрудников Форт Вильям колледжа. Это учебное заведение было организовано в 1800 г. для обучения колониальных чиновников местным языкам. Сюда были приглашены носители этих языков для составления пособий, хрестоматий, которые представляли собой переводы, переложения или вольные переработки произведений устной и письменной литератур Индии. Именно здесь были опубликованы первые книги на местных языках. Эти издания делали широким достоянием огромной части населения не только памятники индусской, но и мусульманской культуры.

В течение первых двух десятилетий XIX в. почти на всех местных языках были осуществлены переводы таких памятников санскритской прозаической литературы, как «Панчатантра», «Хитопадеша», «Веталапанчавиншати», «Дашакумарачарита», «Кадамбари» и ряда других. Урдуязычные писатели обратились к произведениям общемусульманской прозаической литературы — «Тысяча и одна ночь», «Роза Бакавали», «Бахтияр — наме», «Хатим Таи» и т. д.

Обращение индийских деятелей культуры XIX в. именно к этой форме словесной культуры было вполне закономерно; она носила светский характер, заключала в себе элементы быта и нравописания, а также приемы традиционной дидактики. Последнее имело особо существенное значение для создателей новой литературы.

Работа сотрудников колледжа, главным образом сводившаяся к переводу и переложению известных памятников литературы, была важна тем, что она дала мощный импульс творчеству писателей, не связанных с колледжем, а ориентация на народно — разговорный язык способствовала созданию широкого круга читателей. Усиленный интерес к прозе обусловил появление прозаических стихотворных произведений прошлого (пуран, «Махабхараты», «Рамаяны», драм Калидасы или «Шах — наме» Фирдоуси).

На развитие новой прозаической традиции бесспорное воздействие оказали переводы произведений западной литературы. Первыми образцами печатной литературы на индийских языках, как правило, и были переводы Ветхого и Нового заветов (Евангелия от Матфея и т. д.), житий христианских святых, религиозных притч и т. д. Книжная продукция миссионеров намного превосходит литературу по исламу, индуизму и другим религиям Индии. Преимущественный же интерес индийской интеллигенции с самого начала был направлен к нерелигиозной литературе. Действовавшие почти во всех районах страны многочисленные культурно — просветительские учреждения («Общество школьной книги», «Переводческое общество», «Поощрительный комитет») главным образом занимались переводами иностранной научной, учебной и художественной литературы.

Просветительские установки индийских литераторов обусловили обращение к школьной дидактической литературе Англии (сборники назидательных притч и рассказов). В круге устойчивого читательского интереса индийцев были «Путь паломника» Бэньяна, «Расселас» С. Джонсона, «Памела» и «Кларисса» Ричардсона, «Робинзон Крузо» Дефо и другие, а также просветительская публицистика Стила и Аддисона. Индийские писатели — публицисты учились у Аддисона и Стила буднично — практическому приложению просветительской идеологии, «оживлять мораль остроумием и смягчать остроумие моралью» (Аддисон).

Стремясь сформировать у соотечественников новый тип сознания, индийские писатели с готовностью перенимали приемы европейской дидактики и сами виды и жанры художественной литературы европейского Просвещения, однако проблема заключалась не в замене восточных форм европейскими, а в выработке новых, действенных в условиях Нового времени художественных форм вместо традиционных средневековых. Но индийские писатели использовали не только опыт европейского Просвещения, а до- и послепросветительскую художественную практику. В их глазах вся европейская словесная культура — ренессансная, классицистическая, просветительская, романтическая — была символом борьбы за человека, за реабилитацию радостей бытия; она была по сути своей антропоцентрична и проникнута пафосом индивидуализма. Для них не имели значения идейно — эстетические расхождения между различными художественными направлениями в европейской культуре последних столетий. Так, плодотворными оказались уроки изучения наследия Мильтона, художественный мир которого, основанный на библейских сказаниях, был близок и понятен традиционному мифо — эпическому мышлению индийцев; герои и ситуации его поэм легко сближались в сознании с героями и ситуациями национального эпоса — «Махабхараты» и «Рамаяны». В то же время творчество Мильтона, отразившее его республиканские устремления, революционные настроения и идеи его эпохи, помогло индийцам наполнить образы своей мифологии новым этико — эстетическим содержанием, преобразуя теоцентрическую мораль в антропоцентрическую, переводя план мифологический в план человеческий.

В Шекспире индийцев поразила активность человека; могучие страсти, широта амплитуды духовного взлета и падения героев, напряженность нравственно — философской атмосферы.

Однако влияние европейской литературы нельзя абсолютизировать, сбрасывая со счетов роль собственно индийской литературной традиции. Ведь неудивительно, что индийцы раньше всего и больше всего переводят памятники национальной литературы прошлого, чем европейских авторов. При этом существенно, что если на национальные языки переводятся памятники драматической, эпической и лирической литературы древней Индии, то из европейских литератур индийцы переводят главным образом прозу и, в частности, роман.

Вообще в литературе данного периода проза отныне перестает быть «золушкой» индийской литературы. И огромную роль в этом сыграла публицистика, которая явилась важнейшим приобретением литературы Индии XIX в.

Публицистика в Индии, с самого зарождения ориентировавшаяся на английскую нравоучительную журналистику («Зрителя», «Болтуна», «Опекуна» и «Панча»), носила ярко выраженный просветительский характер, и художественная проза перенимала у публицистики не только проблематику, но и некоторые средства и приемы изображения. В период, когда разрушались традиционные эстетические нормы и вырабатывались новые, публицистика выступала в качестве особой духовной сферы, где реализовались не только идеологические, но, в известной мере, и эстетические функции. В бытописательском и нравописательском очерке, в эссе, памфлете, фельетоне осваивались приемы художественного обобщения, вырабатывались средства образной характеристики.

Заметную роль в формировании художественной прозы играли очерки и эссе на многих языках Индии о выдающихся деятелях (таковы «Жизнь Сократа», «Петр I», «Капитан Кук», «Русская императрица Екатерина», «Путешествие Колумба» и др.). Вместо мистического путешествия «души» индийскому читателю предлагалось земное путешествие, жизнь конкретной личности с ее делами и заботами в реальной земной обстановке. Произведения такого рода появились раньше всего в Бенгалии, в Махараштре, в урдуязычной среде, в Гуджарате. Среди новых образцов биографической литературы в Бенгалии — очерк «Жизнь Рам Мохан Рая», который был переведен на ряд других языков (например, на маратхи, гуджарати), «Автобиография» Дебендранатха Тагора. Художественное начало заметно и в очерках, посвященных описаниям различных городов и их обитателей, напоминающих европейские физиологические очерки, как правило, небольшого размера.

В Бенгалии, Махараштре, которые стали центрами европейского влияния, социально — экономической активности, начали раньше и интенсивнее развиваться новые формы искусства. Разумеется, и здесь сохранились элементы феодальной художественной культуры, творили авторы, которые, как писал индийский исследователь М. Мансинха, «хронологически жили в Новое время, но в художественном и духовном отношении принадлежали Средневековью», но их творчество не играло уже преобладающей роли в литературе. И напротив в «периферийных» регионах, таких, как Ассам, Орисса, весь юг — Тамилнад, Карнатик, Керала, Андхра, окраинный Пенджаб, срединный хиндоязычный ареал, — позиции средневекового словесного искусства были гораздо прочнее.

В ряде литератур продолжалась гимнопевческая традиция. В этом русле бхактийской лирики слагал свои бхаджаны Бхима Бхой (ум. в 1895) — выходец из племени кхонда в Ориссе. Даярам (1760–1852), которого называют в Гуджарате «последним поэтом Средневековья», писал религиозно — дидактические стихи в размерах пада и гараби, посвященные буколическим играм бога Кришны. В тамильской литературе одним из самых популярных жанров становится пурана — стихотворное переложение пуран, старинных религиозных сказаний на санскрите, например «Маччапуранам» (санскр. «Матсья — пурана»), поэта Вадамалайяппа Пиллай, которому принадлежит еще ряд произведений этого жанра. Около 60 пуран написал Минакшисундарам А. Пиллаи (1815–1876), обнаруживший редкую плодовитость и в других стихотворных жанрах, связанных с религией. Выходец с Ланки Арумуга Навалар (1822–1876) — автор первых школьных учебников, издатель произведений тамильской классики, сделал прозаическое переложение «Перия — пураны», подготовив почву для развития современной художественной прозы на тамили. Необычайной популярностью в тамильской среде на протяжении всего века пользовались религиозные гимны, вошедшие в книгу Рамалинги Свами (1823–1874) «Тируварутпа» («Стихи о священной милости»).

В литературе телугу господствовали стили и жанры поздней средневековой лирики. Такие поэты, как Алламаразу Субхраманьям (1831–1892), Мадабхуши Венкатачарья (1835–1892) и другие, подражая средневековым авторам, увлекались различными видами «игровой» поэзии, экстравагантными формами стиха. Сюжеты для своих произведений они брали из религиозных мифов и легенд. Правда, в отличие от тамильских писателей поэты телугу не обнаруживают былого мистического рвения, в их обращении к религиозным образам больше эстетизированной игры, чем истинного богопочитания.

В первой половине века писатели телугу обращаются к прозе, интерес к которой был вызван во многом нуждами школьного образования и изысканиями англичанина Ч. Ф. Броуна, издавшего редкие образцы средневековой прозы. В 1847 г. была создана прозаическая версия книги «Махабхараты» — «Адипарвам». Еще раньше, в 1830 г., Д. Маликарджун написал «Чар дервиш» — переложение персидских «Четырех дервишей» («Чар дервиш»). Но и в творчестве прозаиков Нового времени появилось то увлечение изяществом слога и орнаментальностью, которое было характерно для тогдашней поэзии. Писатели использовали для своих произведений, написанных ритмизованной прозой, не современный им язык, а «чистый», как они говорили, язык, ориентированный на лексико — грамматический строй средневекового телугу, на поэтику стихотворных прабандхах. Типичный образец подобной литературы — «Лунный свет поучений в правильном поведении» — «Нитичандрика», переложение двух глав из «Панчатантры» и «Хитопадеши». Автором этого переложения был Чиннаясури, оказавший большое воздействие на многих современников, но затормозивший процесс демократизации языка прозы.

На языке малаялам традицию аттакатхи — этого симбиоза театра мимики и жеста и литературного текста, продолжали Ирайимман Тамби (1782–1856), Калиманур Видван Койил Тамбуран (1825–1857) и их подражатели. Жанр аттакатхи предписывал использование сюжетов из пуран и эпоса. Наиболее своеобразна пьеса «Победа Раваны» («Раванавиджаям») Койитампурана, где образ Раваны предстает в непривычной трактовке: он здесь не жестокий демон — ракшас, а вызывающий сочувствие и уважение герой — воитель.

В силу особых исторических условий литература Пенджаба позже других вошла в новую фазу развития. Пенджабские земли только в 1849 г. стали составной частью английских владений в Индии. В период более чем полуторавековой государственности процесс консолидации пенджабского народа достиг высокого уровня, а его художественная культура, сложившаяся в условиях веротерпимости, синтезировала художественные ценности народов разных вероисповеданий, элементы различных фольклорных и письменных традиций. Здесь творили индусы, мусульмане и сикхи, придавая неповторимый облик пенджабской художественной культуре.

В XIX в. в пенджабской литературе все еще популярен жанр эпической поэзии — кисса, повествования о трагической любви юноши и девушки, принадлежащих к разным племенам или сословиям. Для своих кисса пенджабские авторы использовали сюжеты, заимствованные из индийской («Наль и Дамаянти» и другие), арабской («Лейла и Меджнун»), персидской («Фархад и Ширин») литератур и бытовавшие в самом Пенджабе, в фольклоре народов, населявших долину Инда — кашмирцев, синдхи, белуджей.

Последним значительным поэтом Пенджаба, писавшим в жанре кисса, был Хашим Шах (1751–1821), прославившийся лирической поэмой «Сасси и Пунну» о трагической любви княжеской дочери Сасси и царевича Пунну. Хашим сумел соблюсти меру в выборе изобразительных средств, он избегал излишней украшенности стиха, отказываясь от привычного нагнетания аллитераций, ассонансов и других формальных приемов. В отличие от многих своих предшественников Хашим сосредоточивает внимание на переживаниях героев, а не на внешних перипетиях сюжета. История любви Сасси и Пунну была издавна популярна в Пенджабе (к ней обращались и такие большие поэты Средневековья, как Хафиз Бархудар, Сайид Варис Шах и др.). По традиции автор должен был изложить свою версию сюжета так, словно он был свидетелем описываемых событий. Хашим нашел убедительные по точности и образности слова, которые усиливали иллюзию истинности событий.

Наличие в пенджабской литературе мощной струи сугубо светской поэзии объясняется тем, что поэты Пенджаба имели широкий доступ к фарсиязычной классике — Саади, Хусро, Хафизу и т. д. Пенджабские авторы много внимания уделяют местному колориту, вводят в свои произведения описания бытового фона, что объясняется использованием местного фольклора. Локальное начало возрастает с расцветом гражданской, патриотической линии в пенджабской поэзии и формированием жанра вар (героическая баллада) во время патриотической войны пенджабцев. Зародившись как жанр устного народного творчества, вар, окрашенный духом народного героизма, со временем получил свой статус в письменной литературе. Но и став жанром «высокой» литературы, вар не утратил своих корней, и к нему не раз обращались барды из социальных низов.

В XIX в. своими балладами прославились Кадыр Яр и Шах Мухаммад (1780–1862). Кадыр Яр, поэт — мусульманин, «безграмотный дехканин», как он себя называл, написал свою балладу «Вар о Хари Сингх Нальве», повествовавшую о борьбе пенджабцев с афганскими племенами. То, что поэт — мусульманин пел хвалу сикхскому полководцу, свидетельствовало о коренных сдвигах в недрах пенджабского общества, о степени сознания национального единства пенджабцев. Еще ярче национальное чувство пенджабцев выразил Шах Мухаммад, написавший поэму «Сказание о войне сикхов с англичанами», посвященную войне 1845–1846 гг. В этой своеобразной поэтической хронике, поэт, участник описываемых событий, воспев мужество сикхов и их предводителя Ранджит Сингха, с горечью поведал о своекорыстии и вероломстве в среде пенджабских сардаров (военачальников), что стало причиной трагического исхода сражения. Автор выступает здесь не как придворный поэт, оплакивающий поражение и гибель своего патрона, а как представитель народа, воспринимающий исход войны как трагедию народа и сознающий последствия этой трагедии.

Пример пенджабской литературы показывает, что в недрах средневековой по типу культуры, развивавшейся в условиях феодального строя, намечаются признаки внутренней ломки средневековых традиций, даже при отсутствии фактора внешнего, в данном случае английского влияния. В Пенджабе секуляризаторские тенденции проявились прежде всего в развитии таких жанров, как кисса и вар. В то же время художники Пенджаба — индусы, сикхи, мусульмане — создавали не индуистскую, сикхскую или мусульманскую литературы, а литературу пенджабскую, синтезировавшую элементы этих традиций.

Признаки внутренних структурных изменений, которые только намечались в пенджабской литературе, наиболее отчетливо проявились в литературе урду. В творчестве писателей урду уже в средневековый период обозначились возможные пути слияния двух художественных традиций — индусской и мусульманской. В произведениях Садриддина Мохамада Фаиза, Мир Дарда и особенно в стихах Мир Таки Мира происходит процесс разрушения аристократического эстетизма и замкнутости мусульманской придворной поэзии. Литература урду приобретает общеиндийский национальный колорит, вбирая мотивы, идеи и образы устного народного творчества, она обогащается демократическими чертами (в формальном и идейно — тематическом отношениях), которые дают ей возможность выражать художественное сознание народа. Все эти тенденции ярко проявились у Назира Акбарабади (1740–1830), чье творчество представляет собой органический сплав элементов высокой классики и народной поэзии, традиций мусульманской и индийской культур. В нем мы найдем интеллектуализм, утонченность парящей над бытом классической поэзии и грубоватое жизнелюбие и приземленность народного искусства.

Назир совершил подлинную эстетическую революцию, введя в литературу нового героя — народ; в его поэзии отражены важнейшие приметы эпохи: голод, разруха, упадок ремесел, жизнь простолюдина в многообразии ее конкретного бытового и духовного проявления. Отбрасывая эстетические запреты, Назир поэтизировал обыденные вещи, внес существенные коррективы и в пространственно — временные координаты художественного мира.

Творчество Назира глубоко народно не только потому, что в нем запечатлен образ жизни трудовых сословий, многоголосие «площадей и базаров», ремесленных и торговых кварталов, но главным образом потому, что в нем выражено народное сознание. Особенно ярко это проявилось в произведениях, где «героями» философской поэзии становятся золото, рупия, лепешка, гречневая каша и т. д. Здесь поэт поднимается до социально — философского осмысления жизни. Его стихи, рисующие социальные контрасты, уродливые формы жизни, дали начало социальной сатире. Назир осмеивал власть имущих: придворных льстецов, феодальных князей, мусульманское духовенство. Социальная чуткость его поэзии, демократическая природа его сатиры нередко объясняются воздействием учений суфизма и бхакти; есть даже тенденция рассматривать Назира как последователя суфийского ордена чиштие или поэта — бхакта Кабира. Творчество Назира не укладывается в русло одной художественной традиции: оно синтезировало достижения различных литературных традиций Индии, обогатилось новым качеством, не свойственным ни одной из этих традиций, а именно — реалистичностью, к которой так мучительно пробивалась художественная мысль Индии. Не отрицая влияния некоторых идей бхакти и суфизма, ставших к этому времени категориями общеиндийской культуры, необходимо учитывать, однако, что поэзия Назира в целом не восприняла мистического экстатизма, культа нищеты и аскезы, того, что Ф. Энгельс назвал «отрицательным равенством» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 20, с. 636) — идеи равенства в лишениях. В бхакти и суфизме для поэта существенным был не религиозный, а литературный аспект: понятия, образы бхактов и суфиев, их красочный метафоризм обогащали его художественную палитру.

Творчество Назира — свидетельство того, что в недрах индийской художественной традиции наметились пути естественного выхода в новую эпоху без воздействия европейской культуры. Поэт, будучи живым свидетелем национальной трагедии, не поддался апатии и пессимизму, как многие его собратья по перу («В этом гибнущем мире зла не думай о созидании», — писал Мир Таки Мир); в его расставании с прошлым нет и следа трагического надлома: «Нынешний век — это не век богини разрушения Кали, // // Нынешний век — это век созидания».

Назир первым перешагнул порог нового мира, разглядев в человека, в «сосуде греха», венец творения: «В этом мире царь — Человек, // Бедняк и последний нищий — Человек, // Богатый и бедный — равно Человек» («Поэма о Человеке» — «Админама»; перевод Н. Глебова).

Назир Акбарабади, как и многие художники, опережавшие свое время, не был понят современниками, и его творчество, как несоответствовавшее эстетическим канонам, было предано забвению на долгие годы. Изъятая из культурного обращения, его поэзия, которую традиционалисты окрестили «базарной», не смогла оказать воздействия на индийскую художественную культуру прошлого века, хотя многие художественные принципы, открытые в XIX в. индийскими литераторами в западной традиции, были блестяще воплощены в поэзии Назира Акбарабади.

Крупнейшим поэтом Индии XIX в. был Мирза Галиб (1796–1869), творчество которого формировалось в русле придворно — аристократической поэзии (с ее ориентацией на поэтическую традицию Ирана) и персоязычной литературы Индии. Пройдя прекрасную школу на фарси (большинство созданного им написано на этом языке), Галиб все чаще стал обращаться к урду. Со временем связи поэта с придворными кругами ослабли, и его творчество вышло за рамки привычных мотивов официальной литературы, насыщаясь общеиндийской проблематикой. Обратившись к урду, Галиб расширил идейно — тематический круг и палитру своей поэзии.

В его стихах запечатлена неустанная работа мысли, стремящейся проникнуть в «суть вещей», в «страну смысла», уловить тончайшие оттенки чувств. Художественный мир поэта противоречив: здесь и плач по «доброму старому времени», и жажда перемен; готовность вкусить радости быстротечной жизни и осуждение бездумного и сибаритского благодушия; хула на догматы религии и хвала им. Внутренняя противоречивость Галиба выражена в таких строках: «Я отдал себя любви и вечным радостям жизни, // Я молюсь, чтобы молний огонь все спалил, и боюсь их огня» (перевод Н. Глебова).

Галиб был свидетелем окончательного крушения некогда могущественной Могольской империи, он пережил кровавые события 1857–1859 гг. Поэт горестно восклицал: «Нынче над нами царит самовластно // Грубая мощь англичан… // Мрак беспросветен. Живому заказан // Путь в этот горестный стан» (перевод Н. Глебова).

Крушение привычного уклада жизни, конец благополучного и блистательного феодального двора — средоточия традиционной учености и изящной словесности, порождали часто ощущение «конца света», отзываясь в произведениях художников настроениями тоски и трагизма. Стихам Галиба знакомы подобные настроения, но он уберег свою поэзию от власти мрачной безысходности, смог выйти к людям с мудрой верой в будущее («Свободные духом лишь на миг отдаются печали, // От молний палящих они зажигают светильник в доме печали») (перевод Н. Глебова).

В нем жила «тоска по созиданию», он обладал достаточной силой духа, чтобы не потерять в это трудное время веру в то, что «чудесная сила разума движет и украшает мастерскую жизни». Галиб был мусульманином, но не был фанатиком и не презирал другие религии. Лирический герой его поэзии — это не самоуничтожающийся и распластанный перед владыками земными и небесными, а гордый и смелый человек.

Галиба называют обычно «последним поэтом Средневековья и первым поэтом Нового времени». Возможно, он более «традиционен», чем его старший современник и, как полагают, учитель — Назир; но при всей своей приверженности к традиционным темам и мотивам и более тесным связям с феодальными кругами, Галиб смог все же придать этим привычным поэтическим темам и мотивам поистине актуальное звучание; все его творчество — художественное осмысление процессов Нового времени, мыслей и страстей человека XIX в., осознавшего сложность и драматизм бытия и мужественно принявшего его. Поколениям мусульманских художников, пришедшим в литературу после смерти поэта, импонировала не только его мудрость и красота образов, но и могучий бунтарский дух: «У меня нрав Адама, я рожден им, // Я открыто заявляю о своем бунтарстве! Его призывы строить новый мир: «Нужно построить мир другой, // Чтобы могла возродиться и моя ветхая хижина».

Галиб был не только поэтом, одинаково успешно писавшим на фарси и урду, но и ученым, не порывавшим с реальной действительностью и поддерживавшим авторитет подлинного знания. Так, в «Рецензии на „Аин-и Акбари“» Галиб призывает не отворачиваться от проблем настоящего бытия, жить днем сегодняшним, а не «прошлогодним календарем» и выражает восторг перед силой человеческого ума, чудесами науки и техники, преобразующими энергию воды и ветра. Прозаические труды Галиба — «Полуденное солнце» («Мехри нимруз») и особенно знаменитое «Дастанбу», содержащее описание восстания 1857 г., его эпистолярное наследие стали вкладом в развитие прозы урду.

В одно время с Галибом создавали свои произведения на урду Момин — хан (1800–1851), Мустафа — хан Шеифта (1806–1869) и Шейх Мухаммад Ибрагим Зоук (1789–1854), которые творили при дворе номинального правителя Могольской империи в Дели. Это был как бы последний всплеск феодально — аристократической поэзии накануне трагических событий 1857–1859 гг.

Появление в первой половине XIX в. памятников художественной прозы — важнейшее событие литературной истории урду. Издавна в Индии широко бытовали прозаические предания, проникшие из мусульманских стран. Эти предания, оформившиеся в особый жанр — дастан, как правило, передавались изустно профессиональными рассказчиками — дастанго. В начале XIX в. по инициативе создателей Форт Вильям колледжа с помощью индийцев было предпринято первое издание дастанов. Среди многочисленных версий средневековых дастанов наиболее художественно полноценными считаются «Сад и весна» Мир Аммана, который использовал популярный сюжет о «Четырех дервишах»; «Украшение беседы» Саида Хайдари — обработка легенды о Хатим Таи и «Религия любви» Нихалчанда Лахори — на сюжет сказания о «Розе Бакавали». Авторы обработок не ограничивались кругом сюжетов, бытовавших в мусульманской среде, в прозаических версиях на урду появились популярные произведения санскритской литературы: «Веталпанчавиншати», «Синхасан баттиси», «Бхагавадгита» и др. Помимо дастанов были опубликованы прозаические переложения — переводы «Гулистана» Саади, сказок из «Тысячи и одной ночи», «Лейлы и Меджнуна», «Шакунталы» и «Рагхуваншы» Калидасы, отрывков из «Рамаяны» и «Махабхараты» и др. Они были сделаны деятелями «Общества переводов» при Делийском колледже.

Записью и переложением произведений устной и письменной литературы занимались многие писатели и в других районах Индии, главным образом при княжеских дворах. Исключительным явлением в прозе урду в первой половине XIX в. было творчество двух авторов, связанных с Лакхнаусской литературной школой: Саида Иншалла — хан Инши (1756–1818) и Мирзы Раджаб Али Бет Сурура (1786–1867). Это были блестяще образованные люди, творившие во многих жанрах, однако они вошли в литературу прежде всего как создатели принципиально новых прозаических произведений, написанных на новые, а не традиционные сюжеты.

«Повесть о рани Кетаки» («Рани Кетаки ки кахани», 1803) Инши — это история любви принца Удай Бхана и красавицы княжны Кетаки, которые, преодолев всякого рода фантастические препятствия (не без помощи сверхъестественных сил), обретают наконец счастье. «Повесть» обнаруживает разительное типологическое сходство с поэтикой дастанов: герои из высокой социальной среды, стилистическая однослойность языка, контрастные характеристики персонажей, авантюрный сюжет, часто разрываемый вставными эпизодами, нарочитая назидательность, атмосфера полуволшебности и т. д. Однако, сохраняя генетическое родство с эпической традицией, автор вводит новые обстоятельства и реалии, часто внеиндийского происхождения. Новым был и подход писателя к языку. Он использовал диалект кхари — боли, распространенный на значительной территории Северной Индии, но не ставший еще в то время литературным языком, этот диалект был одинаково понятен индусам и мусульманам, поэтому «Повесть о рани Кетаки» считается общим достоянием литератур урду и хинди.

В отличие от Инши, который только последние годы прожил в Лакхнау, Сурур как художник формировался с самого начала под влиянием рафинированных вкусов лакхнаусских литературных кругов. Печатью изысканного стиля отмечено и основное его произведение — «Повесть о чудесах» (30–40‑е годы) — описание любовных приключений принца Джан Алама.

Придумав сюжет, Сурур, как и Инша, во многом следует структуре народного дастана; есть еще одно внешнее качество, которое делает повесть более традиционной, — она написана ритмизованной прозой, в ней много изысканных оборотов, немало стихов классиков персидской литературы и литературы урду.

Если Инша отразил общеиндийский колорит, то суруровская локализация более конкретна: это особенно проявилось в обрисовке героев, реалий быта, пейзажа, общей атмосферы жизни Лакхнау и его окрестностей. Книга Сурура, несмотря на выспренные языковые конструкции, наличие в ней сверхъестественного, явилась важнейшим этапом на пути сближения литературы с жизнью, она заложила в прозе урду основы для будущего реалистического письма. Сурур сделал первую попытку использовать речевую характеристику для обрисовки героев и обстоятельств (усложнение лексики при перенесении действия в аристократический лакхнаусский двор и наоборот упрощение ее при описании низшей социальной сферы). Сурур нарушил плавное течение дастанного сказового повествования введением большого количества диалогов. Это было новаторством, так как эпическая художественная культура на урду, как и вся мусульманская светская культура вообще, по сравнению с индусской, была более монологична (она не знала, например драмы, и поэтому, когда в XIX в. стали переводиться на урду санскритские пьесы, все диалоги заменялись авторским повествованием). Напомним, что индусские авторы в своих прозаических произведениях тяготели к драматургическим приемам.

В целом индийские дастаны следует отнести к ранним формам романного творчества. При всей своей «восточной» специфике дастаны, подвергавшиеся литературной обработке и зафиксированные письменно в XIX в., во многом соотносимы с европейскими формами средневекового романа — рыцарского, авантюрного, куртуазного и т. д., сочетая в себе порой черты этих жанров или же в отдельных своих разновидностях соответствуя какой — нибудь форме ранней европейской романистики.

Начало истории новой литературы на языке хинди фактически можно отнести к 70‑м годам XIX в. Оно связано с творчеством Бхаратенду Харишчандры. Правда, еще в первой половине века Инша в предисловии к «Повести о рани Кетаки» говорил, что хотел «написать книгу, в которой не было бы слов из других языков, кроме хинди». Он исходил из реальной сложной языковой ситуации, когда существовало несколько весьма близких между собой диалектов — брадж, авадхи, кхари — боли и др., из которых первые два вошли в литературу (в Средневековье на них сложилась обширная поэтическая традиция). Кхари — боли — разговорный язык обширного ареала Северной Индии — воспринимался индийскими мусульманами как «язык Индостана» (хундустани), «язык индусов» (хиндави, хиндуи, хинди). В XIX в. по мере того, как кхари — боли начали использовать в литературно — художественных произведениях, за ним закрепилось название «хинди», а брадж и авадхи стали восприниматься как диалекты. Ввод в литературное обращение кхари — боли хинди ознаменовался одновременно активным пополнением его лексики из санскрита. Таким образом, кхари — боли дал жизнь двум литературным языкам Индии — урду и хинди, первый из которых — это обогащенный арабско — персидской лексикой и закрепленный в арабском шрифте кхари — боли, а второй — тот же, но обильно санскритизованный кхари — боли (шрифт девангари).

В становлении хинди как литературного языка большую роль сыграл Форт Вильям колледж, в стенах которого были созданы первые обработки эпических сюжетов. Среди сотрудников колледжа известны имена Садасукхлала (1746–1824), Инди Аллахана (ум. в 1878) и Лаллуджи Лала (род. в 1763). Первым произведением на хинди, оставившим заметный след в литературе, было «Прем Сагар» («Море любви», 1803) Лаллуджи Лала, в основу которого легла десятая книга «Бхагавата — пураны». Заслуга Лала в том, что он использовал один из самых популярных сюжетов — историю жизни Кришны, его детские и юношеские годы, его подвиги воина и политика — для создания прозаического произведения, показав тем самым художественные возможности живого разговорного языка.

Зарождение оригинальных произведений на маратхи относится к 1857 г., когда вышел роман Бабы Падманаджи (1831–1906) «Путешествие Ямуны». Индийцы XIX в., усвоившие просветительскую идею о противоречии социальной действительности и «естественной природы» человека, исходили из возможности и необходимости переустройства общества на разумных началах. Эти проблемы писатели показывают на примере семьи, прежде всего печальной судьбы женщины. В романе «Путешествие Ямуны» повествуется о том, как молодая супружеская пара — Ямуна, выпускница миссионерской школы, втайне принявшая христианство, и ее муж Винаян путешествуют по Махараштре. В результате несчастного случая Винаян погибает, и Ямуну ждет жалкая вдовья судьба (насильственный постриг, запрет носить украшения и праздничную одежду, затворничество и т. д.). Ямуна решается на смелый поступок — на побег и выходит вторично замуж за христианина. Автор описывает не одну вдовью судьбу, а несколько, так как ему важно показать, что этот обычай бытует не только в Трьямбаке, где жила Ямуна, но по всей Махараштре. Конкретны и место, и время. Каждая из рассказанных историй могла бы стать темой целого романа. Желание исчерпать в рамках одного сюжета всю тему — характерная черта раннего романа в маратхской просветительской литературе, когда еще не были выработаны приемы романного сюжетосложения. В принципах сюжетосложения «Путешествия Ямуны» можно усмотреть влияние санскритской «обрамленной повести» и ранней английской романистики. Время создания романа — период выработки норм языка маратхи. Язык романа прост, близок разговорной речи, но в нем в известной мере ощущается влияние английской фразеологии и грамматики.

Поэты Махараштры ограничивают круг своих интересов переводами и переложениями произведений санскритской и отчасти европейской литературы, редактированием произведений средневековых маратхских классиков. Многие известные поэты этого времени были и крупными учеными и просветителями. К их числу относятся К. Чиплункар (1824–1878), П. В. Годболе (1799–1894), П. Г. Паракхи (1844–1911), Г. С. Леле (1825–1898). Вместе с тем многие из них (Чиплункар, Годболе, Леле) в своем поэтическом творчестве не отражали тех идей, которые они проповедовали со страниц периодических изданий. Поэзия оставалась еще в рамках изящного словесного искусства, развиваясь в русле рафинированной поэзии пандит — кавидхара (ученой поэзии). Правда, к этому времени относятся блестяще исполненные переводы санскритской литературы — «Мегхадуты» (Чиплункар), «Рагхуванши» (Леле), а также баллад В. Скотта, стихов Вордсворта и т. д.

Зарождение маратхской драмы относят к 1843 г., когда была поставлена пьеса Вишнудаса Бхаве (1819–1901) «Выбор жениха Ситы». Эта пьеса возродила традиции народной драмы и приемы классического театра. Пьеса представляла собой переложение знаменитого эпического сюжета. Прозаический текст перемежался со стихотворным. И во всех последующих пьесах Бхаве (их было около 50) составлялся лишь текст песен и стихов, а диалоги импровизировали сами актеры. Важнейшими действующими лицами пьес были сутрадхар — ведущий, видушака — шут, нати — танцовщица. Ведущий вместе с хором и оркестром находился на сцене, он сопровождал представление пением и комментировал события на сцене.

После шумного успеха в Сангли (на юге Махараштры) у узкого круга высокопоставленных лиц Бхаве начал давать представления для широких масс. Огромный успех имели представления его труппы и в крупнейших городах Махараштры, что пробудило у интеллигенции интерес к народной драматургии, в русле которой творил Бхаве, закладывая на базе незамысловатых представлений (дашаватар, лалит, гондхалов и т. д.), основы современного профессионального театра и драмы.

Социально значимая проблематика и современная тема проявились прежде всего в бенгальской драме. В течение почти полувека после закрытия в Калькутте театра Лебедева не было создано ни одной бенгальской пьесы. К середине века в Калькутте стали возникать любительские театральные труппы, которые ставили переводные или адаптированные пьесы санскритских и английских авторов («Шакунтала», «Малати и Мададхава», а также «Развлечение Бханумоти»), «Киртибилаш» — переработки «Венецианского купца» и «Гамлета»).

Существенные изменения произошли и в области бенгальской поэзии, особенно резко проявившиеся в 50‑е годы. Первым значительным поэтом XIX в. был Ишшорчондро Гупто (1812–1859). Выходец из бедной семьи, лишенный возможности получить систематическое образование, Гупто тем не менее стал заметной фигурой бенгальского общества и оказал воздействие на современников как просветитель и патриот. Он был публицистом, издателем популярных в Бенгалии журналов «Шомбад пробхакор» («Светило новостей») и «Пробхакор» («Солнце»). Крайне разнообразна тематика стихов Гупто — от описания праздников, кулинарного искусства бенгальцев до социальной сатиры и страстной патриотической лирики. Свою сатиру Гупто направлял и против «ясновидящих провидцев» — схоластов и жрецов, слепо следовавших букве устаревших шастр для поддержания нелепых предрассудков («Лживый брахман», «Закон о вдовах», «Кулинизм»), и против преклоняющихся перед англичанами «космополитов» («Раболепство»), и против колонизаторов. Доминирующий мотив в творчестве поэта — любовь к родине, наиболее ярко проявившаяся в таких стихах, как «Родина», «Родной язык», «Плантаторы индиго», «Судьба Индии». Стали крылатыми строки Гупто: «Даже собаки моей страны // Мне дороже, чем идолы чужеземцев».

Сатирическое дарование Гупто наиболее ярко раскрылось в стихотворении «Плантаторы индиго». Крестьяне жалуются королеве Виктории: «Нет ничего хуже, когда захватчики берут на себя роль защитников. // Так и ядовитая змея из милости, случается, заглатывает лягушку».

Народность поэзии Гупто проявилась прежде всего в патриотическом, гражданском духе его стихов, он первый среди бенгальских поэтов создал образ Родины — матери — источника поэзии.

В творчестве Гупто, как и других художников, отразился характер идейных тенденций того времени: перед писателями стояла задача помочь соотечественникам освободиться от феодальных социально — этических оков, утвердить права на земное счастье и свободу воли, отказаться от аскетизма средневековой религиозной морали, утвердить личностное начало в сознании людей. Но в то же время просветительская идеология и мораль требовали ограничения индивидуальности, предписывали представление об идеале личности, подчинившей свои помыслы и чувства общественному долгу, долгу служения нации, родине. В лучших произведениях передовых писателей человек, отключенный от жестокой и узкой кастово — корпоративной системы связей, включался в иную систему ценностных ориентации — он теперь оценивался не по касте, по сословному положению, а по гражданскому общественному статусу, т. е. по отношению к обществу, родине. Литература показывала, что человек, только обретя свободу, может вырваться из плена кастовых предрассудков и стать гражданином.

Большое значение для развития новоиндийских литератур имели английский язык и литература. Английская литература ввела индийцев в мир новых идей, познакомила их с иной формой поэзии, показала колоссальные возможности прозаических произведений. Английский язык стал для индийцев главным средством общения с культурой и литературой народов Запада, он приобщил их, как это ни покажется парадоксальным, и к духовным ценностям мусульманского Востока: большинство переводов произведений арабо — персидской литературы было осуществлено с английского; более того, народы Индии знакомились с художественной культурой друг друга в английских переводах. Английский язык, ставший средством общения между европейцами и индийцами и разными индийскими литературами, своеобразным языком интеллектуалов Индии, дал жизнь новому явлению — англоязычной индийской литературе.

Первым англоязычным поэтом Индии был Генри Дерозио. Он выступил в 1826 г. со сборником «Poems» — «Стихотворения». Поэзия Дерозио складывалась под явным воздействием европейской литературы, в ней легко угадываются образный строй, стилистические приемы и даже мотивы английской романтической лирики. Но при всем подражательном характере его поэзия запечатлела мысли и чувства индийцев того времени, она пропитана любовью к Индии, чувством высокой гражданской ответственности человека. В стихотворении, посвященном студентам Хинду колледжа, поэт говорит о той радости, которая охватывает его, когда он видит «созревание новой мысли», сулящей грядущую славу его родине. Гимном Индии можно назвать его стихотворение «Индии — моей родной стране». Поэт сравнивает Индию с гордым орлом, крылья которого «скованы цепью», пишет об ее искусстве, потерявшем былую силу и красоту. В другом стихотворении он выражает свою веру в возрождение былой славы родины («Но спящее однажды может проснуться… // Арфа моей страны, дай я ударю по твоим струнам»).

На английском языке создавал свои стихи Кашипрасад Гхош (1809–1873), ровесник Дерозио, Ронголал Бондопадхай (1827–1887), ученик Гупто, и крупнейший поэт и драматург XIX в. Майкл Модхушудон Дотто (1824–1873). Гхош рано оставил творческую деятельность, уйдя в публицистику. Гупто и Дотто, пройдя через увлечение английским языком, вернулись в стихию родного языка. Подобная эволюция была типичной для творческой интеллигенции Индии того времени.

Ронголал Бондопадхай, усвоивший уроки патриотической лирики Гупто и свободолюбивой поэзии Байрона и Шелли, создавал свои произведения на материале национальной истории. Из четырех поэм Бондопадхая лучшей считается «Сказание о Падмини» (1858), где с наибольшей силой проявились и художественное мастерство, и патриотические чувства поэта. В основу сюжета поэмы легло легендарно — историческое событие Средневековья — осада раджастанской крепости Читора делийским султаном Алауддином и подвиг супруги раджи — Падмавати, которая предпочла смерть неволе, взойдя во главе женщин Читора на костер. Современники поэта легко расшифровали подтекст поэмы, проецируя мысли, выраженные автором на современную действительность. Многие строки поэмы зажили самостоятельной жизнью, став песнями, маршами участников освободительного движения конца XIX — начала XX в.

Важнейшим этапом в развитии бенгальской литературы явилось творчество Модхушудона Дотто (1824–1873). Как поэт и драматург Дотто не только существенно обновил поэзию и драматургию, но и оказал воздействие на художественное сознание бенгальцев; он обновил и обогатил поэтический язык, жанровую систему и изобразительные возможности бенгальской литературы. Принято считать, что именно с Модхушудона Дотто начинается современная бенгальская литература. Всплеск творческой активности Дотто приходится на период с 1859 по 1862 гг., за это время написаны лучшие его произведения: в 1859 г. две сатирические социально — бытовые пьесы «И это называется цивилизация?!» и «Оперение старого попугая»; в 1860 г. — историческая трагедия «Принцесса Кришна», мифологическая поэма «Рождение Тилоттамы», в 1862 г. — девятичастная героическая поэма «Гибель Мегхнада» и поэма «Героини».

Дотто явился первым, кому удалось органически соединить традиции европейской и индийской художественной культур. Дотто существенно преобразовал бенгальскую драму, его произведения вошли в классический репертуар, но справедливо и другое: он использовал, усвоил опыт современных бенгальских драматургов, в частности опыт социально — бытовой драмы, которая вошла в литературное сознание современников; успели стать прочным достоянием художественного сознания бенгальцев конца 50‑х годов и ранние образцы романистики, очерковой литературы, социальная и патриотическая поэзия Гупто и Бондопадхая, которые подготовили, предварили творчество Дотто, явившееся новым качеством бенгальской художественной культуры.

Первая драма Дотто «Шармиштха» грешит многими недостатками, которые он отмечал и в пьесах своих коллег — современников: композизиционная рыхлость, затянутость сценического действия многословность монологов, неоправданно большая растянутость повествования в ущерб изобразительности, однослойный недифференцированный усложненный язык. Пьесу восприняли как осуждение феодальных обычаев и законов морали, подавлявших проявление естественных чувств женщины, ее право на любовь. Именно это гуманистическое истолкование мифа и обеспечило успех «Шармиштхе». Сюжет второй драмы, «Падмавати» (1859), был заимствован из греческой мифологии, что свидетельствовало об устойчивой привязанности Дотто к европейской литературе.

Две комедии Дотто «И это называется цивилизация?!» и «Оперение старого попугая» упрочили позиции социально — бытовой драмы в бенгальской литературе. В этих пьесах нашли отражение явления, которые уже находились под прицелом просветительской публицистики и художественной литературы.

В первой пьесе Дотто в образах главного персонажа Нобобабу (в переводе — «новоявленный господин») и его друзей высмеивается псевдопросветительская деятельность части компрадорской буржуазии, далекой как от подлинной европейской культуры, так и от собственной национальной традиции, равнодушной к судьбам родины и народа.

В «Оперении старого попугая» Дотто показал другое полярное проявление современной индийской действительности — ханжество и лицемерие носителей традиционной феодальной морали.

Симпатии автора на стороне простых крестьян. Мусульманин Ханиф и индус Бачоспоти, оба бедняки — крестьяне, чужды религиозного антагонизма, напротив, они проявляют сословную солидарность в борьбе против своего помещика.

Обращение к современному жизненному материалу, способствовавшее дальнейшему сближению литературы и живой действительности, существенно сказалось и на языке этих пьес. Персонажи пьес Дотто заговорили простым народным языком, обогащенным живыми бытовыми интонациями; существенным завоеванием Дотто явилось то, что он предпринял серьезную попытку использовать речь как социальную и индивидуальную характеристики персонажей. Так, Набобабу и ему подобные говорят на бенгало — английском жаргоне, представители старого поколения — на чистом бенгали, язык мусульман пересыпан лексикой и идиомами из урду и персидского и т. д. Примечательной была реакция тех слоев бенгальского общества, которые расценили пьесы Дотто как критику в свой адрес, они использовали свой общественный авторитет, чтобы не допустить их представления на сцене (их премьеры состоялись позднее, в конце 60‑х годов).

Пьесой «Принцесса Кришна» Дотто заложил основы бенгальской исторической трагедии. В основу сюжета легли события из истории междоусобных войн в Раджастане в начале XIX в., соответственно трансформированные творческим воображением драматурга.

Несмотря на громоздкость сценического действия — пять актов и четырнадцать картин — пьеса «Принцесса Кришна» стала одной из любимейших бенгальцами пьес. «Самые прекрасные драмы в мире, — писал Модхушудон Дотто, — это те, в которых сочетается трагическое и комическое». Восторженный прием современниками и последующая популярность пьесы были обусловлены гармоническим сочетанием героической и трагической расы, связанной с линией Кришны, и многообразием иных человеческих чувств и настроений, обилием комических бытовых ситуаций. Просветительско — классицистическая коллизия драмы — столкновение чувства долга и любви и торжество долга — как нельзя лучше отвечала идеологическим запросам эпохи, когда передовые люди, не только художники, использовали материал национальной мифологии и истории для возбуждения патриотических чувств современников. Сам Дотто всячески акцентирует внимание на патриотическом характере действий героини, сравнивая ее судьбу на протяжении всей пьесы с судьбой легендарной жены Меварского раджи Падмавати, которая предпочла смерть позору. Большой силой художественного воздействия обладает комико — бытовой пласт пьесы, где господствуют две фигуры, наиболее жизненные образы — Дхонодаш и Модоника. Дхонодаш — совершенно новое явление в индийской драматургии, это порождение нового буржуазного века — века предпринимательства. Пройдоха и плут, в основе действий которого лежит страсть к наживе, Дхонодаш (в переводе имя его означает «раб денег») проявляет чудеса изобретательности и выдумки во имя своих эгоистических интересов.

Тем, что Модхушудон Дотто вошел в сознание бенгальцев как родоначальник современной бенгальской литературы, в первую очередь, он обязан своими поэтическими произведениями. Именно в области поэзии наиболее мощно проявился новаторский, революционный дух творческого дарования Дотто.

Уже первая поэма Дотто «Рождение Тилоттамы», с которой, как принято считать, «начинается рождение новой бенгальской литературы» (Хорошпрошад Шастри), была дерзким и решительным вызовом традиционной поэтике. Поэма была написана белым стихом, который не был знаком бенгальской поэзии. Он убрал в традиционном силлабическом пояре рифмовку, сделал подвижной цезуру и тем придал стиху естественность речевого потока. Смятение и возмущение ценителей искусства, вызванное этим дерзким шагом Дотто, вскоре были побеждены высокими и неоспоримыми художественными достоинствами поэмы — «величием и красотой образов, пристальным вниманием к миру природы, тонким чувством красоты и великолепным языком» (Р. Бошу). Поэт использовал известный мифологический сюжет о двух братьях — демонах, Сунде и Упасунде, вступивших в борьбу с богами — небожителями, которым удалось одолеть братьев с помощью чар подосланной к ним красавицы Тилоттамы. Влюбив в себя Сунду и Упасунду, Тилоттама исполнила свое назначение — братья погибли в схватке за обладание ею, а она сама вознеслась на небо и превратилась в звезду.

Тяготение к сильным мятежным характерам, героическое осмысление действительности, обусловленное самим духом эпохи, когда рушились традиционные феодальные устои и представления, происходил мучительный сложный процесс формирования национального самосознания индийцев, заметно у многих художников, но наиболее отчетливо проявились в творчестве Дотто, в «Принцессе Кришне» и «Рождении Тилоттамы» и особенно в большой эпико — героической поэме «Гибель Мегхнада», которая закрепила за ним славу «литературного мятежника» (слова самого поэта). Сюжет для своей поэмы «Гибель Мегхнада» Дотто взял из «Рамаяны», из самой драматической части, посвященной борьбе владыки Ланки (Цейлон) демона Раваны и его воинства с богом Рамой и гибели доблестного сына Раваны Мегхнада (Индраджит). Дотто коренным образом переосмыслил освященный религией традиционный сюжет, сместив в нем этические акценты так, что Равана и его сын — олицетворение зла — оказались воплощением высоких нравственных качеств. «Я презираю Раму и его сброд, думы же о Раване воспламеняют мое воображение — он был славный малый», — писал Дотто. Это был решительный вызов ортодоксальному образу мысли, и передовые соотечественники поэта по достоинству оценили и приняли глубинный смысл поэмы, так как в своей борьбе против средневековых предрассудков каждый из них в известной мере ощущал в себе Равану. Воспевая Равану и Индраджита, восставших против богов и их любимца Рамы, поэт «восставал против самой религии», отвергал «богобоязненность со свойственными ей самоотречением, убогостью и самоистязанием» (Р. Тагор). Для современников был вполне очевиден не только антиортодоксальный, но и другой, не менее существенный смысл поэмы Дотто, — она была пронизана идеями свободолюбия, патриотического самопожертвования во имя родины, которые поэт воплотил в образах Раваны и его доблестного сына. Всем ходом поэтического повествования Дотто показывает величие и благородство в словах и поступках Индраджита, бесстрашно сражающегося, чтобы защитить свою «золотую Ланку» от обезьяньего полчища Рамы, не меньшим обаянием овеян и образ самого Раваны, испытавшего полную чашу горя, потерявшего любимого сына и все, чем владел, но не сломленного, остающегося великим в своем поражении.

В «Гибели Мегхнада» в характере переосмысления традиционного мифологического сюжета в значительной мере сказалось влияние «Потерянного рая» Мильтона, которого Дотто считал лучшим поэтом всех времен и народов. Заметным явлением в бенгальской поэзии явилась и мифическая поэма Дотто «Героини», навеянная «Посланиями» Овидия, но созданная на материале индийской мифологии. Она состоит из писем, каждое из которых — взволнованный драматический монолог героинь древних преданий. Поэт создал образы бенгальских женщин, отстаивающих свое право на любовь и счастье.

Модхушудон Дотто первым в индийской поэзии ввел жанр сонета, ставший со временем одним из самых популярных жанров. Сборник, где собрано свыше ста сонетов (1866 г.), Дотто написал будучи во Франции. В них поэт подводит итог жизни, многие проникнуты ностальгией, любовью к далекой родине; поэт скорбит о рабской доле Индии, воспевает красоту родных просторов, осуждает свое пренебрежение в юности к родине и «алмазному кладу родного языка».

Данный период в индийских литературах ознаменовался началом медленного, мучительного процесса ломки эстетических канонов Средневековья, разрушения прежней жанровой иерархии, появлением новых литературных жанров. Огромным завоеванием было создание качественно новой прозы и выдвижение ее на передний план художественной культуры. Переводы и переложения санскритской классики заложили прочную основу художественной прозы XIX в. Эта проза, выросшая на базе собственной традиции, претерпевала исподволь заметные структурные изменения, как бы готовясь к встрече с другой прозаической традицией — европейской, соприкосновение с которой сулило рождение качественно новой литературы. И поэзия при всем ее каноническом консерватизме под воздействием живой действительности и идеологических факторов времени претерпевала заметные изменения, обогащаясь современной проблематикой, но происходило это не столь быстро, как в прозе.

Глава 2. Сингальская литература

Н. Г. Краснодембская

В 1815 г. произошло глубоко трагическое событие в истории Ланки: пало Кандийское царство — последний оплот сингальской государственности, и английские колонизаторы стали полновластными хозяевами страны. Это вызвало нравственное потрясение, небывалое для всей эпохи европейской колонизации острова, длившейся уже три века (с начала XVI в.). Крушение надежд, смятение, ненависть к чужеземцам, горечь и вынужденная покорность — этот сложный комплекс мыслей и чувств, конкретные события последнего этапа борьбы вплоть до окончательного поражения запечатлены в произведениях исторического характера, прежде всего в жанре героических поэм хатана.

В «Ингириси — хатана» («Война с англичанами») описана военная кампания англичан 1803 г. против кандийского царя Викрамараджасинхи (1798–1815), когда сингальский правитель одержал временную победу и наголову разгромил своих врагов. Поэма носит явный панегирический характер и напоминает произведения этого жанра, созданные в эпоху ранних португальских завоеваний острова. Викрамараджасинха изображен благородным правителем, поначалу снисходительным и милостивым к пришельцам. В подробностях воссоздаются военные планы и действия хитроумных англичан, продвижение их армий, действия военачальников. Рассказывается, как вынужденный противостоять коварству захватчиков, сингальский царь со своими министрами и полководцами дал им решительный отпор. Живописно, в мрачных тонах рисуется картина поражения англичан в битве, которая произошла в долине Ваголла. Кратко излагается и вторая безуспешная попытка британцев захватить Канди из Баттикалоа. Завершается поэма эротическими строфами, вложенными в уста женщин, и благопожелательными формулами. Славословья Викрамараджасинхе содержатся и в поэме «Шри Викрамараджамяндуре — кави» («Поэма о дворце Шри Викрамараджи»), описывающей ритуальную «царскую» вспашку рисового поля в провинции Думбара в девятый год правления царя (подобный ритуал считается у сингалов действенным средством магической защиты, охраны всего государства). Здесь о Викрамараджасинхе говорится как о царе, «слава которого гремит во всем мире», как о «защитнике своих подданных, сияющем точно солнце в небесах».

Совершенно уже в ином тоне написана поэма «Вадига — хатана» («Война Вадигов»; Вадига — родовое имя царя), сочиненная в период между 1815 и 1817 гг., после захвата англичанами Кандийского царства. Викрамараджасинхе инкриминируются многочисленные грехи, неправедность, неумелое правление, обернувшееся для подданных лишениями и горестями. Отнюдь не в лестном контексте упоминается южноиндийское происхождение его рода. Все симпатии автора поэмы, аристократа Кависундары из Вялигалы, на стороне возможного претендента на кандийский трон, одного из сингальских вождей, Эхелеполы. Ему приписывается и участие в свержении Викрамараджасинхи с его трона. С Эхелеполой связывались последние, исторически уже абсолютно обреченные надежды сингалов на освобождение от ига колонизаторов под эгидой местной царской власти. Конфликт между ними находит художественное выражение и в ряде других произведений того же времени (около 1816 г.), таких, как «Эхелепола — хатана» («История Эхелеполы») и «Перали — хатана» («История порочных деяний»). Викрамараджасинха рисуется в них как узурпатор, деспот, сластолюбец и злодей. Двор его живет одними интригами, в царстве его — хаос, подданные страдают от грабителей и жестокого голода. В этих поэмах ярко отражена ситуация трагической безысходности, пережитой в ту пору сингальским обществом.

Историческая тематика занимает немалое место в литературном творчестве сингалов первой половины XIX в., в прозе и в поэзии. В 1820–1821 гг. закончена (доведена до царствования Викрамараджасинхи) «Сулураджавалия» («Малая царская родословная»), начатая еще в прошлом веке, в правление Киртишрираджасинхи, учеником Вяливиты Сарананкары. Примерно одна седьмая часть этого произведения посвящена времени правления последнего сингальского царя. Чувство разочарования и скорби за поруганную честь родины снова явно преобладает у автора над здравой оценкой событий: вся вина за поражение возлагается на одного несчастного правителя, его упрекают в отходе от добродетели и совершении самых серьезных преступлений, вплоть до «уничтожения» буддийского учения и разорения страны.

В поэме Кирамы Дхаммананды «Сиябасмалдама» («Цветочная гирлянда сингальского языка», 1820) рассматривается история легендарного предка сингалов — царевича Виджаи, его появление на Ланке, говорится о миссии Махинды (III в. до н. э.), проповедника буддизма на острове. К 1834 г. была написана (настоятелем одного из старейших монастырей Асгири, монахом Ятанвала — махатхерой) книга «Нарендрачаритавалоканапрадипикава», буквально «Светильник обозрения житий великих мужей». Состоявшая из 88 частей, она, по словам автора, должна была стать «не слишком краткой и не слишком подробной историей сингальских царей». Источниками, откуда он черпал сведения, были «Махаванса» и «Сулураджавалия». Описана и история последнего царя, деятельность англичан в покоренной стране, подавление ими сопротивления мятежных министров и организация государственных судов. Автор, вне сомнения, вынужден демонстрировать лояльность к британским правителям, он старательно описывает их деяния по благоустройству столицы бывшего Кандийского царства и различных провинций, радостно отмечает, что буддийские обряды и ритуалы продолжают совершаться в соответствии с древними обычаями (заметим, что запрет на некоторые из них — еще впереди).

К разряду исторических можно отнести и несколько поэтических версий важной реликвии сингальских буддистов — так называемого Зуба Будды: в 1815 г. на эту тему была написана поэма «Датхаготрапрадипая» («Зеркало истории Священного Зуба») Вялигалой Кависундарой, а в 1845 г. — «Даладасирита» («Ритуалы Священного Зуба») Каханандой Наваратной.

Создавалось также подобие «сборников», обычно поэтических, посвященных различным примечательным событиям сингальской истории. Создание новых текстов буддийского религиозного содержания также рассматривается как патриотическое деяние. Трудность восприятия старинных буддийских текстов даже на сингальском языке, не говоря о пали, уже ранее вызвала к жизни жанр поэтических проповедей, так называемых кави — бана — пот. В начале XIX в. очень популярными становятся сборники наставлений, часто в виде афористических стихов. В них обычны ссылки на различные джатаки. Иногда такие сборники составляются в форме вопросов и ответов, иногда — советов младшим со стороны старших. Своими поэтическими сочинениями в этом роде прославился Михирипянне Дхаммаратана (1768–1851), проповедник буддийского вероучения и буддийской морали. Свои поучения он нередко излагал в виде шутливых афоризмов белым стихом. Его описания страданий грешников в аду своей выразительностью напоминают народные лубочные картины на ту же тему. Подражал ему в своем творчестве и его ученик Коггала Дхамматилака (наиболее известно его сочинение «Грех глупости»), много черпавший в своих сюжетах и изобразительных средствах из фольклорных источников.

Создается ряд произведений в традиционных жанрах. В частности, шедевром жанра поэм — посланий (сандешая) в этот период является «Диясявулсандешая» («Послание Черного лебедя»), сочиненная в 1813 г. поэтом Таларамбе Ятинду. Этот автор, как и знаменитый Барана (XVIII в.), адресуется к богу Махасене с просьбой излечить его от тяжелого недуга. Он выступает приверженцем царя Викрамараджасинхи, которого называет солнцем в небе Ланки, славой равным славе царя богов Сакры, защитником буддизма. Поэма отличается поэтической изощренностью, обилием так называемых «шабдаланкар»: при описании природы, например, автору приемами аллитерации удается передать даже голоса птиц, лесных зверей и плеск воды.

Поэма монаха Девамитты из Киталагамы «Кираласандешая» («Послание чибиса», 1815), более традиционна по форме, и, подобно «Вадигахатане» Кависундары, является апологией Эхелеполы. К 1833 г. относится создание астрономом Шилпадхипати поэмы «Нарисатсандешая» («Послание семи женщин»), интересной как конкретными описаниями необычного пути посланцев (от деревни Натхагане провинции Курунягала в Дамбуллу), так и своеобразием формы: содержание ее излагается сначала стихами, а потом ритмической прозой.

Поэтическая виртуозность — характерная черта творчества многих авторов рассматриваемого периода. Этим, например, прославился уже упомянутый нами Михирипянне Дхаммаратана: один из его стихов, содержащих славословье в честь Будды, так организован в своей звуковой форме, что может быть понят (или пересказан и переведен) в семи вариантах. В иных строфах строки у него читаются одинаково и слева направо, и справа налево.

В это время становится популярным жанр стихотворных писем, изящные образцы которого дают Гаджаман Нона (Донна Изабелла Перумал), поэтесса, ставшая известной еще в конце прошлого века, а также Михирипянне Дхаммаратана.

В начале XIX в. в литературном творчестве сингалов сохраняются и традиционные научные жанры: сочиняются трактаты о любви и любовной науке («Ратиратналанкарая» — «Украшение [из] сокровищ страсти», 1811), о народной медицине («Йогаратнамалава» — «Гирлянда сокровищ йоги», 1816), о науке домостроения и т. п.

Насущной потребностью сингальской литературы первой половины XIX в. становится ее обновление. Эту потребность остро ощущали многие, и поэтому в разных жанрах делаются попытки найти средства к обновлению, пока, однако, не радикальные, но в пределах традиционных форм и норм. Одни предлагают использовать юмор при изложении классических сюжетов джатак; другие пытаются ввести описание реалий и примет своего времени в произведения традиционной формы, как, например, Сумана — тхера из Вялихитиявы, автор поэмы «Миюрасандешая» («Послание павлина»), он описывает обычаи мавров (ланкийских мусульман), вводит сцены с участием белокожих женщин, видимо, жен британских чиновников. Склонность к конкретному описанию реального события проявляет и Самарасекара Дисанаяка, автор поэмы «Гангароханаварнанава» («Описание праздника на реке», 1807), посвятивший ее изображению религиозного действа на реке Нилвалаганге в Матаре, во время которого, в частности, воспроизводились события из легендарной биографии Будды.

Еще один путь обновления: обращение к новым литературным и фольклорным источникам, в данный период чаще всего — к тамильским. Так, на рубеже веков Ранасгалле — тхера включил в состав своей длиннейшей дидактической поэмы «Локопакарая» («Служение миру») переводы строф из «Тируккурала», тамильского памятника IV–V вв.; влияние последнего сказалось и на самом размере поэмы «Служение миру» — белом стихе ги. На основе оригинального тамильского фольклорного материала Сабе — видане создает примерно в то же время поэму «Синнамутту — катхава» («Рассказ о Синнамутту»).

В эти годы начинаются дискуссии по поводу литературного творчества; однако они касаются преимущественно поэтических размеров, отдельных приемов. Такая дискуссия, запечатленная, в частности, в одном из широко известных писем Михирипянне Дхаммаратаны, велась по поводу одной из строк «Описания праздника на реке» Самарескары Дисанаяки.

Симптоматично, что в это время, которое можно назвать временем ожидания перемен и обновления, появляются авторы из среды прежде далекой от литературного творчества. Так, ко времени заката Кандийского царства с религиозной буддийской поэмой «Тунсараная» («Три великих защиты») выступает сочинитель, принадлежащий к касте кузнецов из деревни Тамбугала. Это произведение отличается, по мнению знатоков национальной литературы, заметной простотой и искренностью чувства. В целом же литературное творчество у сингалов в первой половине XIX в. не отмечено интенсивностью. Судьба литераторов, особенно светских, складывалась драматически. Лишенные традиционной опеки (царя и знати), они не имели средств к существованию и бедствовали. Сохранился горестный поэтический памятник той поры: стихотворные письма — петиции великой Гаджаман Ноны, адресованные английским правителям (печальный оборот старой традиции), в которых она пишет о своей бедности и голодающих детях, просит о помощи.

Литераторам, как и сингальскому обществу в целом, еще предстояло усвоить многие горькие истины наступающих перемен и найти свой новый путь, который в конечном счете стал путем борьбы за сохранение самобытности и вместе с тем за радикальное обновление.

Глава 3. Непальская литература

Л. А. Аганина

После того как в середине XVIII в. из раздробленных феодальных княжеств было создано централизованное непальское государство, в историко — культурном развитии страны наступает новый этап. Первые правители объединенной страны, в частности ставший в 1804 г. премьер — министром Бхимсен Тхапа, прилагали все усилия, чтобы укрепить молодое государство, сохранить его независимость, на которую стала посягать могущественная Ост — Индская компания.

Главным событием начала века, определившим политическую и духовную атмосферу в стране, явилась англо — непальская война. Непал, хотя и потерпел в ней поражение, сохранил статус самостоятельного государства. Тем не менее нанесенный удар был весьма ощутим для непальцев. Поэтому военное поражение, как это нередко бывает в истории, явилось стимулом к пробуждению и росту национального самосознания. В литературной сфере этот процесс сказался прежде всего в попытках утвердить величие непальского народа, прославляя его мужество и воинские доблести. Другой стороной этого процесса явилось стремление доказать, что непали, объявленный первым правителем Притхвинараяном Шахом государственным языком, может быть языком не только деловой письменности, но и литературы, в частности поэзии.

Характерно, что с концом XVIII в., «золотого века» — эпохи расцвета средневековой неварской культуры Маллов, в литературе кончается и «золотой век» драматургии. Создаваемая по классическим канонам драма отразила тем не менее начавшийся процесс демократизации литературы, проявившийся в постепенной замене мифологических сюжетов историческими, во введении принципиально нового собирательного действующего лица, народа (а точнее крестьян — кисанхару), жалующегося справедливому правителю на обидчиков и т. п. Все это сопровождалось и некоторыми изменениями жанрово — стилистической структуры драмы.

В XIX в. подобные процессы в значительно большей степени проявляются в поэзии, ставшей доминирующим родом литературы этого периода. Ведущим поэтическим жанром на несколько десятилетий опять становятся традиционные гимны стути, которые, однако, существенно отличаются от поэтических гимнов эпохи Маллов. Прежде всего стути XIX в. прямо связаны с исторической реальностью. В них четко обозначена смена предмета величания, а следовательно, и самого предмета поэзии, знаменующая поворот от традиционного высокого к сугубо земному. Хотя функциональная нагрузка гимна внешне остается прежней — он славит, величает, однако существо его принципиально меняется: от панегирика божеству или сильному мира сего великому радже он становится песней славы, непоколебимости и мужества народа, который, будучи даже побежденным, сумел устрашить врага своей храбростью. Изменения содержательного плана вносят свои коррективы и в традиционную структуру стути. Эти процессы наглядно прослеживаются на примере произведений одного из самых значительных поэтов — Ядунатха (род. в 1811).

Гимны Ядунатха, которого глубоко волновала судьба страны, проблема ее единства и независимости, это гимны непальскому воинству. В частности, в стути, посвященном Бхимсену Тхапе, в первой части даже не упоминается имя этого национального героя Непала. Зато любой город непальской долины, иными словами, весь край родной вызывает определенную поэтическую ассоциацию автора с отважными непальскими воинами. Не только Бхимсену Тхапе, но и своим испытавшим горечь поражения соотечественникам адресует Ядунатх строки, которые должны были утвердить их в мысли о неустрашимости и героизме гуркхов. Чтобы подчеркнуть достоверность этой мысли, поэт вводит в стих (что было совсем неожиданно для этого жанра) имя реально существующего лица — первого английского резидента в Непале.

Стараясь убедить в том, что каждая строка его стихов — правда, Ядунатх стремится быть предельно достоверным и в деталях. Читатель получает полную информацию об обмундировании непальской армии (султаны на касках черные, солдатская униформа — серая, а брюки тоже черные). Столь же скрупулезно и последовательно описаны и действия англичан.

Изменение адресата — собственно, поэт обращается скорее ко всем своим соотечественникам, чем к конкретному лицу — повлекло за собой существенные формальные изменения: отпал обязательный зачин, где перечислялись достоинства объекта поклонения, заключительные строки, в которых автор уничижал себя, чтобы еще контрастнее оттенить величие того, кому написан гимн. Исчезает и ряд суперлативных эпитетов, обрамляющих в традиционном стути имя прославленного божества или монарха. Зато появляется устойчивый стрежневой эпитет храбрые, отважные, который переходит из двустишия в двустишие, определяя также часто повторяющееся слово воины. Традиционный ряд пышных восхвалений здесь заменяет вещно — предметный ряд бытовых деталей или элементов, на которые как бы специально расчленено единое действие.

Второй, не менее известный гимн Ядунатха, посвященный Раджендре Бахадуру Шаху — последнему представителю династии Шахов, реально управлявшему страной, интересен тем, что в нем получает дальнейшее развитие тенденция обращаться к радже как к избавителю от социальных зол, носителем которых выступают обычно его чиновники, а в данном случае реально существовавшее лицо, по имени Кулананда: «Был кусок земли, и тот унесла разбушевавшаяся река. // Поэтому на душу легла печаль. // От ростовщиков, когда они требовали свое, терял рассудок. // В поисках спасения обратился к Вам. // Вы мне пожаловали в аренду землю в Саптари. // Но вместо прибыли от нее были одни убытки. // Чиновник Кулананда отобрал даже прошлогодний урожай. // Теперь в доме совсем пусто, ни зернышка».

Так крайне нетрадиционно выглядит этот гимн. Подобные жалобы на свою участь — еще одно убедительное доказательство того, что в рамках первоначально панегирического жанра появляется чисто человеческое земное звучание, которое меняет и характер и функциональное назначение стути.

В XIX в. известные изменения происходят и в традиционных переводах — переработках сюжетов, заимствованных из индийских эпических поэм и пуран. Прежде всего эти переводы осуществлялись на непали. Правда, в непальском языке было еще большое число заимствований из майтхили и браджа, тем не менее сам факт обращения к непали был очень важен, т. к. знаменовал начало поэтической традиции на новой, несанскритской языковой основе. Существенной была и ясно прослеживающаяся тенденция оценивать того или иного бога или святого с точки зрения его озабоченности людскими судьбами и бедами. В частности, очень характерна в плане подчеркивания человечности божества обработка известной по «Бхагавата — пуране» и «Махабхарате» истории жизни Кришны, сделанная в начала XIX в. Басантой (годы творчества 1806–1855). В отличие от своего современника Бидьяраньякесари, который в своей «Песне бракосочетания» («Югалгит»), продолжая традиции процветавшей в «золотом веке» эротической поэзии, детально описывает любовные игры бога Кришны, Басанта в своем «Жизнеописании Кришны» («Кришначаритра») рисует самое человечное божество. Его Кришна, принимая облик простого пастуха, не только живет среди простых людей, но и берет на себя бремя их забот. Басанта рассказывает фактически всю историю жизни Кришны. Но подробнее всего раскрыта, так сказать, человеческая линия поведения героя, которая особенно ярко проявляется у Кришны — мальчишки, своенравного, озорного, но по — детски обаятельного. А его борьба с посланцами демона Кансы, в которой он выходит победителем благодаря своей божественной силе, описывается только вскользь. Посланцы Кансы, посягающие на жизнь Кришны, у Басанты держат в страхе народ, и поэтому победа над ними знаменует всеобщее освобождение от злых сил.

Известный эпизод похищения Кришной райских цветов из сада бога Индры привлечен Басантой для того, чтобы рассказать, как заботится Кришна о простых людях, среди которых он живет. Решив наказать юного бога за озорство, Индра наслал на селение Гокулу громовую тучу и страшный ливень. Но Кришна поднял гору над водой и спас людей. Могущественный Индра оказался посрамленным, и он просит Кришну о покровительстве. Индра терпит поражение, как явно следует из подтекста, не потому, что не способен на те же чудеса, что и Кришна, а потому, что, совершая их, он проявляет полное безразличие к людям. Оказывается посрамленным Кришной и главный бог Брахма. Но автор хотел поведать не только о человечности и доброте Кришны. Он надеялся, что, «услышав этот рассказ, все познают, что такое добро» и поймут, как им надо вести себя в жизни.

В XIX в. усиливается интерес к доступным непальцам памятникам древнеиндийской и мусульманской художественной культуры. В этот период на непали с санскрита переводятся «Приключения десяти принцев», «Сказки попугая», «25 рассказов веталы», с урду — произведения общемусульманской поэтической традиции: «Роза Бакавали», «Хатим Таи», фрагменты из «Тысячи и одной ночи», в частности «Лампа Аладина». Весьма знаменательно, что в этот период переводится в основном проза. Более того, начинают появляться прозаические переложения известных мифологических сюжетов, бытовавших ранее в Непале в стихотворной форме. Так, появляется «Рассказ о Матсьендранатхе» («Матсьендранатх катха») Патанджали. Правда, это была очень своеобразная рифмованная проза, тем не менее она свидетельствовала, что началась разработка норм и прозаического литературного непали.

Любопытно, что это произведение также отразило общую тенденцию подчеркнуть причастность той или иной мифологической личности к земным делам: не случайно Патанджали вновь воскрешает учителей — натхов, имена которых ассоциировались у непальцев с идеей равенства людей перед богом, что нередко понималось как равенство всех живущих на земле. Основным сюжетным стержнем «Рассказа о Матсьендранатхе» становится известная по непальской «Сваямбхупуране» история о том, как змеи — наги покинули Непал и тем обрекли страну на засуху. Матсьендранатх, полный сострадания к людям, делает все, чтобы вернуть змей и спасти от голода жителей непальской долины. Закономерны поэтому и заключительные строки этого произведения: «Некоторые называют Матсьендранатха Буддой, // Знатоки — шиваиты называют его солнцем, // Но он — учитель, он пришел в мир, чтобы заботиться о народе. // И поэтому эти два понятия в нем объединились».

В XIX в. наряду со светской поэзией интенсивно развивается поэзия религиозная, которую как и в предшествующие столетия, представляют поэты — санты, объединенные в религиозную секту джосмани. Наиболее талантливым среди них был Гьяндилдас (1821–1883). Он известен как автор многочисленных молитвенных песнопений («Бхаджан») и стихотворной проповеди «Удайлахари». В этих произведениях отразились не только идеи религиозного реформаторства, в частности отрицание кастовой дискриминации, идолопоклонства, жертвоприношений и других религиозных обрядов, но и социальная позиция Гьяндилдаса, открыто выступавшего в защиту неимущих и обездоленных. Поэтому — то в его священных песнях наряду с текстами, прославляющими учение джосмани в духе традиции сантов, встречаются и такие, например, конкретно — земные, ясно социально обозначенные двустишия: «Торжествует закон имущих, страдает народ, // Зачем же быть справедливым судье — взяточнику?» или: «Трудится от зари до зари крестьянин, // Но в награду ни еды, ни одежды, только преждевременная смерть».

Очень характерно, что Гьяндилдас, которого нередко называют «народным вождем Восточного Непала» пересматривает многие традиции своих предшественников, поэтов — сантов. Он отказывается, в частности, от эзотерического садхукари (языка святых), лексика которого представляла своеобразную смесь слов из авадхи, браджа и старого непальского языка, и создает все свои произведения только на понятном широкому кругу слушателей современном ему непали. Кроме того, свои песнопения он сочиняет, используя мелодику самых распространенных народных песен джхьяуре и тунгна. В соответствии с основной задачей — прямой проповеди своих идей — Гьяндилдас предпочитал облекать их в предельно доступную форму. Тем не менее и в бхаджанах, и в «Удайлахари» встречаются строки, насыщенные сложной ассоциативной образностью. Так, наряду с самыми ясными, уложенными в привычный ритм джхьяуре строками, которые были адресованы простому люду: «Не быть без терпения йогу, // Не быть без воды рыбе, // Не быть без перьев птице, // Так же не быть, пусть поймут это люди, избавлению без учителя…» — мы встречаем то же прославление света учения джосмани в следующем, значительно более усложненном двустишии: «Защищаясь щитом религии, натягивая тетиву слов, // Стрелой искусства поднимаю уровень познания».

Причем в подобных строках значительно увеличивается и количество санскритизмов. Таким образом, надо полагать, что Гьяндилдас был достаточно хорошо знаком с классической поэзией и отступал от традиции сознательно, стараясь донести свои мысли до всех слушателей.

Творчество этого талантливого поэта явилось важной вехой в развитии непальской литературы, т. к. впервые продемонстрировало ярко выраженное социальное мировосприятие автора. Кроме того, и это очень существенно, Гьяндилдасу принадлежит немалая заслуга в выработке норм поэтического языка, в качестве которого он решительно избрал, вопреки всем традициям, родной непали.

Глава 4. Литература Индонезийского архипелага и Малакки

Б. Б. Парникель

Великая французская революция и наполеоновские войны не прошли бесследно для Нусантары, где на свой лад отразилось англо — французское соперничество тех времен. С 1808 по 1811 гг. Ява стала ареной бурной деятельности нового генерал — губернатора Нидерландской Ост — Индии, «железного маршала» Германа Виллема Дандельса, действовавшего здесь так же круто, как действовал в Европе его патрон — Наполеон I. За пять лет английского междуцарствия лейтенант — губернатор английской Ост — Индской Компании на Яве Стэмфорд Рэффлз вторгся со своими войсками в столицу султана Джокьякарты, покончил с суверенитетом султанатов Бантам и Черибон, а также решительно пресек попытки султанов Палембанга занять независимую позицию. Когда в немалой степени обескровленная Голландия утвердилась, наконец, в своих владениях и принялась наводить там свой порядок, на Центральной Яве вспыхнуло восстание принца Дипонегоро — последняя попытка наиболее решительных представителей яванской аристократии сбросить иностранное иго. Ценою немалых усилий в результате пятилетней Яванской войны голландцам удается, однако, взять верх над повстанцами и укрепить свои позиции, превратив большую часть яванских крестьян в своих оброчников. Более того — за голландскими солдатами остается решающее слово в затяжной гражданской войне (1803–1845) на Западной Суматре, а в 1846, 1849 гг. голландцы посылают военные экспедиции на остров Бали, стремясь распространить свою фактическую власть и на эти территории. Осторожнее действуют в это время англичане, все — таки постоянно вмешивающиеся в дела Малайских султанатов и закрепившие за собой ряд опорных пунктов вдоль Малаккского пролива, объединяющихся в 1826 г. в президентство Стрейтс Сетлментс — краеугольный камень будущей Британской Малайи.

В эту неспокойную эпоху в Нусантаре сохраняются, однако, относительно мирные уголки, где продолжается освященная традициями литературная деятельность, такова, например, Суракарта — небольшое центральнояванское государство. Уже со второй половины XVIII в. литераторы Суракарты, игнорируя унизительное настоящее, обращают взоры в полузабытое прошлое: создают новояванские переложения классических поэм на кави, пытаются донести до своих современников мудрость средневековых мистико — философских трактатов, стараются привить яванскому дворянству мудрость, стойкость, бесстрашие, достойные известных им по популярным театральным представлениям и по литературе героев древности — Рамы, Арджуны, Гатоткочо… Замкнувшаяся в собственных традициях, стремящаяся остаться неизменной и неизбежно меняющаяся, литература эта именуется нередко литературой «яванского ренессанса».

Индонезийский литературовед Пурбочероко выделил в «яванском ренессансе» два периода: период возрождения классики и период создания новых произведений. Ко второму периоду следует отнести Йосодипуро Младшего (ум. в 1842 г.), который занимался реставрацией обветшалых в языковом отношении литературных памятников. Сменив своего отца в должности придворного поэта (пуджангго далем), Йосодипуро Младший, по всей вероятности, выступил в роли соавтора (или скорее редактора) отцовской переработки «Бхаратаюдхи» («Бротоюдо»), а в 1818 г. и сам предпринимает переделку поэмы средневекового яванского поэта мпу Тантулара «Арджуна — виджайя», назвав свое произведение «Китаб Арджуно — сасро». Несколько позже появляется почти одноименная «Китаб Арджуно — сасро бау» кьяи Синду Састро, восходящая к яванской театральной традиции, так и все более многочисленные в XIX в. «театральные повести» и пьесы, представляющие собой литературные варианты тех, которые разыгрывались в яванском театре. Яванский кукольный театр, приобретающий в XIX в. известную нам форму, в свою очередь, охотно инсценирует новояванские переработки старых поэм на кави и популяризирует культуру «яванского ренессанса» далеко за пределами Суракарты. Использующие отдельные мотивы «Махабхараты» и «Рамаяны», театр и эпическая поэзия «яванского ренессанса» способствуют канонизации тех мифологических представлений, с которыми мы сталкиваемся на Яве.

Писатели Суракарты не ограничиваются обращением к традициям доисламской культуры Явы.

Для яванского литератора XIX в. индуяванская и мусульманская традиции — два аспекта вечного и неизменного космического и социального порядка. Неудивительно поэтому то, что наряду с созданной в древнеяванских традициях «Китаб Арджуно — сасро» из — под пера Йосодипуро Младшего выходят «Менак Амир Хамза» и «Китаб Амбийо» («Книга о пророках») — произведения мусульманского толка. Те же две линии менее отчетливо прослеживаются в многочисленных мистико — спекулятивных и дидактических сочинениях писателей Суракарты. Некоторые из произведений этой группы восходят к средневековым памятникам. Так, известная в нескольких редакциях суракартская «Китаб Панити — Састро» является переработкой древнеяванской «Нитисастры» а стихотворный «Таджусалатин» — не что иное, как версификация малайского средневекового зерцала «Таджу — с–салатин», приписываемая тому же Йосодипуро Младшему. Огромной популярностью пользовалось на Яве в XIX в. предназначенное для правителей поэтическое зерцало «Буланг Рех», принадлежащее меценату и поэту, впоследствии государю Суракарты Паку Бувоно IV (1820–1823), а также другая его поэма «Буланг эстри», посвященная долгу и обязанностям женщин.

Энциклопедические тенденции, присущие литературе «яванского ренессанса», отчетливо сказываются в «Серат Чентини». Эта огромная поэма содержит разнообразные сведения о яванской топографии, искусстве, музыке, магии, гаданиях, эротике, но более всего о богословии и мистицизме. Она создавалась в начале XIX в. целым коллективом авторов (Йосодипуро Младший, Ронггосутрисно, Састродипуро и др.) под руководством будущего Паку Бувоно IV. В основе своей «Серат Чентини» представляет собой историю сеха (шейха) Амонг Рого, сына низвергнутого правителя Гири — влиятельного некогда княжества Восточной Явы. Потеряв почти всю свою родню при разгроме княжества войсками Матарама и Сурабайи, Амонг Рого превращается в типичного для средневековой Явы странствующего мистика, а затем оказывается казнен по обвинению в ереси султаном Матарама, которому он мечтал отомстить за смерть своих близких. Эзотерические премудрости, составляющие суть книги, излагаются в ней в форме диалогов, как это было принято в сулуках, яванских мистико — спекулятивных поэмах, с которыми генетически связан «Серат Чентини».

Стремлением объединить устные и письменные традиции, связанные с историей Явы, отмечены и составляющиеся в Суракарте исторические компендиумы, стандартно именующиеся «Бабад танах Джави». Бросается в глаза архаический этноцентризм суракартских исторических сводов, в которых история Явы, начинающаяся с сотворения человека и доведенная до XVIII века, подается как мировая история. Одна из поэтических редакций «Бабад танах Джави», завершенная в самом начале XIX в., приписывается Йосодипуро Старшему. Его сын известен как автор небольших поэм «Бабад Прают» и «Бабад Пакепунг», в которых в безупречной форме и с большой точностью излагаются эпизоды из истории Суракарты XVIII — начала XIX вв.

«Ты будешь последним пуджонгго Суракарты», — так якобы сказал Йосодипуро Младший своему внуку Ронгговарсито (1802–1873). В творчестве этого блестящего стилиста, автора неповторимых по своей музыкальности стихов, как бы аккумулировались многие свойства ранней литературы «яванского ренессанса». По преданию поэт учился сперва в явано — мусульманской школе, потом на Восточной Яве и на Бали, где и крестьяне до сих пор немного понимают по древнеявански, а кукольники в поисках тем еще сравнительно недавно обращались к поэмам на кави. По возвращении в Суракарту, Ронгговарсито получает должность в канцелярии наследника престола. К этому времени относятся и его первые литературные опыты. Молодой поэт успешно поднимается по придворной иерархической лестнице, в 50‑х годах становится придворным поэтом и заканчивает свой путь, снискав имя самого крупного яваноязычного литератора того времени.

Сочинения Ронгговарсито многообразны, но ограничиваются набором жанров, принятых в литературе «яванского ренессанса». Здесь и романтические поэмы, восходящие к индуяванским и средневековым яванским традициям («Серат Чарийосипун Алам Кутук», «Панджи Джаенг Тилам») и восходящая к преданиям XVI–XVII вв. книга о мусульманских апостолах на Яве («Вали Соно»), и труды по грамматике и об искусстве составления хронограмм, и прозаическая «Пустоко роджо», грандиозная мифологическая история Явы, базирующаяся на яванских театральных традициях и включающая, как можно думать, фрагменты из яваноязычных историй периода Прибрежной культуры и отдельные сведения, например о Кавказе или Каспийском море, почерпнутые поэтом у своих европейских знакомых. (Есть сведения, что он некоторое время сотрудничал в издаваемом голландцами на яванском языке журнале «Бромортани».) Бесспорный интерес представляют моралистическо — дидактические поэмы Ронгговарсито «Джаенгбойо», «Джоко Лоданг», «Колотидо» и др., в которых выражается недовольство современной поэту действительностью с ее падением нравов и предсказывается торжество разума и справедливости. Нельзя, однако, не вспомнить того, что всеобщее падение нравов является характерным признаком калиюги — четвертого заключительного этапа мирового исторического цикла в глазах индуяванцев и провозвестием конца света (киямат) для яванцев — мусульман, а надежды на наступление новых времен испокон веков были связаны у них здесь с образом Эру Чокро (Справедливого царя), отождествлявшегося буддистами с Вайрочаной, а мусульманами — с Махди.

Ту же самую неприглядную картину, когда женщины теряют стыд, вельможи — верность сюзеренам, дети — уважение к родителям, но облеченную в форму пророчества, мы находим в одном из бабадов княжества Джокьякарта. В Джокьякарте было создано сравнительно мало произведений. Среди них, например, «Серат бабад Дипанегаран» — стихотворная история яванской войны, написанная самим Депонегоро в жанре бабадов — с их обязательным полумифологическим зачином и довольно подробным описанием исторических фактов. Архаическая лексика, изобилие цветистых описаний характерны для стиля, развивающегося в Джокьякарте в середине XIX в. при деятельном участии видного историографа Сурьонегоро, принадлежавшего к княжескому роду Паку Аламов. Другой автономный княжеский дом — Мангкунегоро подарил яванской литературе видного писателя Мангкунегоро IV, оказавшего, как полагают, формирующее влияние на творчество Ронгговарсито и создавшего ряд беллетристических, моралистических и спекулятивно — философских поэм, лучшей из которых считается «Ведо Томо». За пределами дворцовых стен литературная деятельность на яванском языке продолжается в первой половине XIX в. разве что в мусульманских школах Центральной Явы, но распространенные здесь мистико — спекулятивные поэмы (сулуки) и мушаваратаны — переложенные на стихи богословские дискуссии, а также разного рода жития не содержат каких — либо новых элементов.

Укрепление колониальных порядков в Нусантаре привело к свертыванию культурных связей региона с остальными странами Азии, равно как и к ослаблению традиционных связей между самими народами Индонезии, в силу чего ослабевает и влияние яванской литературы за пределами территории, населенной яванцами. Так, обращаясь к балийским литературным произведениям первой половины XIX в., все труднее становится решить, на каком они написаны языке — традиционном яванско — балийском, с более интенсивной местной окраской, или уже на балийском языке с еще отчетливыми следами яванского влияния. Поэзия по — прежнему решительно преобладает у балийцев над прозой: с помощью приближенных к строю местного языка размеров тенгахан или мачапат здесь продолжают воспеваться приключения героев классических индийских эпопей («Арджунэ Пралабдэ», «Кунти Яджнэ» и др.). Все еще возникают здесь и новые местные обработки яванских поэм о царевиче — панджи, разыскивающем свою суженую, поэм, популярность которых на Яве земетно поблекла. Появляются книжные варианты местных фольклорных произведений, приближающихся по характеру то к балладам («Пранэ Ситрэ»), то к плутовскому эпосу («Чупак», «Эндер», «Пак Бонгклинг», и др.). На убыль идет распространение яванского литературного языка и на Западной Яве, где живут в основном сунданцы. Широчайшее хождение получают здесь сунданоязычные вавачаны — поэмы, продолжающие испытывать влияние яванской метрики и поэтики, но черпающие свои темы уже не только из яванской литературы, но и из местного фольклора. Сказочно — романтические вавачаны («Чариос Донгенг Суравангса», «Чариос Прабу Мундинг Лайя»), многие из которых перекликаются по содержанию с устными эпическими поэмами сунданцев (пантунами), пользуются здесь большой популярностью наравне с более короткими новеллистическими или комическими вавачанами. Среди сунданских вавачанов или балийских поэм XIX в. мы находим также произведения, подсказанные по — видимому литературой на малайском языке — второй по степени влиятельности литературой Нусантары.

Общие для всей Нусантары процессы культурного обособления сказались и на распространении малайского литературного языка: например, в северосуматранском султанате Аче, где в XVII в. литература существовала только на малайском, в XIX в. существует уже мусульманская комментаторская и нарративная литература на ачехском языке, причем часть произведений этой литературы — переводы с малайского (в бугийской и макассарской литературе XIX в. переводы с малайского составляли процент не менее значительный), другие же произведения на ачехском языке не имеют как будто малайских прототипов («Хикаят Мычуко» о происхождении традиционной шапочки индонезийского мусульманина или «Хикаят Пыдыэнг», в котором пророк Али по ошибке заподозривает в измене свою жену Фатьму, услыхав, как она разговаривает за стеной с его собственным мечом). При этом, однако, активизация литературы на ачехском языке не мешает появлению в Аче такого, например, малайского памятника, как «Адат Аче», принявшего свой окончательный вид в начале XIX в., равно как и устойчивая летописная традиция на бугийском языке не мешает бугийским правителям прибегать к услугам малайскоязычного летописца. Как в районах с коренным малайским населением (Малаккский полуостров, Восточная и Западная Суматра), так и в более пестрых в национальном отношении прибрежных городах Калимантана или Молуккских островов продолжают создаваться в первой половине XIX в. литературные памятники на малайском языке. Малайская литература находит читателей и «вербует» авторов и в яванской среде — недаром среди малайских рукописей мы находим множество списков, изготовленных в Батавии, равно как в Черибоне, Семаранге, Демаке и даже в Памекасане (Мадура), а в соответствующих каталогах их описания снабжены зачастую пометками: «яванизированный малайский язык», «обилие батавских и голландских словечек», «очень плохой малайский с Явы».

В первой половине XIX в. в замедленном темпе продолжается наметившееся в XVI–XVII вв. распространение малайского литературного языка на обширной территории Нусантары, и отступив на одних участках, он добился некоторых успехов на других с тем, чтобы перейти к широкому наступлению во второй половине XIX в. Этому немало способствовало то, что малайский литературный язык продолжал оставаться для Нусантары языком ислама, ставшего преобладающей религией в прибрежных городах как Малаккского полуострова, так и всего архипелага, — обстоятельство, положительно влиявшее на статус «простого (низкого) малайского языка», распространенного в качестве lingua franca в тех же прибрежных районах страны. Малайский язык использовался и европейцами по мере их укрепления в Нусантаре в качестве языка — посредника всего островного мира. Одновременно множится и число произведений, написанных в XIX в. на этом языке — от произведений на «невыносимом малайском» до письменных памятников, которые по стилю немногим уступают признанным образцам классической малайской литературы XVII в.

Длительное время малайская литература XIX в. характеризовалась как литература, находящаяся в состоянии застоя, объяснявшегося то засилием мусульманской схоластики, то стагнацией местного общества, то грубым вмешательством колонизаторов в экономическую, политическую и культурную жизнь Нусантары. Действительно, в первой половине XIX в. продолжают распространяться традиционнейшие памятники классической малайской литературы — богословские и мистические трактаты, жития, дидактическая литература, романические хикаяты и шаиры, исторические сочинения. Наряду с ними в русле традиции создаются и новые произведения. Так, романический «Шаир об Абду — л–Мулуке», написанный по некоторым сведениям в 1846 г., с равным успехом мог бы появиться и на сто лет раньше, а «Силсилах Раджа — Раджа Бруней» (законч. в 1807 г.) ни в чем не уступает генеалогиям малаккских раджей XVI в. Однако в других малайскоязычных памятниках первой половины XIX в. намечается некоторое накопление нового, заметное и в яванской или балийской литературе. Так, снижение стиля и бытовизм романического «Шаир Силамбари» в редакции 1821 г. позволяет говорить о балладной его окраске, а сугубый историзм «Хикаят Негри Джохор» свидетельствует о том, что малайская историография без толчков извне следует от культа царских предков к «культу факта», но подтвердить эти выводы можно только методическим сопоставлением этих памятников с другими произведениями соответствующих жанров как начала XIX в., так и предшествующего периода.

Многие литературные памятники интересующего нас периода известны преимущественно по лаконичным описаниям рукописей. Можно только гадать, что восприняли от бабадов, а что от малайской традиционной историографии малайскоязычные общие истории Явы — «Чеританья Махараджа Янг Дахулу Ди — Танах Джава» (1837 г.) или «Саласилах Раджа — Раджа Ди — Танах Джава» (список 1813 г.), равно как местная (и тем самым еще более интересная) «Дафтар Седжарах Черебон» (список 1819 г.). Неизвестно заключают ли в себе новое видение мира такие интереснейшие по теме исторические шаиры, как «Шаир Инггерис Меньеранг Кота» о военных действиях на Западной Яве в 1811 г., «Шаир Баба Конг Сит», описывающий поимку в 1842 г. крупного китайского контрабандиста, или «Шаир Перанг Ментенг», который посвящен истории покорения Палембанга в 1819–1821 гг. и по мнению Х. Хойкаса, «может быть назван сатирическим по степени своей ненависти к голландцам». Нельзя не сожалеть о том, что до сих пор не исследована книга Туанку Имама Бонджола, вожака мусульманских повстанцев. С уверенностью можно говорить пока лишь о сравнительно немногочисленных пионерах просветительского направления, писавших на малайском языке и принадлежавших к своеобразной индо — мусульманской диаспоре, из которой формировалось местное образованное сословие — секретарей, переводчиков и грамотеев — мунши. К той части этого сословия относился, в частности, Ахмад Риджалуддин бин Хаким Лонг Факир Канду (род. ок. 1780), автор «Хикаят перинтах негри Бенггала» — путевых заметок, в которых он стремится передать свои впечатления от европеизированной по сравнению с его родным Пенангом Калькутты, где он побывал в 1810 г. Грозным, но справедливым правителем, положившим конец произволу яванских раджей и открывшим поле деятельности для купечества, выступает Г. В. Дандельс в «Хикаят Мерескалк», принадлежащем перу Абдуллы бин Мухаммада Абу Бакара Раджи Болдархана ибн шейха Ибрахима Мисри, уроженца Понтианака (Калимантан).

Эти авторы начала XIX в. принадлежат к тому же кругу, что и наиболее известный малайский просветитель Абдулла бин Абдулкадир Мунши (1796–1854), наполовину араб и наполовину тамил, то есть он был обязан своим происхождением двум народам, сыгравшим важную роль в процессе аккультурации Нусантары. Как и для многих других авторов, писавших по — малайски, малайский язык не был для него родным. С колыбели Абдулла был предназначен к тому, чтобы идти стезей книжника, учителя, толмача, по которой шел уже его отец. С юношеских лет сознавая себя иностранцем и представителем образованного сословия, он не мог не смотреть со стороны на современное ему малайское общество, не мог не ощущать в отношении к нему известного отчуждения — состояния творческого и как правило пессимистического. Решающую роль в биографии Абдуллы сыграло то, что его родители жили в Малакке — городе, ставшем в 1811 гг. резиденцией Рэффлза, которым готовилось в это время вторжение на Яву. Один из девяти (!) уроженцев Малакки, знавших малайскую грамоту, Абдулла естественно становится письмоводителем Рэффлза, затем преподает малайский язык английским и американским миссионерам, потом помогает английским ученым, работающим над описанием Малайи, и так шаг за шагом оказывается на пороге малайского Просвещения.

Как это нередко случалось на Востоке, западные веяния часто были внелитературными и сказались более в расширении тематики произведений, чем в изменении их структуры. Мы не знаем, насколько Абдулла был знаком с английской литературой, помимо тех частей из священного писания, учебников или «Маленького Генри и его няни», которые он переводил по просьбе миссионеров, — во всяком случае, соответствующие упоминания отсутствуют в его сочинениях, и сами они не несут на себе печати влияния западной литературы. В то же время «Кисах Пелаяран Абдуллах Ка — Келантан» (1838), «Хикаят Абдуллах» (1848) и неоконченные записки о путешествии в Джидду, где Абдулла скончался, не добравшись до цели своего путешествия — Мекки, удивительны в контексте малайской литературы XIX в. именно широтой своей тематики — распорядок занятий Рэффлза и малайская народная демонология, собрания китайских тайных обществ и закладка Англо — китайского колледжа в Малакке, жизнь аборигенов малаккских джунглей и невиданные дотоле в Малакке фотографический аппарат или суд присяжных — все привлекает внимание автора, описывается и обсуждается в его «Хикаят Абдуллах». Волнение этого первого малайского «репортера без газеты» буквально передается нам, когда он с сокрушением упоминает о состоявшейся за запертыми дверьми беседе Рэффлза с малайским царевичем Тенгку Лонгом и восклицает: «И если бы вдруг мне стала известна тайна их беседы, разумеется, я сообщил бы о ней в этом хикаяте!».

В книгах Абдуллы содержится не столь уж мало метких и язвительных характеристик английских должностных лиц и миссионеров, описываются пьянки английских матросов и безделье чиновников, и даже своему кумиру Рэффлзу автор не спускает политических промахов при всей своей приверженности к англо — саксонской культуре и правопорядку — единственному известному ему типу рационального отношения к жизни, которое он стремился донести до своих соотечественников, попавших, по его словам, под власть иноземцев из — за тирании своих государей и невежества народных масс. Отсюда и характерный для Абдуллы, как и для многих азиатских просветителей, культ печатного слова, кажущегося ему панацеей от невежества.

Просветительский радикализм Абдуллы, его незаурядная наблюдательность и эмоциональность, изрядное количество точных и ярких описаний реальной действительности отличают его «Хикаят Абдуллах», представляющий собой скорее мемуары или летопись пережитых им событий, поскольку автор выступает в своей книге более в качестве наблюдателя и моралиста, чем в качестве главного героя произведения.

В своей филологической деятельности Абдулла напоминает столь непохожего на него в остальном Ронгговарсито: он выступает в качестве издателя средневековых литературных памятников «Седжарах Мелаю» и «Китаб Адат Сегала Раджа — Раджа Мелаю…», чрезвычайно ценимых им за их язык, переводит на малайский с тамильского языка «Панчатантру». Характерно, что проза самого Абдуллы сбивается то на повествовательный стиль «Седжарах Мелаю», то на дидактику «Таджу — с–Салатин» (XVII в.), которую он рекомендовал малайским раджам в качестве примера наряду с западными общественно — политическими прописями.

Таким образом, первая половина XIX в., знаменовавшаяся в Нусантаре закреплением голландского и внедрением английского владычества, сказалась в традиционных литературах этого региона (и в первую очередь в наиболее развитой из них — яванской) попытками аккумулировать местные литературные традиции, обобщить собственный литературный опыт, черпая отчасти силы в собственном фольклоре. Подобная тенденция сочетается в литературах региона с обостряющимся в какой — то мере вниманием к окружающей действительности, претерпевающей заметные перемены в связи с усиливающимся европейским присутствием. Это заметно главным образом в малайскоязычной литературе, издавна игравшей роль региональной литературы — посредницы. В творчестве малайскоязычных авторов обнаруживается усиленный интерес к реформаторской деятельности европейцев в Нусантаре и за ее пределами, а также отчетливые просветительские тенденции.

Глава 5. Филиппинская литература

В. А. Макаренко

В первой половине XIX в. до Филиппин, хотя и с опозданием, докатываются отголоски таких событий, как Великая французская революция, наполеоновские войны, революции в метрополии. Кадисская конституция 1812 года была торжественно объявлена в Маниле в апреле 1813 г. Начинается прямая торговля с Испанией (минуя Мексиканское вице — королевство), а в 1821 г. законодательно закрепляется окончательное отделение Филиппинских островов от Мексики. На архипелаге значительно возрастает производство табака, манильской пеньки и сахара, завоевывающих мировую славу. В столицу начинают допускаться при определенных ограничениях иностранцы — «враги бога и Испании», появляются представительства зарубежных фирм и некоторых иностранных держав, в т. ч. в 1820 г. некоторое время в Маниле функционировало и полуофициальное российское консульство. В 1834 г. манильский порт «открывается» для иностранной торговли. Происходит широкая европеизация филиппинской жизни, начиная с внешних ее примет — одежды, обрядов, празднеств и т. п. В этот период упрочивается положение католичества и религиозного образования. Особое значение для пробуждения национального, политического самосознания филиппинцев имело представительство в испанских кортесах, в которых филиппинцам предоставлялось место вплоть до 1837 г. Расширившееся знакомство филиппинцев с Испанией и остальной Европой, тяга к конституционности и проникновение на Филиппинские острова свободомыслия — таковы были уроки испанского парламентаризма для филиппинцев.

С начала XIX в. на Филиппинских островах расширяются возможности светского образования, все больше знатных филиппинцев завершают учебу в университетах Мадрида и Барселоны. В Манилу начинает поступать испанская пресса; 8 августа 1811 г. появляется первый номер газеты испанской колониальной администрации на Филиппинах — «Дель Супериор. Гобьерно» («От Верховного правления»), которая выходила по 4 июля 1813 г. Прекращение издания, вероятно, было связано с назначением нового губернатора Филиппин — Х. Гардоки де Гаравайты, напуганного революционными событиями в Мексике и метрополии. Лишь в 1846 г. наконец была основана первая общефилиппинская газета на испанском языке «Ла Эсперанса» («Надежда»). Увеличивается выпуск книг в Маниле и провинциях. Так, Экономическое общество друзей страны, основанное еще в 1779 г., только в 1823 г. распространило 13 220 экземпляров грамматик, орфографических справочников и прочих книг для школьников. Расширяется знакомство филиппинцев с произведениями испанской литературы, с европейской светской музыкой, живописью, архитектурой.

В первой половине XIX столетия с появлением местной интеллигенции начинает создаваться все больше собственно филиппинских литературных произведений, религиозных и светских, как на местных языках, в особенности на тагальском, а также на илоканском, бикольском, пампанганском, себуанском, панаянском и др., так и на испанском. Поскольку наиболее высоким был уровень культуры в тагалоязычных районах, прилегавших к столице, то и литература на тагальском языке получила в это время наибольшее развитие. И эта ведущая роль сохранилась за тагальской литературой и по сей день. Однако до середины XIX в. можно говорить только об отдельных явлениях филиппинской литературы на том или ином языке, но не о постоянном литературном процессе, за исключением тагальской литературы, ибо в середине прошлого века, когда тагальский язык начинает оформляться как язык литературный, возникает и разножанровая литература на нем. (Почти вплоть до конца XIX в. филиппинская литература на всех языках оставалась по преимуществу стихотворной.)

Испанское культурное влияние, первоначально в особенности фольклорное (проводниками его были на архипелаге испанские монахи и солдаты), ощущалось в сказках и мифах филиппинцев, эпосе, легендах, народных песнях уже в конце XVI — начале XVII в. С течением времени оно становилось все более значительным в связи с расширением образования в XIX в., когда филиппинцы ощутили и влияние классической испанской драмы и поэзии, а также романа. Это культурно — языковое влияние было значительным, но не всеобъемлющим, свидетельством чему является сохранение основных филиппинских языков и постепенное развитие их в XX в. в литературные, несмотря на 333-летнее испанское господство, тогда как в большинстве прежних испанских колониальных владений в Латинской Америке испанский язык и культура практически почти вытеснили местные языки и словесность, возобладав в новой, метисированной культуре.

В начале первой половины XIX века на Филиппинах продолжают появляться новые варианты сказок, окрашенных типично христианским дидактизмом, где чудесные превращения творили божественный промысел, добрая воля Девы Марии, католических святых. Героями филиппинских сказаний, которые распространялись прежде изустно, но записывались и обрабатывались, как правило, в конце XVIII–XIX вв., стали Карл Великий, Ричард I Львиное Сердце, двенадцать пэров Франции, славный испанский рыцарь Сид Кампеадор, правитель Кордовского халифата Мансур, или аль-Мансур, семь инфантов Лары, добрый монарх Бернардо дель Карпио и др., проникшие на Филиппины с испанскими романсами. При этом и содержание, и герои испанского эпоса, и даже сами их имена подвергались порой значительной филиппинизации, а действие переносилось на Филиппинские острова. Особенно сильной адаптации подвергся образ Бернардо Карпио (Карпьо), ставшего в представлении филиппинцев популярным народным героем, грядущим освободителем их от испанского гнета.

Филиппинские сказания или эпические поэмы в большинстве своем на сюжеты о героях испанского Средневековья, Конкисты и Реконкисты по — тагальски назывались бухай (букв. жизнь) или салита (слово, сказание), по — илокански панагбиаг (биаг) или сарита. Различаются две их стихотворные формы: авит (букв. песнь, поэма), писавшаяся двенадцатисложником, и испано — мексиканские куридо — филиппинская адаптация испанского корридо (баллада, романс), писавшаяся восьмисложником. При этом если авиты были наполнены мажорным содержанием и имели преимущественно счастливую концовку, то куридо — меланхоличны и минорны и нередко оканчивались трагически. Они исполнялись под аккомпанемент филиппинской гитары или других струнных инструментов, авит — в темпе анданте, куридо — в темпе аллегро. Среди наиболее известных авитов — тагальские «Авит Сан — Алехо де Конфесора», приписываемый первоначально падре Алехо дель Пилару, и «Авит Сан — Раймундо де Пеньяфорта» падре Мариано Серафио, а также анонимные «Жизнь Дона Хуана Тиньосо», «Жизнь Доньи Инес» и др. Лучше других были известны тагальские куридо «Бернардо (дель) Карпио», «Мертвый царь», «Птица Адарна», «Двенадцать пэров Франции», «Семь инфантов Лары», «Принц Орентис» и некоторые другие. И хотя эти произведения филиппинской литературы, наивысший расцвет которых приходится на первую половину XIX в., были часто анонимны, авторство некоторых из них впоследствии удалось установить. В тот же период происходит наиболее тесное слияние этого своебразного филиппинского фольклора с авторской, письменной словесностью.

Новый импульс получают в описываемый период стихотворные произведения филиппинской мистериальной поэзии, сложившейся еще в начале XVIII в. Основным ее жанром являются пасьоны (страдания или страсти господни), в которых повествуется о рождении, жизни, страданиях и смерти Иисуса, чаще всего от момента суда над ним до распятия на кресте. Первый такой пасьон, ставший образцовым, был написан еще в 1704 г. В 1814 г. впервые был напечатан (и это сделало его особенно известным) новый пасьон «История страданий нашего славного господина Иисуса Христа» («Пасьон Генезис»), приписываемый известному теологу Мариано Пилапилу. В первой половине XIX в. заканчивается составление оригинальных пасьонов (еще один был написан в 1856 г. Анисето де ла Мерседом). Помимо тагальского, оригинальные и переводные пасьоны существуют и на многих других языках архипелага.

Испанская комедия «плаща и шпаги», проникнув на Филиппины через Мексику в конце XVI — начале XVII в., трансформировалась на местной почве в театрализованное представление, называвшееся кумедья или чаще моро — моро (от исп. мавр), назидательное изображение реальных и вымышленных эпизодов из истории войны христиан (и испанских колонизаторов) против мусульман юга Филиппинского архипелага, в котором христиане всегда выходили победителями и обращали неверных в истинную веру, что не обязательно соответствовало действительности. Текст первой такой комедии «Пиратские войны на Филиппинах» был написан в XVIII в. иезуитом Херонимо Пересом. Действующими лицами моро — моро традиционно являются христианские принцы и военачальники, в которых неизменно влюблялись мусульманские принцессы, в конце концов порывавшие со своим народом и принимавшие католичество. На рубеже XVIII–XIX вв., когда авторами таких пьес становятся филиппинцы, писавшие на тагальском и других местных языках, они несколько упрощаются, направленность их постепенно меняется в сторону развлекательности. Среди них наиболее известными были моро — моро «Алимудин, султан Холо», «Принцесса Гимена», «Принц Орадал», «Принц Милекадел», «Оросман и Зафира», «Флоранте и Лаура». Эти характерные ауто удивительно напоминают известные бразильские конго, обязанные своим возникновением португальскому влиянию. В конце XIX в. эти представления вытесняются музыкальной комедией — сарсуэлой.

В XIX столетии с развитием образования на базе религиозной литературы формируется литература светская, все более оттесняя первую на второй план. Наивысшим достижением в первой половине века стало творчество Большой тройки тагалоязычных поэтов: Хосе де ла Круса, Ананиаса Соррильи и основоположника современной тагальской литературы Франсиско Балагтаса. Их наследие дошло не полностью, т. к. многие рукописи потерялись. Хосе Сисиу де ла Крус (1746–1829, псевдоним Хусенг Сисиу) считается поэтом куридо. Он стал первым истинно тагальским поэтом в противоположность ранним версификаторам, оставившим маловразумительные макаронические стихи. Из его сентиментально — любовной лирики наиболее известно стихотворение «Кольцо любви», славящее преданность обрученных. Наибольшей известностью пользовались авиты «Флора и Клавела», «Родриго де Вильяс» и также некоторые моро — моро; основу наследия поэта составляют его многочисленные куридо: «Двенадцать пэров Франции» («Авит Роландо»), «Славная история Бернардо дель Карпио»; ему приписывается также «Кларито», «Адела и Флоранте» и др. Его Бернардо дель Карпио, «коричневый рыцарь железной воли», на долгие годы с начала прошлого века стал своеобразным филиппинским «культурным героем», даже символом того времени, борцом за свободу и счастье порабощенного народа.

Из произведений младшего современника Де ла Круса — Ананиаса Соррильи популярны два авита — «Дама Инес» и «Принц Флоринио», несколько комедий и моро — моро. Его считают и автором интересного куридо «Жизнь Сихесмундо», которое приписывается также поэту Эулохио Хулиану де Тандиама; оно написано по мотивам драмы Кальдерона «Жизнь есть сон», действие которой перенесено на Филиппины. Это — типичный пример национальной адаптации. Написанные по — тагальски, авиты и куридо могли носить тагальские, испанские и смешанные или двойные названия для более широкого привлечения читателя.

Намного превзошел своих предшественников и современников Франсиско Балагтас (Бальтасар — и–Нарваэс, 1788–1862), удостоившийся титула принца и даже короля тагальской поэзии. Он родился в деревне Пангинай (его называли «гений или великий поэт из Пангиная») в провинции Булакан на острове Лусон — центре старинной тагалоязычной культуры, в семье крестьян — арендаторов. Поэт рано обнаружил подлинную страсть к версификации, был знаком с местными булаканскими поэтами и знал наизусть их произведения. В 20 лет он отправился учиться в Манилу, поступил в известное учебное заведение Коллегию св. Хосе. Философию ему преподавал знаменитый поэт Мариано Пилапил, писавший в это время свой «Пасьон Генезис». Балагтас знает наизусть всех тогдашних манильских поэтов, общается со многими из них, принимая участие в культурной жизни столицы. Он совершенствует свое мастерство под руководством Хосе де ла Круса, обучаясь секретам создания авитов, куридо и моро — моро.

Молодой булаканец впитывал в себя столичную культуру, не отрекаясь от деревенской жизни предков. Ходил смотреть театральные представления, моро — моро, сенакуло — сценическое воплощение пасьона, слушал музыку в Люнете на берегу Манильского залива, участвовал в фиестах с песнями и танцами, на которые так щедра Манила. Все это обостряло его поэтическую интуицию. В это время он писал очень много кундиманов — любовных песен по заказу влюбленных, которые исполняли их под гитару наподобие испанских серенад под балконами своих избранниц. Крестьянский провинциальный поэт, он в 1835–1836 гг. завоевывает симпатии первой красавицы Пандакана — Марии Асунсьон — Ривера (это ей, МАР, или Селии, посвящена его главная поэма «Флоранте и Лаура»). Впрочем, по другим сведениям, лирической героиней могла быть и Мария Ана Рамос, тоже МАР. Селия становится его невестой, но по навету местного богатея и завистливого ревнивца Мариано Капуле поэта на несколько лет упрятали в тюрьму. Там, в застенке, он и принимается за свою поэму, которая начинается и кончается именем возлюбленной Селии. Эта поэма, завершенная в 1838 или 1839 г. становится этапной не только в его творчестве, но и в истории филиппинской литературы. С 1840 г. Балагтас поселяется в Баланге, где служит помощником судьи. Но в 50‑х годах Балагтас был брошен в тюрьму по обвинению в том, что он якобы отрезал локон у невесты одного местного богача. Последние годы он провел в литературных трудах, работая как по заказу для обеспечения семьи, так и по велению души. О Балагтасе сложены легенды. После его кончины (1862) осталось два чемодана рукописей, но все они погибли во время пожара, за исключением случайно сохранившихся списка «Элегантной Индии» и нескольких оттисков поэмы «Флоранте и Лаура». Остальные его произведения восстановлены полностью или во фрагментах по спискам или записаны со слов знавших их наизусть современников, некоторые известны ныне только по названию. Балагтас создал свой стиль, доведя до высшего совершенства традиционные формы тагалоязычной поэзии — куридо и авит, кундиман, моро — моро, обновив их содержание. Он пробует свои силы и в уже устаревающих в то время классических тагальских формах, таких, как далит и карагатан, и в новых для тагальской литературы, как сонет или фарс, близкий фабльо, получивший здесь название сайнете. Особенно много комедий и фарсов было написано им в последние годы жизни. Его комедии и моро — моро ставились многократно как при жизни их автора, так и после его смерти, благодаря этому часть из них сохранилась.

Среди лирики поэта выделяется первое ставшее популярным стихотворение «Продолжение» (1834). Впоследствии он писал их во множестве к свадьбам и крестинам, именинам, юбилеям и пр. У него даже выработался особый комплиментарный стиль ладино: проявился он наиболее рельефно в стихотворениях: «В честь Девушки», «На бракосочетание девушки», «Женитьба» (из пьесы «Родольфо и Росамунда»). Их отличает тонкий лиризм и меланхолическая грусть.

Лучше всего сохранились моро — моро поэта, поскольку их тексты, вероятно, копировались для постановок. Почти все они на исторические темы, не касающиеся непосредственно Филиппин, но с ощутимым национальным подтекстом. Они свидетельствуют об обширных познаниях их автора в области всемирной истории, географии, греко — римской мифологии, его достаточной осведомленности о положении в Европе того времени. Одной из наиболее ранних пьес считается «Оросман и Зафира» (1840), по внешней форме комедия о любви, разлуке и печали, но показывающая страдания как в личном, так и в более обобщенном плане (иногда предполагают, что это сценическое воплощение его поэмы «Флоранте и Лаура»).

Страдания людей, страны показаны также в примыкающей к ней пьесе «Магомет и Констанса», в которой есть прямые выпады против неправедной власти. Среди других моро — моро наиболее известны «Дон Нуньо и Селинда, или Несчастие простодушной любви», «Ауредато и Астроне, или Верность женщины» и др. Наиболее часто с 1841 г. ставилась пьеса «Альмансор (аль-Мансур) и Росалинда». Изображая любовь и ненависть, хитрость и коварство, ревность и подлость благородных кавалеров и их дам, автор выставлял на суд людской типичные человеческие характеры. Показ торжества грубой силы, унижений людей зависимых приобретал у Балагтаса социальное звучание. Это особенно ярко проявилось в стоящем несколько обособленно в его творчестве фарсе или сайнете «Элегантная Индия и влюбленный негритос» — первом образце популярной во второй половине XIX в. музыкальной комедии — сарсуэлы. В остросатирической форме поэт выразил национальную боль, вызванную расовой дискриминацией, умело обойдя рогатки испанской цензуры: в пьесе нет испанцев, а местная красавица пренебрежительно отвергает робкие ухаживания представителя племени первопоселенцев архипелага аэта Томинга, считая его недостойным себя. Это и другие произведения Балагтаса способствовали зарождению национального самосознания в филиппинской литературе и укрепляли веру филиппинцев в собственные силы. Все они в той или иной степени связаны с самым значительным произведением поэта — поэмой «Флоранте и Лаура».

В этой поэме, состоящей из 399 четверостиший и следующей в русле рыцарского романа, в которой сильно влияние поэтики моро — моро, доступным для народа тагальским языком Балагтас, несмотря на жесточайшую клерикальную цензуру, сумел в яркой форме выразить дух протеста, накапливающийся в сердцах его соотечественников. Недаром четыре прижизненных издания этой поэмы разошлись — небывалый для Филиппин того времени случай — в количестве 10 тысяч экземпляров. Эту поэму трудно соотнести с тем или иным жанром как филиппинской, так и европейской литературы. В чуждый местной действительности сюжет поэт вложил подлинно филиппинское содержание, наделил героев национальными чертами, заставил их действовать в соответствии с народными нравственными нормами. И хотя в ней еще значительно религиозное влияние, уже не только бог, но и человек представляется автору и читателям главным создателем мира. Действие этого романа в стихах развертывается в далекой Албании, избранной автором, вероятно, потому, что эта страна, во — первых, не была связана с Испанией, а, во — вторых, еще в XV в. была захвачена Османской империей и в описываемое время, как и Филиппинские острова, находилась под иноземным игом. В этой стране, в ее мнимом мире действуют вполне похожие на реальных персонажи, характерные для литературы балагтасовского времени: короли, принцы и принцессы, графы и герцоги, непременные в испанской и филиппинской истории моро, или мавры (так испанцы называли мусульман южнофилиппинских островов), которые, в соответствии с канонами моро — моро, неизменно принимают католическую веру. Вероятно, что именно это и сбило с толку испанскую цензуру, хотя уже в начале поэмы читаем такие строфы:

Внутри и вне земли моей любимой

Зло стало силою непобедимой.

Растоптано Добро в дорожной пыли.

А Добродетель почиет в могиле.

Зло, беззаконье, низость и хвастливость

Горды собой, а божья справедливость

Упала ниц, и силы нет подняться,

Лишь слезы по щекам ее струятся.

(Перевод Г. Плисецкого)

Новыми были и два вступления к поэме: обращение к Селии и к читателю вместо обычных славословий католическим святым и царственным героям. Эти два кундимана были обращены к простым людям. Первая сюжетная линия представлена албанским королем Линсео, его дочерью царевной Лаурой, приближенным герцогом Брисео и его благородным и мужественным сыном Флоранте, женихом Лауры. Им противостоит граф Адольфо, который в результате интриг захватил власть в стране, убил герцога Брисео, отправил в дикий лес на гибель Флоранте и добивался руки Лауры. Вторая сюжетная линия представлена мусульманским принцем Аладином, его невестой принцессой Флеридой и их врагом Али Адабом, лишившим их родины и домогающимся принцессы. Флоранте удается не только спасти себя, свое королевство и невесту, но и помочь обрести независимость обращенным им в католичество мусульманам. Как и в большинстве куридо и моро — моро, здесь возникают два треугольника — христианский (Флоранте — Лаура — Адольфо) и мусульманский (Аладин — Флерида — Али Адаб). Но дружба Флоранте и Аладина, рожденная общей бедой, взаимопомощью и победой, — факт, неизвестный обычным моро — моро. Отсюда легко прийти к мысли о совместной борьбе филиппинцев, христиан и мусульман, с их общими поработителями — испанскими колонизаторами. Это поэма о любви и мужестве в борьбе, о победе сил справедливости над силами зла, о гуманности и человечности. И как в обычных моро — моро, здесь осуждаются зависть, ревность и подлость.

В творчестве Балагтаса и в особенности в «Флорансе и Лауре», традиционные приемы тагальской устной поэзии были как бы кодифицированы и формализованы, сделавшись навсегда достоянием филиппинской литературы. Балагтас обогатил родную словесность идеей борьбы со злом, наделив своих героев неистребимым свободолюбием. Именно в его творчестве начинается слияние филиппинской литературы с национально — освободительным движением.

Пампанганская литература этого времени представлена преимущественно жанром кумидья, или моро — моро. Наивысшим достижением ее является самое длинное моро — моро «Жизнь Дона Гонсало из Кордовы» падре Ансельмо Хорхе де Фахардо (1785–1845). В нем повествуется о жизни и делах испанского генерала, служившего верой и правдой королеве Исабелле I Католической. Эта романтизированная история в трех томах (31 тысяча строк) впервые была поставлена в Баколоре в 1831 г. Она ходила в списках и была опубликована лишь в 1912 г. Не неся серьезной социальной нагрузки, эта пьеса тем не менее считается «Флоранте и Лаурой» пампанганцев, произведением, вобравшим ряд фольклорных элементов.

В илоканской литературе преобладали национальные варианты, переводы и адаптации испанских и тагалоязычных авитов и куридо: эпическая поэма о Ричарде Львиное Сердце, история Хайме дель Прадо, «Двенадцать пэров Франции», «Бернардо (дель) Карпио» и многие им подобные. Но именно на этом материале расцвел впоследствии талант классика илоканской литературы Леоны Флорентино (1849–1884). На илоканском языке в 1845 г. был написан и большой пасьон монаха — августинца Антонио Мехия, однако видный литературовед илоканец М. А. Форонда, обнаруживший оригинал этого произведения, полагает, что это перевод оригинальной работы канонизированного католического св. Винсента. Среди произведений бикольской литературы выделялась религиозная драма, в особенности литургические пьесы Мариано Перфекто. Аналогичные жанры были характерны и для себуанской литературы этого времени.

В первой половине XIX в. начала создаваться и серьезная поэзия на испанском языке самими филиппинцами. Первым таким поэтом стал Хосе де Вергара, непрофессиональный литератор, избранный в 1813 г. филиппинским представителем в испанских кортесах (правда, к моменту приезда филиппинских делегатов король Фердинанд VII разогнал этот орган). Еще более известен поэт Луис Родригес Варела, прозванный Графом Филиппинским. В его стихах (сб. «Филиппинский Парнас», 1814) сильны элементы национального самосознания. Эта поэзия впервые поколебала миф об интеллектуальном превосходстве испанцев.

Глава 6. Бирманская литература

Ю. М. Осипов

В XIX столетие Бирма вступила как централизованное феодальное королевство. Диктат молодой династии Коунбаун (Алаунпая) привел к упрочению феодальной деспотии при неограниченной власти монарха. Консолидация внутренних сил обусловила военное могущество, проявлявшееся вначале в завоевательных акциях (покорение индийских княжеств в Ассаме и Манипуре), а затем в стойком сопротивлении английским колонизаторам (первая англо — бирманская война 1824–1826 гг.), способствовала подъему национальной экономики и культуры.

В истории бирманской литературы первая половина XIX в. — пора становления и подъема драмы, интенсивных процессов в области поэзии, развития литературного прозаического языка. Это время ощутимой перестройки жанровой системы, когда появляются новые для письменного творчества формы, а прежние нередко теряют свою былую функцию, связанную с придворным этикетом или монастырским ритуалом.

Наиболее явственно это наблюдается в сфере куртуазной поэзии, где не только пополняется жанровый арсенал (в основном за счет песенно — поэтических форм), но и происходит более четкое размежевание лирики и эпики: в области лирики заметно внимание к интимной поэзии малых форм, эпические традиции питают крепнущую драматургию. По — прежнему в литературе главенствует стихотворный язык, более разнообразный и раскованный нежели в предшествующие века; проза, несмотря на достижения отдельных авторов XVIII в., используется в сравнительно узкой сфере. Постепенное переосмысление классических форм и серьезный интерес к фольклору со стороны придворных литераторов заметны прежде всего в поэзии. Возросшая роль писателей — мирян, расширение аудитории читателей и слушателей обусловливают демократизацию и беллетризацию литературы.

Определенные новшества были ощутимы еще в творчестве поэтов, начавших свою деятельность в конце XVIII в., — У Тхун Ньоу, У Аун Пхьоу, Навадея из Вэммасу, Мьявади У Са и др. Наследие традиционалиста У Тхун Ньоу (известного под титулом Твинтиндайвун Маха Ситу, 1726–1806) включает сочинения почти во всех жанрах монументальной поэзии Средневековья — начиная от линги и пьоу (виды религиозно — философских поэм на сюжеты из буддийских книг на пали) и кончая яду или луда (крупные формы куртуазной лирики). Строго придерживаясь традиционной поэтики, У Тхун Ньоу вместе с тем расширял тематические рамки жанра, допускал стилистическую свободу в агиографических сочинениях. Известность получили его 9 поэм — пьоу на сюжеты джатак из «Кхуддака — никаи»; следуя по пути, намеченному еще Шином Каравикою (ок. 1588–1648), У Тхун Ньоу несколько секуляризирует пьоу, уделяет внимание мирской нравоучительности, любовным переживаниям или даже занимательным приключениям героев. Светская интерпретация жанра пьоу продолжается затем в творчестве У Яу Джи (1774/75—1835); по своему духу и тематике его поэмы «Царь — павлин» или «Аскет Ититейнга» созвучны произведениям Маха Ситу. Так постепенно излюбленный религиозно — проповеднический жанр, не теряя связи с житийной сюжетностью, выступает то как дидактический трактат о государевом долге, обязанностях подданных, о придворном этикете, то как куртуазно — романическое повествование, не лишенное назидательности и близкое по духу к жанру яган (вид светской поэмы — см. т. V наст. изд.). Хотя в XIX в. не прерывается традиционная поэзия пьоу, все же начинает преобладать беллетристическая тенденция. Особенно явственно это отражено в поздних произведениях У Шуна (ок. 1782 — после 1849) и его ученика У Швей Чхи (1798 — ок. 1858).

У Шун, признанный мастер монументальной поэзии, выступил реформатором жанра пьоу, стремясь не только к свежей интерпретации известных сюжетов, но и к модернизации стихотворной техники (отход от стабильной рифмовки, от правил четырехсложной строки и т. п.). Ставя просветительские задачи, поэт трактует популярные буддийские джатаки как аллегории на злободневную тему, занимательные и поучительные. Таков рассказ о царе — грешнике в поэме о Сутасоме (по одноименной джатаке), звучащий предостережением нерадивому правителю, таков панегирик мудрому аскету Махо из пьоу «Подземный ход Махо» (джатака «Махауммагга»). Яркие картины придворной жизни рисует У Шун в своей лучшей поэме «Оуммаданти», герои которой воспринимаются уже не как условные фигуры буддийского жития, а как реальные человеческие характеры. Не жалея сарказма, автор описывает смятение сластолюбивых брахманов при виде Оуммаданти: жадно накинувшиеся на угощение обжоры вдруг остолбенели, пораженные красотою девушки, а опомнившись, царские советчики принялись заигрывать с нею. Смело вводя насмешливо — саркастические интонации, У Шун меняет повествовательные акценты, не без горечи намекая на интриги при дворе. Позднее, однако, саркастический пафос У Шуна уступил место откровенной развлекательности в поэмах У Швей Чхи: используя те же традиционные сюжеты, поэт повествует о любви и приключениях в галантном стиле.

Меньше чуствовались перемены в таких жанрах придворной поэзии, как эйчхин (эйджин), хотя сочинения подобного рода в XIX в. утрачивали свои внелитературные функции; поэмы У Тхун Ньоу, У Яу Джи или Навадея из Вэммасу воспринимались как образцы изящной словесности, мало пригодные для ритуальной декламации. Характерным примером монументально — панегирической поэзии выступает собрание могунов Навадея Младшего (или Навадея из Вэммасу, собств. имя У Ну, 1755/56—1840). Видный сановник и придворный поэт, Навадей стремился прославить успехи династии Коунбаун, воспеть родную землю. Его 16 могунов — многочастные оды, посвященные прежде всего значительным событиям официальной истории — военным победам в Тавое, Аракане и Ассаме, дипломатическим акциям («Могун о миссии в Китай»), градостроительству («Могун о королевском дворце Мингун») и т. п. Используя традиционную форму и тематику, поэт удачно вводит новые предметы описания, углубляется в область мифологической героики и легендарной истории, подчас превращает могун в ученый трактат на темы из древнеиндийских книг или бирманских хроник. Оставаясь формально панегириком в честь правящего монарха, этот жанр вырастает в крупное лирико — эпическое полотно.

На рубеже XVIII–XIX вв. ненадолго оживает эпический жанр тачхин (таджин), возникший еще в XVI в. Ранние тачхины — это неспешные песнопения на сюжеты из джатак или авадан, исполнявшиеся с проповедческими целями. Поэты Коунбауна, особенно У Аун Пхьоу (ок. 1738 — ок. 1803), не только обогащают тематику, но и придают поэме хроникально — повествовательный характер. Большинство его произведений посвящено событиям из бирманской истории — как действительной, так и легендарной («Песнь о династиях», «Песнь о 28 пагодах», «Песнь о том, как Китай испросил зуб Будды» и пр.). Не чужды автору и традиционные житийные сюжеты («Песнь о том, как Мара пытался отринуть Готаму от древа бодхи»). Наибольшую известность получила его «Песнь о Раме», первая значительная интерпретация на бирманской литературной почве популярного эпоса в одной из его индокитайских редакций. В поэме У Аун Пхьоу усилены буддийские настроения, а главный герой описан как бодхисаттва, идеальный персонаж канонической биографии. В целом творчество У Аун Пхьоу носило светско — панегирический характер: его тачхины, подобно официальным хроникам, были призваны воспеть королевский дом Коунбаун, связав его не только с реальными династиями Бирмы, но и с легендарными правителями.

Наряду с переосмыслением жанров, придворная поэзия пополняется малой лирикой. Формы любовной лирики по традиции относят к чхин (джин), что подчеркивает их песенную природу. Большая часть жанров предполагает публичное исполнение под аккомпанемент. Таковы ставшие популярными в XIX в. этичхин (вид любовного романса), болэ и лунчхин (элегическая жалоба), папьоу — тичхин (песня под барабан), пхвэ (род концертной арии в сопровождении оркестра), хлейчхин (меланхолическая «баркаролла»), доунчхин (шуточная песня под хлопушку). Большинство подобных песнопений отличалось минорно — элегическим складом и передавало разнообразные эмоции влюбленных. Жанры малой лирики проникали в официальную поэзию медленно, постепенно тесня излюбленный яду и его разновидности. Значительный вклад в эту область лирики внесли поэтессы Мэ Кхвей (ок. 1788–1848), королева Ма Мья Калей (1809–1845), позднее принцесса Хлайн (1833–1875). Стихи Мэ Кхвей в форме этичхин восходят одновременно к народным песням первой половины XVIII в. и к «календарным» поэмам типа яду или луда. Однако «сезонность» с присущими ей описаниями погодных примет, цветов и плодов того или иного месяца служит лишь фоном для передачи интимных настроений. Впервые в поэтический обиход Мэ Кхвей ввела жанр нгоучхин (плач), торжественное песнопение, исполнявшееся самой поэтессой при траурных церемониях. Разнообразным был песенный репертуар Ма Мья Калей — от элегических папьоу до философских тейтха. В 1845 г. она была казнена по приказу супруга, короля Таравади. По преданию Ма Мья Калей написала перед смертью прощальную песнь — тейтха, перекликающуюся со знаменитой лингою Анандатурии (1173 г.).

Все в мире сущем Закону подвластно,

Земное рожденье лишь гибель сулит.

С гневом вторгаясь в жизни теченье,

Славный властитель грех совершит…

В творчестве принцессы Хлайн интимная лирика, преимущественно в жанре болэ (введен самою поэтессой), адресована горячо любимому мужу принцу Канауну, жизнь с которым была далеко не безоблачной. Цикл любовных песен — болэ строится на чередовании «мужских» и «женских» монологов, в которых содержатся намеки, понятные лишь влюбленным.

Образцы песенной лирики нередко включались в крупные эпические или драматические произведения. При создании ранних драм под воздействием сиамских театрально — поэтических текстов использовались песенные стилизации в так называемом «аютийском духе», свойственные творчеству известного литератора Мьявади У Са (1766–1853) и его последователей. Литературные функции песен не исключали и их церемониальной функции (новые тексты сочинялись к различным дворцовым празднествам: хлейчхин — для катания на лодке, доунчхин — к фейерверку). Более демократичные песенные жанры свободнее использовались вне дворцовых пределов. Любопытный пример — сатирические песенки, появившиеся в разгар поэтической перебранки между Пхоутудо У Мином (ок. 1798 — ок. 1848) и Лу У Мином (1800–1861), популярными стихотворцами того времени. Вот отрывок из песни, сложенной Лу У Мином и его учеником, лекарем из Авы, и адресованной соломенной кукле, изображавшей на народном празднике «достопочтенного» Пхоутудо У Мина.

Это песня хлопушки — веселая песня.

Как начнем мы потеху, споем про господина:

Получил наш сударь имя, и зовут его, кличут

«Воевода Пхоутудо», по должности своей полупочтенный,

Да уж зато стихоплет отменный…

Из пожухлой травы он сделан, в монаший наряд обряжен,

А монастырь, где проживает, — точно клоака, весь загажен…

Эта «бранная» поэма в духе шутовских куплетов бродячих актеров примечательна не только тем, что сохранилась в официальных анналах, но также и тем, что буддийские реалии упомянуты в весьма непочтительном контексте.

В XIX в. лирические жанры заметно теснят парадную поэзию. Обращение к народной песенности вливает свежие соки в несколько омертвевшее древо официального стихотворства. Слабеют установления канона, появляются более доступные и подвижные формы, происходят сдвиги внутри старых жанров, а стремление выйти из рамок буддийской догматики, заменив поэзию рассудка поэзией чувства, уже шаг на пути к секуляризации творчества.

Драматические жанры складывались в бирманской литературе на основе эпических поэм под воздействием тайских театральных традиций. На первую половину XIX в. приходится интенсивное развитие двух ведущих жанров литературной драмы — нандвинзатоджи (букв. большое придворное повествование) и пьяза (букв. представленная джатака), возникших еще в XVIII в. Различаясь меж собой в тематическом, стилистическом, функциональном отношении, обе эти формы являются оригинальным сплавом традиционной общеиндокитайской сюжетики с классическими нормами бирманского эпического стихотворства, отчасти трансформированным под влиянием сценической практики придворного театра Аютии, Вьентьяна, Чиангмая и др. Нандвинзатоджи видных бирманских литераторов Мьявади У Са («Инаун», «Тамоуттагота»), Тадоудаммаязы («Тинкхапатта»), принцессы Хлайн («Эйндавунта», «Визаякари») и др. — это пространные, многоэпизодные (и композиционно рыхлые) повествования в стихах (с допущением ритмической прозы), предназначенные для декламации, сопровождавшей театральную пантомиму, равно как и для литературного чтения. Светская беллетризованность такого рода сочинений проявлялась не только в форме, но также и в фабуле, заимствовавшейся из неканонической эпики (цикл «50 джатак»; сказания о Раме или об Инауне). Написанные в традициях куртуазной литературы, нередко усложненным стилем и языком, изобиловавшим палийской или санскритской лексикой, нандвинзатоджи были рассчитаны на узкий круг придворных ценителей.

В литературном и сценическом отношении более совершенен драматический жанр — пьяза. Развитие его тесно связано с творчеством У Чин У (ок. 1773 — ок. 1838), прославленного поэта, драматурга, декламатора. Испытав влияние аютийской традиции и бирманских нандвинзатоджи, пьесы У Чин У аккумулируют также ряд свойств, присущих местным народным представлениям. Компактная и емкая форма пьяза служит текстовой основой спектакля, рассчитанного на один вечер (исполнение нандвинзатоджи могло быть растянуто на месяц); движение сюжета подчинено строгой логике, а в лаконичном тексте нередко оказываются соблюденными три единства (места, времени, действия). Введенные еще Падейтаязою (1684–1754) членение текста на сцены, чередование стихов и прозы, пояснительные ремарки и т. п. — все, что отнюдь не всегда соблюдалось авторами нандвинзатоджи, было воспринято У Чин У, вернувшимся к традиционной житийной сюжетике из буддийской «Типитаки». В ряде своих пьес драматург обращается к определенным джатакам («Махо», «Вейттандая»), в других использует популярные агиографические мотивы и коллизии, выстраивая на их основе собственный (хотя и привычный для зрителя) сюжет («Папахейн», «Дейвагоумбан», «Вингада»). Подобно многим поэтам прошлого, У Чин У затрагивает в своих произведениях большие этические проблемы, рисует столкновение сильных страстей, воспевает эпически масштабных героев (мудрый стратег Махо, святой подвижник Вейттандая, чудесный воитель Дейвагоумбан). Через все пьесы У Чин У проходит тема борьбы за трон, долга правителя и его ответственности перед страной, что было весьма злободневным в обстановке бесконечных интриг, заговоров, мятежей в бирманском королевстве. Вместе с тем дидактическое начало, связанное с агиографичностью фабулы, здесь явно отступает перед авантюрным, эпическая неспешность буддийской джатаки заслонена динамикой сценического действа. Яркая зрелищность, занимательное переплетение фантастики и реальности, введение песенных и танцевальных эпизодов, нередко заимствованных из народного театра, делали пьесы У Чин У популярными и за пределами дворцовых покоев. Достижения У Чин У были развиты У Поун Нья (1812–1867) и другими авторами второй половины века.

Литераторы Бирмы, привыкшие излагать свои мысли стихами, лишь эпизодически обращались к прозе. Среди сочинений научного, религиозно — философского, административного назначения сравнительной беллетристичностью отличаются исторические хроники, дидактические эпистолы, судебники, религиозно — повествовательные произведения. Будучи строго функциональными, они вместе с тем в большей мере, чем тексты иного типа, допускали вымысел, давали сочинителю некоторую свободу самовыражения: летописец был волен, начав по традиции с истории буддизма, остановиться на тех событиях или биографиях, которые отвечали его идеалам; автор эпистолярных наказов или составитель судебника мог привлечь внимание адресата или вершителя суда к определенным этическим проблемам и т. п. Обладая определенной художественностью, произведения этих жанров приобретали в XIX в. и публицистические черты, используя традиционные формы, прозаики затрагивали не только этические, но и социальные, политические, государственные вопросы. Ощутимы новации, например, в старинном жанре дидактического послания миттаса. Адресуя королю Баджидо свой наказ, настоятель Моунъйвей — схаядо, наряду с привычным славословием в честь династии и призывом блюсти свщенные заповеди, перечисляет все обязанности монарха, подкрепляя рекомендации примерами из старинных трактатов, житийных рассказов, не избегая при этом и намеков на реальные политические события.

Иной характер носят дидактические письма Шина Нандадазы (ок. 1757–1813); видный монастырский писатель и проповедник обращается в них к широкой аудитории монахов и мирян, рассуждая о нормах повседневной жизни. В собрании из 528 миттаса есть письма, адресованные родственникам, наставникам и ученикам, речь в них идет о нравственном долге каждого. Написанные живо и доступно, его послания вобрали в себя образцы разговорной речи и народных речений. Житейское направление миттаса нашло отклик в творчестве Шина Оуккантамалы (ок. 1773–1838), а также авторов второй половины XIX в., при этом жанр высокого наказа чутко реагировал на социальные явления нового времени.

Немногочисленная сюжетная проза всегда отличалась назидательно — проповедническим складом. Жанры вуттху (дидактическая притча) или за (палийская джатака) по содержанию и форме были связаны с буддийскою книжностью на пали. В жанре за писали У Обата (конец XVIII в.) и его последователи. Художественные переводы канонических джатак в бирманской прозе способствовали развитию литературного языка. Тематика вуттху была несколько шире: наряду с рассказами Будды о минувших его перерождениях здесь использовались аваданы и житийные истории. Авторами вуттху и за обычно были монахи, обращавшиеся к агиографии в ходе проповеднической деятельности. Оба житийно — повествовательных жанра обладали не только самостоятельной художественной ценностью, но и способствовали развитию бирманской литературной драмы, а позднее и новых форм беллетристической прозы.

Вкладом в фонд историографической прозы явилась знаменитая «Хроника Стеклянного Дворца», составленная в 30‑е годы XIX в. специально назначенным комитетом (Моунъйвей — схаядо, У Шун и др. придворные литераторы). Следуя средневековым образцам, авторы сосредоточивают внимание на описании раннебирманского королевства Паган, а также традиционных этапов его предыстории — времени распространения буддизма, буддийских правителей Древней Индии, ранних царств Тагауна и Шрикшетры. «Хроника Стеклянного Дворца» воспринимается как собрание местных легенд, исторических рассказов и преданий, образец строгого и лаконичного литературного языка. Это своеобразный мост между древнейшей эпиграфикой и новеллистическою прозой XX в.

Глава 7. Таиландская (сиамская) литература

Ю. М. Осипов

В истории Сиама XIX век — время экономического, политического и культурного подъема, когда восстановленное в конце XVIII в. Бангкокской династией королевство быстро набирает силу и в короткий срок оказывается одним из самых крупных и прочных государств Юго — Восточной Азии. В первой половине XIX в. функция развития национальной культуры по — прежнему принадлежит королевскому двору и буддийской общине (система образования остается монастырской).

В традиционном изложении XIX век провозглашается эпохой «королевского просветительства», возрождения традиций, «золотым веком» словесности. Большая доля литературного наследия принадлежит членам королевской семьи, при этом значительную роль играет творчество просвещенных монархов.

В развитии сиамской литературы первой половины века заметны две тенденции: первая, более прогрессивная, открывавшая перед письменной культурой широкие перспективы, возникла в годы правления Рамы I (1782–1809) и особенно явственно прослеживается в период второй монархии (1809–1824); другая, явно консервативная, провозглашавшая возврат к классической старине и предпочтение буддийской словесности, активизировалась при Раме III (1824–1851). Проявление этих двух тенденций связано с идейными устремлениями, политикой и личными качествами королей.

Рама II в своей культурной политике продолжал начатое или задуманное его отцом, Рамой I. Он стремился развивать традиции классики, осваивать наследие фольклора, анонимной «низовой» литературы, чтобы создать своеобразный сплав классических (придворных) и простонародных стилей и форм, более свободное сочетание светских и духовных сюжетов при общей демократизации и секуляризации письменной культуры. Иными были воззрения Рамы III, признававшего лишь буддийскую литературу и ратовавшего за возврат к архаической классике, что означало отход от демократизации, углубление в область религиозных тем, сюжетов, образов палийских и старосиамских сочинений. Правда, эта консервативная тенденция не возобладала окончательно даже при жизни Рамы III (пример тому творчество Сунтона Пу или интенсивное развитие театра лаконнок); однако трудно не заметить последствия этой культурной политики, затормозившей многие благотворные для сиамской литературы начинания.

В первой половине века в Сиаме создается буддийский музей — университет, где хранятся сокровища изобразительного искусства и старинные книги, где отныне получают буддийское образование молодые люди из аристократических семейств. В 1834–1848 гг. в Бангкоке началось печатание книг, сперва на пали, а с 1837 г., когда была основана печатня американского миссионера Д. Б. Брэдли, и на тайском языке: наряду с переводами английских текстов из Библии, некоторых китайских романов издавались и произведения из национальной классики. В период третьей монархии предпринимается издание первого журнала «Ведомости». Однако эти начинания не оказали воздействия на культурную жизнь в 20–40‑х гг.; только после смерти Рамы III они были подхвачены и развиты его преемниками. В целом состояние литературы первой половины XIX в. свидетельствует о торжестве классических традиций и о высокой интенсивности творчества; при этом границы изящной словесности значительно раздвигаются благодаря включению в литературу народных форм и жанров, новаторству Сунтона Пу и других литераторов; расширяется аудитория читателей и зрителей.

В литературном творчестве по — прежнему господствует поэтический язык, проза все еще наталкивается на ряд препятствий, хотя прозаическая литература как будто и достигает определенных успехов (достаточно вспомнить высокохудожественный перевод «Троецарствия» Ло Гуань — чжуна или «Царь царей» — см. т. V наст. изд.). Соперничество поэзии и драматургии, начавшееся еще в конце XVIII в., приводит к окончательному выделению драмы как самостоятельного рода словесности и ослаблению былого господства поэзии.

Литература стремится к расширению традиционных сфер; усиленно разрабатываются сюжеты, введенные в обиход в конце XVIII в. («Инао», «Рамакиан», «50 джатак»), появляются и приобретают популярность новые («Кун Чанг и Кун Пэн», истории о проделках Танон Чая), наконец, возрождаются забытые и ставшие в какой — то мере архаическими (например, «Махачат»). Сюжетно — тематическое богатство — одна из отличительных особенностей сиамской литературы XIX в. Существенной представляется разработка ярко национального сюжета, заимствованного из фольклора, — истории о Кун Чанге и Кун Пэне. Издавна этот сюжет интерпретировался в своеобразном устно — декламационном жанре сепа (сепха), который иногда относят к сфере народного театра. До XIX в. придворные литераторы в этом жанре не писали, обращение к народной форме считалось несерьезным. Как полагают исследователи, сепа возникла в устном творчестве еще в эпоху Ранней Аютии или даже Сукотая (хотя впервые упоминается лишь в XV в.); это распевное произведение в стихах клон со сказочным и бытовым сюжетом, которое исполнялось во время народных празднеств, религиозных церемоний и обрядов (на свадьбе или при инициации). Декламация сепы монахами или мирянами нередко под аккомпанемент своеобразных кастаньет или медных тарелок, а позднее и нескольких инструментов, была любима как простонародьем, так и аристократией. Произведения такого рода, подчас носившие характер импровизации, тяготели то к форме народного сказания, то к религиозной мистерии.

Сепа о Кун Чанге и Кун Пэне — редкий пример использования исконно тайского сюжета в классической литературе Сиама. Введение его в сферу придворной поэзии свидетельствует об определенных сдвигах во взглядах на литературу и о дани уважения народному творчеству. Рассказ о жизни и злоключениях двух соперников, влюбленных в одну красавицу, и о семейных неурядицах всех троих совершенно не соответствовал литературной тематике двора. Эпически неспешное повествование посвящено не царственным особам, не сановникам и брахманам, а людям из служилого сословия. Считается, что действие происходит в 1491–1529 гг., в центре внимания чисто житейские события, естественные человеческие чувства и побуждения. На первом плане любовная коллизия: двое сверстников, противопоставленных друг другу по положению, внешнему облику и характеру, соперничают в любви к прекрасной Пим, которая с юных лет любит Пэна, но в определенные периоды жизни благосклонна и к Чангу; подобная противоречивость чувств приводит к целому ряду драматических коллизий. Все перипетии личной жизни изображаются на фоне жизни города, страны; картины народных праздников или буддийских торжеств чередуются с описаниями военных походов, стихийных бедствий и т. п. Запись отдельных фрагментов сюжета началась, по — видимому, еще в конце XVIII в., однако полный текст был составлен группой придворных поэтов в первой четверти XIX в. Поэма получилась не только весьма громоздкой (более 40 тысяч стихов), но и разностильной, рыхлой в композиционном отношении, т. к. каждый из создателей придворной сепы работал в полном уединении. Предполагают, что среди авторов были Сунтон Пу, Прая Транг, принц Кру Ми и сам король Рама II, выступавший одновременно и как цензор, критик, редактор.

К рассматриваемому периоду относится и проникновение в официальную литературу рассказов о похождениях Си Танон Чая — простолюдина (иногда крестьянина, иногда горожанина), любимого персонажа народных анекдотов в Лаосе, Кампучии, Таиланде. Проделки плута чаще всего направлены против богатеев — купцов, чиновников, вельмож, даже принцев и королей; сам герой то хитер и язвителен, то простодушен и грубоват. Тайская сепа о Танон Чае получила устное распространение к началу XIX в., а к середине века была записана при дворе, позже эпизоды сепы используются и на сцене театра лаконнок.

В первой половине XIX в. развитие сиамской литературы неотделимо от деятельности придворных литературных кружков. При Раме I возродилась традиция коллективного сочинительства при дворе, обсуждения и решения литературных вопросов особыми советами под эгидой короля — мецената. Желая продолжать культурные традиции Нарая Великого, Рама I и его преемники вновь постарались сделать дворец центром поэтической мысли. Король Рама II, кроме участия в сепе о Кун Чанге и Кун Пэне, создал также многочисленные стихотворения в классическом стиле и пьесы. К числу его лучших творений относят цикл в жанре песен гребцов, содержащий яркие описания народных празднеств, сельского быта, даже блюд сиамской кухни, и несколько коротких поэм, открывающих представления «Рамакиана». Однако с коронацией Рамы III (1824) придворная атмосфера резко меняется: дворец превращается в цитадель религиозной словесности, прежние литературные группы распадаются. Теперь при дворе творят известные поэты: принц Параманучит Чинорот и королевский секретарь Най Ми. Особняком стоит фигура Сунтона Пу, творчество которого выходит за рамки придворной литературной жизни.

В описываемый период сиамские поэты по — прежнему следуют канонам традиционного стиха, обращаясь как к старинным формам (ча — лём, кон — ла — бот, хе — рыа), так и к более поздним (пленг — яо, бёк — ронг), при этом нет ни одного значительного литератора, который миновал бы жанр нират. Описательная лирика и эпистолярный характер традиционного нирата на почве XIX в. приобретают новые черты: наряду с отрешенным созерцанием природы в стихах монаха Тепмоли или прозрачной и возвышенной любовной лирикой Наринтибета, мы встречаемся с воинственным пафосом у Махасака или Дечадисона и яркой праздничностью и радостным восприятием жизни в поэмах Ная Ми или с накалом страстей в нирате Прая Транга. По традиции сочинение нирата было связано с путешествием, походом или паломничеством, тема отъезда, дальней дороги и разлуки обязательна в поэме. «Нират Нарина» (1809), названный по имени автора — принца Наринтибета (прибл. 1780–1809), посвящен плаванию по реке Мэнам во время военной экспедиции на юг страны. В развернутом монологе рисуются картины природы, воссоздается великолепие королевской флотилии, но главное место отведено воспоминаниям о покинутой столице и любовным грезам. При сходных обстоятельствах был создан «Нират о Таланге» Прая Транга (прибл. 1765–1835), крупного вельможи, также принимавшего участие в походе на юг против Бирмы, но оказавшегося в сухопутных войсках. Элегический настрой, свойственный жанру, здесь трансформируется: прозрачная и тихая лирика Наринтибета уступает место страстным порывам, изящные пейзажи сменяются изображением бушующих стихий, что гармонирует с отголосками победных батальных настроений. Из поэтического наследия Прая Транга остались «Нират о путешествии с его высочеством по Медной Реке», «Похвала Путталётле» и цикл любовных жалоб в стиле пленг — яо. Прая Транг боготворил поэтов XVII в., в особенности Сипрата; подражание великому мастеру сказывается в его творчестве.

Махасак (1782–1832), сын Рамы II, был военачальником, его поэзия сдержанна и сурова. Наряду с циклом пленг — яо и поэмой для театра на сюжет «Пра Ло» им написан знаменитый нират о походе на Лаос в 1820 г., произведение сложное по языку и изобразительным приемам: поэт — воин использует стихи лилит (причудливое сочетание старинных размеров рай и клонг), что придает поэме сосредоточенный и несколько замедленный темп; подробно описывая события, автор стремится ввести читателя в мир суровой походной жизни, подчеркнуть значительность происходящего, при этом в центре описания не баталии, а перипетии самого похода. С поэмой Махасака перекликается нират, сочиненный позднее принцем Дечадисоном (1793–1859), в котором описывается карательная экспедиция против восставшего лаосского княжества Корат. Сдержанно — сумрачное повествование о тяготах похода перемежается отступлениями призывно — патриотического характера. Нират Ная Ми вновь переносит нас в местность Таланг на юге Сиама («Нират о Таланге», 1850); однако в отличие от Прая Транга, участвовавшего в военной акции, Най Ми едет сюда как мирный посланец короля: поэт прилежно описывает природу этого края, промыслы и быт местных жителей. Это уже пример пейзажно — бытописательского нирата. Жанр нирата редко использовался поэтами — монахами; тем не менее к лучшим образцам поэзии XIX в. относят и «Нират о путешествии в Талаткриап» известного филолога — буддиста Тепмоли (1787–1835). Эта поэма, дошедшая в отрывках, была создана во время поездки в окрестности Аютии, где автор присутствовал при поимке слонов; обыденность самого предприятия не повлияла на стиль сочинения: это философски отрешенное восприятие и описание природы, мира звуков, цветовых оттенков, предметов, гармонирующее с миром внутренних размышлений поэта.

Среди литературных имен Сиама XIX в. особое место занимают Сунтон Пу (1786–1855) и Параманучит Чинорот (1790–1858). Сунтон Пу испытал многое — и литературную славу, и горечь непризнания, и благополучие придворного, и невзгоды изгнанника, и зигзаги служебной карьеры, и превратности любви, и монастырский покой, и тюремное заключение. Сын деревенского бедняка, благодаря своему поэтическому дару еще при жизни достигший всеобщего признания, преклонения аристократов — явление в сиамской литературе исключительное. Творчеству Сунтона Пу свойственны широта тематики, жанровое разнообразие и смелое реформаторство. Излюбленный стихотворный размер Сунтона Пу восьмисложный клон, которым написано большинство его сочинений, дотоле считался недостойным высокой литературы: однако в дальнейшем клон постепенно вытеснил прочие классические размеры, им написаны нираты (которые обычно сочинялись стихами клонг или лилит), романсы и песни, дидактические и исторические и театральные поэмы Сунтона Пу. Немалая заслуга поэта и в деле популяризации новых жанров, таких, как сепа или клон — рыанг (повествование в стихах клон). Из наследия Сунтона Пу сохранилось восемь пиратов, две сепы, с десяток больших поэм лирического, эпического, историко — летописного склада, в которых проявилось не только поэтическое дарование, но и незаурядная эрудиция автора, циклы колыбельных песен, пленг — яо и стихотворных афоризмов. Вершиной его поэзии считается «Пра Апаймани» — большая сказочная поэма о царевиче Апаймани, его любимом брате Сисуване и сыне Сисамуте, сюжет которой был первым полностью самостоятельным творением авторской фантазии в сиамской литературе. Новаторство Сунтона Пу проявляется не только во взволнованном повествовании о любви, разлуке, морских сражениях и штормах, которые судьба готовит героям, но и в лирических отступлениях, в живых диалогах персонажей, в умении сочетать лирику нирата с яркою образностью ботлакона. Бесчисленные приключения, женитьбы, исчезновения, погони Апаймани напоминают подчас эпизоды из «Инао» или «Самуттакота», но сходство это чисто внешнее. И главный герой Сунтона Пу далеко не традиционен: поэт и музыкант, он по своей природе более склонен к уединению и грезам, нежели к ратным подвигам или борьбе за власть. «Пра Апаймани» — поэма о море, морская пучина выступает здесь почти как самостоятельный персонаж, как зримый образ. Сказочность в повествовании тесно сплетается с реальностью: действующие в поэме вымышленные государи несуществующих стран, отшельники — маги, чужеземные пираты, морские чудища сплошь и рядом заставляют читателя или слушателя вспоминать о родной земле, воображать себе жизнь сиамского двора, ощущать дух своего народа, узнавать знакомую природу; сон и явь сливаются в единый повествовательный поток. Впервые в сиамской литературе здесь появляются фигуры европейцев, изображенных с некоторой иронией. Вместе с тем поэт стремится рассказать об удивительных заморских обычаях (христианские похороны), сообщая при этом и сведения из области чужеземной религии. Произведения Сунтона Пу оказывали сильнейшее воздействие на современников; однако сложные взаимоотношения с двором постоянно отражались на судьбе поэта: фаворит Рамы II, Сунтон Пу даже при государе не избежал тюрьмы, долгая опала наступила в годы правления Рамы III, заслуженные почести были оказаны поэту лишь на склоне лет при Раме IV (1851–1868).

По — иному сложилась судьба принца Параманучита Чинорота, властителя дум пробуддийской аристократии, придворного кумира. Двенадцати лет он сделался монахом и всю остальную жизнь провел в монастыре, заняв скоро высокое положение в буддийской общине. Все это наложило отпечаток на его литературное творчество. Не одобряя культурной политики Рамы II, принц — монах и его единомышленники стремились ограничить деятельность придворного литературного кружка и возродить былое господство религиозной словесности. При Раме II эти попытки успехом не увенчались, зато при Раме III, Параманучит Чинорот оказался на гребне волны. Именно тогда были созданы (не без ведома и содействия короля) основные произведения поэта, возобладала тенденция возврата к буддийской старине. Это направление поддерживали и некоторые другие литераторы: брат поэта Крайсон Вичит (1798–1846), Бамрё Борикак, Итсаранупап. Сам Параманучит Чинорот обращался преимущественно к классическим сюжетам из «Махачата», «50 джатак» из сиамской истории, палийской буддийской литературы, используя жанры и размеры, к тому времени уже достаточно окостеневшие.

Одно из известных сочинений Параманучита — историческая эпопея «Побежденные талайнги» — о военной победе сиамского правителя Наресуана над монским королевством Пэгу (1592). Поэму отличает необычайная сложность стиля и языка, широкое использование кхмерской и пали — санскритской лексики; описание батальных и дворцовых сцен носит дидактико — панегирический характер. Остальные произведения Параманучита Чинорота написаны на буддийские темы в назидательно — проповедническом духе. Деятельность поэта — принца, стремившегося к подъему религиозной словесности, существенно препятствовала прогрессу сиамской литературы в целом.

На первую половину века приходится стабилизация норм сценической классики, как итог развития светского придворного театра, выросшего на почве литературной поэзии, народного искусства и буддийских мистериальных действ. К началу правления Рамы II высокого уровня достигает лаконнай (так называемый «внутренний театр»), который завоевывает господство при дворе, вытесняя кон и рабам. В короткий срок складывается и репертуар лаконная, созданный благодаря усилиям Рамы I и специального драматургического совета, действовавшего при этом короле. Стараниями же Рамы II репертуар придворного театра значительно пополнился, а все созданные к тому времени ботлаконы (театральные тексты) были заново пересмотрены и отредактированы. Сам Рама II считается автором ряда драм на традиционные сюжеты, лучшие из них — «Инао» и «Рамакиан», отразившие полные версии прославленных эпопей, написанные в изысканном стиле и канонизированные традицией. Рама II предпринял успешную попытку ввести в театральный обиход двора и представления лаконнока или «внешнего театра», возникшего в противовес «внутреннему» и отличавшегося от него составом труппы, техникой игры, костюмами и реквизитом. Первоначально лаконнок был театром простонародья, странствующие актеры (всегда мужчины) играли для публики на базарных площадях, в храмах и в домах состоятельных хозяев; репертуар, существовавший преимущественно в устной передаче, был ограничен, но шире и разнообразнее, чем у труппы лаконная: наряду с фрагментами из «Рамакиана», «Инао», повествований из сборника «50 джатак» разыгрывались сцены по мотивам сказок и легенд. Интерес Рамы II к «внешнему» театру сказался и в намерении упорядочить его репертуар: имя короля стоит под циклом из шести пьес на темы из «50 джатак». В юности принимал участие в творчестве отца и принц Чайтап, в дальнейшем Рама III, однако, придя к власти, он принялся за искоренение развлекательных зрелищ. Театральные труппы были изгнаны из королевского дворца; но театр продолжал существовать и развиваться теперь уже во дворцах сановников и вельмож, в домах богатых горожан. Члены королевской семьи по — прежнему устраивали в своих покоях спектакли «внутреннего театра». Границы между «внутренним» и «внешним» театром постепенно стирались, складывались общий репертуар и сценическая техника, актеры постепенно начинают выступать не только как танцовщики или мимы, но и как певцы — декламаторы.

Прозаическая литература первой половины XIX в. существует в двух качественно отличных друг от друга формах. В официальной придворной словесности прозой пользуются лишь при составлении исторических хроник, судебников и разного рода документов, среди которых оказываются и любопытные в художественном отношении сочинения. Так, послания Рамы III, адресованные то правителям соседних государств, то министрам или военачальникам, то, например, сиамским медикам (в связи с неизлечимой болезнью, которой он страдал в конце жизни), содержат не только интересные сведения фактического характера, но и привлекают достоинствами литературного слога. Из исторических сочинений наибольшей известностью пользуется «Летопись Аютии», созданная Параманучитом Чиноротом, имевшим намерение доказать законную преемственность королевской власти в Сиаме при смене династий. Написанная очень лаконично, строгим языком, книга Параманучита являет собой редкий образец историографического трактата в прозе, где, в отличие от хроник прошлого, не отведено места легендарным и фантастическим событиям. Определенную роль в развитии литературной прозы сыграли художественные переводы с кхмерского, китайского, индийского языков, например опыты Рамы III из «Книги птиц».

Наряду с официальной прозаической словесностью в рассматриваемые годы живет своей жизнью и тайский фольклор, создаются легенды, сказки, бытовые рассказы города и деревни, часть из которых иногда записывается. К первой половине XIX в. относится появление целого ряда городских историй, иногда содержащих даже точную датировку и носящих, как правило, развлекательный характер. В этих анонимных новеллах описываются случаи из современной жизни или исторические факты, а то и анекдотические происшествия или фантастические сновидения; действуют в них обычно горожане — торговцы, ремесленники, монахи, нищие, воры, редко дворяне или военные. Несложный сюжет, доходчивый стиль и живой язык делают произведения такого рода доступными даже самой неискушенной аудитории. В одних рассказах высмеиваются религиозные предрассудки, в других, наоборот, утверждается власть потусторонних сил; ядовитая издевка подчас уживается с наивной верой. Однако чаще все же торжествует здравый смысл. Литераторы редко снисходили до использования такого рода сюжетов, хотя плутовская поэма Махамонтри «Раден Ландай» написана именно на основе популярной истории о городском нищем. Особую часть прозаической литературы Сиама в XIX в. представляет литература на пали (в сиамской графике): буддийские трактаты по вопросам морали, философии, филологии, космогонии и т. п., созданные монахами в стенах монастырей.

Раздел IX Литературы Ближнего и Среднего Востока

Введение

В. К. Ламшуков

В первой половине XIX в. в литературах данного региона еще не происходят существенные изменения и ломка традиционных художественных канонов, жанровых систем, но идет постепенное обогащение новыми идеями и тематикой, появляются новые литературные жанры. Эти процессы были обусловлены обострившимся кризисом в социально — экономической и политической сферах, возникновением ростков капиталистических отношений, усилением роли городской буржуазии и воздействием научной и художественной мысли Запада. Разворачивается и крепнет национально — освободительное движение арабов и курдов против турецкого владычества и афганцев против англичан. В результате этого усиливается наметившийся в предшествующий период процесс литературной дезинтеграции — распадается такое образование, как «арабская литература», и начинают складываться местные национальные литературы Египта, Сирии, Ирака и т. д.

Формирование национального самосознания нашло выражение в наметившемся процессе переосмысления традиционной системы культурных ценностей. В деятельности литераторов ряда стран первой половины века обнаруживается тенденция пересмотра классического наследия в свете требований времени, реабилитации внеканонических (фольклорных) и нехудожественных пластов словесной культуры (деловая проза) и, как следствие этого, — секуляризация и демократизация литературы. Знакомство с европейской цивилизацией в значительной мере способствовало осмыслению определенной частью общества (прежде всего феодальной аристократией и городскими слоями) социальных процессов, выработке конструктивных рационалистических идей и концепций, учитывающих и санкционирующих новые, прогрессивные формы жизни. Под влиянием представителей передовых слоев общества, знакомых с социальным опытом и идеями Европы, монархи Турции, Ирана, Египта проводят серию реформ, которые, несмотря на умеренный характер, объективно давали известный простор развитию современного образования, прогрессивных идей, росту национальной интеллигенции, зарождению новых форм литературы.

У стран данного региона прежде всего устанавливаются экономические и культурные связи с Францией (экспансионистская деятельность которой особенно активна в этом районе), и главным образом во Франции ближневосточная интеллигенция знакомится с научной мыслью, художественным опытом Европы. В арабских странах, в Турции, Иране создаются общеобразовательные и специализированные учебные заведения европейского типа, налаживаются типографское дело и книгопечатание, возникают газеты и журналы, зарождается публицистика — одно из важнейших приобретений ближневосточных культур XIX в. Создаются различные общественные и научные учреждения — «Дома наук» (Иран), «Переводческое общество» и «Книжное общество» (Турция), «Общество приобщения к наукам и искусствам» (Сирия) и т. д. Все эти преобразования и реформы проводились под знаком культурного обновления, которое в различных странах известно под разными названиями: в Турции как Танзимат («реформы»), в Египте, Сирии и Ливане — ан-Нахда («подъем»), в Иране — таджаддад («обновление»). Движение культурного и социального обновления, оплодотворенное идеями естественного права, свободы личности, конституционной монархии и т. д., в определенном смысле типологически соотносимо с просветительским движением XVIII в. на Западе. Его идеологи исходили из убеждения, что распространением научных и практических знаний, просвещением можно преобразовать социальные условия, преодолеть феодальную замкнутость и отсталость своих стран.

Однако в целом просветительские идеи не сложились еще в этих странах в стройную систему и не обрели радикального характера. Деятельность первого поколения мусульманских просветителей выливалась в пропаганду умеренных реформ. Но в странах, живших по феодальным законам жесткого режима абсолютной монархии и господства ислама, это имело огромное значение, а сами просветители нередко платили жизнью за свои идеи (Амире Кабир, К. М. Фарахани, Иззет Молла и др.). Чтобы успешно пропагандировать новые идеи, передовые люди эпохи вынуждены были находить идеологическое оправдание своей деятельности в установлениях мусульманского права, использовать в критике неправых порядков и обращении к просвещенному монарху приемы традиционного морализма. Наметившаяся в этот период тенденция переосмысления категорий культуры под знаком истинного, правоверного ислама, возрождения былого величия была формой идеологической борьбы, приемом для оправдания рационалистических идей и новых форм жизни.

Распространение просветительско — реформаторских идей в странах данного региона не было равномерным. Более благоприятные условия в этот период сложились в Турции, где танзиматские реформы 1839–1856 гг. открывали доступ в страну научным и культурным достижениям Запада. Обращение к западной культуре Египта и Сирии во многом было продиктовано нуждами независимой национальной государственности и противодействия экспансионистской политике Турции. Известную роль в распространении новых идей в этом регионе, особенно в Сирии, сыграли христианские миссионеры, ориентировавшиеся в своей деятельности на торговые и либерально — помещичьи круги, которые были заинтересованы в буржуазных формах хозяйствования.

Новые идеи не нашли прямого отражения в литературе данного периода, но способствовали переориентации эстетического сознания и постепенному разрушению традиционной художественной системы. Большую роль сыграла в этом публицистика, которая стала проводником новых идей, способствовала развитию прозаического языка, утверждала новую лексику, термины и понятия, осваиваемые затем литературой. Хотя литература пока еще оставалась в круге средневековых жанров и изобразительных средств, однако внутри средневековой литературной системы намечаются изменения, нарушается иерархия жанров; активизируются и обретают эстетическую значимость периферийные, низовые жанры литературы, возрастает роль фольклора. Осознанный передовыми литераторами конфликт эпохи — противоречие между средневековыми порядками и правами личности — в основном выражается внутри старых жанров и эстетических концепций, куда постепенно входит современный жизненный материал, привносятся новые общественные, этические проблемы.

Если в предшествующие периоды границы между жанрами были непроницаемы, то в первой половине XIX в. начинается процесс стирания жанровой дифференциации. В поэзии ведущим поэтическим жанром все еще остается классический панегирик, но изменения коснулись и его. В восторженно — напыщенные касыды, посвященные всевозможным влиятельным лицам, входят реалии современного быта, факты и явления социальной и политической жизни.

Характерной особенностью литературы первой половины века является возрастание роли прозы. Особенно популярны такие традиционные повествовательные жанры, как рихля, сейахатнаме, в силу того, что они в значительной мере ориентировались на окружающую действительность. Происходят существенные изменения и в самих этих традиционных жанрах. Так, и в рихля, и в сейахатнаме, и в некоторых макамах возрастает удельный вес бытового материала, усиливается сатирический и дидактический элемент. Проникновение в письменную литературу фольклорных элементов ознаменовалось значительной демократизацией языка, обогащением изобразительных средств, лексики. Одновременно меняется и позиция автора, возрастает осознание им социальной, гражданской значимости своего труда, своей личности. Все эти изменения, которые происходили в традиционных повествовательных жанрах, вели к образованию романных форм, хотя процесс этот затянулся на ряд десятилетий.

Изменения в традиционной художественной системе во многом происходили под влиянием европейских литератур. В круге интересов творческой интеллигенции Турции, Ирана, арабских стран находятся произведения Мольера, Лафонтена, Фенелона и др., которые, как правило, и переводились в первую очередь. Но нарушение традиционных стереотипов литературы в некоторых странах происходит и без видимого воздействия литератур Запада (Курдистан, Ирак, Афганистан). Так, курдская литература в этот период под влиянием национально — освободительной борьбы курдов против турецкого владычества обогащается секуляристскими и антифеодальными тенденциями; в полную мощь звучат в ней патриотические и антиклерикальные мотивы. Обращение к внелитературному языку — сорани, включение в литературу элементов фольклорного искусства явилось выражением возросшего национального самосознания курдских поэтов, их заботы о выработке общенародных, общезначимых культурных ценностей.

В литературе Афганистана в условиях освободительной борьбы афганцев с английскими завоевателями зарождается поэзия высоких гражданских чувств и искренних человеческих переживаний. Наряду с господствовавшим так называемым «индийским стилем» создаются эпические произведения в русле «хорасанского стиля», отличающегося простотой и естественностью образных средств («Акбар — нама» Хамида Кашмири, «Джанг — нама» Гулам Мухаммад Ахунзады).

Этот период для таких стран, как Сирия и Турция, ознаменовался первыми попытками создать новую драматургию. Зарождавшаяся в Сирии арабская драматургия учитывала уроки театра теней карагёз. Так было и в Турции, где первая оригинальная пьеса — «Женитьба поэта» И. Шинаси — представляла собой сплав традиций народного театра ортаоюну и карагёз и европейского драматургического опыта.

Литературная ситуация в странах данного региона, как и в большинстве стран Востока, недостаточно изучена, многие материалы еще не введены в научный обиход.

На заре становления печатного дела периодические издания, едва возникнув, нередко прекращали свое существование, а с ними терялись из виду многие произведения художественной литературы, печатавшиеся на страницах газет и журналов. Поэтому мы часто располагаем лишь упоминаниями о них современников, а не самими произведениями. Но ясно, что духовная жизнь в то время была весьма насыщенной и что именно в этот период закладывались основы новой литературы, которая обретает четкие формы в последующие периоды.

Глава 1. Турецкая литература

Е. И. Маштакова

Переход от литературы средневекового типа к литературе Нового времени принял в Турции затяжной характер. В первой половине XIX в. письменная литература по — прежнему была представлена преимущественно поэзией, в основном традиционной по содержанию и форме. Поэты использовали привычные образы, сложнейшие метафоры, вычурные эпитеты и сравнения: это отвечало эстетическим представлениям и вкусам ученых знатоков и ценителей старой поэзии. Часто автор обращался к хорошо знакомой системе суфийской образности, пытаясь осмыслить явления современной жизни. Создавались изысканные газели, тяжеловесные панегирические, философские или дидактические касыды и поэмы. Такова большая часть сочинений в этих жанрах у Мехмеда Акифа — паши (1787–1845), в отличие от его же произведений в прозе, или у Сюлеймана Фехима (1788–1845), Пертева — паши (ум. в 1837). Популярны были нравоучительные, а также наукообразные рифмованные трактаты и другие виды средневековых сочинений.

Духовная жизнь эпохи характеризуется вызреванием просветительских идей, которые закреплялись в сознании передовых кругов общества. Османская империя на рубеже XVIII–XIX вв. продолжала переживать глубокий кризис; обострялось национально — освободительное движение нетурецких народов. Отставание Турции от развитых государств Европы было очевидным и для самих турок. Военные, административные и культурные реформы Махмуда II (1807–1878), явившиеся предвестием последующих реформ — Танзимата (1839–1856), имели, несмотря на свой ограниченный характер, определенное прогрессивное значение. Направленные на укрепление монархического строя, они объективно способствовали расшатыванию феодальных устоев. Это сказалось в некотором развитии просвещения, в оживлении издательского дела, в организации периодической печати на турецком языке, создании государственного Бюро переводов (1821) с целью ознакомления турок с рядом выдающихся европейских научных и военных сочинений и др. Турецкая молодежь все чаще получала образование за границей или же обучалась (с конца 30‑х годов) на родине в школах нового типа. Расширялся круг читателей, интересовавшихся и научной литературой, в том числе иностранной (преимущественно в переводах, отчасти и в оригинале). Эти новшества явились следствием укрепления турецко — европейских связей.

Еще во времена Великой французской революции в Турции поселилось много беженцев — роялистов из Франции. Некоторые из них заняли положение консультантов в военной и в других сферах. Тогда же республиканское правительство направляло в распоряжение Порты военных специалистов и мастеров — ремесленников для обучения турок. В дальнейшем, особенно в самом начале XIX в., связи с Францией упрочились и оказывали определенное влияние на внутреннюю и внешнюю политику Турции.

Присутствие в Турции в конце XVIII в. эмигрантов — реакционеров обострило борьбу между противниками Французской революции и ее сторонниками из числа левантийского купечества, ремесленников, интеллигенции (врачей, инженеров, ученых, среди которых находился, например, знаменитый естествоиспытатель и якобинец Ламарк). Члены французской колонии, республиканцы по убеждению, устраивали в Стамбуле политические демонстрации (1792); предпринимались попытки (в Стамбуле, Смирне и др.) организовать народные общества в качестве филиалов Якобинского клуба. Сторонники революции заявляли о себе и на окраинных землях Османской империи (на Балканах, например), и в местных буржуазных кругах, среди поляков — эмигрантов и др. Все это не могло, по — видимому, не сказаться на мировоззрении радикально настроенных просвещенных турок. Среди этих людей выделялись талантливый дипломат, ставший впоследствии министром иностранных дел, автор проектов многих гражданских реформ Мустафа Решид паша (1800–1858), энциклопедически образованный, владевший несколькими языками лейбмедик и официальный историограф Атаулла Мехмед Шанизаде (ум. в 1820), его преемник на посту личного врача султана, один из организаторов современного медицинского образования в стране Мустафа Бехчет (ум. в 1833), знаток восточных и западных языков, переводчик Высочайшего Дивана и преподаватель военного училища, автор книг по медицине и математике Ходжа Исхак, официальный историограф и редактор (с 1831) первой газеты на турецком языке «Календарь событий» («Таквим-и вакаи») Эсад эфенди (ум. в 1848) и др.

В развитие позитивных идей, возникших еще в XVIII в., турецкие авторы в начале XIX в. создают сочинения (публицистические, дидактические, мемуарные и др.), проникнутые мыслью о необходимости научного прогресса, распространения грамотности. Авторы убеждают читателя также и в том, что управлять страной и отдельными звеньями государственного аппарата должны просвещенные люди, а возглавлять их правомочен только просвещенный же и «справедливый» монарх, опирающийся в своих действиях на твердые законы и устанавливающий «правильные порядки». Специфической особенностью подобного рода сочинений была «аргументация» ряда новых идей некоторыми положениями шариата. В то же время авторы открыто или в завуалированной форме призывали использовать положительный опыт Запада.

В ряду выдающихся деятелей культуры той эпохи почетное место принадлежит поэту Кечеджизаде Иззету Молла (1778 или 1785–1829). Начав свою деятельность бедным учителем духовной школы, он впоследствии занимал ряд высоких постов — кади Мекки, главный министр Мекки и Медины и др. Временами ему покровительствовал Махмуд II и некоторые из его приближенных. Иззет Молла отличался смелыми и откровенными высказываниями о внутренней и внешней политике Турции. Поддерживая преобразования, предпринимавшиеся султаном, он резко осуждал «неправые порядки» в стране. Искусный оратор, он посмел в присутствии самого монарха на меджлисе высмеять сановников, ратовавших за войну с Россией (1829) и слепо веривших в победу. Он присоединился к тем немногим, кто считал неизбежным поражение турок, доказывал султану пользу мира вообще и добрососедских отношений с Россией. Однако за свою мужественную прозорливость поэт расплатился собственной жизнью — он был отправлен в ссылку и там отравлен.

Иззет Молла был автором стихов, созданных в юности и в зрелые годы и озаглавленных в его диване «Весна помыслов» и «Осень творений». Используя элементы живого разговорного языка, автор пытался сделать свою поэзию доступной пониманию широкого круга читателей. Стремлением упростить синтаксис и облегчить восприятие смысла отмечена суфийская (по сути и образной системе) небольшая его поэма «Цветник любви». Подлинную славу поэту принесло сочинение «Страдания в Кешане» (1825). В этой повести — путешествии в стихах (8 тыс. бейтов) и отчасти — в прозе сюжетными рамками служат события, связанные с первой ссылкой Иззета Моллы: его путь в Кешан (городок на юге Восточной Фракии), годичное пребывание там и возвращение в Стамбул. В ходе рассказа о перипетиях своей личной судьбы автор критически, иногда в острой сатирической манере или же с грустным юмором, говорит о жизни страны, о быте и нравах различных кругов общества в столице и провинции. Он рисует картины варварства провинциальной жизни, беззаконие властей и т. п. При этом поэт отмечает, что и на службе он сам всегда обличал казнокрадов и прочих нечестных людей. Книга проникнута острым чувством гражданственности.

Для этого многопланового произведения характерно сочетание давних литературных традиций и нового, получившего здесь яркое талантливое выражение. Иззет Молла включил в книгу самые разные по содержанию, форме и объему эпизоды и вставные рассказы, письма и документы (подлинные и вымышленные), пейзажные и портретные зарисовки, бытовые сценки и др. Богатое содержание получило как бы свободную форму выражения.

Восприятию этого сочинения помогали традиции «книг путешествий» (сейахатнаме) и мемуарной литературы, с их этикетными формулами, привычными приемами описания. Использование приличествующих случаю стихотворных форм (касыды, газели, кыта, рубаи), включенных в основную поэтическую форму — месневи, оживляет рассказ и вместе с тем расширяет привычные жанровые характеристики этих форм. Так, «Жалоба на мир и время» написана в издавна бытовавшей в турецкой и в ряде других ближневосточных литератур форме критики неправых порядков. Автор наполнил ее новым жизненным содержанием. Конкретность, близость к реальности характеризуют многие пейзажные и портретные зарисовки; этим, в частности, они отличаются от описания абстрактных красивых мест в средневековой поэзии и от традиций житийного изображения людей. Личность у Иззета Моллы обрисована в прямой зависимости от ее положения в обществе и от характера взаимоотношений ее с автором. Так, в панегирических тонах, в парадном стиле говорится о великом визире и других подобных фигурах. Тем более это относится к султану: в полной мере используются традиционные приемы изображения царственных особ, закрепленные за ними эпитеты, метафорические способы возвеличивания и т. п.

Важная роль в «Страданиях в Кешане» отводится вставным рассказам. Само их использование в контексте одного произведения традиционно. Здесь они связаны с общим сюжетом и обладают к тому же самостоятельностью, разнообразны по стилю и своим героям. Иззет Молла подчеркивает документальную точность изложения событий, датирует документы и письма, которые составляют значительную часть книги.

Это оказывается весьма органичным для укрепляющейся в турецкой литературе просветительской тенденции. Поэт принадлежал к реформаторам турецкого языка. Язык «Страданий в Кешане» относительно прост; лексика не перегружается сложнейшими арабскими и персидскими словосочетаниями, понятными лишь высокообразованному читателю, используются бытовые выражения, иногда проступает диалектная окраска.

В книге выведен новый тип лирического героя, наделенного яркой индивидуальностью, говорящего о своих личных делах с непривычной по тем временам открытостью (о тоске по дому, тревогах за оставленных в Стамбуле сыновей, беспокойстве из — за отсутствия писем, об опасениях за собственную безопасность в условиях ссылки и т. п.). Он защищает свое право быть самим собой, следовать в жизни избранным путем, не обращая внимания на наветы клеветников. Индивидуальное начало было тогда еще новым для турецкой литературы. Но главное здесь — широта авторских интересов, оценка отдельных фактов и явлений жизни с общественной точки зрения. Жанровая форма повести — путешествия позволила Иззету Молле рассказать и о времени, и о себе, разделявшем все тяготы сложной эпохи. К сочинению Иззета Моллы примыкает «Книга приключений» или «Жизнеописание» Зихни Байбуртлу (1795 или 1800–1859). Он был автором дивана стихов в метре аруз, куда вошли также написанные силлабикой в стиле ашугских песен строфические стихотворения кошма и дестаны. Это дало повод некоторым литературоведам (турецким и зарубежным) причислять Зихни к фольклорным поэтам. В месневи «Книга приключений» включены многие поэтические формы (касыды, газели, ряд строфических стихотворений) и прозаические отрывки. Сатирическими зарисовками из жизни разных социальных кругов столицы и провинции, осмеянием пороков высокопоставленных лиц, попытками расширить диапазон поэзии, упростить язык и во многом другом Зихни Байбуртлу был очень близок к позициям автора «Страдания в Кешане». По — видимому, здесь проявились весьма возможные контактные связи двух поэтов.

Если в XVIII в. передовая общественная мысль Турции проявляла себя прежде всего в сочинениях, близких по характеру авторских высказываний и манере письма к публицистике (в некоторых трактатах, в отдельных фрагментах посольских книг — сефаретнаме и др.), то в первой трети XIX в. эти взгляды уже отразились в художественных сочинениях, как, например, в произведениях Иззета Моллы и Зихни Байбуртлу.

Новое, связанное с наступающей в турецкой литературе просветительской эпохой, на первых порах сказалось в поэзии, впоследствии эта роль перейдет к прозе. Идеи, которые вскоре станут определяющими для всей культуры Турции, пока разделяли лишь некоторые писатели. Однако в творчестве ряда поэтов первой половины XIX в. получили дальнейшее развитие некоторые тенденции, веком ранее уже свидетельствовавшие о повороте в развитии литературы.

В русле формирующегося национального самосознания в турецкой литературе этого периода усилилась тенденция отображать народную жизнь в формах, близких народной поэзии. Потребность обновить литературу, приблизить ее к читателю обращала турецких писателей к фольклору.

Особенно популярными были шаркы. В духе этих мелодичных народных в своей основе песен также писал известный поэт Васыф Эндерунлу (ум. в 1824). Его стихи, непосредственные, порой окрашенные юмором, насыщены разговорными интонациями. Иногда традиционные формы используются для выражения нового содержания. Так, два его тахмиса (стихотворения, состоящие соответственно из 33 и 32 пятистиший, где пятая строка является своего рода рефреном, особым в каждой из двух частей) следуют традициям поэтических диспутов, а по сути являются бытовой юмористической новеллой в виде монологов — матери и дочери. Практичная мамаша пытается преподать дочери — невесте урок благонравного поведения: угождать будущему супругу, быть покорной его родне и т. п. Смелые озорные ответы девушки выдают совершенно иные взгляды на любовь и брак: она не собирается сидеть взаперти и считаться с запретами на любовь по велению сердца; и в будущем не станет служанкой мужу — она не раба, купленная за деньги. Бойкая речь девушки пересыпана острыми словечками и вольными шутками. В стихах часто юмористических есть достоверные описания обычаев и приметы стамбульской жизни средних слоев общества.

Поэты используют метрику устной поэзии и ее образную систему. Такова, например, элегия на смерть ребенка у Акифа — паши. Мысль приблизить язык и стиль литературы к уровню понимания среднего городского читателя открыто декларировалась лишь Мехмедом Саидом Пертев — пашой в его предисловии к собственному дивану стихов, сложенных, однако, арузом в традиционной классической манере.

В свою очередь, письменная литература оказывала влияние на устную народную поэзию, в которой встречаются отзвуки творчества классиков Востока. Многие народные поэты пользовались метрической системой аруз, но, как правило, их индивидуальность ярче ракрывалась в произведениях, созданных на основе силлабической системы стихосложения (хедже), исконно присущей тюркскому фольклору. Песням таких выдающихся ашугов, как Ибрагим Дертли (1772–1845), Мехмед Сейрани (1807–1866) и др., свойственны глубокое общественное содержание и высокая гражданственность; они выражали народные чаяния и протест против несправедливых порядков, прибегая к средствам сатиры, иногда смягчаемым подлинно народным юмором.

Развитие прогрессивных тенденций привело к качественным сдвигам в турецкой литературе, ярко проявившимся позднее, когда эта литература вступила в просветительский этап своей истории.

Глава 2. Египетская литература

А. А. Долинина

Для Египта внешним толчком к социальному и культурному обновлению (ан — нахда), которым ознаменовалось начало XIX века в странах Ближнего и Среднего Востока, явилась экспедиция Наполеона (1798–1801), в ходе которой египтяне реально почувствовали угрозу европейской колонизации. Дальнейшие перемены связываются с эпохой правления Мухаммада Али (1805–1849). Добившись фактической независимости Египта от Османской империи, Мухаммад Али предпринял ряд экономических, военных и административных реформ, способствовавших подъему хозяйства и подготовивших почву для будущего развития капиталистических отношений в стране. Преобразования затронули и культурную жизнь — появляются первые светские школы, организованные по европейскому образцу, с учителями — иностранцами; практикуется посылка молодых людей во Францию для обучения различным специальностям. Развертывается переводческая деятельность, охватившая вскоре не только учебную и научно — техническую, но и художественную литературу. В 1821 г. в Булаке была учреждена первая в Египте типография. С 1828 г. начинает выходить первая правительственная газета «Египетские новости» («Ал — вакаи ал — мысрийя). В 1835 г. была основана Школа переводчиков (впоследствии — Школа языков), учителями и учениками которой было переведено около 200 книг.

Для передовых умов Египта характерно, наряду со стремлением к возрождению старой арабской культуры, серьезное восприятие нового и его переработка в свете современных задач. Двойственную роль играло в этом процессе медресе аль-Азхар. Известный как оплот консерватизма, аль-Азхар являлся в то же время хранителем научных и литературных традиций классической поры, соками которых питалось арабское возрождение. С аль-Азхаром связаны имена большинства ранних египетских просветителей. Среди них филолог и поэт шейх Хасан Аттар (1766–1838), бывший ректором аль-Азхара и первым редактором газеты «Египетские новости», известный лексиколог Ибрахим ад-Дасуки (1811–1883), преподаватель арабского языка в инженерной школе, учитель многих европейских востоковедов, Рифа’а ат-Тахтави и др. Связи арабского Востока с Европой и процесс восприятия европейской культуры нашли наиболее яркое отражение в исторических хрониках и в произведениях жанра рихля, описывающих путешествия в европейские страны. Потребность записывать наблюдения о новом возникала, естественно, прежде всего, у передовых людей эпохи, поэтому важность этих произведений для современников определялась не только обилием новой информации, но и новизной идей. Из исторических сводов особенно выделяется самый ранний — «Диковинки прошлого» аль-Джабарти (1754–1825), очевидца наполеоновского вторжения.

Среди писавших в жанре рихля прежде всего надо назвать Рифа’а Рафи’ат-Тахтави (1801–1873), шейха первой группы студентов, посланных Мухаммадом Али во Францию и впоследствии — директора и организатора Школы языков, одного из первых египетских переводчиков французской художественной литературы. Ему принадлежит перевод «Телемака» Фенелона (Бейрут, 1867), а также интересные записки о Париже — «Извлечение чистого золота в описании Парижа» (Булак, 1834). В этом сочинении ат-Тахтави описывает не только быт и нравы французской столицы, но и ее культурные учреждения (особенно театры), рассказывает об июльской революции 1830 г., свидетелем которой он был, рассуждает о конституционном правлении, о свободе, равенстве, справедливости, опираясь при этом на Монтескье, Руссо и других французских просветителей XVIII в., с сочинениями которых он познакомился во Франции. Ат — Тахтави в своих записках приводит многочисленные цитаты из Корана и хадисов, стремясь доказать, что ни новые идеи, ни европейские формы общественной жизни исламу не противоречат, а наоборот — его учением предусмотрены. Большой интерес представляет до сих пор не изданное описание России — «Подарок для проницательных касательно сведений о России» (ок. 1850 г.) Мухаммада Айяда ат-Тантави (1810–1861), азхарского шейха, приглашенного для преподавания арабского языка в Петербург. Сочинение это, помимо описания самого путешествия, содержит краткую историю России и очерк «Обычаи русских», где, кроме чисто бытовых моментов, немалое внимание уделяется и русской культуре, о которой говорится с симпатией и интересом.

Новым для XIX в. прозаическим жанром стала публицистическая статья — макала, широко используемая просветителями как для освещения различных политических, социальных, религиозных, философских проблем, так и для популяризации научных знаний. У этого жанра, который опирался в своем развитии на европейскую публицистику, были и свои национальные корни: с одной стороны, ораторская речь, издавна популярное у арабов искусство, постоянно вынужденное приспосабливать свои традиции к требованиям современности, с другой, — рисала, послание или трактат, которые в зависимости от их назначения могли пользоваться и украшенной, и строго научной прозой.

Пресса, публицистика, переводы научной и художественной литературы стимулировали обновление арабского литературного языка, нормы которого строго оберегались традиционалистами. В процесс обновления языка и литературного стиля внесли свой вклад также исторические сочинения и описания путешествий, связанные по своему содержанию с самыми новыми веяниями, изображающие непривычные явления. Поскольку эти жанры не требовали обязательно украшенного стиля, их словесную форму легче было привести в соответствие с содержанием.

Традиционные жанры поэзии и художественной прозы, в течение долгих веков подчинявшиеся строгим канонам, обновляются медленнее. Диваны поэтов первой половины XIX века включают в себя обычно пышные панегирики в псевдобедуинском духе, замысловатые хронограммы, запечатлевающие даты местных событий, куртуазные любовные стихи, остроумные шутки, основанные на игре слов. Послания и макамы в изысканной рифмованной прозе повторяют известные назидательные сюжеты. Стремление к возрождению старинного наследия сказывается как в изучении, комментировании и издании диванов древних и средневековых классиков, так и в попытках некоторых поэтов (например, аль-Аттар) подражать им в строгости и сдержанности стиля. Для литераторов этой эпохи характерен универсализм, обращение к разнообразным художественным и научным жанрам. Так, Хасан аль-Аттар помимо дивана стихов оставил после себя сборник посланий, труды по грамматике, риторике, логике, медицине, астрономии. Его ученик Хасан аль-Кувайдир (1789–1846) был поэтом, филологом, мастером эпистолярного жанра. Али ад-Дервиш (1797–1853), придворный поэт хедива Аббаса I, — автор множества стихов и песен, макам, назидательных сочинений.

Глава 3. Сирийская литература[2]

А. А. Долинина

Сирия, благодаря большой численности христианского населения (в некоторых областях оно составляло более 50 % всего населения), имела старинные связи с Италией и Францией. Типографское дело здесь возникло веком раньше, чем в Египте. В XIX веке с ростом интересов Запада к странам Средиземноморья, активизируется деятельность христианских миссионеров, особенно иезуитских (из Франции) и протестантских (из США). Миссионерские школы, являясь духовным орудием капиталистической экспансии, объективно сыграли тем не менее и полезную роль в распространении современного образования и просветительских идей. Миссионеры выпустили много учебной литературы и способствовали переводческой деятельности. Основной контингент сирийской интеллигенции XIX в. состоял из выпускников миссионерских школ или школ национальных, устроенных по европейскому образцу.

В 1847 г. было создано просветительское «Общество для усвоения наук и искусств», ставившее целью «изучение наук и искусств путем дискуссий, переписки, устных выступлений и сообщений», «ликвидацию духа разобщения и фанатизма словом и пером», «пробуждение всеобщего стремления к приобретению знаний и пользы». Общество проводило заседания с публичными докладами, устраивало популярные лекции, издавало «Труды», включавшие материалы по различным областям знания, оказывало поддержку новым культурным начинаниям, собрало большую библиотеку. Выступая за активное усвоение достижений науки и культуры Запада, деятели Общества вместе с тем с великим почтением и вниманием относились к классическому наследию, занимались изданием памятников.

К активным членам Общества принадлежали: Насыф аль-Языджи (1800–1871), секретарь ливанского эмира Башира II Шихаба, филолог — пурист, считавшийся даже в мусульманской среде лучшим знатоком арабского языка, составивший ряд руководств по грамматике и стилистике, которые признавались в его время наиболее авторитетными; Бутрус аль-Бустани (1818–1883), основатель первой сирийской Национальной школы (1863), созданной не на конфессиональной, а на национальной основе, автор большого арабского словаря «Океан вокруг океана» («Мухит аль-Мухит», 1866–1869), отражавшего изменения в языке, организатор и редактор первой арабской энциклопедии — «Круг знаний» («Даират аль — маариф»), построенной по европейским образцам (выходила с 1876 г.).

Научные знания, современные достижения европейской цивилизации, просветительские идеи популяризировались и в прессе, причем в редактировании газет и журналов активное участие принимали члены того же Общества. Помимо официальных изданий, выпускаемых правительством в Дамаске, Халебе (Алеппо) и Бейруте, с 1850‑х годов выходят газеты «Хадикат аль — ахбар» («Сад известий»), «Аль — Джанна» («Сад») и др. Некоторые газеты издаются в эмиграции — в Париже, в Стамбуле и в Лондоне. Помимо чисто информационного материала, в сирийской просветительской прессе печаталось много научно — популярных статей на разнообразные темы, а также повести и рассказы, сюжеты которых на первых порах чаще всего были заимствованы из европейских источников и нередко арабизированы до неузнаваемости.

Процесс обновления литературного языка шел параллельно аналогичному процессу в Египте, но если там он касался в первую очередь лексики естественно — научной и технической, то здесь в большей степени затрагивал те языковые пласты, которые были связаны с общественной жизнью, гуманитарными науками, философией.

Как и в Египте, обновляется содержание произведений жанра рихля. Среди них особенно выделяется полное бытовых и житейских подробностей описание путешествия в Париж «Шаг за шагом вслед за Фаръяком» («Сак ала сак фима хува Фаръяк», Париж, 1855) ливанца Ахмеда Фариса аш-Шидъяка (1804–1887), которого А. Е. Крымский назвал «бароном Брамбеусом новоарабской литературы». Поэт, публицист, филолог, много сделавший и для возрождения классического наследия, и для становления новой литературы, Шидъяк, сменив христианство на ислам, стал ярым защитником турецкого владычества. Этим объясняются его критические высказывания и насмешки над некоторыми сторонами европейской жизни, обычаями, даже над ошибками французских профессоров в арабском языке. Сам же он демонстрирует читателям прекрасное владение украшенным классическим стилем с использованием рифмы, стихотворных цитат, словесных и звуковых повторов и т. п. Интересно отметить, что «Шаг за шагом» не просто запись путевых впечатлений автора, а уже попытка создания романа — путешествия с вымышленным героем, яркими, сатирическими сценками, в которых достается не только французам, но и арабским любителям консервативных порядков.

Творчество поэтов этого периода в основном продолжает традиции средневековой придворной поэзии. Особенно яркий круг поэтов собрался при дворе ливанского эмира Башира II. В их числе Никула Турк (1763–1828), прозванный острословом, известный не только своими панегириками, но и сатирическими шутливыми стихотворениями, иногда на достаточно «низкие» темы, как, например, спор с экономом эмира, обделившим поэта при расчете за стихи, и т. п. Он снискал себе известность и как историк, писавший о вторжении Наполеона в Египет, и как автор макамы, изображающей в юмористическом тоне, с бытовыми подробностями нравы при дворе Башира II. Его младший современник — Бутрус Караме (1774–1851), поэт и дипломат, прославился как панегирист более вычурного стиля. Образцом поэтической изысканности его творчества и виртуозности в классическом языке является так называемая «аль-Касыда аль — халийя», в которой все 23 строки рифмуются на одно и то же слово «халь» в 23 его значениях.

Крупнейшим из панегиристов Башира II считается упомянутый уже Насыф аль-Языджи, с похвалою описанный Ламартином в его дневнике путешествий по Востоку. Помимо филологических трудов, он оставил несколько диванов в старинной манере, содержащих и полные пышных сравнений касыды, и элегии с назидательными сентенциями, превратившимися в пословицы, и хитроумные хронограммы, в которых, например, нужная дата могла заключаться одновременно в цифровой сумме букв каждого полустиха, в акростихе, в цифровой сумме букв с точками, цифровой сумме букв без точек и т. п. Ему принадлежит сборник макам «Слияние двух морей» (Маджма аль — бахрайн, 1856), составленный, как он сам пишет, с целью дать читателю как можно больше полезных правил классического словоупотребления.

XIX век ознаменовался рождением драматургии, почти не имеющей национальных традиций. В средние века во всем арабском мире был известен лишь народный театр теней — Карагёз. Знакомство с театральными представлениями европейского типа началось в Сирии, вероятно, в XVIII в. и шло через миссионерские школы, где по праздникам силами учеников разыгрывались спектакли. Пьесы — обычно исторического и нравоучительного содержания — переводились или адаптировались самими учителями.

Отцом арабской драматургии считается Марун ан-Наккаш (1817–1855), бейрутский коммерсант, который во время своей деловой поездки в Италию познакомился с европейским театром и загорелся желанием создать театр арабский. Организовав любительский кружок, Наккаш перевел и обработал комедию Мольера «Скупой» и в 1848 г. поставил ее на домашней сцене; за ней последовали еще две комедии: «Беспечный Абу — ль — Хасан», которую некоторые считают обработкой комедии Мольера «Шалый», и «Завистник», восходящая к «Мещанину во дворянстве». Спектакли сопровождались музыкой и пением. Действие во всех комедиях происходило в арабской среде; имена, реалии, конкретные ситуации — все было арабизировано.

Наряду с переделками европейских произведений и пьесами на заимствованные исторические сюжеты (среди которых в большом ходу были сюжеты, связанные с Александром Македонским), появляются пьесы и чисто арабские по содержанию. Профессиональный арабский театр со своим репертуаром появился лишь в 70‑х годах и связан уже со следующим этапом развития просветительской мысли и художественной культуры арабских стран.

Глава 4. Иракская литература

Б. В. Чуков

В начале XIX в. Ирак принадлежал к числу наиболее порабощенных стран Ближнего Востока, он был провинциальной окраиной Османской империи и местом ссылки. Новые либеральные идеи, которые воодушевляли арабских реформаторов в Египте и Сирии, не проникали в Ирак и не вызывали заметного общественного резонанса вплоть до 60‑х гг. XIX в. В иракской образованной среде распространялись традиционные поэтические сочинения, исторические хроники и жизнеописания, комментарии к Корану, розыскания по богословию, философии, этнографии, записи путешествий, загадки в стихах и прозе, сборники, состоявшие из анекдотов, небольших шутливых историй и остроумных изречений. Более всего была распространена панегирическая поэзия. Основная мысль иракских панегиристов заимствована ими из арсенала османской идеологии, веками внедрявшейся в сознание арабских народов: османский султан — халиф правоверных, защитник религии.

Поэты и их ценители находили особую прелесть в подражании классикам. Панегирист и историограф иракских губернаторов Салих ат-Тамими (1776–1845) подражал Абу Таммаму (IX в.), насыщал стихи, подобно своему предшественнику, сложными оборотами речи, архаизмами. Как правило, в панегириках поэты использовали традиционные литературные клише. Поэты сопоставляли современных властелинов с идеализированными образами видных мусульманских деятелей и халифов прошлых веков. Вместе с тем в стихах панегиристов нередко находили отражение события современной жизни. Так, ат-Тамими восхвалял Дауда — пашу (1817–1831) за постройку многочисленных мечетей и школ, вплетая в свои панегирики рассказы о разрушении плотин по вине местных чиновников, говорил об их безнравственности и стремлении обогащаться за счет государства. В осторожной форме поэт давал советы, как заняться делами орошения, возведением плотин, углублением и расчистской каналов, благоустройством городов и т. д.

Абд аль-Баки аль-Омари (1790–1862), занимавший высокие должности в турецкой администрации в Багдаде, преподносил панегирические стихи самому турецкому султану. Его «Касыда плаща» была одним из самых популярных произведений того времени в Ираке. Оно расценивалось современниками как одно из лучших среди сотен подражаний на Арабском Востоке издавна любимой арабами «Касыде плаща» египтянина аль-Бусыри (XIII в.). В этом тахмисе (стихотворении, строфы которого состоят из пяти полустиший) аль-Омари поразил современников эрудицией, остротой мысли, риторикой, богатством лексики и версификационным мастерством.

В своих официальных панегириках турецким губернаторам аль-Омари, описывая подавление народных восстаний, оправдывал жестокость властей. Поэт постоянно подчеркивал свою несомненную приверженность правительству империи и ее наместникам. Демонстрируя свои верноподданнические чувства Высокой Порте во время Крымской войны, аль-Омари, подобно ряду других иракских поэтов, восхвалял Англию и Францию, которые помогали султану.

Благодаря своей панегирической поэзии аль-Омари пользовался доверием и поддержкой османов — суннитов, а его религиозные стихи завоевывали ему признание у арабов — шиитов. Его диван «Остатки доброго» («аль-Бакият ас — салихат», 1854) был очень популярен. В этом диване аль-Омари яростно нападал на Омейядов за то, что они превратили власть халифа в наследственную, в то время как при «праведных халифах» она была выборной, совещательной. Воспев в религиозно — панегирических стихах Мухаммада, Али и аль-Хусейна, аль-Омари восславил также «святых» суфийских шейхов, что было воспринято с большим одобрением в многочисленных суфийских сектах Ирака.

В другом диване аль-Омари «Лучшее противоядие во владениях того, кто хорошо распознает добро и зло» (Каир, 1896) сквозь подражание старине проступает влияние проникавшей в Ирак новой цивилизации. В нем напечатано стихотворение, сочиненное аль-Омари за несколько месяцев до смерти, — оно одно из первых на Арабском Востоке было посвящено техническим достижениям Нового времени, а именно открытию телеграфной линии Стамбул — Багдад (1861). С появлением этого васфа иракские поэты все чаще стремились сделать достижения цивилизации достоянием поэзии, расширяя таким образом социальную тематику.

В иракской литературе в это время стали пробиваться и первые ростки просветительского мышления (арабские литературоведы называют данный период периодом литературного подъема — ан — нахда аль — адабийя). Постепенно у ряда иракских литераторов складывалось резко отрицательное отношение не только к иноземному гнету, но и к феодальной действительности, по мере сил они ратовали за распространение знаний и улучшение жизни населения, взывали к «здравомыслию» и добрым чувствам правителей.

Такие настроения часто проступали в панегириках Абд аль-Гаффара аль-Ахраса (1806–1873). Он восхвалял наместников султана в Ираке, подвергавших жителей Кербелы и Басры жестоким репрессиям. Сквозь традиционные, восторженные преувеличения поэт исподволь оправдывал население этих городов и крайне осторожно пытался подсказать безжалостным властителям мысль о милосердии. Аль — Ахрас посвятил одну из лучших касыд, написанных в духе доисламской поэзии, своему прежнему покровителю Дауду — паше, низложенному и находившемуся в опале. Касыда написана в стиле бедуино — джахилийской поэзии: проезжая на скакуне по пустыне, поэт встречает брошенное становище и проливает слезы при воспоминании о счастливых днях, проведенных здесь когда — то с Даудом. Таким способом не побоявшийся султанского гнева аль-Ахрас выразил верность Дауду, вместе с которым, по словам поэта, из Ирака исчезли все добродетели.

Современникам нравились также хамрийят (стихи о вине) аль-Ахраса, напоминавшие аналогичные стихи Абу Нуваса (VIII–IX вв.). Художественно совершенны его лирико — философские касыды, в каждом бейте которых заключена проникнутая пессимизмом сентенция в духе поздних стихов аль-Мутанабби (X в.) и горьких размышлений аль-Маари (X–XI вв.): раздумья о бренности земной жизни, о неизбежности всепоглощающей смерти.

С начала XIX в. в недрах иракского общества зрело недовольство иноземным господством, часто выливавшееся в открытые выступления. Но подобные неорганизованные и разрозненные выступления со всей жестокостью подавлялись турецкими властями. Все это не могло не отразиться на творчестве иракских литераторов. Аль — Ахрас, например, восхвалял прославившегося злодействами турецкого султана Абдул Азиза и одновременно в сатирических стихах высмеивал турецких правителей. В некоторых стихотворениях он призывал соотечественников восстать против турок. Однако в поздних стихах аль-Ахрас расстался с надеждой на национальное освобождение; в его тахмисах говорится, что для иракцев нет иного спасения, кроме эмиграции. Поэзия аль-Ахраса приобретает особую напряженность чувств в цикле стихотворений, обращенных к поэту — бунтарю Махмуду бен Абд аль-Гани аль-Джамилю (1780–1863). В этом цикле отчетливо выявляются мятежные устремления аль-Ахраса, отвергающего социальную несправедливость, выступающего против засилья иноземных угнетателей. После изгнания в 1832 г. аль-Джамиля из Ирака аль-Ахрас заявил, что принимает на себя обязанности друга — продолжать борьбу с ненавистным османским режимом. Оскорбление правящими чужеземцами национальных чувств — постоянная тема стихов этого цикла. Здесь примечательно неоднократное упоминание так называемых «арабских идей», что связано с ростом национального самосознания.

В своих стихах аль-Джамиль, как и аль-Ахрас, предстает воином — поэтом, умеющим разжечь в сподвижниках неутолимую ненависть к врагам и выйти победителем из кровопролитного сражения. Образы его поэзии безыскусны, лишены традиционной орнаментики. Восхищаясь мужеством и военной сноровкой бедуинов, аль-Джамиль только с ними связывал надежды на освобождение. Горожане, по его мнению, — изнеженные и покорные — не способны на сопротивление. Хотя аль-Джамиль, подобно аль-Ахрасу, обрисовывал положение в Ираке в самых мрачных тонах, тем не менее он был уверен в скором освобождении.

Наиболее заметный след в иракской литературе того времени оставил ближайший сподвижник аль-Джамиля по антиосманской борьбе Махмуд Шихаб ад-Дин аль-Алюси (1802–1854) — поэт и прозаик, филолог и богослов. События жизни, полной взлетов и падений, легли в основу четырех художественных сочинений аль-Алюси, изданных после его смерти: «Странное и удивительное вдали от родины и развлечение души в поездке, пребывание на чужбине и при возвращении», «Опьянение универсальным знанием при путешествии в Стамбул», «Опьянение вином при возвращении в Град спокойствия» и «Макамы аль-Алюси» (1857). Его «Макамы» относятся к эпистолярной литературе. Это собрание назидательных эпистол подчинено единому замыслу: аль-Алюси адресовал их своим сыновьям, желая поделиться с ними жизненным опытом, подготовить их к критическому восприятию действительности. Все прозаические произведения аль-Алюси написаны традиционным саджем (рифмованной прозой). На примере произведений аль-Алюси видно, как иракская проза постепенно расчленялась на научную и художественную. Он приблизил иракскую литературу к действительности, насытив свои произведения конкретными сообщениями. Аль — Алюси создал предпосылки для возникновения новой художественной прозы, раздвинув жанровые рамки макамы, в которую вплетены путешествия, послания, назидания, биография, мемуары: в зарождавшейся иракской прозе жанровые формы еще не успели обрести своего четкого выражения.

Хотя преемственность литературных поколений в Ираке никогда не прерывалась и на литературной арене там постоянно возникали крупные фигуры, эволюция идей и образов в той стране была крайне замедленной. Лишенные контактов с носителями культур других народов, иракские литераторы обретали поддержку только в своем, арабо — мусульманском культурном наследии, ни один местный литератор не был известен за пределами своей страны. Однако заслуги иракских писателей первой половины девятнадцатого века весьма значительны, поскольку именно они направили общественную мысль в русло национально — освободительного движения и просветительской идеологии.

Глава 5. Курдская литература

М. Б. Руденко

К началу XIX в. многодиалектная курдская литература представляла собой довольно пеструю картину. Классическая поэзия, развивавшаяся на северном диалекте курманджи и достигшая в XVII в. своего высшего расцвета, уже с середины XVIII в. стала клониться к упадку. К концу XVIII в. литература на курманджи порывает с характерными для нее народными традициями и становится достоянием узкого круга суфийских шейхов и придворных поэтов курдских феодалов. Тематика литературы на курманджи к началу XIX в. ограничивается рамками интимной лирики, панегирических и религиозно — мистических стихов.

Продолжает свое существование в XIX в. и литература на диалекте горани, выражающая главным образом идеи, взгляды, настроения секты «людей истины» (ахли — ль — хакк); основная тематика поэзии на горани — религиозно — философская, проникнутая глубоким мистицизмом, а также любовная и пейзажная лирика. Наиболее выдающимся поэтом, писавшим на этом диалекте, был вдохновенный певец природы Маулави (1806–1882).

В XIX в. возникает и получает дальнейшее развитие литература на южном диалекте — сорани, который до этого времени никогда не был в курдской среде языком литературным. Впоследствии литература на сорани выдвигается на первое место. Эта литература зародилась в районе Сулеймании, бывшей в течение двухсот лет столицей одного из сильнейших курдских княжеств — Бабанского эмирата, который, невзирая на номинальную власть Османской империи и Ирана, сумел не только сохранить фактическую независимость, но и играл немаловажную политическую роль на всем Ближнем Востоке. До нас дошло мало произведений курдских поэтов описываемого периода, хотя, вероятно, существовала богатая поэзия на этом диалекте. Так, один из крупнейших курдских поэтов XIX в. Хаджи Кадыр Койи пишет о «бесчисленном множестве» современных ему курдских поэтов, живущих «в степях Киркука и в горах Авромана», и называет имена Фикри, Ранджури, Кейфи, Эмин Бек Дазайи Машви, Вафаи и др.

Для новой литературы были характерны: некоторый отход от традиционной тематики (воспевание любви, панегирики, религиозно — мистический экстаз), желание по возможности упростить поэтический язык, приблизив его к народному, а главное — попытки отразить насущные нужды и чаяния народа. Несмотря на относительно благоприятные условия на территории Бабанского эмирата, политическая обстановка в целом была крайне трудной для курдов: частые столкновения бабанских правителей с османскими властями, непрерывные восстания курдов в различных вилайетах, неизменно жестоко подавлявшиеся османскими и иранскими правителями, создавали крайне тяжелые условия для отстаивания права на существование литературы на родном языке.

Развитие новой литературы задерживалось и отсутствием национального литературного наследия — все предшествующие курдские бабанские поэты, находившиеся под сильным влиянием арабской и персидской классической поэзии, писали в духе классических традиций, используя для своих произведений языки арабский, персидский и турецкий.

Начало литературной традиции на сорани связано с именем поэта Нали (Хадыра Ахмеда Нали, 1800–1856). Хорошо сознавая, что национальная литература может успешно развиваться лишь на родном языке, Нали и его последователи Салим (1800–1866) и Курди (1812–1852) ратовали за очищение поэтического языка от арабизмов и персизмов. Они стремились создавать простые и ясные образы. Поэтому их стихи, написанные, правда, в формах арабско — персидской классической поэзии, были близки и доступны курдскому читателю. Используя форму аруз и соблюдая традиции классической ближневосточной поэзии, поэты передавали в своих стихах национальный дух и колорит. Особенно характерно это было для Нали, стихи которого нередко можно было принять за произведения фольклора, благодаря их простоте и ясности их образности и лексики.

Катастрофа, разразившаяся над родиной поэта, — гибель Бабанского эмирата под натиском османских войск — нашла живой отклик в произведениях Нали и его современников. Поэт и его последователи воспевали подвиги и славу курдских героев, прославляли былое могущество курдских княжеств и оплакивали их крушение, тосковали об утраченной родине (большинство курдских бабанских поэтов, в том числе и Нали, вынуждены были скитаться на чужбине), а также резко выступали против иранских и турецких поработителей. Салим скорбит о трагической гибели Бабанского эмирата в знаменитом стихотворении «Оставьте меня»: «О, сердце, в назидание взгляни на судьбу века, // Взгляни, что сделали турки и рок с народом, говорящим по — курдски!».

Еще большую остроту и социальную направленность получают антиклерикальные мотивы в поэзии Шейха Реза Талебани (1842–1909) — основоположника сатирической курдской поэзии. Его творчество, проникнутое резкой непримиримостью к социальному неравенству и несправедливости, обличающее продажность и корыстолюбие власть имущих, лицемерие и ханжество духовенства, сыграло огромную роль в формировании прогрессивных демократических взглядов в курдском обществе. Поэт высмеивает уродливые проявления социального неравенства: «Коли есть у голого бедняка // Один — единственный недостаток, он известен всем, // А у богача с толстой мошной будь хоть целая сотня пороков — все они скрыты».

Патриотические, антиклерикальные мотивы в поэзии последователей Нали, их стремление создать литературу на родном языке, которая служила бы интересам народа, тенденция к очищению и демократизации поэтического языка отчасти были продолжением творческих исканий, связанных с именем Ахмеда Хани (XVII в.), отчасти же явились естественным порождением общественно — политической и духовной жизни курдов первой половины XIX в.

Одним из самых крупных поэтов был Хаджи Кадыр Койи (1816–1897) — певец курдских восстаний, просветитель и демократ, творчество которого проникнуто стремлением пробудить национальное самосознание курдов, поднять их на борьбу с национальным угнетением, бесправием и отсталостью. Хаджи Кадыр Койи находился еще под сильным влиянием традиций арабско — персидской классической поэзии. Постепенно он начинает отходить от нарочито сложной поэтической формы, упрекая в этой слабости своих современников: «Так много развелось поэтических приемов, // Что смысл стиха затерялся в них, // Отсутствие смысла перестало быть позором».

В это время поэтом создано множество лирических газелей, воспевающих красоту и чары возлюбленной. Стихи поэта, адресованные народу, написаны ясным, живым языком, поэтические образы близки простому читателю, он часто обращается к курдскому фольклору, заимствуя из него многие образы. Поэт открыто говорит о том, что мечети превратились в очаги и источники разврата, ссор и скандалов, а медресе стали местом сборища пьяниц и гуляк.

Антиклерикальные настроения и открытые выпады Хаджи Кадыра Койи в адрес духовенства привели к острому конфликту с влиятельными кругами курдского общества. Поэт был вынужден покинуть родину и провести оставшиеся годы жизни на чужбине. Он переезжает в Стамбул, где входит в тесный контакт с семейством Бедырхана — одного из наиболее выдающихся деятелей курдской культуры, известного поборника прогресса и просвещения. Здесь поэт знакомится с распространенными в то время среди прогрессивной турецкой интеллигенции идеями Французской революции и просветительства, оказавшими огромное влияние на его дальнейшее творчество. Говоря о роли личности Бедырхана в формировании творчества Хаджи Кадыра Койи, его биограф Гив Мукриани пишет: «Койи выпил из рук Бедырхана вино любви к народу». Большое влияние на формирование мировоззрения Хаджи Кадыра Койи оказали также и произведения писателей Танзимата, с которыми он познакомился в Стамбуле.

Среди современных ему поэтов — соотечественником Хаджи Кадыр Койи чувствовал себя одиноким: его собратья по перу писали главным образом о своих переживаниях и не откликались на общественные проблемы эпохи. На долю Хаджи Кадыра Койи выпала трудная миссия — в одиночку прокладывать путь для новой курдской литературы. Большой поэтический талант Хаджи Кадыра Койи и его самоотверженная любовь к народу помогли поэту справиться с этой задачей.

Творчество Хаджи Кадыра Койи, который в дальнейшем открыто выступал против экономической и социальной отсталости родины, призывая к объединению племен и к борьбе против насилия, гнета и бесправия, вошло животворной струей в курдскую просветительскую литературу второй половины девятнадцатого века.

Глава 6. Персидская литература

Д. С. Комиссаров

Господство патриархально — феодальных отношений, бесконечные разорительные войны, внутренние междоусобицы, произвол шахской власти, нищета и отсталость — все это привело Иран в конце XVIII в. к экономическому, политическому и культурному упадку. О грабежах, разрухе и невыносимо тяжелой жизни народа можно судить по свидетельствам литераторов, например дневнику путешествий известного иранского поэта Шейха Али Хазина.

В самом конце XVIII в. к власти в Иране пришла новая династия Каджаров, которая приняла ряд мер по централизации власти и установлению спокойствия в стране, но деспотические феодальные порядки остались прежними.

Зато процветал новый шахский двор, затрачивавший огромные средства на гаремы, пиры и содержание дворцовых поэтов, которым надлежало восхвалять шаха. Росло количество панегиристов, которые стремились выслужиться перед шахом, дворцовой знатью, а в провинциях — перед губернатором. В первой половине XIX в. при дворе появилось немало поэтов, прославившихся прежде всего своими касыдами — одами шаху, принцам или вельможам, содействовавшим поэту в получении выгодной должности и высоких титулов. Каждый стремился превзойти своего собрата по перу в славословии, соревнуясь в виртуозности, проявляя редкие способности в технике стиха и подражая классикам персидской поэзии. Одним из самых крупных среди них был Фатхали — хан Саба (1770–1822). Он был родом из Кашана. В награду за хвалебные оды Саба был щедро вознагражден: он стал губернатором Кума и Кашана, был хранителем кумских мавзолеев, что считалось и почетным и доходным местом. За касыду, написанную при восшествии на престол Фатхали — шаха, Саба удостоился выского титула Царя поэтов. Им написано свыше двухсот касыд, множество газелей, маснави, таркибандов, рубаи и кыта. Но кульминацией творчества этого придворного поэта оказалась его эпическая поэма «Шахиншах — наме» («Поэма о шахиншахе»), написанная в подражание «Шах — наме» Фирдоуси и тем же размером. В ней Саба всячески превозносит полководческий гений Фатхали — шаха, приписывая ему победы над русскими войсками, хотя известно, что первая и вторая русско — иранская войны, начатые иранской стороной, для Ирана окончились поражением. Шаху понравились безудержные хвалебные гимны поэта. И когда книга, состоявшая из сорока тысяч бейтов, была преподнесена шаху, тот приказал отсыпать поэту сорок тысяч золотников золота — по золотнику за каждое двустишие. Современники Саба хвалили эту поэму, но потом она была расценена как неудавшееся подражание «Шах — наме» Фирдоуси и забыта.

В некоторых своих стихотворениях Саба говорит о борьбе добра и зла, о власти золота и различных житейских делах: «Если ты умен, но у тебя нет золота, // Все будут тебя гнать прочь. // Будь у тебя даже сотня пороков, // Но коли есть у тебя золото, ты незаменим».

Саба принадлежит немало лирических стихов, в которых явственно чувствуется стремление подражать Хафизу. Язык поэта, как правило, традиционен. Он нередко сложен, витиеват, но бесспорно мысль выражена яснее, чем это было у поэтов предшествующих веков.

Другой придворный поэт Сеид Абдолваххат Нешат Исфахани (1761–1829) также был панегиристом, но в отличие от Саба был человеком общительным, скромным. Его обаяние и талант притягивали многих поэтов. Вокруг Нешата в Исфахане стихийно возникло «Литературное общество», где раз в неделю читались лучшие стихи. Вскоре о нем узнали в Тегеране, а написанная Нешатом касыда, восхвалявшая мудрость шаха, привлекла внимание монарха, который повелел выдать ему пять тысяч туманов и пригласил ко двору, где Нешат смог проявить свои способности стилиста, составляя шаху различные государственные документы. Как и Саба, Нешат превозносил шаха в газелях, рубаи и касыдах, но по своему поэтическому призванию он был лириком. Его газели отличались большим изяществом и тонкостью зарисовок природы и быта. Его литературными кумирами были Саади и Хафиз, которым он во многом подражал. Нешат писал и рассказы, следуя традиции орнаментальной прозы Саади. И хотя он и не создал своей школы, но своим творчеством внес определенный вклад в персидскую литературу.

Персидская поэзия того времени не исчерпывалась творчеством этих двух крупнейших поэтов, тогда творили десятки придворных поэтов, таких, как Сеид Хосейн Табатабаи Меджмар Ардестан Исфахани (1776–1810), Мирза Мухаммад Шафи Висаль Ширази (1779–1846) и другие, оставившие свой след в литературе.

В XIX в. начинается экспансия европейских держав в Иран, расширяются экономические и культурные связи иранцев с Россией, Англией и Францией, а также с Турцией. С одной стороны, этот процесс усиливал у консервативной части интеллегенции приверженность к традиции и религии с целью сопротивления всему европейскому; с другой, способствовал проникновению в страну западной культуры. Кризис феодальной системы и резкое обострение социальных противоречий привели к тому, что придворные, побывавшие за границей, начали настойчиво требовать проведения некоторых реформ, не затрагивавших, однако, основных принципов государственной системы.

Событием в жизни страны было введение книгопечатания. С внедрением типографского дела в начале XIX в. сначала в Табризе (1825), а потом в Тегеране стали издаваться религиозные книги и официальная светская литература: исторические хроники, газеты на персидском языке, сначала в Тегеране (1837), а через некоторое время и в других городах. В середине XIX в. газеты выходили уже регулярно. Некоторые из полуофициальных газет высказывались за проведение социальных реформ в стране.

Реформы в области образования начались в первом десятилетии XIX в., когда иранское правительство стало посылать молодых людей учиться в западные страны и приглашать оттуда специалистов по инженерному и военному делу, врачей, учителей. В 1851 г. в Тегеране, а затем и в других городах были открыты школы политехнического типа, получившие название «Дар оль — фонун» («Дом наук»). В них готовили специалистов различных отраслей знания, переводили учебники, создавали оригинальные исторические хроники, географические трактаты, словари. Здесь рождались первые переводы художественных произведений западноевропейской и русской литературы («История Петра Великого», «Карл XII», «Александр Македонский» и др.), позже воспитанники «Дар — оль — фонуна» сами начали создавать художественные произведения нового типа на актуальные темы просветительского характера.

Существенным было упрощение литературного стиля. Пионером в этой области стал поэт и писатель Мирза Абулькасем Каем — Макам Фарахани (1779–1836) — создатель нового прозаического стиля, прославившийся своими прекрасно составленными письмами. Эти начинания были подхвачены его современником, поэтом Мухаммадом Фазель — ханом Гарруси (1783–1852). Фазель — хан рано начал писать стихи. Оказавшись при дворе, он за несколько лет освоил основы литературы, риторики, грамматики арабского языка и других наук. Стихи Фазель — хана носили преимущественно лирический характер. Как и все поэты того времени, он сочинял традиционные газели, восхваляя возлюбленную, страдая и проливая слезы, моля ее о пощаде. Но он писал и стихи, в которых жаловался на превратности судьбы, на огорчения и обиды, проповедовал науку, знание и справедливость.

Известный русский востоковед Н. В. Ханыков, который подружился с Фазель — ханом, отмечал решительность и принципиальность иранского поэта в борьбе с социальным злом: «Пораженный какой — нибудь несправедливостью или людским пороком, он казнил их сильными и жгучими стихами. Какая — то лихорадочная ирония, какой — то болезненный смех сквозь слезы, какое — то притворное смирение Эзопа под палкой своего господина царствует в сатирах его с начала до конца». Фазель — хан входил в искупительную иранскую миссию, направлявшуюся в Россию в связи с убийством А. С. Грибоедова, и встретился на Кавказе с А. С. Пушкиным.

Большое значение в Иране первой половины века имела просветительская деятельность Мирзы Таги — хана Амире Кабира (1805–1852), инициатора ряда реформ. Просветительские идеи (стремление ограничить власть шаха и установить законность в стране, борьба с произволом и тиранией в городе и деревне; требование улучшения условий жизни и проведения реформ в области культуры и просвещения) продолжали зреть в среде передовой иранской интеллигенции и оказали значительное влияние на письменную литературу, которая начинала заметно меняться. Так, в самом начале века впервые в печатном виде распространяются острые сатирические произведения, направленные против произвола казиев (судей). Они строились по принципу известных старинных притч, например о том, как в одном городе преступление совершил купец, а казнили вместо него плотника в другом городе.

Признаки перемен заметны и в персидской поэзии. Начавшееся еще в XVIII в. движение за упрощение поэтического стиля, за возврат от трудного и сложного к ясному и изящному стилю средневековой поэзии, известному под названием хорасанского или туркестанского, оказало воздействие на всю поэзию XIX в.

Существенные изменения обозначились и в содержании поэзии первой половины XIX в. Они отмечаются, к примеру, в творчестве одописца Хабиболлы Каани (1808–1854), которого считают последним крупным придворным поэтом Ирана. Помимо большого числа касыд, он опубликовал сатирическую «Книгу смятенного» («Кетаб-е паришан»), написанную прозой, орнаментированной стихами, наподобие «Гулистана» Саади или «Бахаристана» Джами. В своей «Книге смятенного» Хабиболла Каани пишет об алчных шейхах и несправедливых судьях, о ворах, обирающих бедняков, о притеснении безвинных людей, осуждает пьянство и разврат. В цикле пандов (наставлений) поэт поучает и правителей. Он советует им не обижать людей, думать о доходах государства, о поощрении ремесел, развитии торговли и т. п. «Книга смятенного» Каани — это первые робкие попытки критики современной действительности. В то время подобное выступление было проявлением гражданского мужества и одновременно знаком перемен в общественной мысли и в литературе середины века. Знаменательно, что на такой смелый поступок решился придворный поэт.

Более смело обличал феодальные порядки его современник поэт Абулхасан Ягма Джандаки (1782–1860). Он происходил из небогатой семьи. Его усыновил помещик и дал ему возможность учиться, а затем назначил личным секретарем. Благодаря своим обширным познаниям в области традиционных наук, незаурядному литературному дару Джандаки не раз удостаивался высоких постов и почестей. Но и не раз он оказывался в опале, лишался благосклонности вельмож за свою неподкупность и острое слово правдолюбца. Так, уже первая поэма «Начальственная» («Сардарийе»), в которой он высмеивал одного из своих покровителей, феодала — самодура, издевавшегося над своими подданными, едва не стоила ему жизни. Другая поэма Джандаки — «Экстракт позора» («Холасат оль — эфтезах») высмеивала дикие нравы состоятельной провинциальной семьи, и за нее автор тоже чуть было не поплатился жизнью. Хотя объектом сатиры Джандаки были конкретные лица, которых читатели легко узнавали, это была в сущности критика всего уклада жизни, всей социальной системы.

Ягма Джандаки писал в различных жанрах. Его диван, изданный в Иране (1866), состоит из почти двухсот писем, изящных газелей, тарджибандов, маснави, рубаи, элегий и пяти поэм. Но за всю свою долгую жизнь поэт не написал ни одной хвалебной касыды. В своих стихах он обличал тех, кто, пользуясь властью, обижал и мучил ни в чем неповинных людей, заботясь лишь о наживе. Джандаки без страха осуждал подлых и жестоких властителей, как никто другой до него.

Стихи упомянутых поэтов, особенно Ягмы Джандаки, против произвола и беззакония были в ту пору редким явлением. Но для Ирана середины XIX в., когда главенствовала панегирическая литература, когда свирепствовала деспотическая власть, относившаяся нетерпимо к любому проявлению свободы мысли, выступление таких поэтов, как Ягма, было принципиально важным. Творчество Ягмы в значительной мере подготовило условия для успешного развития качественно новой, просветительской по своему характеру литературы, которая формируется в последующий период.

Глава 7. Афганская литература

Г. Ф. Гирс

К началу XIX в. Афганистан еще сохранял положение могущественной державы, созданной после 1747 г. в результате завоеваний афганских шахов. Но разгоревшаяся в это время междоусобная борьба внутри феодальной верхушки, а также усиление крупного удельного землевладения привели в итоге к децентрализации государственной власти. В 1818 г. афганское государство распалось на ряд самостоятельных феодальных владений. Тем самым вновь оказался нарушенным единый процесс социально — исторического и культурного развития афганцев. Крайне неблагоприятные условия сложились для афганской литературы, которая переживает определенный спад. Облик литературы Афганистана первых десятилетий XIX в. определяет отчетливо выраженная феодально — аристократическая направленность и художественный традиционализм с его ограниченным репертуаром сюжетов, тем, образов и ориентацией на заимствование художественных средств из предшествующей литературы.

Как и в предыдущие периоды в литературе сохранялось двуязычие, вызванное преобладанием во многих городах и отдельных районах страны языка фарси, на котором велось официальное делопроизводство и развивалась местная литература, восходящая генетически к классической персидско — таджикской и индо — персидской литературам. Но с другой стороны, по — прежнему сохранял свои позиции, особенно среди населения юго — восточных и восточных областей, язык пушту, на котором создавались самобытное устное творчество и письменная литература афганцев.

Господствующее в первой половине XIX в. феодально — аристократическое направление было представлено творчеством самих афганских феодалов, эпигонски подражавших классическим образцам. Автором дивана стихотворений на фарси, неоднократно издававшегося в Индии, был шах Шуджа аль-Мулк. Ему же принадлежит завершенная в 1826 г. автобиографическая хроника в прозе на фарси «Рузнама-и шах Шуджа» («Дневник шаха Шуджи»), более известная по кабульскому изданию 1954 г., как «Вакиат-и шах Шуджа» («Летопись событий шаха Шуджи»). В поэтических жанрах Шудже подражал его племянник, сын Заман — шаха принц Абдурразак. Стихи на фарси писал и сардар Гулам Хайдар, сын эмира Дост Мухаммад — хана, считавший себя последователем великого Хафиза. Придворная поэзия и историография были призваны не только прославлять «достоинства» и «добродетели» шахов, эмиров, сардаров, но и активно содействовать укреплению сословных позиций и привилегий в феодальном обществе. Усилиями поэтов придворного круга Васфи Кабули, Шихаби Таршизи, Лал Мухаммада Аджиза, Маиля Кабули и многих других господствующим жанром письменной литературы начала XIX в. становится панегирическая касыда (мадх), отличавшаяся чрезмерной пышностью поэтической речи, обилием цветистых аллегорий, выспренной манерностью стиля.

Господствующие позиции официальной литературы в этот период существенно подкреплялись активным участием в политической и литературной жизни страны мусульманского духовенства, а также ортодоксальной религиозно — схоластической и суфийской литературой, проповедовавшей абстрактные эталоны нравственности и благочестия, утверждавшей нереальность окружающего материального мира («реально существует только божественная субстанция»).

К обширной богословской литературе того времени относились стихотворные переводы с арабского на язык пушту: теологического труда «Айн аль — илм» («Сущность знания», Кандагар, 1809, перевод муллы Валидада Какара), сочинения имама Газали «Минххадж аль — абидин» («Путь праведников» — Кандагар, 1820, перевод Хабибуллы Кандагарая), богословского сочинения «Раузат аль — наим» («Сад блаженства», Кандагар, 1820, перевод муллы Забардаста Какара) и др., а также собственные труды афганских теологов.

Идеология ислама продолжала в полной мере оказывать воздействие и на творчество представителей светского направления в афганской литературе первой половины XIX в., что получило выражение в обращении поэтов к кораническим сюжетам и темам. Оппозиция ортодоксальному исламу и феодальным устоям, наиболее отчетливо выразившаяся в афганской литературе XVI–XVII вв., не проявлялась столь открыто в XIX в.

В условиях феодальной раздробленности своеобразным литературным очагом стал город Кандагар, издавна бывший религиозным центром. Правители Кандагарского княжества, в отличие от других афганских удельных ханов, оказывали покровительство местным поэтам, создававшим стихи на фарси и пушту в русле предшествовавшей традиции. Сами правители Пурдиль — хан (1785–1829) и особенно Михрдиль — хан Машрики (1797–1854) считались неплохими поэтами. Наряду с регулярно проводившимися в Кандагаре поэтическими состязаниями (мушаира) здесь была открыта первая в стране литературная школа Адабтун, в которой воспитанники обучались навыкам и приемам поэтического мастерства.

Придворные поэты Кандагарского княжества Мирза Ханан, Сиддик Ахунзада, Миа Наим Матизай, Мирза Ахмад и др. в соответствии с традицией писали панегирики, но основной в их творчестве оставалась лирическая тема, правда, большей частью заимствованная у классиков персидско — таджикской и пуштунской литератур.

Феодальная междоусобица, вспыхнувшая в стране с новой силой после образования самостоятельных княжеских уделов, разжигалась всемерно английскими колонизаторами, которые к этому времени уже подчинили себе большую часть Индии и предприняли попытку захватить афганские земли, встретив решительный отпор. В ходе первой англо — афганской войны 1838–1842 гг., превратившейся в народную войну против захватчиков, англичане понесли тяжелые потери и были вынуждены бесславно покинуть пределы Афганистана.

Отдельные события освободительной борьбы афганского народа против колонизаторов получили отражение в устном творчестве, особенно в исторических песнях, пользовавшихся огромной популярностью. Сложенные в эти годы стихи и песни, возможно, казались искушенным слушателям далекими от поэтического совершенства; в них отсутствовали многие выразительные средства, присущие письменной литературе: витиеватая символика, усложненные образы, красочные сравнения, выспренное изящество рифмы, построенной по классическим канонам. Наряду со свободной ритмической структурой стиха, характерной вообще для фольклорной традиции пуштунов, эпической поэзии этих лет были свойственны простота и лаконичность, суровая, до некоторой степени аскетическая строгость формы. Особенно широко использовались в исторических песнях на пушту народно — поэтическая форма чарбайта и ее разновидности. Одновременно бытовали локально — племенные циклы устной поэзии о борьбе афганцев с английскими оккупантами (например, «Какарый» — «Песни племени какаров»).

Письменная литература Афганистана несмотря на свою приверженность традиционализму в это время тоже не смогла остаться в стороне от бурных событий эпохи. Вскоре после окончания первой англо — афганской войны были созданы почти одновременно две поэмы, занявшие достойное место в истории литературы Афганистана. К 1843 г. относится завершение на языке фарси «Джанг — нама» («Поэмы о войне») автором из Кухистана Гулам Мухаммадом Ахунзада (ум. в 1888). Это взволнованное повествование об одном из этапов первой англо — афганской войны — кровопролитных сражениях с английскими захватчиками в районах Кухидамана и Кухистана, к северу от Кабула. В центре поэмы образ одного из выдающихся вождей антианглийских выступлений, таджика из Чарикара Мир Масджиди, злодейски умерщвленного англичанами с помощью наемных убийц. Автор поэмы — сподвижник Мир Масджиди и непосредственный участник описываемых событий.

Другое эпическое произведение на фарси — «Акбар — нама» («Поэма об Акбаре») Хамида Кашмири (ум. в 1847) — было закончено в 1844 г. Эта поэма, написанная в подражание «Шах — наме» Фирдоуси размером мутакариб с двустрочной строфой (маснави), представляет собой описание всего хода англо — афганской войны со времени вторжения захватчиков в Афганистан в 1838 г. Подробно воссоздается в поэме картина кабульского восстания 1841 г., в котором участвовало все население города и прилегающих районов. Внимание автора привлекает фигура афганского национального героя принца Мухаммада Акбара. «Акбар — нама» завоевала огромную популярность. Поэму переписывали от руки, и она сохранилась в многочисленных списках. Общественный резонанс этого произведения был настолько велик, что англичане решили противопоставить поэме Кашмири аналогичное по форме, но проникнутое совсем иными мыслями сочинение. С этой целью поступивший к англичанам на службу поэт Касым Али был привлечен к созданию поэмы на фарси о первой англо — афганской войне, но уже в английской интерпретации ее хода и результатов. В 1856 г. поэма Касыма Али была издана в Агре под названием «Кабульская битва». Но этот образец псевдохудожественной проколониалистской литературы вызвал у афганцев всеобщее презрение, а «Акбар — нама» приобрела еще большую популярность.

Произведения Гулам Мухаммада и Хамида Кашмири объединяет патриотический пафос авторов, стремившихся воспеть подвиг народа и его отважных предводителей. Обе поэмы отличаются простотой изложения сюжета, безыскусными поэтическими средствами, близостью языка к народно — разговорной речи.

Послевоенный период не принес каких — либо новых существенных перемен в литературную жизнь страны. Но постепенно, с укреплением централизованной власти, начинает угасать междоусобная борьба феодалов, налаживается хозяйство, появляются признаки грядущих благотворных изменений в культуре и литературе Афганистана, проявившиеся открыто лишь два десятилетия спустя, в 70‑е годы XIX в.

Раздел X Литературы Африканского континента

Введение

И. Д. Никифорова

В первой половине XIX в. на Африканском континенте почти безраздельно господствует литературное творчество средневекового типа. Исключение составляет литература, в основном документальная, европейских поселенцев на юге Африки: в этот период были созданы многочисленные литературные документы, свидетельствующие о событиях начавшегося в 1834 г. «Великого трека» (похода) на новые земли в глубь материка бурских поселенцев, которых теснили с обжитых мест колонизаторы — англичане. (Беллетристические произведения о «Великом треке» появляются значительно позже).

Однако литература этого периода далеко не однородна в разных регионах континента. В арабских странах Северной Африки (Египет, страны Магриба), переживших ранее, в XI–XV вв., блистательный расцвет светской средневековой литературы, ее художественные традиции находятся в состоянии упадка, зато начинают прокладывать себе дорогу новые традиции, связанные с развитием литературы на диалекте (Египет) и на языке, промежуточном между диалектами и классическим арабским языком, — это так называемый малхун (Магриб), — такая литература, в значительной степени отступавшая от традиционных жанров арабской средневековой классики, приближается к запросам повседневной жизни. Египетский поход Наполеона, открывший эру контактов арабских стран с западной цивилизацией, положил начало процессу перестройки общественного сознания в этих странах, где мало — помалу зарождается убеждение в необходимости решительной модернизации социальных основ, подкреплявшееся стихийным развитием буржуазных отношений на арабском Востоке.

В христианской Эфиопии письменная литература, имеющая многовековые традиции, оставалась связанной главным образом с церковной деятельностью. Удельный вес светской литературы был сравнительно невелик. Однако в условиях феодальной анархии и падения авторитета царской и церковной власти именно эта ветвь эфиопской литературы дает новые жизнеспособные побеги, в частности в жанре хронографов (провинции Шоа), в котором проявляются тенденции отступления от многовековых канонов и демократизации письменного словесного искусства.

Иную картину литературного развития представляют исламизованные территории Тропической Африки, где феодальное общество находится в этот период в процессе становления, а не разложения, как в странах Северной и Северо — Восточной Африки. Словесность молодых феодальных государств Западного Судана представляет характерную для эпохи расцвета средневековой культуры картину сосуществования, взаимодополнения и взаимообогащения литературных и фольклорных жанров, обслуживающих разные стороны общественной жизни. Примечательно, что влияние на литературу Тропической Африки мощной арабской литературной традиции идет в этот период по линии восприятия опыта не новейших ее образцов, а ранней арабской литературной классики, относящейся к эпохе становления государственности у арабских народов.

Литература Восточной Тропической Африки (на языке суахили) так же, как и литература западноафриканских территорий, переживающая в эту эпоху заметный подъем, в частности вследствие недавней победы народов Восточной Африки над португальскими завоевателями, отражает в то же время ситуацию более развитого феодального общества и типологически в большей мере соотносима с арабской классической литературой эпохи расцвета. Отсюда и развитие придворной поэзии, и появление в суахилийской поэзии демократических тенденций, в определенной мере отражающих умонастроения городских низов (творчество Муяки бин Хаджи ал Гассани).

Это многообразие духовных и эстетических тенденций литературы в странах Тропической Африки, наблюдаемое именно в первой половине XIX в., вскоре заглохло под нивелирующим катком европейской колонизации. В дальнейшем начинается формирование литературной традиции на иной социальной основе: ее зарождение связано с появлением в африканских странах новой силы — демократической интеллигенции.

Глава 1. Литература на языке хауса

В. В. Лаптухин

Народ хауса — один из наиболее многочисленных народов Западной Африки, населяющий в основном северные штаты нынешней Нигерии. Численность хауса составляет более 15 миллионов. Этническая общность хауса возникла в результате смешения местного негроидного населения с различными суданскими народами, мигрировавшими с севера и востока.

Консолидация народа хауса относится к XVI в., когда впервые в суданских исторических хрониках появляется само название народа хауса, а его язык получает повсеместное распространение. В этот период в ареале расселения народа хауса существовали отдельные государственные образования, часто соперничавшие друг с другом. Города, являвшиеся политическими, торговыми и культурными центрами, способствовали объединению народа в единое целое, развитию его экономики и культуры. Именно в крупных городах и прилегающих к ним районах шел быстрый распад родоплеменного строя и образование классового общества. Важным этапом в социально — политическом развитии народа хауса явилось восстание крестьян и бедноты хаусанских городов и кочевников народа фульбе против феодальных хаусанских династий. Восстание возглавил предводитель одного из ближайших соседей хауса — народа фульбе — шейх Усман дан Фодио (1744–1817). Он провозгласил священную войну (джихад) с эмирами хауса, обвинив их в нарушении норм ислама. К 1808 г. восстание закончилось изгнанием или уничтожением большинства династий эмиров хаусанских городов — государств, а их владения вошли в состав нового, одного из крупнейших в Западной Африке государства — султаната Сокото, власть в котором перешла в руки знатных родов фульбе. Создание единого государства способствовало дальнейшей консолидации народа хауса, становлению национальной культуры.

Возникновение городов — государств хауса относят к X в. Проникновение ислама в этот район Западной Африки начинается в XI в., лишь в XIV–XV вв. начинается его более или менее широкое распространение. Постепенно здесь возникло духовное сословие и профессиональная группа маламов (наставников). В их задачу входило обучение молодежи, согласно нормам и требованиям ислама, борьба с остатками языческих культов, решение морально — религиозных споров. Наконец, некоторые из них становились советниками эмиров и принимали активное участие в обсуждении политических дел, ведении переговоров и дипломатической переписки. Насколько эта профессия пользовалась почетом и уважением, можно судить по тому, что город, не имевший малама, назывался «пустошью», а со временем само слово «малам» стало в языке хауса одной из форм вежливого обращения.

Хауса обладают богатым фольклором, наиболее изученная часть которого — сказки. Как и у других народов Африки, у хауса наиболее распространены сказки о животных. Древнейшие из них основаны на тотемических представлениях и поэтому нередко используют мотив превращения людей в животных. Такие сказки характерны для раннего периода истории народа хауса, периода так называемой «культуры махальби» (охотников).

Сказки более позднего типа, которые можно назвать «сказками горожан», свидетельствуют о дальнейшем развитии общественной жизни. В них наряду с силами природы все большую роль начинают играть социальные факторы. У животных, героев сказок, уже появляются свои эмиры и старосты — лев, орел, гиена, коршун. Они собирают со своих подданных налоги и жестоко карают непокорных.

Художественная литература на языке хауса теснейшим образом связана с фольклором. Так, например, на основе традиционных сказок постепенно начали создаваться исторические рассказы. Многие изобразительные средства и образы фольклора вошли в произведения хаусанских писателей и поэтов.

Письменность хауса, получившая название «аджами», была создана на основе арабского алфавита, причем некоторые буквы были изменены и приспособлены для передачи звуков языка хауса. Вопрос о месте и времени возникновения этой письменности, а также о характере ранних письменных памятников хауса остается открытым. Несомненно, что после образования средневековых государств в странах Западного Судана возросла потребность в ведении деловой переписки, в документах хозяйственной отчетности. Следствием роста внешней торговли и распространения ислама было знакомство с арабоязычной литературой Ближнего Востока. Все это стимулировало появление и развитие письменности на местных африканских языках.

Достоверно известно, что в конце XVIII — начале XIX в. письменность аджами использовалась уже довольно широко. Во время восстания шейха Усмана дан Фодио на языке хауса писались и рассылались специальные послания, обращенные к его последователям, хвалебные поэмы, в которых излагалась и объяснялась политика новых властей. Были сделаны соответствующие вставки в старинные хроники, и в то же время написаны новые, где ход восстания и предшествующие ему события излагались с точки зрения сторонников шейха. О том, какую степень распространения получила к тому времени письменность, свидетельствуют также факты изъятия и уничтожения рукописей противной стороны, видимо представлявших вполне реальную силу в политической борьбе.

Оригинальным жанром литературы хауса являются исторические хроники. Несомненно, что устные исторические предания сыграли в их создании значительную роль. Хроники излагают легенды о происхождении народа хауса, перечисляют правивших эмиров, описывают такие события, происшедшие во время их правления, как войны, государственные перевороты, установление торговых связей, строительство новых городов и зданий и т. д. Любопытны описания характеров эмиров и вельмож. При этом часто используются кирари — меткие прозвища, данные человеку в связи с тем или иным событием.

Если исторические хроники повествуют о государственных событиях, то многочисленные исторические рассказы — лабари — больше внимания обращают на отдельные моменты истории, на судьбы участников этих событий. Их цель не только рассказать о прошлом, но и развлечь, а также дать наставления. До недавнего времени такие рассказы существовали в устной форме. Многие из них, известные в настоящее время, были записаны и изданы лишь в XX в.

Чаще всего героями лабари являются эмиры, военачальники, маламы, но среди них встречаются и рядовые жители хаусанских городов — государств — ремесленники, торговцы, крестьяне. Литературная форма рассказов четкая и лаконичная, в них описываются сильные характеры и драматические ситуации. Повествование ведется в спокойной и сдержанной манере.

Так, в цикле рассказов о шейхе Усмане дан Фодио всячески подчеркивается могущество шейха, его мудрость, человеколюбие, забота о простых людях. Шейх наделяется сверхъестественными способностями. В одном из рассказов описано, как некий торговец, переправляясь через реку Нигер, стал тонуть и призвал на помощь шейха. Усман дан Фодио, читавший в это время проповедь в городе Сокото далеко от Нигера, услышал призыв, тотчас перенесся на берег реки и спас торговца. Все это произошло так быстро, что слушатели ничего не заметили и лишь удивились тому, что шейх начал выливать воду из рукава. В других рассказах говорится о чудесном избавлении шейха от козней эмира Гобира, о его путешествии по воздуху в дальние страны и т. д.

Известен трагический рассказ о судьбе строителя Мохаммада Дуругу, прозванного Великим Мастером. Воздвигнутые им здания (некоторые из них сохранились до настоящего времени) вызывали восхищение современников. Эмир города Гвари предложил Мастеру навечно поселиться у него и выполнять только его заказы. Получив отказ, разъяренный эмир велел обезглавить строителя. В другом рассказе говорится о красильщике Бакинваке, который ценой своей жизни избавил жителей родного города от сына эмира, долгие годы издевавшегося над его земляками.

Хаусанские певцы и сказители создавали самые разнообразные праздничные и хвалебные песни, посвященные удачной охоте, сбору урожая, победе на поле боя, семейному торжеству. Религиозно — дидактические стихотворения являются лишь частью хаусанской поэзии, но именно о них можно с уверенностью сказать, что время их создания конец XVIII — начало XIX в. Известны и их авторы.

По последним данным, в библиотеках Нигерии насчитываются десятки рукописей поэм на хауса, арабском и фула (язык народа фульбе). Большинство из них еще не опубликовано. Из этих поэм шейху Усману дан Фодио приписывается около 50. Среди других авторов — Абдуллахи дан Фодио (брат шейха), Мохаммад Белло (сын шейха), Мохаммад Букари и др. Их сочинения отражают борьбу за власть со старыми династиями хауса и укрепление нового феодального государства Сокото. Написанные под воздействием мусульманской дидактической традиции, они сочетают проповедь аскетизма и покорности, призывают людей соблюдать все установления властей и предписания религии, грозят карами отступникам и сомневающимся.

Таким образом, конец XVIII — начало XIX века были временем подъема литературного творчества на языке хауса.

Глава 2. Литература фульбе

Г. В. Зубко

Конец XVIII — начало XIX в. — один из самых важных периодов в истории фульбе. Для этой эпохи, которая может быть до известной степени названа поворотной, характерны возникновение фульбских феодальных государств теократического типа, развитие городов, расцвет культуры, расширение торговых, политических и культурных связей с другими странами Африки.

К XVIII в. народ фульбе становится одним из наиболее могущественных народов Западной Африки. Происхождение фульбе остается одной из нерешенных проблем в африканистике. Однако все исследователи сходятся в том, что фульбе не относятся к автохтонному населению Западной Африки и что они пришли с северо — востока.

Фульбе — единственные в Западном Судане скотоводы, не считая кочующих по Сахаре туарегов. Основное богатство пулло (ед. ч. от фульбе) составляют коровы, овцы, козы. Легенды часто называют пулло «сыном Коровы», и в этом нельзя не усмотреть следов тотемических верований.

Расселение фульбе по Западному Судану, занявшее несколько веков и носившее вначале характер микромиграции, т. е. переселения небольшими, преимущественно родственными группами, было затем ускорено завоевательными походами исламизированных фульбе против «неверных». В результате фульбе распространились по огромной территории от устья р. Сенегал до Восточного Судана.

В XVIII в. серьезные изменения происходили в общественных отношениях фульбе, что было обусловлено в первую очередь далеко зашедшими процессами социально — экономического расслоения. Главенствующая роль в обществе постепенно переходила к богатой и могущественной фульбской знати, мечтавшей о расширении своего господства.

Честолюбивые интересы знати оказались созвучными догматике и социально — этическим установкам ислама. К XVII–XVIII вв. эта религия широко распространилась среди фульбе. В 20‑х годах XVIII в. началась «священная» война исламизированных фульбе против «неверных» — джихад. Инициаторами ее были представители нескольких аристократических семей фута — джаллонских фульбе. Итогом войны явилось создание исламского теократического государства Фута — Джаллон (на территории современной Гвинеи).

В начале XIX в. религиозный и политический подъем переживали фульбе, проживавшие на территории хаусанских городов — государств. Душой и организатором движения фульбе за политическое самоопределение, принявшего форму борьбы за очищение ислама и равенство всех мусульман, был проповедник — реформатор и один из крупнейших политических деятелей Судана — Усман дан Фодио (1744–1817). В этот период возникли крупные государства фульбе — Сокото, Адамауа, Масина, вассальную зависимость от которых признавали более мелкие фульбские княжества.

В XVIII–XIX вв. характерными для общества фульбе были так называемые ремесленные касты, возникшие в результате специфического разделения труда в странах средневекового Судана. Основную массу ремесленников составляли инородцы, т. е. выходцы из покоренных народов или военнопленные.

Среди ремесленников были и фульбе — метисы. Как правило, касты состояли из немусульман или людей, поверхностно воспринявших ислам. Основными среди каст государств фульбе были касты кузнецов, ткачей, резчиков по дереву, горшечников, кожевников. Особую группу составляли гриоты — профессиональные певцы, сказители и музыканты.

В некоторых государствах фульбе, например в Масине, все дети, достигшие 7 лет, должны были учиться. Девочки также ходили в школу. Их обучение, как правило, поручалось женщинам. Дети знатных родителей могли продолжать свое образование у известных мусульманских учителей других стран Африки и Ближнего Востока.

Языком образования и культуры был арабский. Важную роль в культурной и политической жизни общества фульбе играли мусульманские ученые, по — разному называемые в литературе: улемы, карамоко, марабуты и т. д. Среди них было много поэтов.

Альмами, или фульбские эмиры, благоволили к представителям ученого сословия и старались приблизить их к себе. Но некоторые ученые — книжники — и таких было немало — вели независимый образ жизни, порой смело вступая в конфликт с властью. Почти все самые выдающиеся правители фульбе сами были из ученого сословия и начинали как мусульманские проповедники.

В особом почете у фульбе был труд писца, приравнивавшийся к искусству. На Фута — Джаллоне существовали два знаменитых центра переписки рукописей. Школа Лабе — Деппере славилась изяществом письма и со вкусом выполненными украшениями текста. Другая школа — Колладе — пользовалась особым уважением среди набожных фульбе, почитавших ее за верность установленным традициям письма. Рукописи Колладе, где трудились наиболее грамотные и авторитетные писцы, отличали строгость и простота исполнения.

В XVIII в. появляются первые произведения, в том числе литературные, записанные на языке фула с помощью аджами — графической системы, разработанной на основе арабского алфавита. Язык фульбе — фула постепенно становится инструментом культурного творчества. Переход от арабского языка к родному имел важные последствия для фульбе: он в значительной степени способствовал росту их национального самосознания.

Сравнительно недавно французские исследователи в содружестве с малийским ученым и писателем Амаду Хампате Ба, принадлежавшим к народу фульбе, записали четыре мифологических текста — дянти (ед. ч. дянтоль), представляющие собой части единого мифологического цикла фульбе. Это созданные в разное время сакральные тексты фульбе Сенегала и Мали: «Кумен», относящийся к обряду посвящения в пастухи (Кумен — божество, главный дух стада), «Кайдара», также связанный с инициацией, приобщением к тайнам племени (Кайдара — бог золота и знания), «Лайтере Кодаль», или «Свет Великой Звезды» (Великая Звезда, иначе — Звезда пастуха — планета Венера), рецитируемый во время обряда посвящения в правители (этот текст является продолжением предыдущего), и, наконец, ритуальный текст «Лотори», или «Священное омовение», отражающий обрядность пастушьего праздника Нового года.

К сакральным текстам относятся и нанесенные на дощечки магические заклинания (мочоре), произнесение которых сопровождалось поплевыванием на землю. (Как предполагают исследователи, мочоре относятся к самым древним образцам письменности на фула). Торговля такими дощечками приносила немалый доход.

Мифологические тексты существуют как в прозаических, так и в стихотворных вариантах. В целом же для словесности фульбе характерно господство стихотворной формы. Фульбские народные поэты обладают великолепной способностью к музыкально — поэтической импровизации.

Песня (гимоль или йимре) — основная форма, развиваемая народными поэтами. Это скорее песня — стихотворение, которая то декламируется, то поется автором под музыкальный аккомпанемент. Песня обычно состоит из двух компонентов: начальная часть — данде (берег) и основная часть — майо (река), развитие которой сравнивается с течением водного потока.

Среди народной поэзии наиболее богато представлена пастушеская поэзия. Буколическим песням (найинкоджи), представляющим панегирик корове, пожалуй, в наибольшей степени свойственны свежесть, ясность и яркая образность поэтического видения окружающего мира.

Среди других жанров устного поэтического творчества фульбе можно отметить ритуальные песни, любовную лирику, похоронные элегии, эпические песни.

Из прозаических жанров заслуживают упоминания сказки (о животных, в том числе сказки — басни и сказки с героем — трикстером, а также волшебные и этиологические); малые формы — пословицы, поговорки, загадки, скороговорки, шутки — намеки (шутливые оскорбления, требующие быстрого и остроумного ответа); и, наконец, формы, предвосхищающие такие жанры современной художественной литературы, как рассказ и даже повесть. Это различные притчи, слова, речения (нередко с морализацией), которые фульбе различных стран называют по — разному.

Особое значение в фольклоре фульбе имеет творчество гриотов (нямакалабе), которые делятся на панегиристов, хронистов и авторов лирико — эпических произведений. Нередко гриоты связывали свою судьбу с правителем, при дворе которого жили, или каким — либо влиятельным человеком. Много среди них было и бродячих певцов, живших за счет щедрых подачек восхваляемых ими людей.

Похвальная песня, панегирик, хотя и имела конкретного адресата, содержала идеальную модель поведения: восхваляемый в ней человек представал носителем идеальных черт. И в этом состояла ее важная социально — этическая функция. Каждый из панегиристов прекрасно владел также жанром поэтического поношения и легко мог перейти от похвальной песни к позорящей. Острого языка гриотов побаивались даже самые могущественные альмами.

Историческая устная традиция представляет собой богатую, но еще недостаточно изученную часть фульбской словесности. В ней можно выделить несколько основных жанров: исторические предания, хроники и генеалогии. Обычно они создавались в рифмованной прозе и поэтому легко запоминались.

«Народная литература» и литература «книжной аристократии» представляли собой две культурные традиции, которые до XVIII в. развивались независимо друг от друга.

Литература ученых — книжников, представленная прозаическими и стихотворными трактатами на богословские, юридические, астрономические, грамматические, риторические и другие темы, носила отвлеченный характер. Многие из марабутов обращались к языку фула при осмыслении основных положений мусульманства. Однако такое обращение было поначалу спорадическим.

Положение коренным образом изменилось в конце XVIII — начале XIX в., когда с созданием государств фульбе и превращением ислама в официальную религию у «книжной аристократии» появилась новая задача — активная пропаганда догм мусульманства.

В истории письменной литературы фульбе можно выделить три больших периода: классиков — «великих учителей» (конец XVIII — конец XIX вв.), колониальный период (конец XIX — середина XX вв.) и современный период. Периодизация, конечно, может быть и более дробной, однако в этом случае она не будет носить общего для всех групп фульбе характера. Так, например, период классиков можно подразделить на следующие периоды, временные рамки которых будут различны для фульбе разных стран: период джихада, период расцвета государства фульбе, период упадка государства (или его гибели) и т. д.

К первому периоду относится, в частности, творчество лидеров восточных фульбе — реформатора Усмана дан Фодио, его сына Мохаммада Белло и брата Абдуллахи дан Фодио. Тематика их сочинений преимущественно религиозного содержания во многом одинакова. Однако в литературном отношении эти труды неравноценны. Известно, что все трое были авторами многочисленных произведений как прозаических, так и стихотворных. Усману дан Фодио приписывают, например, более 700 стихотворений. В полном виде до нас дошла лишь незначительная часть из написанного ими, к тому же в основном арабоязычные сочинения. А ведь лидеры религиозно — реформаторского движения писали также на фула и на хауса.

Можно без преувеличения сказать, что Усман дан Фодио является к тому же и родоначальником поэзии на хауса, поскольку две его стихотворные проповеди на этом языке относятся к первым известным образцам хаусанской письменной поэзии.

Сочинения Усмана дан Фодио, страстного проповедника и блестящего оратора, полны призывов, увещеваний, восхвалений и обличений. Четкий и ясный язык, ораторские приемы, такие, как многократные параллели и повторы, придавали этим произведениям большую пропагандистскую силу.

В настоящее время полностью известны в оригинале или в переводе на европейские языки следующие из прозаических произведений Усмана дан Фодио, написанные на арабском языке: «Нур ал — албаб» («Свет сердец»), «Танбих ал — ихван» («Наставление братьям»), «Китаб ал — фарк» («Книга о различии между властью мусульман и властью неверных»), «Васикат ахл ал-Судан» («Послание к народу Судана»). В основном они содержат критику религиозно — политической деятельности хаусанских эмиров, под властью которых фульбе находились в течение длительного времени.

Мохаммад Белло, султан Сокото, был крупным государственным деятелем и известным ученым. По преданию, он мог сражаться целый день, а затем провести ночь в литературных трудах. Мохаммад Белло является историком джихада. В его трудах содержится много важных сведений о деятельности Усмана дан Фодио, его религиозной концепции, а также фактической стороне движения фульбе.

По мнению исследователей культуры фульбе, из трех лидеров джихада наиболее талантливым был Абдуллахи дан Фодио, автор совершенных по форме и изящных по стилю касыд. Самое известное его сочинение — собрание касыд, написанных во время джихада — «Тазджин ал — варакат би — джама бад ма ли мин ал — абджат» («Украшение листов собранием некоторых из моих стихотворений»).

По характеру своей деятельности к мусульманским лидерам Сокото близок Адама, основатель государства Адамауа. Среди его произведений, хорошо знакомых и современным фульбе Северного Камеруна, можно упомянуть поэму в честь Усмана дан Фодио, опубликованную камерунским исследователем Э. Мохаммаду.

Основоположником поэзии фульбе, поселившихся на горном массиве Фута — Джаллон, по праву считается Тьерно Мохаммаду Самба из Момбейи (1755–1852). Его самое известное произведение — религиозно — дидактическая поэма «Источник вечного счастья», положившая на Фута — Джаллоне начало развитию фула как литературного языка. Одним из наиболее известных учеников поэта был Тьерно Саду Дален, автор многочисленных произведений религиозного содержания, написанных по — арабски, а также большого числа поэм на языке фула.

Среди тех, кто приобщился к письменности в результате широкого распространения в государствах фульбе арабо — мусульманской культуры, оказались многочисленные творцы устной традиции. Многие из них стали записывать свои произведения на фула и на арабском языке. Их творчество, в меньшей степени подверженное влиянию арабских канонов, характеризовалось свежестью и остротой мироощущения. Начиная с XVIII в. и на протяжении XIX в. наблюдается процесс постепенного сближения народной литературы и литературы образованных верхов. Холодная дидактическая поэзия обогащалась новыми жанрами и новыми мотивами. С другой стороны, новые тенденции ощущаются и в творчестве народных поэтов. Как результат слияния двух культурных традиций можно рассматривать, например, пастушеские песни, в которых пастух сравнивает свои многочисленные стада с богатствами Александра Македонского или со «строчками, бегущими из — под пера».

Так постепенно складывалась фульбская литература, одна из самых представительных литератур на языках народов Африки.

Глава 3. Литература на языке суахили

А. А. Жуков

Суахилийская культура и литература переживают в первой половине XIX в. заметный подъем, связанный с изгнанием португальских завоевателей, удерживавших города восточно — африканского побережья (Килва, Момбаса, Ламу, Пате и др.) на протяжении двух столетий (XVI–XVII вв.). Наиболее сильное сопротивление португальцам оказывал суахилийский город Момбаса, ставший центром борьбы с ними на побережье. В 1740 г. с помощью султанов Омана португальцы были окончательно изганы из суахилийских городов севернее Мозамбика, которые попадают в сферу влияния Оманского султаната. Но спустя всего несколько лет наместник Момбасы объявил себя независимым от Омана. Так же поступили и другие города, за исключением Килвы и Занзибара. На протяжении почти ста лет на побережье велись междоусобные войны. Момбаса продолжала играть ведущую роль в экономической и политической жизни региона. Оманские правители не раз посылали военные экспедиции, чтобы восстановить свое влияние в Восточной Африке. Только в 30–40‑х годах XIX в., когда один из оманских султанов — Сейд Саид окончательно укрепился на острове Занзибаре, он подчинил города побережья. Именно Занзибар (ставший полностью независимым от Омана в 1856 г.) с этого времени превратился в ведущий экономический и политический центр Восточной Африки.

Если на начальном этапе становления суахилийской литературы (до XVIII в.) она развивалась на киаму — диалекте северного города Ламу, то в XVIII в. и первые десятилетия XIX в. возрастает роль диалекта Момбасы — кимвита, относящегося к центральной группе диалектов суахили (Мвита — одно из названий Момбасы). Однако и в это время киаму продолжал оставаться языком поэзии. Позднее, с возвышением Занзибара, его диалект выдвигается на первый план и ложится в основу современного литературного языка суахили.

Для суахилийской словесности, очевидно, уже с XIV в., времени принятия ислама большинством населения восточноафриканских городов, характерно сосуществование двух традиций, устной и письменной. Устная — это традиция странствующих сказителей и певцов, обращавшихся к широким слоям населения, письменная — традиция придворных поэтов, людей ученого сословия, в тиши мечетей размышлявших о смысле жизни в духе догматов и установлений ислама.

Первым поэтом, который «вывел поэзию из мечети на базарную площадь», был Муяка бин Хаджи ал-Гассани, известный как Муяка из Момбасы (годы его жизни примерно 1776–1837 или 1840). Его стихи были записаны в конце прошлого века миссионером У. Тейлором с помощью крупного поэта того времени Сикуджуа бин Абдаллаха ал-Батави. Спустя полстолетия У. Хиченс при активном содействии момбасского шейха Мбарака ал-Хинави прокомментировал эти стихи Муяки и издал его жизнеописание (на суахили) вместе со сборником стихов, состоящим из 143 произведений. Вполне вероятно, что традиция приписывает Муяке созданное другими авторами. В этом случае он становится своего рода обозначением целой поэтической эпохи, концентрируя черты творчества многих певцов и поэтов.

Муяка (старосуахилийское «красивый, пригожий») происходил из знатного суахилийского рода и был при правителях Момбасы придворным поэтом. В его стихах (машаири), написанных на киаму, но с элементами кимвита, отражена политическая ситуация того времени: распри и междоусобные войны, которые вели друг с другом суахилийские города, а также борьба Момбасы с султаном Омана за свою самостоятельность. Муяка призывает жителей родного города на защиту его от врага (машаири «Былые сраженья», «Когда, гонец, достигнешь Занзибара…»). Муяка прежде всего — патриот Момбасы: он восславляет свой город («Ты, Момбаса, как прибой»), дает живые зарисовки его быта, отображает драматические моменты истории: угрозу вражеского вторжения, эпидемию оспы (стихотворение «Мор в Момбасе»).

Стихи Муяки содержат свидетельства его морских путешествий в Индию, Персию, Оман, на Занзибар и Коморские острова. («По морю», «Корабль», «Момбасец», «Если пожелать…» и др.).

Заметное место в его творчестве занимает любовная лирика («Послание любимой», «Когда встречаемся с тобою…», «К сердцу твоему» и многие другие), а также нравоучительная поэзия, выдержанная в духе мусульманской догматики.

Муяка довел до совершенства традиционную форму суахилийской поэзии — машаири. В основе ее лежит четырехстрочная строфа — убети, в каждой строке (мстари) по 16 слогов (мизани) с цезурой после восьмого слога. Последняя строка убети проходит рефреном через все стихотворение, завершая каждое четверостишие. Машаири обладают напевностью и исполняются речитативом.

Муяка широко использовал прием своеобразного комментирования в поэтической форме поговорок и пословиц, которые в суахилийском устном творчестве уже сами по себе представляют изящные поэтические миниатюры, готовую стихотворную строку, которая легко укладывается в поэтическую форму машаири. Таковы, например, его «Обещание», «Сын, проститься нам пора». Этот прием весьма популярен и в современной поэзии. Встречается у Муяки и другой также связанный с фольклорными традициями прием — поэтического спора, диалога («Эй, момбасцы…», «Гонец из Момбасы», «Хозяин и должник»).

С середины XIX в. в связи с образованием Занзибарского султаната в суахилийском обществе усилилось влияние ислама, отразившееся на системе воспитания и образования молодого поколения. Хотя ее традиционные формы и методы, использующие фольклор, продолжали играть важную роль в обществе, имущие слои уже переходили к образованию на основе книжных форм. В этот период возникла значительная прослойка ученых людей — мусульманских проповедников (валиму, машехе), развивалась зародившаяся, возможно, уже в XVII в. религиозная и этико — дидактическая литература (в традиционной поэтической форме — тенди), многие произведения которой были весьма распространены в рукописях (см. об этом в IV и V томах наст. изд.). Появились новые идеи, образы, связанные с мусульманской тематикой, причем этико — дидактические произведения, целые философские трактаты и т. п. создавались средствами поэзии — традиционной формы идеологического воздействия на общественную жизнь доисламского периода. В то же время песенно — обрядовое искусство нгома по — прежнему пронизывало все стороны духовной жизни суахилийцев. Песни — наставления сопровождали обряды инициации (как мальчиков, так и девочек), свадебные обряды; все устное творчество в целом продолжало служить задаче воспитания.

Образцом сочетания устной и письменной традиции, взаимопроникновения, с одной стороны, таких песен — наставлений, с другой — мусульманской доктрины и морали, является нравоучительная поэма, известная как «Песнь Мваны Купоны». Ее создание относят к середине XIX в. (в некоторых рукописях указывается точная дата — 1858 г.). Рукопись поэмы опубликована в 1917 г. известной исследовательницей суахилийского фольклора и литературы А. Вернер в старосуахилийском письме с параллельной латинской транскрипцией, переводом на английский и комментариями. Принято считать, что текст поэмы был продиктован перед самой смертью Мваной Купоной (родившейся в Пате, но жившей в Ламу) своей дочери Бинти Шее (или Мвана Хашима бинти Шейх).

Мвана Купона принадлежала к знатному суахийлийскому роду. Муж ее — Бвана Матака — был правителем города Сиу. Следует иметь в виду, что уровень образованности женщин среди имущих слоев суахилийского общества был достаточно высок. С распространением ислама девочек из знатных семей стали отдавать на обучение жене или вдове мвалиму — мусульманского проповедника, которая зачастую помимо традиционных знаний обучала их грамоте, знакомила с Кораном. А. Вернер и другие исследователи отмечали, что «некоторые из женщин лучше читают Коран, чем мужчины», «многие из них лучше владеют искусством версификации».

«Песнь Мваны Купоны» была очень популярна среди суахилийцев, существовало большое число ее списков, многие исполняли ее на память. И в наши дни ее хорошо помнят и знают. Поэма состоит из 102 строф; она написана в форме утенди, т. е. в основе ее лежит восьмисложная строка — кипанде. Бо́льшая часть поэмы — наставления, в которых традиционные воззрения переплетаются с нормами мусульманской морали. Это своего рода «кодекс» замужней женщины: как содержать дом, как следить за собою, как вести себя на людях и в семье, но, главное — как с мужем «заботливой и почтительной быть» (со ссылками на личный опыт). Основные нравственные ценности определяются такими понятиями, как «честность, скромность, учтивость со старшими, благоразумие, благочестивость». Достаточно определенно очерчены социальные взаимоотношения: «сторонись богатеев, ибо они бедный люд презирают», «а в нужде кто — помочь торопись без расспросов», «не водися со слугами, только по делу». К людям «с шуткой веселою обращайся, слов не молви обидных», «избегай людей вздорных, надменных», а «неблаговолие к тебе кто питает, покори добротою такого».

Содержание поэмы, ее построение, типичный для старинных тенди поэтический язык и некоторые другие детали заставляют и в этом случае предполагать, что создание подобных поэм — наставлений могло относиться к более раннему периоду, чем принято считать. Традиция опять — таки могла лишь приписать конкретному лицу, т. е. Мване Купоне то, что было создано значительно раньше не одним поколением сказителей.

Таким образом, для суахилийской литературы начала XIX в. характерно сосуществование и активное взаимодействие двух традиций — устной и письменной. Развитие последней, обусловленное во многом расширением функций письменного слова, привело к возникновению собственно «авторской» литературы.

Глава 4. Эфиопская литература

С. Б. Чернецов

Мрачно начался XIX век для эфиопского государства. В 1800 г. в шестой и последний раз был низложен Такла Гиоргис, «царь царей Эфиопии» по имени и игрушка в руках могущественных военачальников по сути, получивший печальное прозвище «Конец государства». В столичном городе Гондаре вечно враждующие феодалы все еще возводили на престол своих бессильных ставленников, которые, однако, уже не пользовались ни малейшим авторитетом или властью и скоро менялись в зависимости от военного счастья поставивших их. Гондар оставался самым большим городом со множеством церквей и монастырей, однако навсегда утратил свое былое значение политического центра страны. Не в лучшем положении находилась и эфиопская церковь, христологические споры внутри которой дошли до крайней степени ожесточения и привели к фактическому расколу. А мятежные феодалы пренебрегали традиционной верностью очередному номинальному царю, бросая тому упрек в «неправославии».

Все это не могло не отразиться на эфиопской литературе, остававшейся по своему характеру типичной средневековой литературой. Она создавалась на мертвом церковном языке геэз и была тесно связана прежде всего с интересами царской власти и церкви. Поэтому первая половина XIX в. считается самым бесплодным временем в истории эфиопской литературы. Отчасти это действительно справедливо. К началу XIX в. царская официальная историография и агиография раздираемой расколом церкви находилась в полном упадке. Практически прекратилась и переводческая деятельность, благодаря которой в свое время эфиопские книжники смогли ознакомиться с лучшими произведениями христианского Востока. Литература, как и все эфиопское общество, переживала глубокий кризис.

Как ни парадоксально, этот период в истории эфиопской литературы интересен именно вследствие кризиса общества. Страна находилась в состоянии распада. Беспрерывные усобицы, сопровождавшиеся взаимным истреблением и грабежами, доводили народ до отчаяния. Все это заставляло эфиопов в поисках выхода и надежды обращаться к собственной истории. Не случайно единственными оригинальными произведениями этого периода были произведения историографического жанра, которые по характеру своего изложения стали приближаться к публицистике — жанру дотоле неизвестному эфиопской литературе. Происходило это вполне естественно и неосознанно.

С упадком царской власти и двора исчезла и прежняя должность царского историографа с целым штатов писцов. Поэтому продолжать составление царских анналов было не так — то просто. Один летописец просит извинения у читателей: «Тогда пребывал я в пленении и скорби в другой стране и не был в стане царском. Коль не было у меня того, кто поведал бы мне, что творилось в стане царском и во всех странах, то не скорбите, господа мои, отцы мои и братья мои, ибо не от невежества своего писал я, а дабы не погибла история царей».

Этот отрывок интересен во многих отношениях. Во — первых, он показывает интерес к истории как таковой. Во — вторых, отныне летописец ориентируется уже не на придворный круг (включая самого царя), а на свой собственный («отцы мои и братья мои»). Это значительно приближает прежнюю официальную историографию к публицистике. В эфиопской литературе прямое обращение к читателю (не в колофоне, а в самом тексте произведения) было свойственно, главным образом, житийному жанру, так как жития предназначались для церковного чтения в день памяти святого. В историографии подобные обращения встречались лишь в пространных хрониках и носили риторический, искусственный характер. Для летописания они были несвойственны. Здесь же летописец не только взволнованно обращается к своим читателям, но и делится с ними собственным пессимистическим взглядом на будущее страны: «А коль скорбел я о притеснениях царей, то потому, что стали господа рабами, а рабы господами. Но не будем печалиться, ибо слышал я прежде от святого Писания: „Золото посрамится, а серебро возвеличится“. Золото же означает царей, а серебро означает рабов».

В это смутное время лишь одна провинция в Эфиопии была избавлена от жестоких последствий междоусобиц. Это была Шоа, отделенная от центральных областей воинственными племенами галла (оромо). К началу XIX в. там прочно утвердилась местная династия, что обеспечивало Шоа политическую стабильность. Представители этой династии также возводили свое происхождение к эфиопскому царскому роду. В начале XIX в. шоанский властитель Сахле Селасе (1813–1847) провозгласил себя царем Шоа, однако благоразумно не стал вмешиваться в борьбу за гондарский престол, а удовлетворился постепенным расширением собственных владений. В Гондаре не признавали его притязаний, но были бессильны пресечь их оружием. Эти шоанские притязания самым непосредственным образом повлияли и на дальнейшее развитие эфиопской литературы.

Дело в том, что еще в XVIII в. в эфиопской литературе появился жанр так называемых «кратких хроник», которые, собственно говоря, были не столько хрониками, сколько историческими сводами, дававшими сжатое и компилятивное изложение всемирной истории «от Адама» в духе христианских средневековых воззрений. Единого общего названия в среде эфиопских книжников они не имели и назывались составителями по — разному: «История царей», «Родословие царей», «Книга истории». В качестве довольно типичного по композиции, хотя и крайне сжатого по объему подобного памятника можно привести «Историю царей», рукопись которой хранится в рукописном отделе Института востоковедения АН СССР в Ленинграде. Текст произведения занимает только 104 страницы и делится на пять глав: I глава — история патриархов (4 стр.), II глава — история царей иудейских (5 стр.); III глава — история царей самарийских (4 стр.); IV глава — история «царей римских», т. е. византийских (6 стр.) и V глава — история царей эфиопских (89 стр.). Первые четыре главы представляют собою чрезвычайно краткий конспект «Истории» ал-Макина, весьма популярного арабского христианского писателя, известного в Эфиопии под именем Георгия сына Амидова. Последняя глава, занимающая большую часть рукописи, содержит собственно эфиопскую историю, представляющую для составителя главный интерес повествования, которое, однако, ведется в общем контексте истории «всемирной».

Компилятивный характер подобных «всемирных историй», большое внимание, уделяемое их составителями истории священной и церковной, широкое заимствование сведений из произведений Иосифа Флавия, ал-Макина, ал-Батрика и вообще арабской христианской литературы, а главное, осознание истории Эфиопии как продолжения и завершения истории христианских народов (эта хорошо знакомая русскому читателю идея «третьего Рима», получившая в Эфиопии свое выражение в особом трактате «Слава царей», часто включаемом в сокращении в подобные своды) — все это придает рассматриваемым памятникам характер хронографа. Кстати, одно из обычных названий, даваемое составителями этим произведениям, — «Книга историй» — и означает буквально «хронограф». Очевидная, хотя и непростая зависимость этих памятников в разделе истории эфиопской от эфиопского летописания, их примечательная долговечность (последнее из известных произведений такого рода доводит свое изложение до 1917 г.) также сближает их с хронографами. Именно этому жанру и суждено было новое развитие в Шоа в первой половине XIX в.

Причина этого развития жанра хронографов в Шоа как раз в то время, когда эфиопская литература в Гондаре пришла в упадок, заключается в том, что притязания шоанских владык на царский титул нуждались в историческом обосновании. Это была нелегкая задача, в особенности для книжников Шоа, области, которую в столичном Гондаре всегда третировали как глухую провинцию. Для ее выполнения нужно было заново пересмотреть, переосмыслить и переписать всю эфиопскую историю.

Шоанские летописцы решали свою задачу главным образом путем тенденциозной редактуры всего историографического наследия. Так появились «интерполированные хроники», получившие в научной литературе это название потому, что они часто прерываются вставками множества легенд и преданий, на первый взгляд никакого отношения к основному повествованию не имеющими. Поэтому эти произведения и рассматривались лишь как стилистические варианты гондарских «кратких хроник». Однако, как заметил недавно В. М. Платонов, «как содержание, так и бросающаяся в глаза тенденциозность интерполированных хроник приводит к убеждению, что различия между Краткой и интерполированными хрониками гораздо более глубокого порядка, нежели только стилистические».

Действительно, в самом подборе этих вставок можно обнаружить немало любопытного. Не имея прямого отношения к летописному повествованию о царствовании того или иного эфиопского государя и сообщая о нем сведения, которые оказываются явно недостоверными, они тем не менее несут важную идеологическую нагрузку. Древних царей в этих интерполяциях возвеличивают, других же (начиная с XVI в.) последовательно компрометируют. Так, Лебна Денгель (1508–1540), в чье царствование по Эфиопии прокатилась сокрушительная волна мусульманского нашествия, оказывается поклонником языческих обрядов. Гибель его сына Клавдия, следующего эфиопского царя (1540–1559), объясняется приписываемой ему склонностью к «римской ереси» и т. д. Такая компрометация получает объяснение при сравнении «интерполированных хроник» с появившимся в Шоа в начале XIX в. и пользовавшимся широкой популярностью так называемым «Трактатом Рагуила». Этот «Трактат» представляет собой довольно запутанное пророчество, изреченное архангелом Рагуилом знаменитому своими несчастьями Лебна Денгелю, к которому возводили свое происхождение и шоанская, и гондарская, и тигрейская ветви царской династии, относительно грядущей судьбы его потомков. Судьбы их предрекаются иносказательно, но коротко суть состоит в том, что все ветви, кроме шоанской, не сохранят чистоты веры, за что и подвергнутся разнообразным несчастьям. В конце же концов из рода шоанской ветви восстанет царь, который восстановит мир и благополучие в стране и покорит «язычников».

Однако шоанские летописцы не были самостоятельными авторами своих «всемирных историй». Подавляющее большинство всего эфиопского материала (то, что исследователи и называли «основной линией повествования») было дословно переписано с гондарских» кратких хроник». Шоанским редакторам принадлежала общая компоновка сводов и вставки, причем стоит отметить, что очень часто языком этих вставок, или интерполяций, был не книжный геэз, а разговорный амхарский. Вряд ли это свидетельствует просто о недостаточно высоком уровне традиционной образованности шоанцев: они учились в тех же знаменитых монастырских центрах столичной образованности, что и гондарцы. К тому же, не владея свободно языком геэз, нельзя было проделать и той большой редакционной работы, которая столь разительно отличает интерполированные хроники от кратких. Обращение к разговорному языку скорее свидетельствует о стремлении авторов сделать свои мысли известными и за пределами неширокого круга книжников, которые владели древним языком. Это совершенно новая черта для эфиопской литературы. В дальнейшем эта тенденция будет расширяться и углубляться.

В условиях кризиса, который переживали эфиопское государство и эфиопское общество в целом, стремление переосмыслить свою историю не могло не отразиться на эфиопской литературе. Настроения тревоги за свою родину и неуверенности в будущем побуждали летописцев прерывать повествование и прямо обращаться к читателям, поверяя им свои наболевшие мысли и чувства. Так зарождается если не публицистика, то по крайней мере потребность в таковой. До настоящей публицистики еще далеко. У нее еще нет ни своих писателей, ни читателей — грамотных горожан. Круг же читателей и церковных трактатов, и монастырских летописей пока строго ограничивается небольшим числом знатоков древнего книжного языка, т. е. не выходит за пределы образованной части духовенства. Таким образом, здесь мы имеем дело не столько с публицистикой, сколько с публицистическим звучанием некоторых произведений традиционных жанров.

Все это, однако, влияло на форму этих литературных произведений. В результате такие два жанра традиционной литературы, как богословский трактат и летопись, причудливым образом соединились в интерполированных хрониках. Здесь историческое повествование на древнем языке геэз составило канву произведения, а частые вставки на разговорном амхарском языке (будь то сокровенные пророчества, будь то предания и легенды) придавали всему произведению ту тенденциозную направленность, которая и обеспечивала новую, современную» интерпретацию истории». Так шоанские книжники, не ведая того, сделали еще один шаг на пути к созданию новой литературы — они воспользовались живым разговорным языком, хотя и в рамках старой жанровой системы.

Таким образом, первая половина XIX в. являет не только упадок эфиопской средневековой литературы. В это же время зарождаются и те пока еще редкие и мало заметные черты, из которых впоследствии сложилась новая эфиопская литература на амхарском языке. Для этого, впрочем, потребовался еще целый век развития.

Глава 5. Литература на языке африкаанс

В. В. Ошис

Литература европейских поселенцев Южной Африки, первоначально служащих Ост — Индской кампании, обосновавшихся здесь в XVII в., создавалась при своем зарождении на языке Нидерландов того времени. Постепенно под влиянием различных диалектов, на которых говорили малограмотные в своей массе переселенцы из метрополии, т. е. «испорченного» голландского, а также родных языков других иммигрантов: французских, немецких и (с конца XVIII в.) особенно английских — голландский язык в Южной Африке значительно эволюционировал и превратился в современный африкаанс. Уже с первой половины XVIII в. африкаанс начинает фигурировать как разговорный язык, в том числе в дневниках поселенцев, в их переписке и т. д. Голландский, сохраняя авторитет литературной нормы, остается языком официальной сферы, церкви, прессы. В 1824 г. была основана первая «Нидерландская Южноафриканская газета», одним из активных авторов которой был «бурский Билдердейк», фриз Меент Борхердс, писавший лирико — дидактические стихи.

Однако уже с конца XVIII в. и особенно с 1814 г., когда нидерландские поселения были оккупированы Великобританией и началась ожесточенная борьба за превращение английского в единый государственный язык (декрет 1825 г.), делаются попытки внедрения языка африкаанс как литературного. Старейший из ныне известных литературных памятников на африкаанс — сатирическая «Песня в честь Свеллендамских и разных других героев кровавой баталии под Мейсенбергом 1795 года августа 7 дня», сочиненная неизвестным автором, вероятно, вскоре после этого события. Африкаанс представлен также отдельными вкраплениями в нидерландских текстах — диалогами в автобиографической книге фриза Теенстра «Плоды моих усердствований» (1825), в сатирической пьесе «Новый рыцарский орден, или Умеренные» (1832) француза Шарля — Этьена Бонифаса, первого редактора «Нидерландской Южноафриканской газеты». На этом языке в пьесе Бонифаса говорят комические персонажи — готтентоты. Сходным образом использован африкаанс в комической пьесе Эндрю Бейна и Джорджа Рекса «Сварливая Катье, или Жизнь среди готтентотов» (1839), где стихотворные эпизоды, написанные на смеси африкаанс и английского, чередуются с прозаическими на африкаанс. В обеих пьесах, отмеченных расистскими настроениями и направленных против представителей «белой интеллигенции», симпатизирующих чернокожим, африкаанс выступает как дополнительное средство отрицательной характеристики последних.

Со временем ироническое отношение к африкаанс в официальных литературных кругах уступает место признанию его права на существование, однако по — прежнему его рассматривают как язык низших и неграмотных слоев, среди которых официальный английский не имел хождения. Тот же Ш. — Э. Бонифас, анализируя в своей статье 1844 г. расхождения между нидерландским и африкаанс, иллюстрирует последний диалогом сельских жителей. Английский «Литературный журнал Мыса Доброй Надежды» в 1848 г. опубликовал заметку «День в Дурбане» с живым описанием конных скачек, во время которых некоторые зрители обмениваются замечаниями на африкаанс. В 1844–1850 г. издатель Луи — Анри Меран опубликовал в своей газете «Капский пограничный листок», издававшейся на нидерландском языке, ряд очерков на темы дня и развлекательных сценок на африкаанс. Но все это были эпизодические публикации, где сам язык — африкаанс — определял снижение стиля. Лишь во второй половине XIX в. к 60‑м годам, африкаанс активно проникает в публицистику, поэзию, детскую литературу.

Особняком в литературе рассматриваемого периода стоят дневники, путевые записки, воспоминания участников так называемого «Великого похода», экспансии буров на север от Каапстада, начавшейся примерно в 1834 г. в поисках «жизненного пространства» и приведшей к образованию независимых от английской короны Трансвааля и Оранжевой республики. Среди летописцев «Великого похода» выделяется Луис Трихардт («Дневник», 1836–1838) и Эразмус Смит («Дневник», 1836–1839). Как и дневники первых поселенцев, относящиеся к XVII–XVIII вв. (см. IV–V тома наст. изд.), эти записи, особенно «Дневники» Л. Трихардта, отличаются подлинностью и достоверностью человеческого документа, романтическим духом первооткрывательства, борьбы с суровой и прекрасной природой, остротой и обстоятельностью наблюдений, живой конкретностью деталей.

Перипетии «Великого похода», имена его участников стали позже объектом восхищенного внимания многих африканерских прозаиков и поэтов, хотя лишь отдельным из них удалось различить ту мрачную тень расизма, которую он бросил на всю борьбу африканеров за национальную независимость. «Великий поход» нес для местных жителей: готтентотов, бушменов и других африканских племен — ту же судьбу, что и освоение Дальнего (Дикого) Запада молодой и предприимчивой американской нацией коренному индейскому населению с той лишь разницей, что напор буров был жестче, так как их самих теснили англичане.

Хроники «Великого похода» написаны на смеси «испорченного» голландского и африкаанса. В жанровом отношении к ним близок «Дневник комманданта Схеперса» (издан в 1938 г.), который вел на нидерландском языке молодой офицер. Страницы дневника говорят о душевном благородстве и моральной стойкости автора.

Таким образом, в первой половине XIX в. еще не были созданы собственно литературные произведения на языке африкаанс, который в ту пору завоевывал права гражданства.

Заключение

И. А. Тертерян

Освещенная в настоящем томе эпоха была одной из самых богатых в истории мировой литературы и оставила гигантское неумирающее наследие. Сколько знакомых каждому с детства, дорогих любому человеку на земле образов, сколько глубоких мыслей, которые и сегодня заставляют нас истолковывать их, спорить и размышлять.

Конечно, каждая эпоха завещает будущему человечеству свои высочайшие ценности. В этом смысле первая половина XIX века не была исключением. Но есть у нее одна особенность. Эта эпоха, если взглянуть на нее из нашего дня, обладала особой перспективностью. Она как бы содержала завязь будущих ростков. Выявились новые национальные литературы, развивающиеся и по сей день: в Центральной и Южной Европе, на территории России, в Латинской Америке, Австралии, Африке, Канаде, в Азии.

Начался взлет русской литературы, которая уже во второй половине XIX века выдвинулась в центр мирового художественного движения.

Были заложены, либо выявились с максимальной полнотой и четкостью ранее возникшие художественные явления. Наступила эпоха классического реализма, произошло становление революционно — демократической литературы. Да и романтизм продолжал развиваться уже за пределами изучаемой в данном томе эпохи, а многие его тенденции живы и сегодня. На рубеже XIX–XX вв. противоречия внутри романтического метода раскрылись совершенно по — новому, выявилась и проницательность романтиков и живучесть иллюзий, им свойственных. Вся утопичность романтизма, о которой шла речь во введении к западноевропейскому разделу и во многих главах нашего тома, была унаследована литературными течениями XX века, только утопии эти — утопия национального единства, утопия самодостаточности личности, утопия единения человека и природы и др. — еще быстрее и непоправимее потерпели сокрушительное поражение, выявив свою несовместимость с буржуазным прогрессом. Судьба течений, унаследовавших противоречия романтизма — неоромантизма, затем символизма, футуризма, сюрреализма — оказалась еще драматичнее, нежели судьба самого романтизма; время уже наступило другое, более катастрофичное и враждебное искусству. Но романтизм подтолкнул к жизни и другое искусство, сумевшее справиться с противоречиями действительности и подготовить человека к участию в революционном преобразовании мира.

Что касается критического реализма, то он развивался и в течение второй половины века, достигнув в творчестве великих русских реалистов своего пика, и в нашем столетии, обогатившись новыми чертами (первостепенный интерес к внутреннему миру человека, к его духовным и нравственным проблемам, нередко в ущерб социальному бытию, поглощавшему внимание реалистов в XIX в.).

В изучаемый период возникла «мировая литература», тогда еще скорее как идея, как теоретическая посылка, подытожившая долгий путь искусства слова. Но идея эта была адекватна направлению исторического процесса. И дело не только в том, что в дальнейшем взаимосвязи литератур безгранично умножились путем распространения переводов, усиления взаимовлияний и личных контактов писателей.

Происходит еще и процесс выравнивания и универсализации литературного развития. В главах нашего тома прослежено, как у ряда народов вместо средневековой литературы (нередко параллельно ей) начинает складываться литература современная, условно говоря, европейского типа. Особенно этот процесс заметен на Востоке и в Южной Европе. А это, в свою очередь, облегчало контакты и взаимовлияния.

Во всех этих отношениях первая половина XIX в., которой посвящен данный том, была эпохой истоков, ключевой для литературного процесса последующих десятилетий, вплоть до конца XX в.

Библиография

Библиография к шестому тому «Истории всемирной литературы» построена по единым принципам, принятым для издания в целом.

Библиография, как правило, повторяет структуру тома, иерархию его разделов, глав и параграфов. Она открывается общими работами, имеющими значение для всего тома, за которыми следуют библиографии отдельных национальных литератур соответствующей эпохи. Впрочем, в организации библиографического материала сделан ряд отклонений от структуры тома. Так, в томе рассматривается творчество многих крупных писателей, которым, однако, может и не быть посвящен специальный параграф; в библиографии же такие личные персоналии выделены, что должно облегчить пользование ею. Точно также в библиографию к некоторым главам введены дополнительные рубрики (например, посвященные кубинской литературе или аргентинской литературе). В то же время сведены в одну рубрику работы, посвященные тому или иному писателю (например, Гейне), хотя его творчество может анализироваться в нескольких местах тома. Следует также учесть, что творческий путь некоторых писателей, рассматриваемых в шестом томе «Истории всемирной литературы», лишь начинается в первой половине XIX столетия и продолжается во второй половине века (например, Гюго, Диккенса или Теккерея). В этом случае в библиографии к шестому тому приводится вся основная научная литература, посвященная этому писателю, в библиографию же к седьмому тому будут включены лишь исследования, освещающие его позднее творчество.

Шестой том «Истории всемирной литературы» охватывает первую половину XIX в., которая была для многих стран очень значительным периодом в их культурной истории. В эту эпоху в литературе работали писатели поистине мирового значения. Здесь достаточно вспомнить имена Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Байрона, Диккенса, Теккерея, Гюго, Стендаля, Бальзака, Мериме, Жорж Санд, Гете, Гофмана, Гейне, Купера, По, Леопарди, Андерсена, Мицкевича, Петефи, Шевченко и многих, многих других. Поэтому научная литература, посвященная рассматриваемой в томе эпохе, совершенно необозрима. Это заставило составителей библиографии производить очень строгий отбор. Предпочтение отдавалось фундаментальным исследованиям, снабженным солидным справочным аппаратом. Естественно, в библиографии широко представлены специальные справочные издания, хотя и здесь делаются отдельные отклонения от этого правила (так, например, представлена далеко не вся пушкиноведческая справочная литература: она заменена общими библиографическими указателями по русской литературе и текущей библиографией в серийных изданиях). В целях экономии места исключались ссылки на ранее, т. е. в предшествующих томах, упомянутые научные издания. Исключения делались лишь для тех разделов тома, национальных литератур и историко — литературных проблем, которым посвящено немного специальных работ и исследований. Обращение к библиографии шестого тома предполагает знакомство с библиографией предшествующих томов «Истории всемирной литературы».

Библиография составлена Научно — библиографическим отделом Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы под наблюдением В. П. Алексеева и В. Т. Данченко — по литературам зарубежных стран и по общей библиографии к тому (в этой работе приняли участие Г. М. Агеева, В. П. Алексеев, А. Б. Базилевский, Т. В. Балашова, С. А. Белоусов, А. А. Волгина, Е. Ю. Гениева, В. Г. Гинько, Н. Л. Глазкова, В. Т. Данченко, О. В. Емельянова, Б. А. Ерхов, Н. А. Кузнецова, Г. И. Лещинская, М. В. Линдстрем, Н. И. Лопатина, И. Ю. Мельникова, Б. М. Парчевская, Ю. А. Рознатовская, Н. А. Толмачев, А. В. Устинова); В. Б. Черкасским — по русской литературе; институтами литературы и языка академий наук Азербайджанской ССР, Армянской ССР, Белорусской ССР, Грузинской ССР, Казахской ССР, Латвийской ССР, Литовской ССР, Молдавской ССР, Таджикской ССР, Туркменской ССР, Узбекской ССР, Украинской ССР, Эстонской ССР под редакцией В. Б. Черкасского — по литературам народов СССР, а также У. А. Гуральником и Л. Г. Голубевой — соответственно по еврейской литературе и по литературам народов Северного Кавказа и Дагестана.

Произведения основоположников марксизма — ленинизма

Маркс К. Английская буржуазия // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 10. — С. 648.

Маркс К. Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 7. — С. 5—110.

К. Маркс — Ф. Энгельсу, 26 окт. 1854 г. // Соч. — 2‑е изд. — Т. 28. — С. 338–343.

К. Маркс — Ф. Энгельсу, 25 февр. 1867 г. // Соч. — 2‑е изд. — Т. 31. — С. 234.

Маркс К., Энгельс Ф. Великие мужи эмиграции // Соч. — 2‑е изд. — Т. 8. — С. 247–352.

Маркс К., Энгельс Ф. Готфрид Кинкаль // 2‑е изд. — Т. 7. — С. 315–317.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Соч. — 2‑е изд. — Т. 4. — С. 419–459.

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Соч. — 2‑е изд. — Т. 3. — С. 7—544.

Маркс К., Энгельс Ф. Святое семейство // Соч. — 2‑е изд. — Т. 2. — С. 3—230.

Маркс К., Энгельс Ф. Томас Карлейль. «Современные памфлеты» // Соч. — 2‑е изд. — Т. 7. — С. 268–279.

Энгельс Ф. Александр Юнг. «Лекции о современной литературе немцев» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 1. — С. 473–486.

Энгельс Ф. Быстрые успехи коммунизма в Германии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 2. — С. 521–522.

Ф. Энгельс. [Письма В. Греберу] // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 41. — С. 398–402, 415–419, 421–424, 431–437.

Энгельс Ф. Движение на континенте // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 1. — С. 542–543.

Энгельс Ф. «Истинные социалисты» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 3. — С. 545–586.

Ф. Энгельс — Л. Лафарг, 13 дек. 1883 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 36. — С. 66–67.

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 21. — С. 273–317.

Энгельс Ф. Манифест г-на Ламартина // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 4. — С. 346–348.

Энгельс Ф. Немецкий социализм в стихах и в прозе // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 4. — С. 208–248.

Энгельс Ф. «Песня подмастерья» Георга Веерта // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. Т. 21 — С. 3–6.

Энгельс Ф. Положение Англии: Томас Карлейль. «Прошлое и настоящее» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 1. — С. 572–597.

Энгельс Ф. По и Рейн // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 13 — С. 233–281.

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 21. — С. 23—178.

Энгельс Ф. Развитие социализма от утопии к науке // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 19. — С. 185–230.

Энгельс Ф. Революция и контрреволюция в Германии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 8. — С. 3—113.

Энгельс Ф. Эрнст Мориц Арндт // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2‑е изд. — Т. 41. — С. 117–131.

Ленин В. И. Евгений Потье: (К 25-летию его смерти) // Полн. собр. соч. — Т. 22. — С. 273–274.

Ленин В. И. Из прошлого рабочей печати в России // Полн. собр. соч. — Т. 25. — С. 93—101.

Ленин В. И. Карл Маркс // Полн. собр. соч. — Т. 26. — С. 43–93.

Ленин В. И. К характеристике экономического романтизма // Полн. собр. соч. — Т. 2 — С. 119–262.

Ленин В. И. О национальной гордости великороссов // Полн. собр. соч. — Т. 26. — С. 106–110.

Ленин В. И. Памяти Герцена // Полн. собр. соч. — Т. 21 — С. 255–262.

Ленин В. И. Три источника и три составных части марксизма // Полн. собр. соч. — Т. 23. — С. 40–48.

Ленин В. И. Что делать? // Полн. собр. соч. — Т. 6. — С. 1—192.

Общие работы

Encyclopédie du romantisme: Peinture, sculpture, architecture, littérature, musique. — P., 1980.

The Romantic movement bibliography, 1936–1970: In 7 vol. — Ann Arbor, 1973.

Le romantisme fantastique: Bibliographie sélective réalisée par J. Bellanger et al. — P., 1983.

Аникст А. А. История учений о драме: История драмы на Западе в первой половине XIX в. Эпоха романтизма. — М., 1980.

Анисимов И. И. Классическое наследство и современность. — М., 1960.

Ванслов В. В. Эстетика романтизма. — М., 1966.

Взаимосвязи русской и зарубежных литератур / Отв. ред. М. П. Алексеев. — Л., 1983.

Вопросы романтического миропонимания, метода, жанра и стиля. — Калинин, 1986.

Европейский романтизм / Отв. ред. И. Неупокоева, И. Шетер. — М., 1973.

Елизарова М. Е. и др. История зарубежной литературы XIX века. — М., 1964.

Елистратова А. А. Гоголь и проблемы западноевропейского романа. — М., 1972.

Из истории литературных связей XIX века / Редкол.: У. А. Гуральник и др. — М., 1962.

Из истории русско — славянских литературных связей / Отв. ред. М. П. Алексеев. — Л., 1963.

История западноевропейского театра / Под общ. ред. С. С. Мокульского и др. — М., 1963–1964. — Т. 3–4.

История западной литературы (1800–1900 гг.): В 3 т. / Под ред. Ф. Д. Батюшкова, при участии Ф. А. Брауна. — М., 1912–1914.

История зарубежной литературы XIX века: Учеб. для студентов филол. специальностей ун — тов. Ч. 1 / Под ред. А. С. Дмитриева. — М., 1979.

История зарубежной литературы XIX века: Учеб. пособие для студентов пед. ин — тов / Под ред. Я. Н. Засурского, С. В. Тураева. — М., 1982.

Кулешов В. И. Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке: (Первая половина). — 2‑е изд., испр. и доп. — М., 1977.

Ладыгин М. Б. Романтический роман. — М., 1981.

Найденова — Стоилова Г. Романтическият образ на творческата личност. — С., 1968.

Неизученные страницы европейского романтизма / Редкол.: Ю. А. Кожевников и др. — М., 1975.

Неупокоева И. Г. Революционно — романтическая поэма первой половины XIX века: Опыт типологии жанра. — М., 1971.

От классицизма к романтизму: Из истории междунар. связей рус. лит. / Отв. ред. М. П. Алексеев. — Л., 1970.

От романтизма к реализму: Из истории междунар. связей рус. лит. / Отв. ред. М. П. Алексеев. — Л., 1978.

Петров С. М. Критический реализм: Учеб. пособие для студентов филол. специальностей ун — тов и пед. ин — тов. — 2‑е изд. — М., 1980.

Польско — русские литературные связи / Редкол.: Н. И. Балашов и др. — М., 1970.

Проблемы романтизма: Сб. ст.: В 2 т. — М., 1967–1971.

Проблемы эстетики и творчества романтиков: Межвуз. темат. сб. — Калинин, 1982.

Ранние романтические веяния: Из истории междунар. связей рус. лит. / Отв. ред. М. П. Алексеев. — Л., 1972.

Романтизм и реализм в литературных взаимодействиях / Науч. ред. И. З. Нуруллин. — Казань, 1982.

Романтический метод и романтические тенденции в русской и зарубежной литературе: Сб. ст. / Ред. Л. Г. Юдкевич. — Казань, 1975.

Сиповский И. И. Пушкин, Байрон и Шатобриан. — СПб., 1899.

Шахов А. А. Очерки литературного движения в первую половину XIX века. — 4‑е изд. — СПб., 1913.

Шиллер Ф. История западноевропейской литературы нового времени: В 3 т. — М., 1935–1936. — Т. 1–2.

Эпоха романтизма: Из истории междунар. связей рус. лит. / Отв. ред. М. П. Алексеев. — Л., 1975.

Abercrombie L. Romanticism. — N. Y., 1927.

Alexander M. The poetic self: Towards a phenomenology of romanticism. — New Delhi, 1979.

Barzun J. Classic, Romantic and modern. — Chicago; L., 1975.

Begriffsbestimmung der Romantik / Hrsg. von H. Prang. — Darmstadt, 1968.

Brandes G. Hovedstronninger i det, nittende aarhundredes litteratur. — København, 1872–1890. Bd. 1–6. Рус. пер.: Брандес Г. Собр. соч.: В 20 т. / Пер. М. В. Лучицкой. — 2‑е изд., испр. и доп. — СПб., 1906–1914. — Т. 2—13, 20.

Brie F. Exotismus der Sinne: Eine Studie zur Psychologie der Romantik. — Heidelberg, 1920.

Călin V. Romantismul. — Buc., 1975.

Dédéyan Ch. Le drame romantique en Europe: France, Angleterre, Allemagne, Italie, Espagne, Russie. — P., 1982.

De Keyser E. L’Occident romantique, 1789–1850. — Genève, 1965.

Fairchild H. N. The Romantic quest. — N. Y., 1931.

Farinelli A. Il romanticismo nel mondo latino: In 3 vol. — Torino, 1927.

Jones H. M. Revolution and Romanticism. — Cambridge (Mass.), 1974.

Meeüs A. de. Le romantisme. — 7e éd. — P., 1948.

The modern world. / Ed. by D. Daiches, A. Thorlby. — L., 1975. — Vol. 1: Hopes.

Popa M. Călătoriile epocii romantice. — Buc., 1972.

Reed W. L. Meditations on the hero: A study of the Romantic hero in nineteenth — century fiction. — New Haven; L., 1974.

Romanticism: A coll. of documents / Ed. by J. B. Halsted. — N. Y., 1969.

Romanticism: Vistas, instances, continuities / Ed. by D. Thorburn, G. Hartman. — Ithaca; L., 1973.

Romantismul românesc şi romantismul european / Sub îngr.: A. Balaci et al. — Buc., 1970.

Schenk H. G. The mind of the European romantics: An essay in cultural history / With a pref. by I. Berlin. — L., 1966.

Sötér I. Werthertol Szilveszterig: Irodalomtörténeti tanulmányok. — Bp., 1976.

Tacciu E. Mitologie romantică. — Buc., 1973.

Vaughan W. Romantic art. — L., 1978.

Wellek R. A history of modern criticism. — L., 1955. — Vol. 2: The romantic age.

I. ЛИТЕРАТУРЫ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ

Боборыкин П. Д. Роман на Западе за две трети века. — СПб., 1900.

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. — Л., 1971.

Де Ла — Барт Ф. Литературное движение на Западе в первой трети XIX столетия: 1. Люди сумеречной поры; 2. Романтический синтез (1780–1830): Лекции. — М., 1914.

Затонский Д. В. Европейский реализм XIX в.: Линии и лики. — Киев, 1984.

Ивашева В. В. История зарубежных литератур XIX века. — М., 1955. — Т. 1.

Игнатов С. История западноевропейского театра нового времени. — М.; Л., 1940.

Котляревский Н. Мировая скорбь в конце XVIII и в начале XIX века: Ее основные этические и социальные мотивы и их отражение в художественном творчестве. — 2 изд., испр. — СПб., 1910.

Литературные манифесты западноевропейских романтиков / Отв. ред. А. С. Дмитриев. — М., 1980.

Митов Д. Б., Пешев А. Г. Западно — европейската литература от Великата френска буржоазна революция до Парижката комуна. — 3-то изд. — С., 1975.

Реизов Б. Г. Между классицизмом и романтизмом: Спор о драме в период Первой империи. — Л., 1962.

Тураев С. В. От Просвещения к романтизму: (Трансформация героя и изменение жанровых структур в западноевропейской литературе конца XVIII — начала XIX в.). — М., 1983.

Abrams M. H. The mirror and the lamp: Romantic theory and the critical tradition. — N. Y., 1953.

Abrams M. H. Natural supernaturalism: Tradition and revolution in Romantic literature. — L., 1971.

Béguin A. L’âme romantique et le rêve. — P., 1946.

Bottacchiari R. La rivoluzione romantica. — Roma, 1943.

Bottoni L. Drammaturgia romantica: I paradigmi culturali. — Pisa, 1981.

Bowra C. M. The Romantic imagination. — L., 1961.

Bourke T. Stilbruch als Stilmittel: Studien zur Lit. der Spät- u. Nachromantik. — Frankfurt a. M. etc., 1980.

Bousquet J. Les thèmes du rêve dans la littérature romantique (France, Angleterre, Allemagne): Essai sur la naissance et l’évolution des images: Thèse. — P., 1964.

Bremond H. Pour le romantisme. — P., 1923.

Černý V. Essai sur le titanisme dans la poésie romantique occidentale entre 1815 et 1850. — Pr., 1935.

Dietrich M. Europäische Dramaturgie im 19. Jahrhundert. — Graz; Köln, 1961.

Die europäische Romantik / Mit Beitr. von E. Behler et al. — Frankfurt a. M., 1972.

Europäische Romantik: In 2 Bd. — Wiesbaden, 1982.

Furst L. R. The contours of European Romanticism. — L., 1979.

Furst L. R. Romanticism in perspective: A comparative study of aspects of the Romantic movements in England, France and Germany. — L. etc., 1969.

Guichard L. La musique et les lettres au temps du romantisme. — P., 1955.

Hoffmeister G. Deutsche und europäische Romantik. — Stuttgart, 1978.

Immerwahr R. Romantisch: Genese und Tradition einer Denkform. — Frankfurt a. M., 1972.

Kroeber K. The artifice of reality: Poetic style in Wordsworth, Foscolo, Keats and Leopardi. — Madison; Milwaukee, 1964.

La Guardia A. de. Poesía dramática del romanticismo. — Buenos Aires, 1973.

Laini G. Il romanticismo europeo: In 2 vol. — Firenze, 1959.

Locker M. Les romantismes: Allemagne; Angleterre; France. — P., 1964.

McGann J. J. The romantic ideology: A critical investigation. — Chicago; L., 1983.

Maigron L. Le Romantisme et les moeurs: Essai d’étude historique et sociale d’après des documents inédits. — P., 1910. Рус. пер.: Мегрон Л. Романтизм и нравы / Пер. Т. X; Предисл. И. Игнатова. — М., 1914.

Mastellone S. Storia ideologica d’Europa da Sieyès a Marx (1789–1848). — 2-a ed. — Firenze, 1984.

Miller D. A. Narrative and its discontents: Problems of closure in the traditional novel. — Princeton, 1981.

Nemoianu V. The taming of romanticism: Europ. lit. a. the age of Biedermeier. — Cambridge (Mass.); L., 1984.

Olteanu T. Morfologia romanului european în secolul al XIX-lea. — Buc., 1977.

Parallelen und Kontraste: Studien zu lit. Wechselbeziehungen in Europa zwischen 1750 u. 1850. — B.; Weimar, 1983.

Praz M. La carne, la morte e il diavolo nella letteratura romantica. — 3-a ed. — Firenze, 1966.

Propyläen Geschichte der Literatur. — B., 1983. — Bd. 4: Aufklärung und Romantik, 1700–1830.

Propyläen Geschichte der Literatur. — B., 1984. — Bd. 5: Das bürgerliche Zeitalter, 1830–1914.

Puppo M. Il romanticismo. — 6-a ed., riv. e ampl. — Roma, 1979.

Raynaud L. Le romantisme: Les origines anglo — germaniques: Influences étrangères et traditions nationales. Le réveil du génie français. — P., 1926.

«Romantic» and its cognates: The European history of a word / Ed. by H. Eichner. — Toronto, 1972.

Talmon J. L. Romanticism and revolt: Europe, 1815–1848. — L., 1967.

Van Tieghem P. Le romantisme dans la littérature européenne. — P., 1969.

Глава 1. НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Fetzer G. Die Klassiker der deutscher Literatur. — Düsseldorf, 1983.

Goedeke K. Grundriss zur Geschichte der deutschen Dichtung. — Dresden, 1906–1959. — Bd. 7—14.

Internationale Bibliographie zur deutschen Klassik, 1750–1850. — B.; Weimar, 1959–1985. — F. 1—26. — Изд. продолжается.

Internationale Bibliographie zur Geschichte der deutschen Literatur von den Anfängen bis zur Gegenwart / Hrsg. unter der Leitung von G. Albrecht, G. Dahlke. — B., 1971. — Bd. 2, H. 1.

Meyer R. M. Grundriss der neueren deutschen Literaturgeschichte. — B., 1907.

Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. — Л., 1973.

Гайм Р. Романтическая школа. — М., 1891.

Дейч А. Судьбы поэтов: Гельдерлин, Клейст, Гейне, — 2‑е изд. — М., 1974.

История немецкой литературы: В 5 т. — М., 1966. — Т. 3.

Рейман П. Основные течения в немецкой литературе, 1750–1848: Пер. с нем. — М., 1959.

Arbeiten mit der Romantik heute / Hrsg. von H. Hess, P. Liebers. — B., 1978.

Benz R. Die deutsche Romantik: Geschichte einer geistigen Bewegung. — 5. Aufl. — Stuttgart, 1956.

Brion M. L’allemagne romantique: In 2 vol. — P., 1962. Deutsche Dichter der Romantik / Hrsg. von B. von Wiese. — B. (West), 1983.

Die deutsche Romantik / Hrsg. von H. Steffen. — Göttingen, 1967.

Geschichte der deutschen Literatur, 1789 bis 1830. — B., 1978. — (Geschichte der deutschen Literatur von den Anfängen bis zur Gegenwart; Bd. 7).

Geschichte der deutschen Literatur vom 18. Jahrhundert bis zur Gegenwart / Hrsg. von V. Žmegač. — Königstein/Ts., 1978. — Bd. l, T. 2.

Heise W. Realistik und Utopie: Aufsätze zur dt. Lit. zwischen Lessing und Heine. — B., 1982.

Hillman H. Bildlichkeit der deutschen Romantik. — Frankfurt a. M., 1971.

Huch R. Die Romantik. — Leipzig, 1924.

Kluckhohn P. Deutsche Romantik. — Leipzig, 1924.

Koch F. Idee und Wirklichkeit: Deutsche Dichtung zwischen Romantik und Naturalismus: In 2 Bd. — Düsseldorf, 1956.

Lahnstein P. Adalbert von Chamisso: Der Preusse aus Frankreich. — München, 1984.

Mehring F. Aufsätze zur deutschen Literatur von Klopstock bis Weerth. — B., 1975. — (Ges. Schriften; Bd. 10).

Meixner H. Romantischer Figuralismus. — Frankfurt a. M., 1971.

Menhennet A. The Romantic Movement. — L., 1981.

Mittner L. Storia della letteratura tedesca: In 2 vol. — Torino, 1971. — Vol. 1.

Romantik in Deutschland / Hrsg. von R. Brinkmann. — Stuttgart, 1978.

Romantikforschung seit 1945 / Hrsg. von K. Peter. — Königstein/Ts., 1980.

Der romantische Rückfall in der Kritik der Zeit. — B., 1963.

Sengle F. Biedermeierzeit: Deutsche Literatur im Spannungsfeld zwischen Restauration und Revolution, 1815–1848. — Stuttgart, 1971.

ЛИТЕРАТУРА НАЧАЛА XIX в.

Габитова Р. М. Философия немецкого романтизма. — М., 1978.

Дмитриев А. С. Проблемы иенского романтизма. — М., 1975.

Дмитриев А. С. Романтическая эстетика Августа Вильгельма Шлегеля. — М., 1974.

Achim von Arnim und die ihm nahe standen: In 3 Bd. / Hrsg. von R. Steig, H. Grimm. — Bern, 1970.

Arnim — Bibliographie / Hrsg. von O. Mallon. — B., 1925.

Berger K. Theodor Körner. — Bielefeld; Leipzig, 1912.

Brentano — Bibliographie / Hrsg. von O. Mallon. — Hildesheim, 1965.

Clemens Brentano: Beiträge des Kolloquiums / Hrsg. von D. Lüders. — Tübingen, 1980.

Enzensberger H. M. Brentanos Poetik. — München, 1961.

Gajek B. Homo poeta: (Brentano). — Frankfurt a. M., 1971.

Körner — Bibliographie / Zusgest. von E. Peschel. — Leipzig, 1891.

Pepperle I. Junghegelianische Geschichtsphilosophie und Kunsttheorie. — B., 1978.

Sternberg T. H. Die Lyrik Achim von Arnims. — Bonn, 1983.

Walzel O. Deutsche Romantik: In 2 Bd. — 4. Aufl. — Leipzig; B., 1918.

НОВАЛИС

Birven H. Novalis: Magus der Romantik. — Büdingen, 1959.

Haywood B. Novalis: The veil of imagery: A study of the poetic works of Friedrich von Hardenberg (1772–1801). — ’s-Gravenhage, 1959.

Novalis: Beiträge zu Werk und Persönlichkeit Friedrich von Hardenbergs. — Darmstadt, 1970.

ТИК

Kern J. P. Ludwig Tieck: Dichter einer Krise. — Heidelberg, 1977.

Ludwig Tieck / Hrsg. von W. Segebrecht. — Darmstadt, 1976.

Minder R. Un poète romantique allemand: Ludwig Tieck. — P., 1936.

Ribbat E. Ludwig Tieck. — B., 1978.

ГЕЛЬДЕРЛИН

Beissner F. Hölderlin. — Weimar, 1961.

Bertaux P. Hölderlin — Variationen. — Frankfurt a. M., 1984.

Binder W. Hölderlin — Aufsätze. — Frankfurt a. M., 1970.

Delorme M. Hölderlin et la Révolution française. — Monaco, 1959.

Hölderlin / Hrsg. von A. Kelletat. — Tübingen, 1961.

Michel W. Das Leben von Friedrich Hölderlin. — Frankfurt a. M., 1967.

Mieth G. Friedrich Hölderlin: Dichter der bürgerlich — demokratischen Revolution. — B., 1978.

Peacock R. Hölderlin. — L.; N. Y., 1973.

КЛЕЙСТ

Birkenhauer K. Kleist. — Tübingen, 1977.

Gerlach K. Heinrich von Kleist. — Dortmund, 1971.

Heinrich von Kleist / Hrsg. von W. Müller — Seidel. — Darmstadt, 1967.

Kanzog K. Edition und Engagement: 150 Jahre Editiongeschichte der Werke und Briefe Heinrich von Kleists: In 2 Bd. — B.; N. Y., 1979.

Kleist: Ein Lesebild in Briefen und zeitgenössischen Berichten. — B., 1984.

Minde — Pouet G. Heinrich von Kleist: Seine Sprache und sein Stil. — Weimar, 1897.

Sembdner H. In Sachen von Kleist. — München, 1974.

Streller S. Das dramatische Werk von Heinrich von Kleist. — B., 1966.

ЛИТЕРАТУРА В ГОДЫ НАПОЛЕОНОВСКОЙ РЕАКЦИИ

Schwarz G. Ludwig Uhland. — Mühlacher, 1964.

Selbmann R. Der deutsche Bildungs — roman. — Stuttgart, 1984.

ГОФМАН

Ботникова А. Б. Э. Т. А. Гофман и русская литература: (Первая половина XIX в.). — Воронеж, 1977.

Житомирская З. В. Э. Т. А. Гофман: Библиогр. рус. пер. и крит. лит. — М., 1964.

Йгнатов С. С. Э. Т. А. Гофман: Личность и творчество. — М., 1914.

Художественный мир Э. Т. А. Гофмана. — М., 1982.

Auhuber F. In einem fernen dunklen Spiegel: E. T. A. Hoffmanns Poetisirung der Medizen. — Opladen, 1986.

Beardsley C. M. E. T. A. Hoffmann: Die Gestalt des Meisters in seinen Märchen. — Bonn, 1975.

Gramer T. Das Groteske bei E. T. A. Hoffmann. — München, 1966.

E. T. A. Hoffmann. — Darmstadt, 1976.

E. T. A. Hoffmann: Leben und Werk in Briefen, Selbstzeugnissen und Zeitdokumenten. — B., 1976.

Eilert H. Theater in der Erzählkunst: Eine Studie zum Werk E. T. A. Hoffmanng. — Tübingen, 1977.

ЭЙХЕНДОРФ

Eichendorff heute / Hrsg. von P. Stöcklein. — München, 1960.

Krabiel K. — D. Joseph von Eichendorff. — Frankfurt a. M., 1971.

Schwarz E. Joseph von Eichendorff. — N. Y., 1972.

ШАМИССО

Feudel W. Adalbert von Chamisso. — Leipzig, 1971.

ГРАББЕ

Böttger F. Grabbe. — B., 1963.

Ehrlich L. Christian Dietrich Grabbe. — B., 1983.

ГЁТЕ

Кессель Л. М. Гёте и «Западно — восточный диван». — М., 1973.

Эккерман И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни / Пер. Н. Н. Манн; Вступ. ст. Н. Н. Вильмонта. — М., 1981.

Alt C. Studien zur Entstehungsgeschichte von Goethes «Dichtung und Wahrheit». — München, 1898.

Blessin S. Die Romane Goethes. — Königstein/Ts., 1979.

Gidion M. Zur Darstellungsweise von Goethes «Wilhelm Meisters Wanderjahre». — Göttingen, 1969.

Klingenberg A. Goethes Roman «Wilhelm Meisters Wanderjahre oder die Entsagenden». — B.; Weimar, 1972.

Schödlbauer U. Kunsterfahrung als Weltverstehen: Die esthetische Form von «Wilhelm Meisters Lehrjahre». — Heidelberg, 1984.

Träger C. Novellistisches Erzählen bei Goethe. — B., 1984.

ЛИТЕРАТУРА 1830–1849 гг.

Данилевский Р. Ю. «Молодая Германия» и русская литература. — Л., 1969.

Дымшиц А. К. Маркс и Ф. Энгельс и немецкая литература. — 2‑е изд. — М., 1977.

Матузова Н. М. Проза Г. Веерта в «Новой Рейнской газете». — Киев, 1957.

Николаева Т. С. Поэзия немецкой революции 1848 г. — Саратов, 1961.

Тураев С. В. Георг Веерт и немецкая литература революции 1848 года. — М., 1963.

Шиллер Ф. П. Георг Веерт: Очерки по истории нем. соц. поэзии первой половины XIX в. — М.; Л., 1932.

Шиллер Ф. П. Очерки по истории немецкой революционной поэзии XIX века. — М., 1933.

Шиллер Ф. П. Поэзия германской революции 1848 года. — М., 1938.

Эйдук Я. Фердинанд Фрейлиграт и Карл Маркс. — М.; Л., 1936.

Betz A. Ästhetik und Politik. — München, 1971.

Buchner W. Ferdinand Freiligrath: Ein Dichterleben in Briefen: In 2 Bd. — Lahr, 1882.

Büttner W. Georg Herwegh — ein Sänger des Proletariats. — B., 1976.

Demokratisch revolutionäre Literatur im Deutschland des Vormärz / Hrsg. von G. Mattenklott, K. R. Scherpe. — Kronberg/Ts., 1974.

Dietze W. Junges Deutschland und deutsche Klassik: Zur Ästhetik und Literaturtheorie des Vormärz. — B., 1962.

Dobert E. W. Karl Gutzkow und seine Zeit. — Bern; München, 1968.

Drewitz I. Bettine von Arnim. — Düsseldorf; Köln, 1969.

Edward Mörike / Hrsg. von V. G. Doerksen. — Darmstadt, 1975.

Eulenberg H. Ferdinand Freiligrath. — B., 1948.

Finger W. Adolf Glassbrenner: Ein Vorkämpfer die Demokratie. — B., 1952.

Fleury V. Le poète George Herwegh. — P., 1911.

Georg Büchner / Hrsg. von W. Martens. — Darmstadt, 1965.

Das Georg Büchner — Schrifttum bis 1965: Eine internt. Bibliogr. / Zusgest. von W. Schlick. — Hildesheim, 1968.

Georg Weerth: Werk und Wirkung. — B., 1974.

Geschichte der deutschen Literatur von 1830 bis zum Ausgang des 19. Jahrhunderts. — B., 1975 — (Geschichte der deutschen Literatur von den Anfängen bis zur Gegenwart; Bd. 8).

Helps A., Howard E. J. Bettina. — N. Y., S. 1.

Hensold K. G. Herwegh und seine deutsche Vorbilder. — Nürnberg, 1916.

Heselhaus C. Annette von Droste — Hülshoff. — Düsseldorf, 1971.

Hinderer W. Büchner — Kommentar zum dichterischen Werk. — München, 1977.

Högel R. Der Held im Drama Georg Büchners, der Jungdeutschen und Friedrich Hebbels. — Bonn, 1969.

Herwegh M. Le Centenaire de Georges Herwegh. — P., 1917.

Kobel E. Georg Büchner. — B.; N. Y., 1974.

Koopmann H. Das Junge Deutschland. — Stuttgart, 1970.

Mayer H. Georg Büchner und seine Zeit. — B., 1960.

Politische Avantgarde, 1830–1840: In 2 Bd. — Frankfurt a. M., 1972.

Rosenberg R. Literaturverhältnisse im deutschen Vormärz. — B., 1976.

Schink R. Hoffmanns von Fallersleben vaterländische und gesellschaftskritische Lyrik. — Stuttgart, 1981.

Storz G. Eduard Mörike. — Stuttgart, 1967.

Slessarev H. Eduard Mörike. — N. Y., 1970.

Streitpunkt Vormärz: Beiträge zur Kritik bürgerlicher und revisionistischer Erbe — Auffassungen. — B., 1977.

Weerth K. G. Weerth, der Dichter des Proletariats. — Leipzig, 1930.

Wiese B. von Karl Immermann: Sein Werk und sein Leben. — B.; Zürich, 1969.

Windfuhr M. Immermans erzählerisches Werk. — Giessen, 1957.

ГЕЙНЕ

Гиждеу С. П. Лирика Генриха Гейне. — М., 1983.

Гордон Я. И. Гейне в России: В 3 т. — Душанбе, 1973–1983.

Дейч А. Поэтический мир Генриха Гейне. — М., 1963.

Левинтон А. Г. Генрих Гейне: Библиогр. рус. пер. и крит. лит. на рус. яз. — М., 1958.

Шиллер Ф. П. Генрих Гейне. — М., 1962.

Berendsohn W. A. Die künstlerische Entwicklung Heines im Buch der Lieder. — Stockholm, 1970.

Brod M. Heinrich Heine. — Amsterdam, 1934.

Grab W. Heinrich Heine als politischer Dichter. — Heidelberg, 1982.

Grubačić S. Heines Erzählprosa. — Stuttgart, 1975.

Heinrich Heine: Artistik und Engagement. — Stuttgart, 1977.

Heinrich Heine, 1797–1856: Inter. Veranstaltungszyklus zum 125. Todesjahr. — Trier, 1981.

Heinrich Heine: Streitbarer Humanist und volksverbundener Dichter. — Weimar, 1973.

Heinrich Heine und die Zeitgenossen. — B.; Weimar, 1979.

Houben H. H. Gespräche mit Heine. — Potsdam, 1948.

Kaufmann H. Politisches Gedicht und klassische Dichtung: Heinrich Heine «Deutschland. Ein Wintermärchen». — B., 1958.

Krüger E. Heine und Hegel: Dichtung, Philosophie und Politik bei Heinrich Heine. — Kronberg, 1977.

Kruse I. A. Heine und Düsseldorf. — Düsseldorf, 1984.

Seifert S. Heine — Bibliographie, 1954–1964. — B.; Weimar, 1968.

Wadepuhl W. Heinrich Heine. — Köln; Wien, 1974.

Wiese B. Signaturen: Zu Heinrich Heine und seinem Werk. — B., 1976.

Глава 2. АВСТРИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Слободкин Г. С. Венская народная комедия XIX века. — М., 1985.

Adel K. Geist und Wirklichkeit. — Wien, 1967.

Bauer R. La réalité, royaune, de dieu: Etudes sur l’originalité du théŝtre viennois dans la première moitié du XIX siecle. — München, 1965.

Börner W. Ferdinand Raimund. — Leipzig, 1905.

Conrad G. Johann Nepomuk Nestroy, 1801–1862: Bibliogr. — [West] Berlin, 1980.

Deutsch—öterreichische Literaturgeschichte / Hrsg. von I. W. Nagl, J. Zeidler. — Wien; Leipzig, S. a. — Bd. 2.

Forst de Battaglia O. Johann Nestroy. — München, 1962.

Das Grillparzer — Bild des 20. Jahrhunderts / Hrsg. von H. Kindermann. — Wien, 1972. — (Österreichische Akademie der Wissenschaften; Bd. 275).

Harding L. V. The dramatic art of Ferdinand Raimund and Johann Nestroy. — The Hague; Paris, 1974.

Hein Y. Das Wiener Volkstheater: Raimund und Nestroy. — Darmstadt, 1978.

Kahl K. Johann Nestroy. — Wien etc., 1970.

Kainz F. Grillparzer als Denker. — Wien, 1975. — (Österreichische Akademie der Wissenschaften; Bd. 280, T. 2).

Kaiser J. Grillparzers dramatischer Stil. — München, 1961.

Literatur und Literaturgeschichte in Österreich / Hrsg. von I. T. Erdélyi. — Budapest; Wien, 1979. — (Sondernummer der Zeitschrift Helikon).

Lux J. A. Ein Jahrtausend österreichischer Dichtung. — Wien, 1948.

Mautner F. H. Nestroy. — Heidelberg, 1974.

Michalski J. Ferdinand Raimund. — N. Y., 1968.

Mühlher R. Osterreichische Dichter seit Grillparzer. — Wien, 1973.

Naumann W. Franz Grillparzer: Das dichterische Werk. — Stuttgart etc., 1967.

Politzer H. Franz Grillparzer. — Wien etc., 1972.

Preisner R. Johann Nepomuk Nestroy. — München, 1968.

Reynaud L. N. Lenau, poète lyrique. — P., 1905.

Roustan L. Lenau et son temps. — P., 1898.

Statkov D. Nikolaus Lenaus poetische Welt. — Bonn, 1971.

Stock K., Heilinger R., Stock M. Personalbibliographien österreichischer Dichter und Schriftsteller. — Pullach bei München, 1972.

Turóczi — Trostler J. Lenau/Übers. von B. Heilig. — B., 1961.

Wachsmann M. Spielleben als Stilleben in Ferdinand Raimunds Zauberspielen. — Augsburg, 1975.

Wells G. A. The plays of Grillparzer. — L. etc., 1969.

Глава 3. АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Алексеев М. П. Из истории английской литературы: Этюды. Очерки. Исследования. — М.; Л., 1960.

История английской литературы. — М.; Л., 1953–1955. Т. 2, вып. 1/2.

Клименко Е. И. Английская литература первой половины XIX века: (Очерк развития). — Л., 1971.

Chew S. C. The nineteenth century and after (1789–1939). — N. Y., 1948. — (A literary history of England; Vol. 4).

Garnett R. A., Gosse E. English Literature. — N. Y., 1935. — Vol. 3.

Legois E. A., Cazamian L. A history of English literature. — L., 1927. — Vol. 2.

Taine H. Histoire de la littérature anglaise: En 2 vol. — P., 1863–1865. Рус. пер.: Тэн И. Новейшая английская литература в ее современных представителях. — СПб., 1876.

РОМАНТИЗМ

Дьяконова Н. Я. Английский романтизм: Проблемы эстетики. — М., 1978.

Елистратова А. А. Наследие английского романтизма и современность. — М., 1960.

Розанов М. Н. Очерк истории английской литературы XIX века. М., 1922. — Ч. 1: Эпоха Байрона.

Beers H. A. A history of English romanticism in the XIX century. — L., 1926.

Cobbau A. Edmund Burke and the revolt against the eighteenth century: A study of the political and social thinking of Burke, Wordsworth, Coleridge and Southey. — L., 1960.

De Quincey T. Reminiscences of the English lake poets / Introd. and notes by J. E. Jordan. — L., 1961.

Donahue F. W. Dramatic character in the English Romantic age. — Princeton (N. J.), 1970.

The English Romantic poets and essayists: A review of research and criticism. — N. Y., 1957.

Farrell J. P. Revolution as tragedy: The dilemma of the moderate from Scott to Arnold. — Ithaca, 1980.

Frye N. A study of English romanticism. — N. Y., 1968.

Glen H. Vision and disenchantment: Blake’s songs and Wordsworth’s lyrical ballads. — Cambridge, 1983.

Hancock A. E. The French revolution and the English poets: A study in historical criticism. — Port Washington, 1967.

Harris R. W. Romanticism and the social order, 1780–1830. — L., 1969.

Literature of the romantic period, 1750–1850 / Ed. by R. T. Davies, B. G. Beathy. — Liverpool, 1976.

McFarland T. Romanticism and the forms of ruin: Wordsworth, Coleridge, and modalities of fragmentation. — Princeton (N. J.), 1981.

McGann J. J. The romantic ideology: A critical investigation. — Chicago; L., 1983.

Mellor A. K. English romantic irony. — Cambridge (Mass.), 1980.

Newlyn L. Coleridge, Wordsworth, and the Language of allusion. — Oxford, 1986.

Parrish S. M. The art of the lyrical ballads. — Cambridge (Mass.), 1973.

Rajan T. Dark interpreter: The discource of Romanticism. — Ithaca; L., 1980.

Rekowski P. — F. Die Erzählhaltung in den historischen Romanen von Walter Scott und Charles Dickens. — Bern, 1975.

Romantic perspectives: The work of Crabbe, Blake, Wordsworth and Coleridge as seen by their contemporaries and by their contemporaries and by themselves. — L., 1964.

The Romantics / Ed. by S. Prickett. — L., 1981.

Simpson D. Irony and authority in Romantic poetry. — L., 1979.

Simpson D. Wordsworth and the figurings of the real. — L., 1981.

Symons A. The romantic movements in English poetry. — N. Y., 1969.

Wain J. Contemporary review of romantic poetry. — L., 1953.

Watson J. K. English poetry of the romantic period, 1789–1830. — L., 1985.

БЛЕЙК

Некрасова Е. А. Творчество Уильяма Блейка. — М., 1962.

Beer F. Blake’s humanism. — Manchester, 1968.

Bindman D. Blake as an artist. — Oxford, 1977.

Bronowski F. William Blake and the age of revolution. — N. Y., 1965.

Damon S. F. William Blake: his philosophy and symbols. — L., 1969.

Frye N. Fearful symmetry: A study of William Blake. — Princeton, 1947.

Gardner S. Blake. — L., 1976.

James L. D. William Blake: The finger on the furnace. — N. Y., 1956.

Lindsay J. William Blake: his life and work. — L., 1978.

Murry J. M. William Blake. — N. Y., 1964.

Raine K. William Blake. — L., 1977.

Schorer M. William Blake: The politics of vision. — N. Y., 1946.

ВОРДСВОРТ

Coe C. N. Wordsworth and the literature of travel. — N. Y., 1979.

Darbishire H. The poet Wordsworth. — Cambridge, 1950.

Drabble M. Wordsworth. — L., 1966.

Harper G. M. William Wordsworth: His life, works, and influence: In 2 vol. — N. Y. 1960.

Jacobus M. Tradition and experiment in Wordsworth’s lyrical ballads. — Oxford, 1976.

McCracken D. Wordsworth and the Lake District: A guide to the poems and their places. — Oxford; N. Y., 1985.

Pirle D. B. William Wordsworth: The poetry of grandeur and of tenderness. — L.; N. Y., 1982.

Rehder R. M. Wordsworth and the beginnings of modern poetry. — L., 1981.

Sheats P. D. The making of Wordsworth’s poetry. — Cambridge (Mass.), 1973.

Smith J. C. A study of Wordsworth. — Edinburgh; L., 1944.

КОЛЬРИДЖ

Жерлицын М. Кольридж и английский романтизм. — Одесса, 1914.

Appleyard J. A. Coleridges philosophy of literature: The development of a concept of poetry. — Cambridge (Mass.), 1965.

Barth J. R. The symbolic imagination: Coleridge and the romantic tradition. — Princeton (N. J.), 1977.

Bate W. J. Coleridge. — N. Y.; L., 1968.

Beer F. B. Coleridge’s poetic intelligence. — L., 1977.

Cornwell J. Coleridge: Poet and revolutionary. — L., 1973.

Deschamps P. La formation de la pensée de Coleridge: Thèse… — P., 1964.

Haven P. Patterns of consciousness: An essay on Coleridge. — Amherst (Mass.), 1969.

Holmes R. Coleridge. — Oxford, 1982.

Lockridge L. S. Coleridge the moralist. — Itaca, 1977.

McKusick J. C. Coleridge philosophy of language. — New Haven, 1986.

Walsh W. Coleridge: The work and the relevance. — L., 1967.

САУТИ

Bernhardt — Kabisch S. Robert Southey. — Boston, 1977.

Carnall G. Robert Southey and his age: The development of a conservative mind. — Oxford, 1960.

Curry K. Southey. — L.; Boston, 1975.

Dowden E. Southey. — L., 1879.

Raimond J. Robert Southey: L’homme et son temps; L’oeuvre; Le rôle: Thèse… — P., 1968.

ВАЛЬТЕР СКОТТ

Орлов С. А. Исторический роман Вальтера Скотта. — Горький, 1960.

Реизов Б. Г. Творчество Вальтера Скотта. — М.; Л., 1965.

Brown D. Walter Scott and the historical imagination. — L., 1979.

Carlyle T. Walter Scott. — L., 1838.

Clark A. M. Sir Walter Scott. — L. 1970.

Clark A. M. Sir Walter Scott: Formative Years. — N. Y., 1970.

Crawford T. Scott. — L., 1965.

Hartveit L. Dream within a dream: A thematic approach to Scott’s vision of fictional reality. — Bergen, 1974.

Johnson E. Sir Walter Scott. The great unknown: In 2 vol. — L., 1970.

Lauber J. Sir Walter Scott. — N. Y., 1966.

Lockhart J. G. The life of sir Walter Scott. — L., 1893.

Pearson H. Walter Scott, his life and person. — L., 1954. Рус. пер.: Пирсон Х. Вальтер Скотт / Пер., послесл. и коммент. В. Скороденко. — М., 1978.

Pope — Hennesy U. Sir Walter Scott. — L., 1948.

Welsh A. The hero of the Waverley novels. — New Haven; L., 1963.

БАЙРОН

Александров Н. Н. Лорд Байрон: Его жизнь и литературная деятельность. — СПб., 1892.

Веселовский А. Н. Байрон. — М., 1902.

Дьяконова Н. Байрон в годы изгнания. — Л., 1974.

Дьяконова Н. Я. Лирическая поэзия Байрона. — М., 1975.

Елистратова А. А. Байрон. — М., 1956.

Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. — Л., 1924.

Ромм А. С. Джордж Ноэл Гордон Байрон. — Л.; М., 1961.

Eberty F. Lord Byron: Eine Biographie. — Leipzig, 1862. — Th. 1–2.

Ehrstine J. W. The metaphysics of Byron: A reading of the plays. — The Hague; Paris, 1976.

Escarpit R. Lord Byron un tempérament littéraire: In 2 vol. — P., 1956–1957.

Gleckner R. F. Byron and the ruins of paradox. — Baltimore, 1967.

Goode C. T. Byron as critic. — N. Y., 1964.

Kushawa M. S. Byron and the dramatic form. — Salzburg, 1980.

Marchand L. A. Byron: A portrait. — N. Y., 1970.

Nichol F. Byron. — L., 1909.

Rutherford A. Byron: A critical study. — Edinburgh, 1961.

Tandom B. G. The imagery of Lord Byron’s plays. — Salzburg, 1976.

Thorslev P. L. The Byronic hero: Types and prototypes. — Minneapolis, 1962.

ШЕЛЛИ

Неупокоева И. Революционный романтизм Шелли. — М., 1959.

Cronin R. Shelley’s poetic thoughts. — L., 1981.

Dawson P. M. S. The unacknowledged legislator: Shelly and politics. — Oxford, 1980.

Guinn J. P. Shelley’s political thought. — The Hague; Paris, 1969.

Hall J. The transforming image: a study of Shelley; major poetry. — Urbana, 1980.

Hildebrand W. H. Shelley’s polar paradise: a reading of Prometheus unbound. — Salzburg, 1974.

McNiece G. Shelley and the revolutionary idea. — Cambridge (Mass.), 1969.

Peacock T. L. Memoirs of Shelley and other essays and reviews / Ed. by H. Mills. — L., 1970.

Reiman D. H. Percy Bysshe Shelley. — N. Y., 1969.

Salama A. Shelley’s major poems. — Salzburg, 1973.

Schulze E. J. Shelley’s theory of poetry. — The Hague; Paris, 1966.

Wilson M. Shelley’s later poetry: A study of his prophetic imagination. — N. Y., 1959.

КИТС

Дьяконова Н. Я. Китс и его современники. — М., 1973.

Bate W. J. John Keats. — Cambridge (Mass.), 1978.

Colvin S. Keats. — N. Y., s. a.

Evert W. H. Aesthetic and myth in the poetry of Keats. — Princeton (N. J.), 1965.

Gittings R. John Keats: the living year. — N. Y., 1968.

Jones J. John Keats’s dream of truth. — L., 1969.

Murry J. M. Studies in Keats new and old. — L., 1939.

Perkins D. The quest for permanence: The symbolism of Wordsworth, Shelley and Keats. — Cambridge (Mass.), 1959.

Sperry S. M. Keats the poet. — Princeton, 1974.

Ward A. John Keats: The making of a poet. — N. Y., 1963.

РОМАНТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

Алексеев М. П. Ч. Р. Метьюрин и его «Мельмот Скиталец» // Метьюрин Ч. Р. Мельмот Скиталец. — Л., 1976. — С. 563–674.

Дьяконова Н. Я. Лондонские романтики и проблема английского романтизма. — Л., 1970.

Ainger A. Charles Lamb. — N. Y., s. a.

Blunden E. Charles Lamb and his contemporaries. — Hamden (Conn.), 1967.

Colvin S. Landor. — N. Y.; L., 1902.

Dilworth E. Walter Savage Landor. — N. Y., 1971.

Devlin D. D. De Quincey, Wordsworth and the art of prose. — L., 1983.

Fierobe C. Charles Robert Maturin: L’homme et l’oeuvre: Thèse… — Lille, 1975.

Forster J. Walter Savage Landor: A biography: In 2 vol. — L., 1869.

Kiely R. The Romantic novel in England. — Cambridge (Mass.), 1972.

Kramer D. Charles Robert Maturin. — N. Y., 1973.

Lucas E. V. The life of Charles Lamb: In 2 vol. — L., 1905.

McKenna W. Charles Lamb and the theatre. — Gerrards Cross, 1978.

Masson D. Carlyle’s personality and his writings. — L., 1885.

Masson D. De Quincey. — L., 1888.

Moreux J. Thomas de Quincey: La vie; L’homme; L’oeuvre: Thèse… — 1964.

Poovey M. The proper lady and the woman writer: Ideology as style in the works of Mary Wollstonecraft, Mary Shelley and Jane Austen. — Chicago, 1984.

Proctor S. K. Thomas De Quincey’s theory of literature. — N. Y., 1966.

Vitoux P. L’oeuvre de Walter Savage Landor. — Montpellier, 1964.

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА ЧАРТИСТОВ

Из истории демократической литературы в Англии XVIII–XX вв.: Сб. ст. / Под ред. М. П. Алексеева. — Л., 1955.

Николюкин А. Н. Массовая поэзия в Англии конца XVIII — начала XIX в. — М., 1961.

Шиллер Ф. П. Очерки по истории чартистской поэзии. — М.; Л., 1933.

РАЗВИТИЕ КРИТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА

Гениева Е. Ю. Джейн Остен: Биобиблиогр. указ. / Отв. ред. М. В. Чечетко. — М., 1986.

Ивашева В. Английский реалистический роман XIX века в его современном звучании. — М., 1974.

Ремизов Б. Б. Элизабет Гаскелл: Очерк жизни и творчества. — Киев, 1974.

Тугушева М. Шарлотта Бронте: Очерк жизни и творчества. — М., 1982.

Allen W. The English novel. — L., 1958.

Baker A. History of the English novel. — L., 1936. — Vol. 6.

Bentley P. The Brontës a. their world. — L., 1949.

Blake R. Disraeli. — L., 1966.

Bloomfield P. Disraeli. — L., 1961.

Bradbrook J. W. Jane Austen and her predecessors. — L., 1966.

Butler M. Jane Austen and the war of ideas. — Oxford, 1975.

Butler M. Peacock displayed: A satirist in his context. — L., 1979.

Cecil D. Early Victorian novelists: Essays in revaluation. — L., 1943.

Chapman R. W. Jane Austen: Facts and problems. — Oxford, 1948.

Chapman R. The Victorian debate. — L., 1968.

Craik W. A. Elizabeth Gaskell and the English provincial novel. — L., 1975.

Dawson C. His fine wit: A study of Thomas Love Peacock. — Berkeley; Los Angeles, 1970.

Duthie E. L. The themes of Elizabeth Gaskell. — L., 1980.

Duthie E. L. The Brontës and nature. — L., 1986.

Eagleton T. Myths of power: A Marxist study of the Brontës. — L., 1975.

Easson A. Elizabeth Gaskell. — L., 1979.

Elliot Binns L. E. English thought, 1860–1900. — L., 1956.

Evans J. The Victorians. — Cambridge, 1966.

Felton J. Thomas Love Peacock. — L., 1973.

Foster J. Victorian women’s fiction: marriage, freedom and the individual. — L., 1986.

Gaskell E. The life of Charlotte Brontë / Ed. by A. Shelston. — Harmondsworth (Midd’x), 1977.

Gerin W. Ch. Brontë: Evolution of a genius. — Oxford, 1967.

Gerin W. The Brontës: In 2 vol. — L., 1973–1974.

Gerin W. Elizabeth Gaskell. — Oxford, 1976.

Gilson D. A bibliography of Jane Austen. — L., 1982.

Halperin J. The life of Jane Austen. — Baltimore, 1984.

Hardy B. A reading of Jane Austen. — L., 1975.

Havish J. Emily Bronte: A critical and biographical study. — L., 1969.

Himmelfarb G. Victorian minds. — L., 1968.

History of literature in the English language / Ed. by A. Pollard. — L., 1970. — Vol. 6: The Victorians.

Jane Austen in a social context / Ed. by D. Monaghan. — L., 1981.

Kjellin H. Talkative banquets: A study in the Peacockian novels of talk. — Stockholm, 1974.

Knies A. The art of Ch. Brontë. — Athens (Ohio), 1970.

Lansbury C. Elizabeth Gaskell: The novel of social crisis. — L., 1975.

Lascelles M. Jane Austen and her art. — L., 1963.

Leavis J. R. The great tradition. — L., 1948.

Litz A. W. Jane Austen: a study of her artistic development. — N. Y., 1965.

Lucas J. The literature of change: Studies in the nineteenth century provincial novel. — N. Y., 1977.

Maître R. Disraeli: Homme de Lettres. — P., 1963.

Marshall W. H. The world of the Victorian novel. — L., 1968.

Monypenny W. J. The life of B. Disraeli: In 2 vol. — Rev. ed. — L., 1926.

Page N. The language of Jane Austen. — Oxford, 1972.

Pollard A. Mrs. Gaskell: Novelist and Biographer. — Cambridge (Mass.), 1966.

Quitter — Couch A. Charles Dickens and other Victorians. — Cambridge, 1927.

Sanders A. The Victorian historical novels, 1840–1880. — L., 1978.

Sherry N. Charlotte and Emily Brontë, — L., 1969.

Shrivastava K. C. Mrs. Gaskell as a novelist Salzburg, 1977.

Spark M., Stanford D. Emily Brontë: her life and work. — L., 1960.

Tanner T. Jane Austen. — L., 1986.

Tillotson K. Novels of the eighteen — forties. — Oxford, 1954.

Tillotson G. A view of Victorian literature. — Oxford, 1978.

Williams I. The realist novel in England: A study in development. — L., 1974.

Wise T. J., Symington J. A. The Brontës: Their lives, friendships and correspondence: In 4 vol. — Oxford, 1932.

Wright E. Mrs. Gaskell: The basis for reassessment. — L., 1965.

ДИККЕНС

Ивашева В. В. Творчество Диккенса. — М., 1954.

Катарский И. М. Диккенс: (Крит. — биогр. очерк). — М., 1960.

Катарский И. М., Фридлендер Ю. В. Чарльз Диккенс: Библиогр. — рус. пер. и крит. лит. на рус. яз., 1838–1960 / Отв. ред. М. П. Алексеев. — М., 1962.

Катарский И. М. Диккенс в России: Середина XIX века. — М., 1966.

Михальская Н. П. Чарльз Диккенс: Очерк жизни и творчества. — М., 1959.

Сильман Т. И. Диккенс: Очерк творчества. — М.; Л., 1948.

Brook G. L. The language of Dickens. — L., 1970.

Chesterton G. Dickens. — L., 1906. Рус. пер.: Честертон Дж. К. Диккенс / Пер. Н. Трауберг. — М., 1982.

Coolidge A. C. Charles Dickens as serial novelist. — Ames, 1967.

De Vries D. Dickens’s apprentice years: The making of a novelist. — Hassocks, 1976.

Dickens: Interviews and recollections: In 2 vol. / Ed. by P. Collins. — L., 1986.

Dyson A. E. The inimitalle Dickens: A reading of the novels. — L., 1970.

Der englische soziale Roman in 19. Jahrhundert / Hrsg. von K. Gross. — Darmstadt, 1977.

Fawkner H. W. Animation and reification in Dickens’s vision of the life — denying society. — Uppsala, 1977.

Forster J. The life of Charles Dickens: In 3 vol. — L., 1872–1874.

Gissing G. Charles Dickens. — N. Y., 1924.

Gold J. Charles Dickens radical moralist. — Minneapolis, 1972.

Grillo V. F. Charles Dickens’s Sketches by Boz: End in the beginning. — Boulder, 1974.

Hardwick M. The Charles Dickens encyclopedia. — N. Y., 1973.

Hayward A. L. The Dickens encyclopedia. — L., 1971.

Kincaid J. R. Dickens and the rhetoric of laughter. — Oxford, 1971.

Johnson E. Ch. Dickens: His tragedy a. his triumph: In 2 vol. — N. Y., 1952.

Kotzin M. C. Dickens and the fairy tale. — Bowling Green, 1972.

Leavis F. R., Leavis Q. D. Dickens the novelist. — L., 1970.

Marcus S. Dickens: from Pickwick to Dombey. — L., 1965.

Stewart G. Dickens and the trials of imagination. — Cambridge (Mass.), 1974.

Pearson H. Dickens: His character, comedy and career. — L., 1949. Рус. пер.: Пирсон Х. Диккенс / Пер. М. Кан. — М., 1963.

Sucksmith H. P. The narrative art of Charles Dickens: The rhetoric of sympathy and irony in his novels. — L., 1970.

Thurley G. J. The Dickens myth: Its genesis and structure. — St. Lucia (Queensland), 1976.

Tillotson K. Dickens at work. — L., 1957.

Vogel J. Allegory in Dickens. — Montgomery (Alabama), 1977.

Ward A. W. Dickens. — L., 1882

Westburg B. The confessional fictions of Charles Dickens. — Dekalb (Ill.), 1977.

Wilson A. The world of Charles Dickens. — L., 1970. Рус. пер.: Уилсон Э. Мир Чарльза Диккенса / Вступ. ст. В. Ивашевой; Пер. и коммент. Р. Померанцевой, В. Харитонова. — М., 1975.

ТЕККЕРЕЙ

Александров Н. Н. В. Теккерей, его жизнь и литературная деятельность. — СПб., 1891.

Вахрушев В. Творчество Теккерея. — Саратов, 1984.

Ивашева В. В. Теккерей — сатирик. — М., 1958.

McMaster J. Thackeray: the major novels. — Toronto; Buffalo, 1976.

Mudge J. A., Sears M. A Thackeray dictionary. — N. Y., 1962.

Olmsted J. C. Thackeray and his twentieth — century critics: An annotated bibliography, 1900–1975. — N. Y., 1977.

Pantuèkova L. W. M. Thackeray as a critic of literature. — Brno, 1972.

Ray G. N. The buried life: A study of the relation between Thackeray’s fiction and his personal history. — Cambridge (Mass.), 1952.

Ray G. N. Thackeray: The uses of adversity, 1811–1846. — N. Y., 1955.

Saintsbury G. A consideration of Thackeray. — L., 1936.

Thackeray: A collection of critical essays / Ed. by A. Welsh. — Englewood Cliffs, 1968.

Thackeray: Interviews and recollections / Ed. by P. Collins: In 2 vol. — L., 1983.

Tillotson G. Thackeray the novelist. — L., 1954.

Trollope A. Thackeray. — L., 1880.

Wheatley J. H. Patterns in Thackeray’s fiction. — Cambridge (Mass.), 1969.

Глава 4. ИРЛАНДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Bone A. Willian Carleton (1794–1859) romancier irlandais. — Lille, 1973.

Butler M. Maria Edgeworth: A literary biography. — Oxford, 1972.

Chesnutt M. Studies in the short stories of William Carleton. — Göteborg, 1976.

De Ford M. O. Thomas Moore. — N. Y., 1967.

Flanagan T. The Irish novelists, 1800–1850. — N. Y., 1959.

Gwynn S. Thomas Moore. — L., 1904.

Hurst M. Maria Edgeworth and the public scene. — L., 1970.

Hawthorne M. D. John and Michael Banim: a study in the early development of the Anglo — Irish novel. — Salzburg, 1975.

McKenna B. Irish literature, 1800–1875: a guide to information sources. — Detroit (Mich.), 1978.

McWhorter H. Maria Edgeworth’s art of prose fiction. — The Hague; Paris, 1971.

Newcomer J. Maria Edgeworth — the novelist, 1767–1849. — Fort Worth, 1967.

Rafroidi P. Irish literature in English: the Romantic period (1789–1850): In 2 vol. — Gerrards Cross, 1980.

Sullivan E. A. Thomas Davis. — Lewisburg, 1978.

Tessier T. La poésie lyrique de Thomas Moore (1779–1852). — P., 1976.

Welsh R. Irish poetry from Moore to Yeats. — Gerrards Cross, 1980.

White T. de Vere. Tom Moore: The Irish poet. — L., 1977.

Yeats W. B., Kinsella T. Davis, Mangan, Fergusson: Tradition a. the Irish writer. — Dublin, 1970.

Глава 5. ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Asselineau Ch. Bibliographie romantique: Catalogue anecdotique et pittoresque des éditions originales des oeuvres de Victor Hugo, Alfred de Vigny, Prosper Mérimée etc. — 2e éd. revue et très augmentée. — P., 1872.

Dictionnaire des lettres françaises: Le Dix — neuvième siècle En 2. vol. / Publ. sous la dir. de G. Grente et al. — P., 1971–1973.

Talvart H., Place J. Bibliographie des auteurs modernes de langue française (1801–1974). — P., 1928–1975. — T. 1—21. — Изд. продолжается.

Thieme H. — P. Bibliographie de la littérature française de 1800 à 1930. — P., 1933. — T. 1–3.

Drevet M. L. Bibliographie de la littérature française, 1930–1939 / Compl. à la Bibliographie de H. P. Thieme. — Lille: Genève, 1948.

Drevet M. L. Bibliographie de la littérature française, 1940–1949 / Compl. à la Bibliographie de H. P. Thieme. — Genève: Lille, 1954.

Де Ла — Барт Ф. Разыскания в области романтической поэтики и стиля. — Киев, 1908. — Т. 1: Романтическая поэтика во Франции.

История французской литературы: В 4 т. — М.; Л., 1956. — Т. 2.

Обломиевский Д. Французский романтизм. — М., 1947.

Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. — Л., 1956.

Реизов Б. Г. Французский исторический роман в эпоху романтизма. — Л., 1958.

Соколова Т. В. Июльская революция и французская литература (1830–1831 годы). — Л., 1973.

Шрейдер Н. С. Французская литература периода Консульства и Империи. — Днепропетровск, 1972.

Affron Ch. A stage for poets: Studies in the theatre of Hugo and Musset. — Princeton (N. Y.), 1971.

Albert M. La littérature française sous la Révolution, l’Empire et la Restauration, 1789–1830. — P., 1891.

Bérence F. Grandeur spirituelle du XIX siècle français. P., 1958–1959. — Vol. 1–2.

Bertaut J. L’époque romantique. — P., 1947.

Biermann K. Literarisch — politische Avantgarde in Frankreich, 1830–1870; Hugo, Sand u. a. — Stuttgart, 1982.

Bourgeois R. L’ironie romantique: Spectacle et jeu de m-me de Staël à Gérard de Nerval. — Grenoble, 1974.

Castex P. — G. Le conte fantastique en France de Nodier à Maupassant. — P., 1951.

Cellier L. L’épopée romantique. — P., 1954.

Charlier G. Le sentiment de la nature chez les romantiques français. — P., 1912.

Descotes M. Le drame romantique et ses grands créateurs (1827–1839). — P., 1955.

Duhamel R. Aux sources du romantisme français. — Ottawa, 1964.

Evans D. O. Social romanticism in France, 1830–1848. — N. Y., 1969.

Giraud J. L’école romantique française: Les doctrines et les hommes. — P., 1927.

Houston J. P. The demonic imagination: Style and theme in French romantic poetry. — Baton Rouge, 1969.

Howarth W. D. Sublime and grotesque: A study of French Romantic drama. — L., 1975.

Maigron L. Le roman historique à l’époque romantique: Essai sur l’influence de Walter Scott. — P., 1912.

Martino P. L’époque romantique en France, 1815–1830. — P., 1966.

Monglond A. Le préromantisme français. — Nouv. éd. — P., 1965.

Moreau P. Ames et thèmes romantiques. — P., 1965.

Moreau P. Le classicisme des romantiques. — P., 1932.

Moreau P. Le romantisme. — P., 1968.

Morsan J. La bataille romantique. — P., 1962.

Peyre H. Qu’est-ce que le romantisme? — P., 1971.

Picard R. Le romantisme social. — N. Y., 1944.

Pommier J. Les écrivains devant la révolution de 1848: Lamartine, Hugo, Lamennais, George Sand, Michelet, Béranger. — P., 1948.

Raymond M. Romantisme et rêverie. — P., 1978.

Retinger J. Le conte fantastique dans le romantisme français. — P., 1909.

Richard J. P. Etudes sur le Romantisme. — P., 1970.

Roy C. Les soleils du romantisme. — P., 1974.

Salomon P. Le roman et la nouvelle romantiques. — P., 1970.

Simches S. O. Le romantisme et le goût esthétique du XVIII siècle. — P., 1964.

Souriau M. Histoire du romantisme en France: In 3 vol. — P., 1927.

Thibaudet A. Histoire de la littérature française: De Chateaubriand à Valéry. — Verviers, 1981.

Tiersot J. La chanson populaire et les écrivains romantiques. — P., 1931.

Van Tieghem Ph. Les influences étrangères sur la littérature française. — P., 1961.

Van Tieghem Ph. Le romantisme français. — P., 1972.

Ж. де СТАЛЬ

Balayé S. Madame de Staël: Lumières et liberté. — P., 1979.

Cordey P. Madame de Staël ou le deuil éclatant du bonheur. — Lausanne, 1967.

Gutwirth M. Madame de Staël, novelist: The emergence of the artist as woman. — Urbana, 1978.

Gwynne G. E. Madame de Staël et la révolution française. — P., 1969.

Luppé R. Les idées littéraires de madame de Staël et l’héritage des Lumières (1795–1800). — P., 1969.

Madame de Staël et l’Europe: Colloque de Coppet (18–24 juillet 1966) organisé pour la célébration du 2e centenaire de la naissance de madame de Staël (1766–1966). — P., 1970.

ШАТОБРИАН

Де Ла — Барт Ф. Шатобриан и поэтика мировой скорби во Франции. — Киев, 1905.

Barbéris P. Chateaubriand: Une réaction au monde moderne. — P., 1976.

Barbéris P. «René» de Chateaubriand: Un nouveau roman. — P., 1973.

Chateaubriand: Actes du Congrès de Wisconsin pour le 200e anniversaire de la naissance de Chateaubriand. — Genève, 1970.

Dièquez M. Chateaubriand ou le poète face à l’histoire. — P., 1963.

Guillemin H. L’homme des «Mémoires d’outre-tombe». — P., 1965.

Lebègue R. Aspects de Chateaubriand: Vie — Voyage en Amériques — Oeuvres. — P., 1979.

Lemaitre J. Chateaubriand. — P., 1912.

Maurois A. Chateaubriand. — P., 1939.

Moreau P. Chateaubriand, l’homme et l’oeuvre. — P., 1967.

Sainte — Beuve C. A. Chateaubriand et son groupe littéraire sous l’Empire: In 2 vol. — P., 1848–1849.

СЕНАНКУР

Le Gall B. L’imaginaire chez Senancour. — P., 1966.

Levy Z. Senancour, dernier disciple de Rousseau. — P., 1979.

Monglond A. Le journal intime d’Oberman. — Grenoble; P., 1947.

КОНСТАН

Bastid P. Benjamin Constant et sa doctrine: In 2 vol. — P., 1966.

Delbouille P. Genèse, structure et destin d’Adolphe. — P., 1971.

Du Bos Ch. Grandeur et misère de Benjamin Constant. — P., 1946.

Fabre — Luce A. Benjamin Constant. — P., 1939.

Nicolzon H. Benjamin Constant. — L., 1949.

ЛАМАРТИН

Bertrand L. Lamartine. — P., 1940.

Charlier G. Aspects de Lamartine. — P., 1937.

Citoleux M. La poésie philosophique au XIX siècle: Lamartine. — P., 1906.

Doumic R. Lamartine. — P., 1912.

Guillemin H. Lamartine et la question sociale. — P., 1946.

Guyard M. — F. Alphonse de Lamartine. — P., 1956.

Lamartine: Le livre de centenaire; Etudes recueillies et prés. par P. Viallaneix. — P., 1971.

Séché L. Lamartine de 1816 à 1830: Elvire et les «Méditations». — P., 1905.

ВИНЬИ

Соколова Т. В. Философская поэзия А. де Виньи. — Л., 1981.

Castex P. — G. «Les Destinées» d’Alfred de Vigny. — P., 1968.

Citoleux M. Alfred de Vigny: Persistances classiques et affinités étrangères. — P., 1924.

Dupuy E. Alfred de Vigny, ses amitiés, son rôle littéraire. — P., 1910.

Estève E. Alfred de Vigny: Sa pensée et son art. — P., 1923.

Flottes P. La pensée politique et sociale d’Alfred de Vigny. — P., 1927.

La Salle B. Alfred de Vigny. — P., 1963.

Lauvrière E. Alfred de Vigny: Sa vie et son oeuvre: In 2 vol. — P., 1945.

Relire «Les Destinées» d’Alfred de Vigny: Actes du colloque de la société des études romantiques. — P., 1980.

Sèché L. Alfred de Vigny: In 2 vol. — P., 1913.

Toesca M. Alfred de Vigny ou la passion de l’honneur. — P., 1972.

НОДЬЕ

Bender E. J. Bibliographie: Charles Nodier. — Lafayette (Ind.), 1969.

Hamenachem M. S. Charles Nodier: Essai sur l’imagination mythique. — P., 1972.

Larat J. La tradition et l’exotisme dans l’oeuvre de Charles Nodier. — P., 1923.

Lund H. P. La critique du siècle chez Nodier. — Copenhague, 1978.

Setron R. Libertés d’une écriture critique, Charles Nodier. — Genève, 1979.

ГЮГО

Алексеев М. П. Виктор Гюго и его русские знакомства: Встречи, письма, воспоминания // Лит. наследство. — М., 1937. — Т. 31/32. — С. 777–932.

Мешкова И. В. Творчество Виктора Гюго. — Саратов, 1971. — Кн. 1 (1815–1824).

Муравьева Н. И. Гюго. — М., 1961.

Трескунов М. С. Виктор Гюго: Очерк творчества. — М., 1961.

Фемелиди А. М. В. Гюго, его литературная эпоха, жизнь, труды и мысли. — СПб.; М., 1912.

Albouy P. La création mythologique chez Victor Hugo. — P., 1963.

Aragon L. Hugo, poète réaliste. — P., 1952.

Aref M. La pensée sociale et humaine de Victor Hugo dans son oeuvre romanesque: Etude critique et littéraire. — Genève, 1979.

Barbou A. Victor Hugo et son temps. — P., 1881.

Barrère J. — B. La fantaisie de Victor Hugo. — P., 1949–1960. — T. 1–2.

Barrère J. — B. Victor Hugo à l’oeuvre: Le poète en exil et en voyage. — P., 1966.

Brombert V. Victor Hugo and the visionary novel. — Cambridge (Mass.); L., 1984.

Chanine S. La dramaturgie de Victor Hugo (1816–1843). — P., 1971.

Dupuy E. Victor Hugo l’homme et le poète. — P., 1886.

Escholier R. Hugo, roi de son siècle. — P., 1970.

Gamarra P. Victor Hugo. — P., 1972.

Gaudon J. Le temps de la contemplation: L’oeuvre poétique de Victor Hugo: Des misères au seuil du gouffre (1845–1856). — P., 1969.

Gély C. L. Hugo et la fortune littéraire. — Bordeaux, 1970.

Gregh F. Victor Hugo: Sa vie, son oeuvre. — P., 1954.

Juin H. Victor Hugo. — P., 1980.

Maurois A. Olympio ou la Vie de Victor Hugo. — P., 1954. Рус. пер.: Моруа А. Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго / Пер. Н. Немчиновой, М. Трескунова. — М., 1971.

Péguy Ch. Victor Marie, comte Hugo. — P., 1934.

Peyre H. Hugo. — P., 1972.

Renouvier Ch. Victor Hugo le philosophe. — P., 1900.

Renouvier Ch. Victor Hugo le poète. — P., 1900.

Rousselot J. Le roman de Victor Hugo. — P., 1961.

Souchon P. Victor Hugo. — P., 1949.

Ubersfeld A. Le roi et le bouffon: Etude sur le théâtre de Hugo de 1830 à 1835. — P., 1974.

Van Tieghem Ph. Dictionnaire de Victor Hugo. — P., 1970.

ЖОРЖ САНД

Каренин В. [Стасова — Комарова В. Д.]. Жорж Санд, ее жизнь и произведения. — Пг., 1916.

Трапезникова Н. С. Романтизм Жорж Санд: (Проблема взаимосвязи романтизма и реализма во французской литературе XIX века). — Казань, 1976.

Трескунов М. С. Жорж Санд: Крит. — биогр. очерк. — Л., 1976.

Dolléans E. Féminisme et mouvement ouvrier: George Sand. — P., 1951.

Doumic R. George Sand. — P., 1922.

Galzy J. George Sand. — P., 1950.

Karénine W. George Sand, sa vie et ses oeuvres: In 4 vol. — P., 1899–1926.

Larnac J. George Sand révolutionnaire. — P., 1948.

Mallet F. George Sand. — P., 1976.

Maurois A. Lélia ou la Vie de George Sand. — P., 1952. Рус. пер.: Моруа А. Жорж Санд. — М., 1967.

Salomon P. George Sand. — P., 1962.

Thomas E. George Sand. — P., 1959.

Toesca M. Une autre George Sand: D’après de nombreux documents inédits. — P., 1945.

МЮССЕ

Allem M. Alfred de Musset. — P., 1947.

Castex P. G. Alfred de Musset: Les caprices de Marianne. — P., 1978.

Gans E. L. Musset et le «Drame tragique»: Essai d’analyse paradoxale. — P., 1974.

Lainey Y. Musset ou la difficulté d’aimer. — P., 1978.

Lebois A. Vues sur le Théâtre de Musset. — Avignon, 1966.

Lefebvre H. Musset. — P., 1970.

Masson B. Musset et le théâtre intérieur: Nouvelles recherches sur «Lorenzaccio». — P., 1974.

Pommier J. Variétés sur Alfred de Musset et son théâtre. — P., 1966.

Soupault Ph. Alfred de Musset. — P., 1959.

ГОТЬЕ

Book — Senninger C. Théophile Gautier, auteur dramatique. — P., 1972.

Du Camp M. Théophile Gautier. — P., 1907.

Larguier L. Théophile Gautier. — P., 1948.

Richer J. Etudes et recherches sur Théophile Gautier prosateur. — P., 1981.

Voisin M. Le soleil et la nuit: L’imaginaire dans l’oeuvre de Théophile Gautier. — Bruxelles, 1981.

НЕРВАЛЬ

Bailbé J. — M. Nerval. — P., 1976.

Cellier L. Gérard de Nerval. — P., 1974.

Constans F. Gérard de Nerval devant le destin: Etudes nervaliennes. — P., 1979.

Durry M. — J. Gérard de Nerval et le mythe. — P., 1956.

Humphrey G. R. L’esthétique de la poésie de Gérard de Nerval. — P., 1969.

Jeanneret M. La lettre perdue: Ecriture et folie dans l’oeuvre de Nerval. — P., 1978.

Tailleux D. L’espace nervalien. — P., 1975.

ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ И РЕВОЛЮЦИОННАЯ ПОЭЗИЯ

Великовский С. И. Поэты французских революций, 1789–1848. — М., 1963.

Данилин Ю. И. Очерк французской политической жизни XIX в. — М., 1974.

Данилин Ю. И. Поэты Июльской революции. — М., 1935.

Якимович Т. К. Сатирическая пресса французской республиканской демократии, 1830–1835. — Киев, 1961.

Flottes P. Histoire de la poésie politique et sociale en France de 1815 à 1939 — P., 1976.

БЕРАНЖЕ

Барро М. П. Ж. Беранже, его жизнь и литературная деятельность. — СПб., 1892.

Горбов Д. Жизнь и творчество Беранже. — М., 1925.

Данилин Ю. И. Беранже и его песни. — М., 1973.

Муравьева Н. И. Беранже. — М., 1965.

Старицына З. А. Беранже в России: XIX век. — М., 1969.

Boiteau P. Philosophie et politique de Béranger. — P., 1859.

Causeret Ch. Béranger. — P., 1895.

Fischer J. O. Pierre Jean de Béranger. — Berlin, 1960.

Lucas — Dubreton J. Béranger: La Chanson; La Politique; La Société. — P., 1934.

Touchard J. La gloire de Béranger: In 2 vol. — P., 1968.

БАРБЬЕ. МОРО. ДЮПОН. ЛАШАМБОДИ

Данилин Ю. И. Поэт Июльской революции: Жизнь Эжезиппа Моро. — М., 1978.

Шапеллон А. А. Французский сатирик Огюст Барбье, Одесса, 1884.

Balagny H. Hégésippe Moreau. — P., 1911.

Clouzet G. Pierre Dupont. — P., 1909.

Lhuillier Th. Hégésippe Moreau et son Diogène. — P., 1881.

Mirecourt E. Lachambeaudie. — P., 1857.

Mirecourt E. Pierre Dupont. — P., 1854.

ФРАНЦУЗСКИЙ РЕАЛИЗМ

Реизов Б. Г. Французский роман XIX века. — М., 1977.

Якимович Т. К. Французский реалистический очерк, 1830–1848 гг. — М., 1963.

Dumesnil R. L’époque réaliste et naturaliste. — P., 1945.

Fischer J. O. «Epoque romantique» et réalisme: Problèmes méthodologiques. — Praha, 1977.

Gilbert E. Le roman en France pendant le XIX siècle. — P., 1909.

Naumann M. Prosa in Frankreich. — B., 1978.

КУРЬЕ

Graschet R. Les aventures d’un écrivain: Paul — Louis Courier. — P., 1928.

Graschet R. P. — L. Courier et la Restauration. — P., 1913.

Graschet R. La vie et la mort tragique de Paul — Louis Courier. — P., 1914.

СТЕНДАЛЬ

Виноградов А. К. Стендаль и его время / Ред., предисл. и коммент. А. Д. Михайлова. — М., 1960.

Забабурова Н. В. Стендаль и проблемы психологического анализа. — Ростов н/Д, 1982.

Кочеткова Т. В. Стендаль: Библиогр. рус. пер. и крит. лит. на рус. яз. — М., 1961.

Реизов В. Г. Стендаль: Годы ученья. — Л., 1968.

Реизов В. Г. Стендаль: Философия истории; Политика; Эстетика. — Л., 1974.

Реизов Б. Г. Стендаль: Художественное творчество. — Л., 1978.

Фрид Я. В. Стендаль: Очерк жизни и творчества. — 2‑е изд. — М., 1967.

Albérès F. M. Le naturel chez Stendhal. — P., 1956.

Andrieu R. Stendhal ou le bal masqué. — P., 1983. Рус. пер.:

Андрие Р. Стендаль, или Бал — маскарад. — М., 1985.

Arbelet P. La jeunesse de Stendhal: In 2 vol. — P., 1919.

Arbelet P. Stendhal au pays des comédiennes. — Grenoble, 1934.

Bardèche M. Stendhal romancier. — P., 1947.

Blin R. Stendhal et les problèmes de la personnalité. — P., 1958.

Blin R. Stendhal et les problèmes du roman. — P., 1954.

Blum L. Stendhal et le beylisme. — P., 1947.

Bosselaers R. Stendhal: Pèlerin du bonheur. — Lille, 1975.

Brombert V. Stendhal: Fiction and the themes of freedom. — N. Y., 1968.

Chabrun E. Stendhal écrivain du XX siècle. — P., 1973.

Chuquet A. Stendhal — Beyle. — P., 1902.

Claudon F. L’idée et l’influence de la musique chez quelques romantiques français et notamment Stendhal. — Lille; P., 1979.

Cordier H. Bibliographie stendhalienne. — P., 1914.

Crouzet M. Le héros fourbe chez Stendhal ou Hypocrisie, politique, séduction, amour dans le beylisme. — P., 1985.

Crouzet M. La poétique de Stendhal: Forme et société; Le sublime. — P., 1983.

Crouzet M. Stendhal et l’italianité: Essai de mythologie romantique. — P., 1982.

Crouzet M. Stendhal: Quatre études sur Lucien Leuwen. — P., 1985.

Dédéyan Ch. L’Italie dans l’oeuvre romanesque de Stendhal: In 2 vol. — P., 1963.

Dédéyan Ch. Stendhal chroniqueur. — P., 1962.

Del Litto V. La vie de Stendhal. — P., 1965.

Del Litto V. La vie intellectuelle de Stendhal: Genèse et évolution de ses idées (1802–1821). — P., 1962.

Imbert H. — F. Les métamorphoses de la liberté ou Stendhal devant la Restauration et le Risorgimento. — P., 1967.

Landry F. L’imaginaire chez Stendhal: Formation et expression. — Lausanne, 1982.

Martineau H. Le calendrier de Stendhal. — P., 1950.

Martineau H. Le coeur de Stendhal: Histoire de sa vie et de ses sentiments: In 2 vol. — P., 1952.

Martineau H. L’oeuvre de Stendhal: Histoire de ses livres et de sa pensée. — P., 1945.

Martineau H. Petit dictionnaire stendhalien. — P., 1948.

Martino P. Stendhal. — P., 1914.

Mélia J. Les idées de Stendhal. — P., 1910.

Mélia J. Stendhal et ses commentateurs. — P., 1911.

Paupe A. La vie littéraire de Stendhal. — P., 1914.

Prévost J. La création chez Stendhal. — P., 1944. Рус. пер.: Прево Ж. Стендаль: Опыт исслед. лит. мастерства и психологии писателя / Вступ. ст. Г. В. Рубцовой. — М.; Л., 1960.

Rude F. Stendhal et la pensée sociale de son temps. — P., 1967.

Stryienski C. Soirées du Stendhal Club. — P., 1905.

Trout P. La vocation romanesque de Stendhal. — P., 1970.

Weber J. — P. Stendhal: Les structures thématiques de l’oeuvre et du destin. — P., 1969.

БАЛЬЗАК

Бальзак в воспоминаниях современников / Сост., вступ. ст. И. Лилеевой; Коммент. И. Лилеевой, В. Мильчиной. — М., 1986.

Гербстман А. Театр Бальзака. — Л.; М., 1938.

Грифцов Б. Как работал Бальзак. — М., 1958.

Гроссман Л. Бальзак в России // Лит. наследство. — М., 1937. — Т. 31/32. — С. 149–372.

Кучборская Е. П. Творчество Бальзака. — М., 1970.

Обломиевский Д. Д. Бальзак: Этапы творческого пути. — М., 1961.

Паевская А. В., Данченко В. Т. Оноре де Бальзак: Библиогр. рус. пер. и крит. лит. на рус. яз., 1830–1964 / Вступ. ст. И. А. Лилеевой. — М., 1965.

Резник Р. А. «Философские этюды» Бальзака. — Саратов, 1983.

Реизов Б. Г. Творчество Бальзака. — Л., 1939.

Реизов Б. Г. Бальзак: Сб. ст. — Л., 1960.

Сухотин Л. Бальзак. — М., 1934.

Allemand A. Honoré de Balzac: Création et passion. — P., 1965.

Allemand A. Unité et structure de l’univers balzacien. — P., 1965.

Amblard M. — C. L’oeuvre fantastique de Balzac: Sources et philosophie. — P., 1972.

Année balzacienne… P., 1960—. — Изд. продолжается.

Avec Balzac: Pour le centenaire de sa mort, 1850–1950. — P., 1950.

Baldensperger F. Orientations étrangères chez Balzac. — P., 1927.

Barbéris P. Aux sources de Balzac. — P., 1965.

Barbéris P. Balzac et le mal du siècle: Contribution à une physiologie du monde moderne: In 2 vol. — P., 1970.

Barbéris P. Le monde de Balzac. — P., 1973.

Barbéris P. Mythes balzaciens. — P., 1972.

Bardèche M. Balzac romancier. — P., 1947.

Bardèche M. Le monde de Balzac. — P., 1973.

Béguin A. Balzac lu et relu. — P., 1965.

Borel J. Personnages et destins balzaciens: La création littéraire et ses sources anecdotiques. — P., 1959.

Bouteron M. Etudes Balzaciennes. — P., 1954.

Butler R. Balzac and the French Révolution. — L.; Canberra, 1983.

Chollet R. Balzac journaliste: Le tournant de 1830. — P., 1983.

Citron P. Dans Balzac. — P., 1986.

Delattre G. Les opinions littéraires de Balzac. — P., 1961.

Descaves P. Balzac dramatiste. — P., 1960.

Donnard J. — H. Balzac: Les réalités économiques et sociales dans «La Comédie humaine». — P., 1961.

Fargeaud M. Balzac et la Recherche de l’Absolu. — P., 1968.

Fernandez R. Balzac ou l’envers de la création romanesque. — P., 1980.

Fortassier R. Les Mondains de «La Comédie humaine»: Etude historique et psychologique. — P., 1974.

Gauthier H. L’homme intérieur dans la vision de Balzac. — Lille, 1973.

Guyon B. La pensée politique et sociale de Balzac. — P., 1947.

Laubriet P. L’intelligence de l’art chez Balzac: D’une esthétique balzacienne. — P., 1961.

Lecour Ch. Généalogie des personnages de «La Comédie humaine». — P., 1966.

Longaud F. Dictionnaire de Balzac. — P., 1969.

Lotte F. Dictionnaire biographique des personnage de «La Comédie humaine». — P., 1952.

McCormick D. F. Les nouvelles de Balzac. — P., 1973.

Marceau F. Balzac et son monde. — P., 1971.

Maurois A. Prométhée ou la Vie de Balzac. — P., 1965. Рус. пер.:

Моруа А. Прометей, или Жизнь Бальзака / Пер. Н. Немчиновой, Я. Лесюка; Предисл. Ф. Наркирьера. — М., 1968.

Ménard M. Balzac et le comique dans «La Comédie humaine». — P., 1983.

Nykrog P. La pensée de Balzac dans «La Comédie humaine»: Essai de quelques concepts clés. — Copenhague, 1965.

Tritter J. L. Le langage philosophique dans les oeuvres de Balzac. — P., 1976.

Wurmser A. La Comédie inhumaine. — P., 1964. Рус. пер.: Вюрмсер А. Бесчеловечная комедия / Пер. Н. Е. Барабановой и др.; Предисл. И. А. Лилеевой. — М., 1967.

Zweig S. Balzac: Der Roman seines Lebens / Hrsg. von R. Friedenthal. — Düsseldorf, 1946. Рус. пер.: Цвейг С. Бальзак / Пер. А. Голембы; Предисл. Н. Муравьевой. — М., 1961.

МЕРИМЕ

Виноградов А. К. Мериме в письмах к Соболевскому. — М., 1928.

Мартьянова Е. П. Об отражении русско — французских культурных связей во французском языке и литературе XIX века: (По материалам лит. трудов и корреспонденции П. Мериме). — Харьков, 1960.

Паевская А. В., Данченко В. Т. Проспер Мериме: Библиогр. рус. пер. и крит. лит. на рус. яз., 1828–1967 / Вступ. ст. А. Д. Михайлова. — М., 1968.

Baschet R. Du romantisme au Second Empire: Mérimée (1803–1870). — P., 1958.

Billy A. Mérimée. — P., 1959.

Filon Au. Mérimée et ses amis. — P., 1894.

Freustier J. Prosper Mérimée. — P., 1982. Рус. пер.: Фрестье Ж. Проспер Мериме / Вступ. ст. А. Д. Михайлова. — М., 1987.

Léon P. Mérimée et son temps. — P., 1962.

Malherbe H. Carmen. — P., 1951.

Raitt A. W. Prosper Mérimée. — L., 1970.

Trahard P. La jeunesse de Prosper Mérimée (1803–1834): In 2 vol. — P., 1925.

Trahard P. Prosper Mérimée de 1834 à 1853. — P., 1928.

Trahard P. P. Mérimée et l’art de la nouvelle. — P., 1923.

Trahard P. La vieillesse de Prosper Mérimée (1854–1870). — P., 1930.

Trahard P., Josserand P. Bibliographie des oeuvres de P. Mérimée. — P., 1929.

Yovanovitch V. — M. «La Guzla» de P. Mérimée: Etude d’histoire romantique. — P., 1910.

Глава 6. ИТАЛЬЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Де Санктис Ф. История итальянской литературы. Т. 2. / Пер. с ит.; под ред. Д. Е. Михальчи; Послесл. Д. Е. Михальчи, М. Ф. Овсянникова. — М., 1964.

Полуяхтова И. К. История итальянской литературы XIX века: (Эпоха Рисорджименто). Учеб. пособие для студентов филол. фак. ун — тов и пед. ин — тов. — М., 1970.

Романтизм глазами итальянских писателей / Сост. и пер. Н. Томашевского. — М., 1984.

Сапрыкина Е. Ю. Итальянская сатирическая поэзия XIX в. / Отв. ред. З. М. Потапова. — М., 1986.

Apollonio M. Fondazioni della cultura italiana moderna. — Firenze, 1948–1952. — Vol. 1–2.

Battaglia S. Introduzione al romanticismo italiano. — Napoli, 1965.

Bosco U. Aspetti del romanticismo italiano. — Roma, 1942.

Bosco U. Realismo romantico. — 2-a ed., riv. e accr. — Caltanissetta; Roma, 1967.

Garetti L., Luti G. La letteratura italiana per saggi storicamente disposti. — Milano, 1973. — Vol. 4: L’Ottocento.

Croce B. La letteratura della nuova Italia: Saggi critici: In 2 vol. — 7-a ed. — Bari, 1967–1968.

Derla L. Letteratura e politica tra la Restaurazione e l’Unità. — Milano, 1977.

De Sanctis F. La letteratura italiana nel secolo decimonono // Opere / A cura di C. Muscetta. — Torino, 1951–1953. — Vol. 10–12.

Flora F. Storia della letteratura italiana. — Milano, 1957. — Vol. 4.

Fubini M. Romanticismo italiano: Saggi di storia della critica e della letteratura. — 2-a ed. — Bari, 1973.

Gramsci A. Letteratura e vita nazionale. — Nuova ed., riv. e integr. — Roma, 1979.

Gramsci A. Il Risorgimento. — Torino, 1954.

Letteratura italiana: I minori. — Milano, 1969. — Vol. 3–4.

Marcazzan M. Le origini lombarde del romanticismo italiano. — Milano, 1967.

Mariani G. Ottocento romantico e verista. — Napoli, 1972.

Mazzoni G. L’Ottocento: In 2 vol. — 2-a ed. — Milano, 1973.

Muscetta C. Letteratura militante. — Novara, 1953.

Pullini G. Le poetiche dell’Ottocento. — Padova, 1959.

Il romanticismo / A cura di V. Branca, T. Kardos. — Budapest, 1968.

Storia della letteratura italiana / A cura di E. Cecchi, N. Sapegno. — Milano, 1969. — Vol. 7: L’Ottocento.

Timpanaro S. Classicismo e Illuminismo nell’Ottocento italiano. — Pisa, 1973.

Vitale M. La questione della lingua. — Palermo, 1962.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В ЛИТЕРАТУРЕ НАЧАЛА ВЕКА

Allevi F. Vincenzo Monti. — Firenze, 1954.

Binni W. Ugo Foscolo: Storia e poesia. — Torino, 1982.

Cambon C. Ugo Foscolo: Poet of exile. — Princeton (N. Y.), 1980.

Clerici E. Il «Conciliatore», periodico milanese (1818–1819)). — Pisa, 1903.

Donadoni E. Ugo Foscolo pensatore, critico, poeta. — 3-a ed. — Firenze, 1964.

Fontana L. Vincenzo Monti prosatore e retore. — Roma, 1943.

Fontana L. Vincenzo Monti verseggiatore e poeta. — Roma, 1947.

Frattarolo R. Studi foscoliani: Bibliografia della critica (1921–1952): In 2 vol. — Firenze, 1954–1956.

Frattini A. Il Neoclassicismo e Ugo Foscolo. — [Bologna], 1965.

Fubini M. Ugo Foscolo: Saggi, studi, note. — Firenze, 1978.

Gustarelli A. Il «Conciliatore». — Milano, 1918.

I manifesti romantici del 1816 e gli scritti principali del «Conciliatore» sul romanticismo / A cura di C. Calcaterra. — Torino, 1968.

Mineo M., Marinari A. Da Foscolo all’età della Restaurazione. — Bari, 1977.

Natali G. Ugo Foscolo. — Firenze, 1967.

Scotti F. Foscolo tra erudizione e poesia. — Roma, 1973.

Varese C. Vita interiore di Ugo Foscolo. — Bologna, 1966.

Vincent E. R. Ugo Foscolo esule fra gli inglesi. — Firenze, 1954.

МАНДЗОНИ

Alberti G. Alessandro Manzoni: Introduzione allo studio della sua vita e delle sue opere. — Milano, 1973.

Angelini C. Manzoni. — 2-a ed. — Torino, 1953.

Bàrberi Squarotti G. Il romanzo contro la storia: Studi sui «Promessi Sposi». — Milano, 1980.

Battaglia S. Il realismo nei «Promessi Sposi». — Napoli, 1963.

Bonora E. Appunti sul realismo dei «Promessi Sposi». — Torino, 1960.

Bonora E. Manzoni: Conclusioni e proposte. — Torino, 1976.

Garetti L. Manzoni: Ideologia e stile — Torino, 1972.

Croce B. Alessandro Manzoni: Saggi e discussioni. — 6-a ed. — Bari, 1969.

Derla L. Il realismo storico di Alessandro Manzoni. — Milano, 1965.

De Sanctis F. Manzoni / A cura di C. Muscetta, D. Puccini. — 2-a ed. — Torino, 1965.

Getto G. Manzoni europeo. — Milano, 1971.

Goffis C. F. La lirica di Alessandro Manzoni. — Firenze, 1964.

Gorra M. Manzoni. — 2-a ed. — Palermo, 1968.

Leone De Castris A. L’impegno del Manzoni. — Firenze, 1965.

Lonardi G. L’esperienza stilistica del Manzoni tragico. — Firenze, 1965.

Momigliano A. Alessandro Manzoni. «I Promessi Sposi». — 5-a ed. — Milano; Messina, 1958.

Nicolini F. Arte e storia nei «Promessi Sposi». — Milano, 1958.

Nigro S. S. Manzoni. — Bari, 1978.

Paratore E. Studi sui «Promessi Sposi». — Firenze, 1972.

Petrocchi G. Manzoni e il romanzo storico. — Roma, 1967.

Petrocchi G. Manzoni, letteratura e vita. — Milano, 1971.

Portier L. Alessandro Manzoni. — Paris, 1956.

Ragonese G. Illuminismo manzoniano: Saggi e rassegne. — Palermo, 1967.

Raimondi E. Il romanzo senza idillio: Saggio sui «Promessi Sposi». — Torino, 1974.

Russo L. Personaggi dei «Promessi Sposi». — 8-a ed. — Bari, 1974.

Sapegno N. Ritratto di Manzoni e altri saggi. — Bari, 1966.

Ulivi F. Il romanticismo e Alessandro Manzoni. — Bologna, 1965.

Varese C. L’originale e il ritratto: Manzoni secondo Manzoni. — Firenze, 1975.

ПРОЗА И ДРАМА 30–40‑х ГОДОВ

Agnoli G. Gli albori del romanzo storico in Italia e i primi imitatori di Walter Scott. — Piacenza, 1906.

Alfieri L. Giambattista Niccolini trageda del Risorgimento italiano. — Milano, 1939.

Bellorini E. Silvio Pellico. — Messina, 1916.

Bocelli A. Aspetti del romanzo italiano dell’Ottocento. — Torino, 1956.

Borgomaneri T. Il romanticismo nel teatro di G. B. Niccolini. — Milano, 1926.

Debenedetti G. Niccolò Tommaseo. — Milano, 1973.

Francesco Domenico Guerrazzi nella storia politica e culturale del Risorgimento: Convegno di studi. — Firenze, 1975.

Iliescu N. Da Manzoni a Nievo: Considerazioni sul romanzo storico italiano. — Roma, 1959.

Kauchtschischwili N. Silvio Pellico e la Russia. — Milano, 1963.

Leone de Castris A. La polemica sul romanzo storico. — Bari, 1959.

Pirjevec J. Niccolò Tommaseo tra Italia e Slavia. — Venezia, 1977.

Puppo M. Poetica e poesia di Niccolò Tommaseo. — Roma, 1980.

Puppo M. Tommaseo prosatore. — 2-a ed., riv. e ampl. — Roma, 1975.

Romanò A. Silvio Pellico. — Brescia, 1948.

ОСНОВНЫЕ ЛИНИИ В РАЗВИТИИ ПОЭЗИИ

Ватсон М. Джузеппе Джусти: Крит. — биогр. очерк. — СПб., 1900.

Auréas H. Carlo Porta. — P., 1959.

Bellorini E. Giuseppe Giusti. — Roma, 1923.

Bezzola G. Vita di Carlo Porta nella Milano del suo tempo. — Milano, 1980.

Citanna G. Il romanticismo e la poesia italiana dal Parini al Carducci. — 2-a ed. — Bari, 1949.

De’Giovanni P. Giusti. — Milano, 1947.

Dell’Arco M. Gioacchino Belli: Ritratto mancato. — Roma, 1970.

De Lollis C. Saggi sulla forma poetica italiana dell’ Ottocento. — Bari, 1929.

De Michelis E. Approcci al Belli. — Firenze, 1969.

Gallardo P. La poesia in dialetto nell’età romantica. — Milano, 1969.

G. G. Belli romano, italiano ed europeo. — Roma, 1985.

Gibellini P. Il coltello e la corona. — Roma, 1979.

Giuseppe Giusti e la Toscana del suo tempo // Atti dei Convegni Lincei / Accademia Nazionale dei Lincei. — Roma, 1974. — Vol. 2.

Grillandi M. Belli. — Milano, 1979.

Lanza M. T. Porta e Belli. — Bari, 1976.

Letture belliane: In 2 vol. — Roma, 1981.

Martini F. Giuseppe Giusti: Studi e discorsi. — Milano, 1929.

Momigliano A. L’opera di Carlo Porta. — Città di Castello, 1909.

Muscetta C. Cultura e poesia di Giuseppe Gioacchino Belli. — Milano, 1961.

Nappo F., Sabarini R. Belli epico e popolare. — Roma, 1980.

La poesia di Carlo Porta e la tradizione milanese. — Milano, 1976.

Samonà G. P. G. G. Belli: La commedia romana e la commedia celeste. — Firenze, 1969.

Studi belliani nel centenario di G. G. Belli. — Roma, 1965.

Studi sul Berchet. — Milano, 1951.

Vighi R. Metrica e arte nei sonetti del Belli. — Roma, 1975.

Vigolo G. Il genio del Belli: In 2 vol. — Milano, 1963.

ЛЕОПАРДИ

Bibliografia leopardiana: In 3 vol. — Firenze, 1931–1953.

Tortoreto A. Bibliografia analitica leopardiana (1952–1960). — Firenze, 1963.

Арсеньев Н. С. Пессимизм Джакомо Леопарди (1798–1837 гг.). — СПб., 1914.

Ватсон М. Джакомо Леопарди: Крит. — биогр. очерк. — СПб., 1908.

Bacchelli R. Leopardi e Manzoni. — Milano, 1960.

Battaglia S. L’ideologia letteraria di Giacomo Leopardi. — Napoli, 1968.

Binni W. La nuova poetica leopardiana. — Nuova ed. — Firenze, 1979.

Binni W. La protesta di Leopardi. — 2-a ed. — Firenze, 1974.

Biral B. La posizione storica di Giacomo Leopardi. — Torino, 1974.

Botti F. P. La nobiltà del poeta: Saggio su Leopardi. — Napoli, 1979.

Brioschi F. La poesia senza nome: Saggio su Leopardi. — Milano, 1980.

Carpi U. Il poeta e la politica: Leopardi, Belli, Montale. — Napoli, 1978.

Caserta E. G. L’ultimo Leopardi: pensiero e poesia. — Roma, 1980.

Consoli D. Leopardi: Natura e società. — Roma, 1977.

De Feo I. Leopardi: L’uomo e l’opera. — Milano, 1972.

De Robertis G. Saggio sul Leopardi. — 5-a ed. — Firenze, 1973.

De Sanctis F. Giacomo Leopardi / A cura di E. Ghidetti. — Roma, 1983.

Getto G. Saggi leopardiani. — Firenze, 1966.

Leopardi e il Settecento: Atti del I Convegno internazionale di studi leopardiani. — Firenze, 1964.

Leopardi e l’Ottocento: Atti del 2 Convegno intern. di studi leopardiani. — Firenze, 1970.

Lonardi G. Classicismo e utopia nella lirica leopardiana. — Firenze, 1969.

Macchioni Jodi R. Poetica e stile della lirica leopardiana: Dal tirocinio giovanile alla «Ginestra». — Roma, 1981.

Marzot G. Storia del riso leopardiano. — Messina; Firenze, 1966.

Negri R. Leopardi nella poesia italiana. — Firenze, 1970.

Singh G. Leopardi and the theory of poetry. — Lexington, 1964.

Solmi S. Scritti leopardiani. — Milano, 1969.

Tartaro A. Leopardi. — Bari, 1978.

Глава 7. ИСПАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

ЛИТЕРАТУРНОЕ ДВИЖЕНИЕ В ПЕРВЫЕ ТРИ ДЕСЯТИЛЕТИЯ XIX в.

Плавскин З. И. Испанская литература XVII — середины XIX в. — М., 1978.

Alborg J. L. Historia de la literatura española. — Madrid, 1980. — T. 4: El Romanticismo.

Baria C. Libros y autores modernos: Siglos XVIII y XIX. — Los Angeles, 1933.

Carnero G. Los orìgenes del romanticismo reaccionario español: el matrimonio Böhl de Faber. — Valencia, 1978.

Derozier A. Manuel Josef Quintana et la naissance du libéralisme en Espagne. — P., 1968.

Ferreras J. I. Los orìgenes de la novela decimonònica (1800–1830). — Madrid, 1973.

Garcia S. Las ideas literarias en España entre 1840 y 1850. — Berkeley etc. 1971.

Historia general de las literaturas hispánicas. — 2-a p. — Barcelona, 1957. — T. 4: Siglos XVIII y XIX.

Krömer W. Zur Weltanschauung, Ästhetik und Poetik des Neoklassizismus und Romantik in Spanien. — Münster, 1968.

Llorens Castillo V. Liberales y románticos: Una emigraciòn española en Inglaterra (1823–1834). — México, 1954.

Menéndez Pelayo M. El abate Marchena. — Buenos Aires; México, 1946.

Pedraza Jiménez F. B., Rodrìguez Cáceres M. Manual de literatura española. — Pamplona, 1983. — 6: Epoca romántica.

Romero Mendoza P. Siete ensayos sobre el romanticismo español. — Cáceros, 1963. — T. 1.

Seco Serrano C. Sociedad, literatura y polìtica en la España del siglo XIX. — Madrid; Barcelona, 1973.

Shaw D. L. Historia de la literatura española: El siglo XIX. — Barcelona, 1973.

Vila Selma J. Ideario de Manuel José Quintana. — Madrid, 1961.

ИСПАНСКИЙ РОМАНТИЗМ

Adams N. B. The romantic dramas of Garcìa Gutiérrez. — N. Y., 1922.

Alonso Cortés N. Zorrilla: Su vida y sus obras: In 3 vol. — Valladolid, 1917–1920.

Bullerfield M. E. Two dramatic versions of «Los amantes. de Teruel». — Oklahoma — City, 1931.

Caldera E. Primi manifesti del romanticismo spagnolo. — Pisa, 1962.

Castro A. Les grands romantiques espagnoles. — P., 1923.

Corbiére A. S. Juan Eugenio Hartzenbusch and the french theatre. — Philadelphia, 1927.

Díaz — Plaja G. Introducciòn al estudio del romanticismo español. — Buenos Aires, 1953.

Estudios románticos. — Valladolid, 1975.

Garcìa Barrón C. La obra crìtica y literaria de don Antonio Alcalá Galiano. — Madrid, 1970.

Garcìa Mercadal J. Historia del romanticismo en España. — Barcelona; Madrid etc., 1943.

Guarner L. El romanticismo español: Monografìa bibliográfica. — Madrid, 1954.

Gullòn R. Cisne sin lago: Vida y obra de Enrique Gil y Carrasco. — Madrid, 1951.

Iranzo C. Juan Eugenio Hartzenbusch. — Boston, 1978.

Juretschke H. Origen doctrinal y génesis del romanticismo español. — Madrid, 1954.

Lloréns V. El Romanticismo español. — Madrid, 1980.

McClelland I. L. The origins of the romantic movement in Spain. — Liverpool, 1937.

Lomba y Pedraja J. R. Teatro romántico. — Madrid, 1926.

Miscellanea di studi ispanici. — Pisa, 1964.

Montaner J. El teatro romántico español. — Barcelona, 1928.

Navas — Ruiz R. El romanticismo español: Historia y crìtica. — Salamanca, 1970.

Peers E. A. Historia del movimiento romántico español: In 2 t. — 2-a ed. — Madrid, 1967.

Picoche J. — L. Un romántico español: Enrique Gil y Carrasco (1815–1846). — Madrid, 1978.

Piñeyro E. El romanticismo en España. — Paris, 1936.

Samuels D. G. Enrique Gil y Carrasco: A study in spanish romanticism. — N. Y., 1939.

Schearer J. F. The «Poética» and «Apéndices» of Martìnez de la Rosa. — Princeton, 1941.

Sosa L. de. Martìnez de la Rosa, polìtico y poeta. — Madrid, 1930.

Tarr F. C. Romanticism in Spain and spanish romanticism. — Liverpool, 1939.

СААВЕДРА

Boussagol G. Angel de Saavedra, Duc de Rivas: Sa vie, son oeuvre poétique. — Toulouse, 1926.

Casalduero J. Estudios sobre el teatro español: Duque de Rivas. — Madrid, 1967.

González Ruiz N. El Duque de Rivas o la fuerza del sino: (El hombre y su época). — Madrid, 1943.

Peers E. A. Rivas and romanticism in Spain. — L., 1923.

ЭСПРОНСЕДА

Carnero G. Espronceda. — Madrid, 1974.

Casalduero J. Espronceda. — Madrid, 1961.

Casalduero J. Forma y visiòn de «El diablo mundo» de Espronceda. — Madrid, 1951.

Marrast R. José de Espronceda et son temps: Littérature. Société, politique au temps du romantisme. — Lille, 1974.

Pujals E. Espronceda y Lord Byron. — Madrid, 1951.

КОСТУМБРИЗМ

Berkowitz H. Ch. Ramón de Mesonero Romanos: A study of his costumbrista essays. — Cornell university, 1925.

Cotarelo Mori E. Bosquejo bibliográfico de don Ramòn de Mesonero Romanos. — Madrid, 1925.

Garcìa Gómez E. La Andalucìa de El Solitario. — Madrid, 1948.

Herrero J. Fernán Caballero: un nuevo planteamiento. — Madrid, 1963.

Klibbe L. H. Fernán Caballero. — N. Y., 1973.

Lomba y Pedraja J. R. Costumbristas españoles del siglo XIX. — Oviedo, 1932.

Montesinos J. F. Costumbrismo y novela: Ensayo sobre el redescubrimiento de la realidad española. — Valencia, 1960.

Montesinos J. F. Fernán Caballero: Ensayo de justificaciòn. — México etc., 1961.

Montgomery C. Early costumbristas writers in Spain 1750–1830. — Philadelphia, 1931.

Revilla M. de la. Don Ramón de Mesonero Romanos. — Madrid, 1883.

Ucelay da Cal M. Los españoles pintados por si mismos (1843–1844): (Estudio de un género costumbrista). — México, 1951.

ЛАРРА

Плавскин З. И. Мариано Хосе де Ларра и его время: (Сатирическая публицистика ранних буржуазных революций в Испании). — Л., 1977.

Bellini G. Larra e il suo tempo: Appunti dalle lezioni. — Milano, 1967.

Bellini G. L’opera di Larra e la Spagna del primo ottocento. — Milano, 1962.

Escobar J. I. Los orìgenes de la obra de Larra. — Madrid, 1973.

Lomba y Pedraja J. R. Mariano José de Larra: Cuatro estudios que le abordan o le bordean. — Madrid, 1936.

Mariano José de Larra / Ed. de R. Benítez. — Madrid, 1979.

Ullman P. L. Mariano José de Larra. — Madison; Milwaukee; London, 1971.

Várela J. L. Larra y España. — Madrid, 1983.

Глава 8. ПОРТУГАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Baptista J. Alexandre Herculano, jornalista. — Lisboa, 1977.

Braga T. Historia do romantismo em Portugal. — Lisboa, 1984.

Chaves Branco C. O romance histórico no romantismo português. — 2-a ed. — Lisboa, 1980.

Cidade H. Século XIX: A revolução cultural em Portugal e alguns dos seus mestres. — Lisboa, 1985.

Ferreira A. Perspectiva do romantismo português (1834–1865). — Lisboa 1971.

França J. — A. Romantismo em Portugal: Estudo de factos socioculturais. — Lisboa, 1974. — Vol. 1–2.

Lawton A. Almeida Garrett: L’intime contrainte. — Coimbra, 1966.

Le Gentil G. Alexandre Herculano, l’homme, l’artiste, l’historien, le sociologue. — Bruxelles, 1939.

Paiva Monteiro O. A formação de Almeida Garrett: experiência e criação: In 2 vol. — Coimbra, 1971.

Глава 9. ШВЕЙЦАРСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Волгина А. А. Готфрид Келлер: Биобиблиогр. указ. — М., 1965.

Данилевский Р. Ю. Россия и Швейцария: Лит. связи XVIII–XIX вв. — Л., 1984.

Литература Швейцарии. — М., 1969.

Ackerknecht E. Gottfried Keller: Geschichte seines Lebens. — Leipzig, 1948.

Bächtold J. Geschichte der deutschen Literatur in der Schweiz. — Frauenfeld, 1892.

Bauer W. Jeremias Gotthelf: Ein Vertreter der geistlichen Restauration der Biedermeierzeit. — Stuttgart. 1975.

Buhne R. Jeremias Gotthelf und das Problem der Armut. — Basel, 1968.

Hildt F. Gottfried Keller: Literarische Verheissung und Kritik der bürgerlichen Gesellschaft im Romanwerk. — Bonn, 1978.

Hillebrand A. Mensch und Raum im Roman: Studien zu Keller, Stifter, Fontane. — München, 1971.

Jenny E., Rossel V. Geschichte der Schweizer Literatur: In 2 Bd. — Bern, 1910.

Korrodi E. Aufzätze zur schweizer Literatur. — Bern; Stuttgart, 1962.

Muschg A. Gottfried Keller. — B., 1980.

Schwengler A. Vom Geist und Wesen der schweizer Dichtung. — St. Gallen, 1964.

Straumann R. Literarischer Konservatismus in Schweiz um 1848. — Bern, 1984.

Zäch A. Die Dichtung der deutschen Schweiz. — Zürich, 1951.

Zu Gottfried Keller / Hrsg. von H. Steinecke. — Stuttgart, 1984.

Глава 10. БЕЛЬГИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Андреев Л. Г. Сто лет бельгийской литературы. — М., 1967.

Alvin L. André van Hasselt, sa vie et ses travaux. — Bruxelles, 1877.

Bock E. de. Conscience en de opkomst van de Vlaamsche romantick. — 2. dr. — Antwerpen, 1943.

Bock E. de. Verkenningen in de eerste helft van de negentiende eeuw. — Antwerpen, 1965.

Champagne P. La poésie sociale en Belgique avant Verhaeren: Théodore Weustenraad, André Van Hasselt, Edouard Wacken, Charles Potvin, Antoine Clesse. — Bruxelles, 1936.

Charlier G. Le mouvement romantique en Belgique (1815–1850): In 2 vol. — Bruxelles, 1948–1959.

Coremans E. La littérature néerlandaise en Belgique depuis 1830. — Rotterdam; Bruxelles, 1905.

Eekhoud G. Henri Conscience. — Bruxelles, 1881.

Gauchez M. Histoire des lettres françaises de Belgique des origines à nos jours. — Bruxelles, 1922.

Hamélius P. Histoire politique et littéraire du mouvement flamand au XIX siècle. — Bruxelles, 1925.

Hamélius P. Introduction à la littérature française et flamande de Belgique. — Bruxelles, 1921.

Hermanowski G. Die Stimme des schwarzen Löwen: Geschichte des flämischen Romans. — Starnberg, 1961.

Histoire illustrée der lettres françaises de Belgique / Publ. sous la dir. de G. Charlier, J. Hanse. — Bruxelles, 1958.

Liebrecht H. Histoire de la littérature belge d’expression française. — Bruxelles, 1909.

Liebrecht H., Rency G. Histoire illustrée de la littérature belge de langue française (des origines à 1925). — Bruxelles, 1926.

Lissens R. F. Flämische Literatur — Geschichte des 19. und 20. Jahrhunderts. — Köln; Wien, 1970.

Mont P. de. Hendrik Conscience. — Brussel, 1912.

Pillecyn Ph. H. de. Sociaal probleem en verhalend proza, 1830–1886: Een sociografische literatuurstudie. — Antwerpen, 1967.

Simons L. Vlaamse en Nederduitse literatur in de 19-de eeuw. 1. — Gent, 1982.

Smits F. Henri Conscience et le romantisme flamand. — Bruxelles, 1943.

Stecher J. Histoire de la littérature néerlandaise en Belgique. — Bruxelles, [1886].

Van de Voorde U. Panorama d’un siècle de littérature néerlandaise en Belgique. — P.; Bruxelles, 1930.

Vermeylen A. Les lettres néerlandaises en Belgique depuis 1830. — Bruxelles, 1907.

Vlierden B. — F. van. Van in’t wonderjaer tot de verwondering: Een poëtica van de vlaamse roman. — 2. dr. — Antwerpen, 1974.

Willekens E. Hendrik Conscience, 1812–1883. — Brüssel, 1961.

Глава 11. НИДЕРЛАНДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ошис В. В. История нидерландской литературы. — М., 1983.

Berg W. van den. De ontwikkeling van de term «romantiek» en zijn varianten in Nederland tot 1840. — Assen, 1973.

Brachin P. La littérature néerlandaise. — P., 1962.

Brandt Corstius J. C. Geschiedenis ven de Nederlandse literatuur. — Utrecht; Antwerpen, 1959.

Brom G. Romantiek en katolicisme in Nederland. — Groningen; Den Haag, 1926. D. 1–2.

Colmjon G. De Nederlandse letteren in de negentiende eeuw. — Amsterdam; Antwerpen, 1953.

Delfos L. Kulturgeschichte von Nederland und Belgiën. — Bremen, 1962.

Dichterschap en werkelijkheid. — 3-de dr. — Utrecht, 1951.

Drop W. Verschijningsvormen van de Nederlandse historische roman in de XIX-e eeuw. — Assen, 1958.

Grinten H. van der. Nederlandse aesthetica in de negentiende eeuw. — Heimond, 1947.

Hellwald F. Geschichte des holländischen Theaters. — Rotterdam, 1874.

Jong M. de. Van Bilderdijk tot Lucebert. — Leiden, 1967.

Jongejan E. De Humor — «cultus» der romantiek in Nederland. — Zutphen, 1933.

Polak H. J. Tweërlei letterkundige kritiek: Potgieter en Huet. — Zwolle, 1956.

Reinsma R. Van hoop naar waarschuwing. — Amsterdam, [1970].

Russel J. A. Dutch romantic poetry. — Bradford, 1961.

Smit J. De kosmische zelfvergroting van de dichter bij Bilderdijk… — Amsterdam, 1957.

Vooys C. G. N. de, Bosch J. H. van den, Tinbergen D. C. Letterkundig leesboek. — Groningen; Den Haag, 1923. — Deel 2.

Глава 12. ЛИТЕРАТУРА СКАНДИНАВСКИХ СТРАН И ФИНЛЯНДИИ

Брауде Л. Ю. Сказочники Скандинавии. — М., 1974.

Брауде Л. Ю. Скандинавская литературная сказка. — М., 1979.

Грот Я. К. Из скандинавского и финского мира (1839–1881); Очерки и переводы / Под ред. К. Я. Грота. — СПб., 1898. — Т. 1.

Шарыпкин Д. М. Скандинавская литература в России. — Л., 1980.

Mjöberg J. Drömmen om sagatiden. — Stockholm, 1967. — Del. 1: Återblick på den nordiska romantiken från 1700-talets mitt till nygöticismen (omkr. 1865).

Nordens litteratur / Red. af M. Brønstedt. — Københavu, 1972. — Bd. 1.

ДАТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Бредсдорф Э. Л. Литература и общество в Скандинавии / Сост., пер. и вступ. ст. В. В. Похлебкина. — М., 1971.

Муравьева И. И. Андерсен. — М., 1959.

Переслегина Э. В. Ханс Кристиан Андерсен: Биобиблиогр. указ. — М., 1979.

Albeck G., Friis O., Rohde P. P. Fra Oehlenschläger til Kierkegaard. — København, 1971. — (Dansk litteratur historie) / Red. P. H. Traustedt. — 3 udg. — Bd. 2.

Andersen J. Kr. Aladdin — Noureddin traditionen i det 19 århundrede: Bidrag til en strukturel litteraturhistorie. — København, 1975.

Andersen V. Adam Oehlenschlaeger. — København, 1964.

Anderseniana / Udg. af H. C. Andersen samfundet. — København; Odense, 1939–1982. — Bd. 1—23.

Anderson B. C. Kierkegaard. — Syracuse (N. Y.), 1974.

Baggesen S. Den Blicherske novelle. — 2 opl. — København, 1967.

Billeskov Jansen F. J. Danmarks digtekunst. — København, 1958. — Bog. 3.

A book on the Danish writer Hans Christian Andersen: His life and work: Publ. on the 150th anniversary of his birth. — Copenhagen, 1955.

Borup M. Johan Ludvig Heiberg: I 3 bd. — København, 1947–1949.

Bredsdorff E. Hans Christian Andersen. — L., 1975.

Brix H. Blicher — studier. — 2 udg. — København, 1967.

Brix H. Emil Aarestrup: I 2 bd. — København, 1952.

Brønstedt M. Danmarks litteratur. — 2 udg. — København, 1975. — Bd. 1: Fra oldtiden til 1870.

Brønstedt M. Meir Goldschmidt. — København, 1965.

Christensen V. Kierkegaard Dramaet — København, 1967.

Friis O. Hjortens flugt: Bidrag til studiet af Christian Winthers digtning. — København, 1961.

Gjesing K. B. Den romantiske bevaegelse: Skitse til generel karakteristik. — Odense, 1974.

Grønbech B. Hans Christian Andersen: Levnedsløb. Digtning. Personlighed. — København, 1971. Рус. пер.: Грёнбек Б. Ханс Кристиан Андерсен: Жизнь, творчество, личность / Пер. М. С. Николаевой; Предисл. и коммент. Д. Б. Александрова. — М., 1979.

Hansen C. K. Den kontrollerede virkelighed: Virkeligheds problemet i den litteraere kritik og den nye danske roman i perioden 1830–1840. — København, 1976.

Hay M. N. F. S. Grundtvig: Danmarks store seer og skjald. — København, 1960.

Henriksen A., Nielsen E. A., Wentzel K. Organismetaenkning i dansk litteratur, 1770–1870. — København, 1975. — (Ideologihistorie; Bd 1).

Hofe G. von. Die Romantikkritik Sören Kierkegaards. — Frankfurt a. M., 1972.

Jensen A. B. Penge og kaerlighed: Religion og socialitet i Thomasine Gyllembourgs forfatterskab. — Odense, 1983.

Jørgensen A. H. C. Andersen: Litteraturen 1875–1968. — Aarhus, 1970.

Jørgensen A. Søren Kierkegaard — Litteratur, 1961–1970: En forelobig bibliografi. — Aarhus, 1971.

Jørgensen A. Supplement til Oehlenschläger — litteraturen, 1850–1966; En bibliografi. — Aarhus, 1971.

Jørgensen M. Kierkegaard som kritiker. — København, 1978.

Kastholm H. C. Den kontrollerede virkelighed: Virkelighedsproblemet i den litteraere kritik og den nye danske roman i perioden 1830–1840. — København, 1976.

Kierkegaardiana / Udg. af Søren Kierkegaard selskabet. — København, 1955–1982. — Bd. 1—12.

Kofoed N. Studier i H. C. Andersens fortaellekunst. — København, 1967.

Kristensen S. M. Digteren og samfundet i Danmark i det 19 århundrede. — 2 udg. — København, 1965. — Bd. 1: Gulaldertiden.

Kristensen S. M. Den dobbelte eros: Studier i den danske romantik. — København, 1967.

Lundgreen — Nielsen F. Det handlende ord: N. F. S. Grundtvigs digtning, litteraturkritik og poetik, 1798–1819: I 2 del. — København, 1980.

Mackey L. Kierkegaard: A kind of a poet. — Philadelphia, 1972.

Mylius J. E. de. Myte og roman: H. C. Andersens romaner mellem romantik og realisme: En traditionshistorisk undersøgelse. — København, 1981.

Ober K. H. Meïr Goldschmidt. — Boston, 1976.

Omkring Blicher / Red. av F. Nørgaard et al. — København, 1974.

Østergaard V. Illustreret dansk literaturhistorie: Danske digtere i det 19 de aarhundrede. — København; Kristiania, 1907.

Povlsen H. Steen Steensen Blicher. — København, 1952.

Rubow P. V. Heiberg og hans skole i kritiken. — København, 1953.

Sørensen P. E. H. C. Andersen og herskabet: Studier i borgerlig krisebevidsthed. — Grena, 1973.

Stirling M The wild swan: The life and times of Hans Christian Andersen. — L., 1965.

Thaning K. For menneskelivets skyld: Grundtvigs opgør med sig selv. — København, 1971.

Toksvig S. The life of Hans Christian Andersen. — N. Y., 1969.

Topsøe — Jensen H. Vintergrønt: Nye H. C. Andersen studier. — København, 1976.

Undset S. Steen Steensen Blicher. — Oslo, 1957.

Vedel V. Studier over Guldalderen i dansk digtning. — København, 1967.

Zeruneith K. Den frigjorte: Emil Aarestrup i digtning og samtid: En biografi. — København, 1981.

ИСЛАНДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Стеблин — Каменский М. И. Исландская литература. — Л., 1947.

Стеблин — Каменский М. И. Культура Исландии. — Л., 1967.

Beck R. History of Icelandic poets, 1800–1940. — Ithaca; N. Y., 1950.

Einarsson S. A history of Icelandic literature. — N. Y., 1957.

Einarsson S. History of Icelandic prose writers, 1800–1940. — N. Y., 1948.

Gislason B. M. Islands litteratur efter sagatiden, ca 1400–1948. — København, 1949.

Grøn J. U. Fra Islands daemringstid: Bidrag til belysning af de videnskabelige og kulturelle forudsaetninger for Islands nationale genrejsning i det 19 århundrede. — Odense, 1976.

НОРВЕЖСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Andersen — Naess R. J. S. Welhaven: Mennesket og dikteren. — Oslo, 1959.

Beyer E., Hauge I., Bø O. Norges litteratur historie: Fra Wergeland til Vinje. — Oslo, 1974. — (Norges litteratur historie; Bd 2).

Dahl W. Norges litteratur. — Oslo, 1981 — Bd. 1: Tid og tekst, 1814–1884.

Falnes O. J. National romanticism in Norway. — N. Y., 1968.

Forfatternes litteraturhistorie / Red. av K. Heppelund et al. — Oslo, 1980. — Bd. 1: Fra M. C. Hansen til A. Garborg.

Handagard I. Ivar Aasen. — Oslo, 1956.

Hauge I. Tanker og tro i Welhavens poesi. — Oslo, 1955.

Heiberg H. Så stort et hjerte: Henrik Wergeland. — Oslo, 1972.

Kabell Å. Wergeland: I 2 bd. — Oslo, 1957.

Liestøl K. P. Chr. Asbjørnsen: Mannen og livsverket. — Oslo, 1947.

Michaelsen A. G. Den gyldne lenke: Norsk literatur utvikling og det harmoniske imperativ. — Oslo, 1977. — Del. 1: Romantikken.

Nygaard K. Henrik Anker Bjerregaard: Dikteren og hans tid. — Oslo, 1966.

Paasche F. Norges litteratur. Fra 1814 til 1850-årene. — Oslo, 1959. — (Norsk litteratur historie; Bd 3).

Saugstad P. J. S. Welhaven: En idealenes vokter. — Oslo, 1967.

Ustvedt Y. Det levende univers: En studie i Henrik Wergelands natur — lyrikk. — Oslo 1964.

ШВЕДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Александров Г. Тегнер и его время // Тегнер Э. Сага о Фритьофе; Аксель. — М.; Л., 1935. С. 7—66.

Художественная литература Скандинавских стран в русской печати: Библиогр. указ. — Вып. 1. Шведская литература / Сост. Б. А. Ерхов. — М., 1986.

Andreae D. Johan Olof Wallin. — Stockholm, 1956.

Aspelin K. Poesi och verklighet: Några huvudlinjer i 1830-talets svenska kritikerdebatt. — Göteborg, 1967.

Balgård G. Carl Jonas Love Almqvist — samhällsvisionären. — Stockholm, 1973.

Bergsten S. En Stagnelius — bibliografi. — Uppsala, 1965.

Böök F. Analys og porträtt: Litteraturhistoriska studier. — Stockholm, 1962.

Böök F. Esaias Tegnér: En biografi. — Stockholm, 1963.

Ehnmark E. Fredrika Bremer. — Stockholm, 1955.

Frykenstedt H. Atterboms livs — och världsåskådning i belysning av den trancendentala idealismen: I 2 bd. — Lund, 1951–1952.

Geijerstudier: I 3 bd. — Uppsala, 1958.

Gustafson A. Den svenska litteraturens historia. — Stockholm, 1963; — Bd. 1: Före 1900.

Hellsten — Wallin E., Wallin I. Den unge Atterbom och romantiken: Genombrottsåren. — Stockholm, 1954.

Holmberg O. Kärlek, ensamhet och dödens trädgård: Tre sentimentala kapitel från svensk romantik. — Stockholm, 1972.

Jägerskiöld S. Från Jaktslottet till landsflykten: Nytt ljus över C. J. L. Almqvists värld och diktning. — Helsingfors, 1970.

Janzén A. Emilie Flygare — Carlén: En studie i 1800-talets romandialog. — Göteborg, 1946.

Malmström S. Studier över stilen i Stagnelius lyrik. — Stockholm, 1961.

Nilsson A. Svensk romantik. — Lund, 1964.

Ny illustrerad svensk litteraturhistoria / Red. av E. N. Tigerstedt. — Stockholm, 1956. — Del. 3: Romantiken. Liberalismen.

Romberg B. Carl Jonas Love Almqvist. — Boston, 1977.

Schück H., Warburg K. Illustrerad svensk litteraturhistoria. — Stockholm, 1936. — Del. 5: Romantiken.

Stenroth I. Göthiska forbundet. — Göteborg, 1972.

Stolpe S. Sven Stolpe berättar: Den svenska romantiken: Från Atterbom til Runeberg. — Stockholm, 1977.

Svanberg V. Medelklassrealism. — Stockholm, 1980.

Svanberg V. Romantikens samhälle. — Stockholm, 1980.

Sylwan N. Svensk realistisk roman, 1795–1830. — Stockholm, 1942.

Vinge L. Morgonrodnadens stridsmän: Epokbildningen som motiv i svensk romantik, 1807–1821. — Lund, 1978.

Wallen N. E. Sophie von Knorring och samhället. — Helsingfors, 1962.

Werin A. Tegner: I 2 del. — Lund; Stockholm, 1974–1976.

Wieselgren A. M. Carl — Johanstidens prosa. — Lund, 1971.

Wieselgren G. Fredrika Bremer och verkligheten: Romanen Herthas tillblivelse. — Stockholm, 1978.

ФИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Карху Э. Г. История литературы Финляндии. — Л., 1979.

Карху Э. Г. Финляндская литература и Россия (1800–1850). — Таллин, 1962.

Antilla A. Elias Lönnrot. Elämä ja toiminta: In 2 vol. — Helsinki, 1931–1935.

Castren G. Runeberg. — Stockholm, 1950.

Castren G. A. I. Arwidsson isänmaallisena herättänä. — Helsinki, 1951.

Castren G. Nuori Arwidsson ja hänen ympäristönsä. — Helsinki, 1944.

Comparetti C. Traditional Poetry of the Finns. — L., 1892.

Finlands svenska litteratur: In 2 vol. — Helsingfors, 1968–1969.

Forsman R. Fredrik Cygnaeus: In 2 vol. — Porvoo, 1923–1925.

Hirn Y. Runebergskulten. — Helsingsfors, 1935.

Karkama P. Vapauden muunnelmat: J. L. Runebergin maailmankatsomus hänen epiikkansa pohjalta. — Helsinki, 1982

Kaukonen V. Elias Lönnrotin Kalevalan toinen painos. — Helsinki, 1956.

Kaukonen V. Lönnrot ja Kalevala. — Pieksämäki, 1979.

Kaukonen V. E. Lönnrotin «Kanteletar». — Helsinki, 1984.

Kaukonen V. Vanhan Kalevalan kokoonpano: In 2 vol. — Helsinki, 1939–1945.

Krohn K. Kalevala — studien: In 6 vol. — Helsingfors, 1924–1928.

Krohn K. Kalevalan kysymyksiä: In 2 vol. — Helsinki, 1918.

Nyberg P. Z. Topelius: En biografisk skildring; In 2 vol. — Helsingfors; Helsinki, 1949–1950.

Palmgren R. Suuri linja: Arwidssonista vallankumouksellissiin sosialisteihin: Kansallisia tutkielmia. — Helsinki, 1948.

Rhein Th. J. V. Snellman: In 2 vol. — Helsingfors, 1895–1901.

Salmoaa J. E. J. V. Snellman: Elämä ja filosofia. — Helsinki, 1944.

Söderhjelm W. Åboromantiken och dess samband med utländska ideströmningar. — Borgå, 1915.

Söderhjelm W. J. L. Runeberg, hans lif och hans diktning: In 2 vol. — Helsingfors, 1904–1906.

Suomen kirjallisuus. — Helsinki, 1964. — T. 3.

Tarkiainen V. Aino ja muut Kalevalan naiset. — Helsinki, 1911.

Tarkiainen V. Fredric Cygnaeus runoilijana. — Helsinki, 1911.

Tarkiainen V. Suomalaisen kirjallisuuden historia. — Helsinki, 1934.

Tideström G. Runeberg som estetiker. — Helsingfors, 1941.

Vasenius V. Z. Topelius, hans liv och skaldegärning: In 6 vol. — Stockholm, 1912–1930. Suom: S. Topelius inmisenä ja runoilijana: In 6 vol. — Helsinki, 1912–1933.

Vest E. Zacharias Topelius: En biografisk studie. — Helsingfors, 1905. Suom.: Sakari Topelius. — Helsinki, 1906.

Viljanen L. Runeberg ja hänen runoutensa: In 2 vol. — Porvoo; Helsinki, 1944–1948.

Wilson W. A. Folklore and nationalism in modern Finland. — Bloomington; L., 1976.

II. ЛИТЕРАТУРЫ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

Глава 1. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Владиславлев И. В. Русские писатели: Опыт библиогр. пособия по рус. лит. XIX–XX столетий — 4‑е изд., перераб. и доп. — М.; Л., 1924.

История русской литературы XIX века: Библиогр. указ. / Под ред. К. Д. Муратовой. — М.; Л., 1962.

История русской литературы: [В 10 т.]. — М.; Л., 1941–1955. — Т. 5–7.

История русской литературы: В 3 т. — М.; Л., 1963. — Т. 2: Литература первой половины XIX в.

История русской литературы: В 4 т. — Л., 1981–1982. — Т. 2–3.

История русской литературы XIX века / Под ред. Д. Н. Овсянико — Куликовского. — М., 1908–1909. — Т. 1–3.

Булич Н. Н. Очерки по истории русской литературы и просвещения с начала XIX века. — 2‑е изд. — СПб., 1912.

Венгеров С. А. Очерки по истории русской литературы: С эпохи Белинского до наших дней. — 2‑е изд. — СПб., 1907.

Котляревский Н. А. Литературные направления александровской эпохи. — 3‑е изд. — Пг., 1917.

Поспелов Г. Н. История русской литературы XIX века (1840–1860‑е годы). — 3‑е изд., доп. — М., 1981.

Сакулин П. Н. Русская литература: Социолого — синтетический обзор лит. стилей. — М., 1929. — Ч. 2: Новая литература.

Соколов А. Н. История русской литературы XIX века (1‑я половина). — 5‑е изд., испр. — М., 1985.

Соловьев [Андреевич] Е. А. Очерки по истории русской литературы XIX в. — 4‑е изд, испр. — М., 1923.

Цейтлин А. Г. Русская литература первой половины XIX века. — М., 1940.

Вулетић В. Руска књижевност XIX века: (Од Жуковского до Гогоља). — Београд, 1971.

Гижицкий А. История русской литературы: Первая половина XIX века. — Cluj, 1977.

Berg E. Histoire de la littérature russe au XIX siècle. — 3 e éd. — P., 1978. Текст на рус. яз.

Čiževskij D. Russische Literaturgeschichte 19. Jahrhunderts. — München, 1964–1967. — Bd. 1–2.

Geschichte der klassischen russischen Literatur. — B.; Weimar, 1965.

Mirskij D. Geschichte der russischen Literatur. — München, 1964.

Бочкарев В. А. Русская историческая драматургия начала XIX века (1800–1815). — Куйбышев, 1959.

Бочкарев В. А. Русская историческая драматургия периода подготовки восстания декабристов (1816–1825 гг.). — Куйбышев, 1968.

Вацуро В. Э. «Северные цветы»: История альманаха Дельвига — Пушкина. — М., 1978.

Виноградов В. В. Избранные труды: Поэтика рус. лит. — М., 1976.

Гиллельсон М. И. От арзамасского братства к пушкинскому кругу писателей. — Л., 1977.

Евгеньев — Максимов В. Е. «Современник» в 40–50‑е годы: От Белинского до Чернышевского. — Л., 1934.

Кожинов В. В. Книга о русской лирической поэзии XIX века: Развитие стиля и жанра. — М., 1978.

Кошелев В. А. Эстетические и литературные воззрения русских славянофилов (1840–1850‑е годы). — Л., 1984.

Кулешов В. И. «Отечественные записки» и литература 40‑х годов XIX века. — М., 1959.

Литературные взгляды и творчество славянофилов: 1830–1850 годы. — М., 1978.

Майков В. Н. Сочинения: В 2 т. — Киев, 1901 — Т. 1: Критические статьи.

Манн Ю. В. Русская философская эстетика (1820–1830‑е гг.). — М., 1969.

Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX века. — М.; Л., 1959.

Петров С. М. Русский исторический роман XIX века. — 2‑е изд. — М., 1984.

Проблемы реализма русской литературы XIX века. — М.; Л., 1961.

Проблемы типологии русского реализма. — М., 1969.

Развитие реализма в русской литературе: В 3 т. — М., 1972–1973.

Русская повесть XIX века: История и проблематика жанра. — Л., 1973.

Русские драматурги XVIII–XIX вв.: Моногр. очерки в 3 т. — Л.; М., 1961. — Т. 2; Первая половина XIX в.

Скатов Н. Н. Литературные очерки. — М., 1985.

Сквозников В. Д. Реализм лирический поэзии: Становление реализма в русской лирике. — М., 1975.

Усакина Т. И. Петрашевцы и литературно — общественное движение сороковых годов XIX века. — Саратов, 1965.

Фохт У. Р. Пути русского реализма. — М., 1963.

Фридлендер Г. М. Поэтика русского реализма: Очерки о русской литературе XIX в. — Л., 1971.

Храпченко М. Б. Творческая индивидуальность писателя и развитие литературы. — 4‑е изд. — М., 1977.

Цимбаев Н. И. Славянофильство: Из истории рус. обществ. — полит. мысли XIX в. — М., 1986.

Эйхенбаум Б. М. О поэзии. — Л., 1969.

Эйхенбаум Б. М. О прозе: Сб. ст. — Л., 1969.

Янковский Ю. З. Патриархально — дворянская утопия: Страница рус. обществ. — лит. мысли 1840–1850‑х годов. — М., 1981.

Andrew J. Writers and society during the rise of Russian realism. — L., 1980.

Christoff P. K. The third heart: Some intellectual ideological currents and cross currents in Russia, 1800–1830. — The Hague; Paris, 1970.

Kjellberg L. Den klassiska romanens Ryssland. — Stockholm, 1964.

Kucharska E. Rosyjska povieść historyczna pierwszego trzydziestolecia XIX wieku. — Opole, 1976.

Mersereau J. Baron Delwig’s «Northern flowers», 1825–1832: Literary almanac of the Pushkin pleiad. — L.; Amsterdam, 1967.

Nedeljković D. D. La conception de l’esprit national et populaire dans la littérature russe du XIX siècle. — The Hague; P., 1966.

O’Toole L. M. Structure, style and interpretation in the Russian short story. — New Haven; L., 1982.

Scholle C. Das Duell in der russischen Literatur. — München, 1977.

Simpson M. S. The officer in nineteenth century russian literature. — Wash., 1981.

Skrunda W. Na marginesach wielkiej literatury: Ewolucja ros. almanachów literackich lat 1794–1852. — Wrocław, 1974.

Städtke K. Die Entwicklung der russischen Erzählung (1800–1825): Eine gattungsgeschichtliche Untersuchung. — B., 1971.

Städtke K. Studien zum russischen Realismus des 19. Jahrhunderts: Zum Verhältnis von Weltbild und epischer Struktur. — B., 1973.

Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. — 3‑е изд. — М., 1911. — Вып. 1.

Бабаев Э. Г. Из истории русского романа XIX века: Пушкин, Герцен, Толстой. — М., 1984.

Белозерская Н. Василий Трофимович Нарежный: Ист. — лит. очерк. — 2‑е изд., испр. и доп. — СПб., 1896. — Ч. 1–2.

Бессараб М. Я. Жуковский. — 2‑е изд., доп. — М., 1983.

Библиотека В. А. Жуковского в Томске. — Томск, 1978–1984. — Ч. 1–2.

Бухштаб Б. Я. Русские поэты: Тютчев, Фет, Козьма Прутков, Добролюбов. — Л., 1970.

Веселовский А. Н. В. А. Жуковский: Поэзия чувства и «сердечного воображения». — Пг., 1918.

Воронин И. Д. А. И. Полежаев: Жизнь и творчество. — 2‑е изд., доп. и перераб. — Саранск, 1979.

Гершензон М. О. П. Я. Чаадаев: Жизнь и мышление. — СПб., 1908.

Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский: Жизнь и творчество. — Л., 1969.

Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока. — М.; Л., 1966.

Горелов А. Е. Очерки о русских писателях: Избранное. — Л., 1984.

Грот Я. К. Очерк жизни и поэзии Жуковского. — СПб., 1883.

Каверин В. А. Барон Брамбеус: История Осипа Сенковского, журналиста, редактора «Библиотеки для чтения». — М., 1966.

Каменский З. А. Н. И. Надеждин: Очерк филос. и эстет. взглядов (1828–1836). — М., 1984.

Карпец В. И. Федор Глинка: Ист. — лит. очерк. — М., 1983.

Козмин Н. К. Н. И. Надеждин: Жизнь и науч. — лит. деятельность, 1804–1836. — СПб., 1912.

Лебедев А. А. Чаадаев. — М., 1965.

Лотман Ю. М. Андрей Сергеевич Кайсаров и литературно — общественная борьба его времени. — Тарту, 1958.

Майков Л. Н. Батюшков, его жизнь и сочинения. — 2‑е изд., пересмотр. — СПб., 1896.

Маймин Е. А. Русская философская поэзия: Поэты — любомудры, А. С. Пушкин, Ф. И. Тютчев. — М., 1976.

Машинский С. И. С. Т. Аксаков: Жизнь и творчество. — 2‑е изд., доп. — М., 1973.

Михайлова Н. И. «Парнасский мой отец»: [О В. Л. Пушкине]. — М., 1983.

Оксман Ю. Г. От «Капитанской дочки» к «Запискам охотника»: Пушкин — Рылеев — Кольцов — Белинский — Тургенев: Исслед. и материалы. — Саратов, 1959.

Орлов В. Н. Пути и судьбы: Лит. очерки. — 2‑е изд. — Л., 1971.

Переверзев В. Ф. Гоголь. Достоевский: Исследования. — М., 1982.

Плетнев П. А. О жизни и сочинениях В. А. Жуковского. — СПб., 1853.

Пухов В. В. Денис Давыдов. — М., 1984.

Пушкин. Лермонтов. Гоголь. — М., 1952. — (Лит. наследство / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького; Т. 58).

Рассадин С. Б. Спутники: Дельвиг. Языков. Давыдов. Бенедиктов. Вяземский. — М., 1983.

Резанов В. И. Из разысканий о сочинениях В. А. Жуковского. — СПб., 1906–1916. — Вып. 1–2.

Семенко И. М. Жизнь и поэзия Жуковского. — М., 1975.

Семенко И. М. Поэты пушкинской поры: Батюшков, Жуковский. Денис Давыдов. Вяземский. Кюхельбекер. Языков. Баратынский. — М., 1970.

Серебряков Г. В. Денис Давыдов. — М., 1985.

Тартаковская Л. А. Дмитрий Веневитинов: (Личность. Мировоззрение. Творчество). — Ташкент, 1974.

Турбин В. Н. Пушкин. Гоголь. Лермонтов: О изуч. лит. жанров. — М., 1978.

Утков В. Г. Гражданин Тобольска: О жизни и творчестве П. П. Ершова, автора сказки «Конек — Горбунок». — 2‑е изд., доп. — Свердловск, 1979.

Фридман Н. В. Поэзия Батюшкова. — М., 1971.

Фридман Н. В. Проза Батюшкова. — М., 1965.

Шкловский В. Б. Заметки о прозе русских классиков: О произведениях Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Тургенева, Гончарова, Толстого, Чехова. — 2‑е изд., испр. и доп. — М., 1955.

Шкуринов П. С. П. Я. Чаадаев: Жизнь, деятельность, мировоззрение. — М., 1960.

Янушкевич А. С. Этапы и проблемы творческой эволюции В. А. Жуковского. — Томск, 1985.

Berwiński A. Twórczość poetycka Aleksego Chomiakowa. — Wrocław, 1976.

Chmielewski E. Tribune of the Slavophiles: Konstantin Aksakov. — Gainesville, 1962.

Christoff P. K. An introduction to nineteenth — century Russian slavophilism: A study in ideas. — ’s-Gravenhage, 1961–1972. — Vol. 1–2.

Eichstädt H. Zukovskij als Übersetzer: Drei Studien zu Übers. V. A. Zukovskijs aus dem Dt. u. Fr. — München, 1970.

Falk H. Das Weltbild P. J. Tschaadajews nach seinen acht philosophischen Briefen. — München, 1954.

Holzheid S. Die Nominalkomposita in der Iliasübersetzung von N. I. Gnedič. — München, 1969.

Koehler L. Anton Antonovič Del’vig: A classicist in the time of romanticism. — The Hague; Paris, 1970.

Mazurek — Wita H. Powieści Wasyla Nariežnego na tłe prozy satyryczno — obyczajowej XVIII i początku XIX wieku. — Wrocław, 1978.

Nineteenth century Russian literature: Studies of ten russian writers. — Berkeley; Los Angeles, 1976.

Pedrotti L. Józef — Julian Sękowski: The genesis of a literary alien. — Berkeley; Los Angeles, 1965.

Rossi Varese M. F. Batjuškov: Un poeta tra Russia e Italia. — Padova, 1970.

Wytrzens G. Dmitrij Vladimirovič Venevitinov als Dichter der russischen Romantik. — Graz; Köln, 1962.

Wytrzens G. Pjotr Andreevič Vjazemskij: Studie zur russischen Literatur- und Kulturgeschichte des neunzehnten Jahrhunderts. — Wien, 1961.

КРЫЛОВ

Гордин М. А. Жизнь Ивана Крылова. — М., 1985.

Иван Андреевич Крылов: Проблемы творчества. — Л., 1975.

Кеневич В. Библиографические и исторические примечания к басням Крылова. — 2‑е изд. — СПб., 1878.

Степанов Н. Л. Крылов. — 2‑е изд., испр. и доп. — М., 1969.

Степанов Н. Л. И. А. Крылов: Жизнь и творчество. — М., 1958.

ОСОБЕННОСТИ РУССКОГО РОМАНТИЗМА. ДЕКАБРИСТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Базанов В. Г. Очерки декабристской литературы: Поэзия. — М.; Л., 1961.

Базанов В. Г. Очерки декабристской литературы: Публицистика. Проза Критика. — М., 1953.

Декабристы и их время: Материалы и сообщения. — М.; Л., 1951.

Декабристы — литераторы. — М., 1954–1956. — (Лит. наследство / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького; Т. 59, 60)

Замотин И. И. Романтизм двадцатых годов XIX столетия в русской литературе. — 2‑е изд., просмотр. и доп. — СПб.; М., 1911–1913. — Т. 1–2.

История романтизма в русской литературе: Возникновение и утверждение романтизма в рус. лит. (1790–1825). — М., 1979.

История романтизма в русской литературе: Романтизм в рус. лит. 20–30‑х годов XIX в. (1825–1840). — М., 1979.

К истории русского романтизма. — М., 1973.

Каганович С. Л. Русский романтизм и Восток: Специфика межнац. взаимодействия. — Ташкент, 1984.

Литературное наследие декабристов. — Л., 1975.

Маймин Е. А. О русском романтизме. — М., 1975.

Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. — М., 1976.

Русский романтизм. — Л., 1978.

Русский романтизм: Сб. ст. — Л., 1927.

Сахаров В. И. Под сенью дружных муз: О рус. писателях — романтиках. — М., 1984.

Троицкий В. Ю. Художественные открытия русской романтической прозы 20–30‑х годов XIX в. — М., 1985.

Юсуфов Р. Ф. Русский романтизм начала XIX века и национальные культуры. — М., 1970.

Russian romanticism: Studies in the poetic codes. — Stockholm, 1979.

Suchanek L. Rosyjska ballada romantyczna. — Wrocław, 1974.

Zelinsky B. Russische Romantik. — Köln; Wien, 1975.

Афанасьев В. В. Рылеев: Жизнеописание. — М., 1982.

Голубов С. Н. Бестужев — Марлинский. — М., 1960.

Илюшин А. А. Поэзия декабриста Г. С. Батенькова. — М., 1978.

Канунова Ф. З. Эстетика русской романтической повести: (А. А. Бестужев — Марлинский и романтики — беллетристы 20–30‑х годов XIX в.). — Томск, 1973.

Кирилюк З. В. О. Сомов — критик та балетрист пушки́нської епохи. — Київ, 1965.

Козмин Н. К. Очерки по истории русского романтизма: Н. А. Полевой как выразитель лит. направлений современной ему эпохи. — СПб., 1903.

Колесников А. Г. В. Ф. Раевский: Полит. и лит. деятельность. — Ростов н/Д, 1977.

Котляревский Н. А. Декабристы: Кн. А. И. Одоевский и А. А. Бестужев — Марлинский: (Их жизнь и лит. деятельность). — СПб., 1907.

Маслов В. И. Литературная деятельность К. Ф. Рылеева. — Киев, 1912.

Пигарев К. В. Жизнь Рылеева. — М., 1947.

Цейтлин А. Г. Творчество Рылеева. — М., 1955.

Шарупич А. П. Декабрист Александр Бестужев: Вопросы мировоззрения и творчества. — Минск, 1962.

Ягунин В. П. Александр Одоевский. — М., 1980.

Chmielewski H. Aleksandr Bestužev — Marlinskij. — München, 1966.

Dzlechciaruk Z. Estetyka i literatura romantyczna w czasopismie Mikolaja Polewoja «Moskowskij tielegraf» (1825–1834). — Wrocław, 1975.

Galster B. Twórczość Rylejewa na tłe prądów epoki. — Wrocław, 1962.

Chijitchi A. Rîleev. — Buc., 1966.

Henzèl J. Proza Aleksandra Biestużewa — Marlinskiego w okresie petersburskim. — Wrocław, 1967.

Leighton L. G. Alexander Bestuzhev — Marlinsky. — Boston, 1975.

ГРИБОЕДОВ

Гершензон М. О. Грибоедовская Москва. — 3‑е изд. — М., 1928.

А. С. Грибоедов — М., 1946. — (Лит. наследство / АН СССР. Ин-т лит. (Пушкинский дом); Т. 47/48).

А. С. Грибоедов: Творчество. Биография. Традиции. — Л., 1977.

А. С. Грибоедов, 1795–1829: Сб. ст. — М., 1946.

Лебедев А. А. Грибоедов: Факты и гипотезы. — М., 1980.

Медведева И. Н. «Горе от ума» А. С. Грибоедова. — 2‑е изд. — М., 1974.

Мещеряков В. П. А. С. Грибоедов: Лит. окружение и восприятие (XIX — нач. XX в.). — Л., 1983.

Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. — 3‑е изд. — М., 1977.

Орлов В. Н. Грибоедов. — Л., 1967.

Петров С. М. А. С. Грибоедов: Крит. — биогр. очерк. — 2‑е изд., перераб. — М., 1954.

Пиксанов Н. К. Грибоедов: Исслед. и характеристики. — Л., 1934.

Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума». — 2‑е изд. — М., 1971.

Фомичев С. А. Комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума»: Комментарий. — М., 1983.

Bonamour J. A. S. Griboedov et la vie littéraire de son temps. — P., 1965.

ПУШКИН

Алексеев М. П. Пушкин: Сравн. — ист. исслед. — 2‑е изд. — Л., 1984.

Алексеев М. П. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…»: Проблемы его изучения. — Л., 1967.

Анненков П. В. А. С. Пушкин: Материалы для его биографии и оценки произведений. — 2‑е изд. — СПб., 1873.

Анненков П. В. А. С. Пушкин в александровскую эпоху, 1799–1826 гг. — СПб., 1874.

Ахматова А. А. О Пушкине: Ст. и заметки. — Л., 1977.

Благой Д. Д. Душа в заветной лире: Очерки жизни и творчества Пушкина. — 2‑е изд., доп. — М., 1979.

Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1813–1826). — М.; Л., 1950.

Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1826–1830). — М., 1967.

Бонди С. М. О Пушкине: Ст. и исслед. — 2‑е изд. — М., 1983.

Бонди С. М. Черновики Пушкина: Ст., 1930–1970 гг. — 2‑е изд. — М., 1978.

Бочаров С. Г. Поэтика Пушкина: Очерки. — М., 1974.

Бродский Н. Л. «Евгений Онегин»: Роман А. С. Пушкина. — 5‑е изд. — М., 1964.

Бродский Н. Л. А. С. Пушкин: Биография. — М., 1937.

Брюсов В. Я. Мой Пушкин: Ст., исслед., наблюдения. М.; Л., 1929.

Бурсов Б. И. Судьба Пушкина. — Л., 1985.

В мире Пушкина: Сб. ст. — М., 1974;

Виноградов В. В. Стиль Пушкина. — М., 1941.

Виноградов В. В. Язык Пушкина: Пушкин и история рус. лит. яз. — М.; Л., 1935.

Временник Пушкинской комиссии. — М.; Л. 1963–1985. — Вып. 1—19 — Изд. продолжается.

Гершензон М. О. Мудрость Пушкина. — М., 1919.

Гершензон М. О. Статьи о Пушкине. — М., 1926.

Гиллельсон М. И. Молодой Пушкин и арзамасское братство. — Л., 1974.

Городецкий Б. П. Лирика Пушкина. — М.; Л., 1962.

Грехнев В. А. Лирика Пушкина: О поэтике жанров. — Горький, 1985.

Григорьева А. Д., Иванова Н. Н. Поэтическая фразеология Пушкина. — М., 1969.

Гроссман Л. П. Пушкин. — 3‑е изд. — М., 1960.

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. — М., 1957.

Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. — М., 1965.

Еремин М. П. Пушкин — публицист. — 2‑е изд., перераб. и доп. — М., 1976.

Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литературы. — Л., 1978.

Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. — Л., 1975.

Лежнев А. З. Проза Пушкина: Опыт стилевого исслед. — 2‑е изд. — М., 1966.

Лернер Н. О. Рассказы о Пушкине. — Л., 1929.

Лернер Н. О. Труды и дни Пушкина. — 2‑е изд., испр. и доп. — СПб., 1910.

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя. — 2‑е изд. — Л., 1983.

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий — 2‑е изд. — Л., 1983.

Майков Л. Н. Пушкин: Биогр. материалы и ист. — лит. очерки. — СПб., 1899.

Макогоненко Г. П. Роман Пушкина «Евгений Онегин». — М., 1963.

Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830‑е годы (1830–1833). — Л., 1974.

Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830‑е годы (1833–1836). — Л., 1982.

Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. — М., 1958.

Мейлах Б. С. Талисман: Кн. о Пушкине. — 2‑е изд. — М., 1984.

Мейлах Б. С. Творчество А. С. Пушкина: Развитие худож. системы. — М., 1984.

Мейлах Б. С. Художественное мышление Пушкина как творческий процесс. — М.; Л., 1962.

Модзалевский Б. Л. Пушкин. — Л., 1929.

Непомнящий В. С. Поэзия и судьба: Ст. и заметки о Пушкине. — М., 1983.

Осповат А. Л., Тименчик Р. Д. «Печальну повесть сохранить…»: Об авторе и читателях «Медного всадника». — М., 1985.

Петрунина Н. Н., Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. — Л., 1974.

А. С. Пушкин — М., 1934. — (Лит. наследство; Т. 16/18).

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. — М.; Л., 1936–1941. — Т. 1–6.

Пушкин: Исследования и материалы. — М.; Л., 1956–1986. — Т. 1—12. — Изд. продолжается.

Пушкин: Итоги и проблемы изучения: Коллективная моногр. — М.; Л., 1966.

Пушкин: Сб. ст. — М., 1941.

Пушкин в мировой литературе: Сб. ст. — Л., 1926.

Пушкин и его время. — Л., 1962. — Вып. 1.

Пушкин и его современники: Материалы и исслед. — СПб. (Л.), 1903–1930. — Вып. 1—39.

Пушкин и литература народов Советского Союза. — Ереван, 1975.

Пушкин — родоначальник новой русской литературы: Сб. науч. — исслед. работ. — М.; Л., 1941.

Пушкинист: Ист. — лит. сб. — СПб (Пг.), 1914–1918. — Т. 1–3.

Пушкинский сборник памяти проф. С. А. Венгерова: Пушкинист IV. — М.; Пг., 1922.

Рассадин С. Б. Драматург Пушкин: Поэтика, идеи, эволюция. — М., 1977.

Слонимский А. Л. Мастерство Пушкина. — 2‑е изд., испр. — М., 1963.

Смирнов — Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина, о книгах других авторов, им изданных, о его журнале «Современник», о первом посмертном собрании сочинений, а также о всех газетах, журналах, альманахах, сборниках, хрестоматиях и песенниках, в которых печатались произведения поэта в 1814–1837 годах. — М., 1962.

Степанов Н. Л. Лирика Пушкина Очерки и этюды. — 2‑е изд. — М., 1974.

Степанов Н. Л. Проза Пушкина. — М., 1962.

Стихотворения Пушкина 1820–1830‑х годов: История создания и идейно — худож. проблематика. — Л., 1974.

Сто лет со дня смерти А. С. Пушкина: Тр. Пушкинской сессии АН СССР, 1837–1937. — М.; Л., 1938.

Тойбин И. М. Пушкин: Творчество 1830‑х годов и вопросы историзма. — Воронеж, 1976.

Томашевский Б. В. Пушкин. — М.; Л., 1956. — Кн. 1 (1813–1824).

Томашевский Б. В. Пушкин. — М.; Л., 1961. Кн. 2; Материалы к моногр. (1824–1837).

Томашевский Б. В. Пушкин: Современные проблемы ист. — лит. изучения. — Л., 1925.

Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. — Л., 1960.

Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. — М., 1969.

Фейнберг И. Л. Читая тетради Пушкина. — [3‑е изд.], — М., 1985.

Фельдман О. М. Судьба драматургии Пушкина: «Борис Годунов». Маленькие трагедии. — М., 1975.

Фомичев С. А. Поэзия Пушкина: Творческая эволюция. — Л., 1986.

Ходасевич В. Поэтическое хозяйство Пушкина. — Л., 1924.

Цветаева М. И. Мой Пушкин. — 3‑е изд., доп. — М., 1981.

Цявловская Т. Г. Рисунки Пушкина. — 3‑е изд. — М., 1983.

Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. — М., 1951. — Т. 1 (1799–1826).

Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. — М., 1962.

Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. — Л., 1975.

Чумаков Ю. Н. «Евгений Онегин» и русский стихотворный роман. — Новосибирск, 1983.

Шервинский С. В. Ритм и смысл: К изучению поэтики Пушкина. — М., 1961.

Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина: Исслед. и материалы. — 3‑е изд., просмотр. и доп. — М.; Л., 1928.

Щеголев П. Е. Из жизни и творчества Пушкина. — 3‑е изд., исп. и доп. — М.; Л., 1931.

Эйдельман Н. Я. Пушкин: История и современность в худож. сознании поэта. — М., 1984.

Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. — М., 1979.

Эфрос А. Рисунки поэта. — [2‑е изд., расшир. и перераб.]. — М., 1933.

Alexander Puškin: A symposium on the 175th anniversary of his birth. — N. Y., 1976.

Backès J. L. Pouchkine par lui même. — P., 1966.

Beyley J. Pushkin: A comparative commentary. — L., 1971.

Eng J. The tales of Belkin by A. S. Puškin. — The Hague; Paris, 1968.

Herdmann U. Die südlichen Poeme A. S. Puškins. Ihr Verhältnis zu Lord Byrons oriental Tales. — Olms, 1982.

Isserlis H. Alexandre Pouchkine: Gloire de la poésie russe: La vie du grand écrivain racontée à la jeunesse. — P., 1969.

Jakobson R. Puškin and his sculptural myth. — The Hague; Paris, 1975.

Lindvad C. Pusjkin i profil: Ill med Pusjkins pennetegninger samt gamle stik. — København, 1975.

Meynieux A. Pouchkine homme de lettres et la littérature professionnelle en Russie. — P., 1966.

Nabokov V. Eugene Onegin: A novel in verse by Aleksander Pushkin. — N. Y., 1964. — Vol. 1–4.

O poetyce Aleksandra Puszkina: Materiały z sesji naukowej. — Poznań, 1975.

O’Bell L. Pushkin’s Egyptian nights: The biography of a work. — Ann Arbor, 1984.

Setschkareff W. Alexander Pusckin: Sein Leben und sein Werk. — Wiesbaden, 1963.

Simmons E. J. Pushkin. — N. Y., 1964.

Troyat H. Pouchkine: Biographie. — P., 1965.

Vickery W. N. Pushkin: Death of a poet. — Bloomington; L., 1968.

Ziegler G. Alexander S. Puschkin: In Selbstzeugnissen u. Bilddok. — Reinbek bei Hamburg, 1979.

БАРАТЫНСКИЙ

Гофман М. Л. Поэзия Баратынского: Ист. — лит. этюд. — Пг., 1915.

Лебедев Е. Н. Тризна: Кн. о Е. А. Боратынском. — М., 1985.

Мазепа Н. Р. Е. А. Баратынский: Эстет. и лит. — крит. взгляды. — Киев, 1960.

Фризман Л. Г. Творческий путь Баратынского. — М., 1966.

Хетсо Г. Евгений Баратынский: Жизнь и творчество. — Oslo, 1973.

Pratt S. Russian metaphysical romanticism: The poetry of Tiytchef and Boratynski. — Stanford, 1984.

ТЮТЧЕВ

Аксаков И. С. Биография Ф. И. Тютчева. — М., 1886.

Григорьева А. Д. Слово в поэзии Тютчева. — М., 1980.

Зунделович Я. О. Этюды о лирике Тютчева. — Самарканд, 1971.

Королева И. А., Николаев А. А. Ф. И. Тютчев: Библиогр. указ. произведений и лит. о жизни и деятельности, 1818–1973. — М., 1978.

Осповат А. Л. «Как слово наше отзовется…»: О первом сб. Ф. И. Тютчева. — М., 1980.

Пигарев К. В. Жизнь и творчество Тютчева. — М., 1962.

Пигарев К. В. Ф. И. Тютчев и его время. — М., 1978.

Тютчевский сборник (1873–1923). — Пг., 1923.

Урания: Тютчевский альманах, 1803–1928. — Л., 1928.

Чулков Г. И. Летопись жизни и творчества Ф. И. Тютчева. — М.; Л., 1933.

Бочева М. Лириката на Тютчев. — С., 1980.

Bilokur B. A concordance to the Russian poetry of Fedor I. Tiutchev. — Providence, 1975.

Cornillot F. Tiouttchev Poète — philosophe. — Lille, 1974.

Gregg R. A. Fedor Tiutchev: The evolution of a poet. — N. Y.; L., 1965.

Kempf R. F. I. Tjutčev: Persönlichkeit und Dichtung. — Göttingen, 1956.

Stremooukhoff D. La poésie et l’idéologie de Tiouttchev. — P., 1937.

ПРОЗА И ДРАМАТУРГИЯ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ 20–30‑х ГОДОВ

Вильчинский В. П. Николай Филиппович Павлов: Жизнь и творчество. — Л., 1970.

Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма: Князь В. Ф. Одоевский: Мыслитель. Писатель. — М., 1913. — Т. 1, ч. 1/2.

Baumann W. Die Zukunftsperspektiven des Fürsten V. F. Odoevskij: Lit., Futurologie u. Utopie. — Frankfurt a. M., 1980.

Goldgart S. Późna proza Aleksandra Weltmana: Cykl powieściowy «Przygody zaczerpnięte z morza życia». — Wrocław, 1971.

Mejszutowicz Z. Powieść obyczajowa Tadeusza Bułharyna. — Wrocław, 1978.

Smada J. Antoni Pogorielski: Życie i twórczość na tłe epoki. — Wrocław, 1970.

КОЛЬЦОВ

А. В. Кольцов: Страницы жизни и творчества: К 175-летию со дня рождения. — Воронеж, 1984.

Кузнецов В. И. Нетленные строки: Этюды об А. Кольцове и И. Никитине. — Воронеж, 1984.

Ласунский О. Г. А. В. Кольцов: Указат. лит. (1951–1971). — Воронеж, 1972.

Скатов Н. Н. Кольцов. — М., 1983.

Скатов Н. Н. Поэзия Алексея Кольцова. — Л., 1977.

Тонков В. А. А. В. Кольцов: Жизнь и творчество. — 2‑е изд., перераб. и доп. — Воронеж, 1958.

ЛЕРМОНТОВ

Андреев — Кривич С. А. Лермонтов: Вопр. творчества и биографии. — М., 1954.

Андроников И. Л. Лермонтов: Исслед. и находки. — 4‑е изд. — М., 1977.

Бродский Н. Л. Лермонтов: Биография. — М., 1945. — Т. 1: 1814–1832.

Венок М. Ю. Лермонтову: Юбил. сб. — М.; Пг., 1914.

Висковатый П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов: Жизнь и творчество. — М., 1891.

Герштейн Э. Г. «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. — М., 1976.

Герштейн Э. Г. Судьба Лермонтова. — М., 1964.

Гинзбург Л. Я. Творческий путь Лермонтова. — Л., 1940.

Григорьян К. Н. Лермонтов и его роман «Герой нашего времени». — Л., 1975.

Дурылин С. Н. Как работал Лермонтов. — М., 1934.

Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова. М., 1941.

Коровин В. И. Творческий путь М. Ю. Лермонтова. — М., 1973.

Котляревский Н. А. М. Ю. Лермонтов: Личность поэта и его произведения. — 5‑е изд., испр. и доп. — Пг., 1915.

М. Ю. Лермонтов. — М., 1941–1948. — (Лит. наследство / АН СССР. Ин-т лит. (Пушкинский дом); Т. 43/44, 45/46).

М. Ю. Лермонтов: Исслед. и материалы. — Л., 1979.

Лермонтов и литература народов Советского Союза. — Ереван, 1974.

Лермонтовская энциклопедия. — М., 1981.

Лермонтовский сборник. — Л., 1985.

Ломинадзе С. В. Поэтический мир Лермонтова. — М., 1985.

Максимов Д. Е. Поэзия Лермонтова. — М.; Л., 1964.

Мануйлов В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. — М.; Л., 1964.

Мануйлов В. А. Михаил Юрьевич Лермонтов: Биография писателя. — 2‑е изд. — Л., 1976.

Мануйлов В. А. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»: Комментарий. — 2‑е изд., доп. — Л., 1975.

Миллер О. В. Библиография литературы о М. Ю. Лермонтове (1917–1977 гг.). — Л., 1980.

Михайлова Е. Н. Проза Лермонтова. — М., 1957.

Обручев С. В. Над тетрадями Лермонтова. — М., 1965.

Розанов И. Н. Лермонтов мастер стиха. — М., 1942.

Творчество М. Ю. Лермонтова: 150 лет со дня рождения, 1814–1964. — М., 1964.

Удодов Б. Т. М. Ю. Лермонтов: Худож. индивидуальность и творч. процессы. — Воронеж, 1973.

Федоров А. В. Лермонтов и литература его времени. — Л., 1967.

Фохт У. Р. Лермонтов: Логика творчества. — М., 1975.

Эйхенбаум Б. М. Лермонтов: Опыт ист. — лит. оценки. — Л., 1924.

Эйхенбаум Б. М. Статьи о Лермонтове. — М.; Л., 1961.

Gane T. Lermontov. — Buc., 1963.

Garrard J. G. Mikhail Lermontov. — Boston, 1982.

Gerlinghoff P. Frauengestalten und Liebesproblematik bei M. J. Lermontov. — Meisenheim am Glan, 1968.

Giusti W. Il demone e l’angele Lermontov e la Russia del suo tempo. — Messina; Firenze, 1968.

Guski A. M. Ju. Lermontovs Konzeption des literarischen Helden. — München, 1970.

Mersereau J. Mikhail Lermontov. — Carbondale, 1962.

Turner C. J. G. Pechorin: An essay on Lermontov’s „A hero of our time“. — Birmingham, 1978.

ГОГОЛЬ

Белый А. Мастерство Гоголя. — М., Л., 1934.

Гиппиус В. В. Гоголь. — Л., 1924.

Гоголь: История и современность: (К 175-летию со дня рождения). — М., 1985.

Н. В. Гоголь: Материалы и исслед. — М.; Л., 1936. — Т. 1, 2.

Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. — М.; Л., 1959.

Данилов С. С. Гоголь и театр. — Л., 1936.

Золотусский И. П. Гоголь. — 2‑е изд., испр. и доп. — М., 1984.

Иофанов Д. Н. В. Гоголь: Детские и юношеские годы. — Киев, 1951.

Карташова И. В. Гоголь и романтизм. — Калинин, 1975.

Котляревский Н. А. Н. В. Гоголь, 1829–1842; Очерк из истории русской повести и драмы. — 4‑е изд., испр. — Пг., 1915.

Кривонос В. Ш. «Мертвые души» Гоголя и становление новой русской прозы. — Воронеж, 1985.

Макогоненко Г. П. Гоголь и Пушкин. — Л., 1985.

Мандельштам И. О характере гоголевского стиля: Глава из истории рус. лит. яз. — СПб.; Гельсингфорс, 1902.

Манн Ю. В. В поисках живой души: «Мертвые души»: писатель — критика — читатель. — М., 1984.

Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. — М., 1978.

Машинский С. И. Историческая повесть Гоголя. — М., 1940.

Машинский С. И. Художественный мир Гоголя. — 2-изд. — М., 1979.

Мочульский К. В. Духовный путь Гоголя. — Paris, 1934.

Николаев Д. П. Сатира Гоголя. — М., 1984.

Николай М. [Кулиш П. А.] Записки о жизни Н. В. Гоголя: В 2 т. — СПб., 1856.

Николай М. [Кулиш П. А.] Опыт биографии Н. В. Гоголя. — СПб., 1854.

Овсянико — Куликовский Д. Н. Гоголь. — 2‑е изд., доп. — СПб., 1907.

Поспелов Г. Н. Творчество Н. В. Гоголя. — М., 1953.

Слонимский А. Л. Техника комического у Гоголя. — Пг., 1923.

Смирнова — Чикина Е. С. Поэма Н. В. Гоголя «Мертвые души»: Комментарий. — 2‑е изд., испр — Л., 1974.

Степанов Н. Л. Н. В. Гоголь: Творческий путь. — 2‑е изд. — М., 1959.

Храпченко М. Б. Николай Гоголь: Лит. путь. Величие писателя. — М., 1984.

Шенрок В. И. Материалы для биографии Н. В. Гоголя. — М., 1892–1897. — Т. 1–4.

Bock I. Die Analyse der Handlungsstrukturen von Erzählwerken am Biespiel von N. V. Gogol’s «Die Nase» und «Der Mantel». — München, 1982.

Braun M. N. W. Gogol: Eine literarische Biographie. — München, 1973.

Daniel J. Gogol et le théâtre. — Troyes, 1982.

Driessen F. G. Gogol as a chort — story writer: A study of his technique of composition. — The Hague, 1965.

Erlich V. Gogol. — New Haven; L., 1969.

Fanger D. The creation of Nikolai Gogol. — Cambridge (Mass.), 1979.

Galster B. Mikołaj Gogol. — W-wa, 1967.

Günther H. Das Groteske bei N. V. Gogol’: Formen und Funktionen. — München, 1968.

Kasack W. Die Technik der Personendarstellung bei N. V. Gogol. — Wiesbaden, 1957.

Magarshack D. Gogol: A life. — L., 1957.

Nabokov V. Nikolai Gogol. — Norfolk, 1944.

Peace R. The enigma of Gogol: An examination in writings of N. V. Gogol and their place in the Russian literature tradition. — Cambridge, 1981.

Proffer C. R. The simile and Gogol’s Dead souls. — The Hague; Paris, 1967.

Schreier H. Gogol’s religiöses Weltbild und sein literarisches Werk: Zur Antagonie zwischen Kunst und Tendenz. — München, 1977.

Sobel R. Gogol’s forgotten book: «Selected passages» and its contemporary readers. — Wash., 1981.

Steffensen E. Idé og virkelighed i Gogol’s kunst: En analyse af forfatterskabets centrale problematik. — København, 1967.

Troyat H. Gogol. — P., 1971.

Worrall N. Nikolai Gogol and Ivan Turgenev. — L., 1982.

НАТУРАЛЬНАЯ ШКОЛА

Жук А. А. Сатира натуральной школы. — Саратов, 1979.

Кулешов В. И. Натуральная школа в русской литературе XIX века. — 2‑е изд. — М., 1982.

Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе: (Рус. физиологический очерк). — М., 1965.

Бессараб М. Я. Владимир Даль: Книга о доблестном гражданине России и великом борце за рус. яз. — 2‑е изд., испр. и доп. — М., 1972.

Мещеряков В. П. Григорович — писатель и искусствовед. — Л., 1985.

Порудоминский В. И. Даль — М., 1971

Baer J. T. Vladimir Ivanovič Dal’ as a belletrist. — The Hague; Paris, 1972.

Hodgson P. From Gogol to Dostoevsky: Jakov Butkov, a reluctant naturalist in the 1804’s. — München, 1976.

Literaturwissenschaftliches Seminar zur Analyse dreier Erzählungen von Vl. I. Dal’. — München, 1975.

БЕЛИНСКИЙ И РАЗВИТИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ТЕОРИИ

В. Г. Белинский. — М., 1948–1951. — (Лит. наследство / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького; Т. 55–57).

Белинский и современность. — М., 1964.

Гуляев Н. А. В. Г. Белинский и зарубежная эстетика его времени. — Казань, 1961.

Егоров Б. Ф. Литературно — критическая деятельность В. Г. Белинского. — М., 1982.

Кийко Е. И. В. Г. Белинский: Очерк лит. — крит. деятельности. — М., 1972.

Лаврецкий А. Эстетика Белинского. — М., 1959.

Мордовченко Н. И. Белинский и русская литература его времени. — М.; Л., 1950.

Нечаева В. С. В. Г. Белинский: Начало жизненного пути и лит. деятельности, 1811–1830. — М., 1949.

Нечаева В. С. В. Г. Белинский: Учение в университете и работа в «Телескопе» и «Молве», 1829–1836. — М., 1954.

Нечаева В. С. В. Г. Белинский: Жизнь и творчество, 1836–1841. — М., 1961.

Нечаева В. С. В. Г. Белинский: Жизнь и творчество, 1842–1848. — М., 1967.

Оксман Ю. Г. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. — М., 1958.

Пехтелев И. Г. Белинский — историк русской литературы. — 2‑е изд. — М., 1961.

Поляков М. Я. Виссарион Белинский: Личность — идеи — эпоха. — М., 1960.

Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка. — 2‑е изд. — СПб., 1908.

Соболев П. В. Эстетика Белинского. — М., 1978.

Тальников Д. Л. Театральная эстетика Белинского. — М., 1962.

Щербина В. Р. Революционно — демократическая критика и современность: Белинский, Чернышевский, Добролюбов. — М., 1980.

Наслеђе естетичке и книжевно — критичке мисли Белинског. — Београд, 1975.

Ambrogio I. Belinskij e la teoria del realismo. — Roma, 1963.

Borsukiewicz J. Wissarion Bieliński i romantyzm rosyjski. — W-wa, 1975.

Fasting S. V. G. Belinskij: Die Entwicklung seiner Literaturtheorie. — Bergen, 1969. — Bd. 1: Die Wirklichkeit ein Ideal.

Friedleander K. Belinskij och den ryska litteraturens guldålder. — Stockholm; Norstedt, 1966.

Глава 2. УКРАИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Українські письменники: Біобібліогр. словник. — Київ, 1963. — Т. 2/3: Дожовтневий період (XIX — початок XX ст.).

Королевич Н. Ф., Сарана Ф. К. Слов’янська філологія на Україні (1958–1962 рр.): Бібліографія. — Київ, 1963.

Слов’янська філологія на Україні (1963–1967 рр.): Бібліографія. — Київ, 1968. — Ч. 2: Літературознавство, вип. 1: Загальні питання слов’янського літературознавства. Українська література.

Слов’янська філологія на Україні (1968–1976 рр.): Бібліогр. покажчик. — Київ, 1979. — Ч. 2: Літературознавство, вип. 1: Загальні питання словянського літературознавства. Українська література; Вип. 2: Життя і творчість окремих українських письменників.

Слов’янська філологія на Україні (1977–1981 рр.): Біблиогр. покажчик. — Київ, 1983. — Ч. 2: Літературознавство.

Бойко І. З. Українські літературні альманахи і збірники XIX — початку XX ст.: Біблиогр. покажчик. — Київ, 1967.

Білецький О. Зібрання праць: У 5 т. — Київ, 1965. — Т. 2: Українська література XIX — початку XX ст.

Вервес Г. Д. В інтернаціональних літературних зв’язках: Питання контексту. — 2‑е вид., доп. і перероб. — Київ, 1983.

Волинський П. К. Теоретична боротьба в українській літературі: (Перша половина XIX ст.). — Київ, 1959.

Гнатюк М. П. Українська поема першої половини XIX ст.: Проблеми розвитку жанру. — Київ, 1975.

Гончар О. І. Григорій Квітка — Основ’яненко: Життя і творчість. — Київ, 1969.

Деркач Б. А. Євген Гребінка: Літ. портрет. — Київ, 1974.

Дмитрук В. Т. Сторінки віковічної дружби: 3 історії українсько — болгарських зв’язків XIX — початку XX ст. — Львів, 1958.

З исторії чехословацько — українських зв’язків. — Братіслава, 1959.

Зубков С. Д. Григорій Квітка — Основ’яненко: Життя і творчість. — Київ, 1978.

Иваньо И. В. Очерк развития эстетической мысли Украины. — М., 1981.

Історія української літератури: У 8 т. — Київ, 1967–1968. — Т. 2: Становлення нової літератури: Друга половина XVIII — тридцяті роки XIX ст.; Т. 3; Література 40–60‑х років в XIX ст.

Калениченко Н. Л. Українська література XIX ст.: Напрями, течії. — Київ, 1977.

Кирилю Є. П. Іван Котляревський: Життя і творчість. — Київ 1981.

Кирилю Є П. Український романтизм у типологічному зіставленні з літературами західно- і південнословянських народів: Перша половина XIX ст. — Київ, 1973.

Крутікова Е. Є. Гоголь та українська література (30–80 рр. XIX ст.). — Київ, 1957.

Федченко П. М. Літературна критика на Україні першої половини XIX ст. — Київ, 1982.

Шпильова О. В. Головні етапи українсько — болгарських літературних зв’язків XIX–XX ст. — Київ, 1963.

Шубравський В. Є. Від Котляревського до Шевченка: Проблема народності української літератури. — Київ, 1976.

Яценко М. Т. На рубежі літературних епох: «Енеїда» Котляревського і художній прогрес в українській літературі. — Київ, 1977.

ШЕВЧЕНКО

Т. Г. Шевченко: Бібліогр. літератури про життя і творчість, 1839–1959: В 2 т. — Кїив, 1963.

Сарана Ф. К. Т. Г. Шевченко: Бібліогр. ювілейної літератури, 1960–1964. — Київ, 1968.

Вервес Г. Д. Тарас Шевченко і Польща. — Київ, 1964.

Івакін Ю. О. Коментар до «Кобзаря» Шевченка: Поезії до заслання. — Київ, 1964.

Івакін Ю. О. Коментар до «Кобзаря» Шевченка: Поезії, 1847–1861, рр. — Київ, 1968.

Мольнар М. Тарас Шевченко у чехів та словаків. — Пряшево, 1961.

Прийма Ф. Я. Шевченко и русская литература XIX века. — М.; Л., 1961.

Русакієв С. Тарас Шевченко і болгарська література. — Київ, 1968.

Світова велич Шевченка: Зб. матеріалів про творчість Т. Г. Шевченка: В 3 т. — Київ, 1964.

Творчий метод і поетика Т. Г. Шевченка. — Київ, 1980.

Хинкулов Л. Ф. Тарас Шевченко: Биогр. — М., 1960.

Шиблиовский Е. С. Т. Г. Шевченко и русские революционные демократы. — 2‑е изд., перераб. и доп. — Киев, 1975.

Шагинян М. С. Тарас Шевченко. — 4‑е изд. — М., 1964.

Шевченкознавство: Підсумки і проблеми. — Київ, 1975.

Глава 3. БЕЛОРУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Гісторыя беларускай дакастрычніцкай літаратуры: Ў 2 т. — Мінск, 1969. — Т. 2: Літаратура XIX — пачатку XX ст.

Грынчык М. М. Фальклорныя традыцыі ў беларускай дакастрычніцкай паэзіі. — Мінск, 1969.

Каваленка В. А. Вытокі. Уплывы. Паскоранасць: Развіццё беларускай літаратуры XIX–XX ст. — Мінск, 1975.

Каваленка В. А. Міфа — паэтычныя матывы ў беларускай літаратуры. — Мінск, 1981.

Кісялёў Г. В. Героі і музы: Гіст. — літ. нарысы. — Мінск, 1982.

Кісялёў Г. В. Загадка беларускай «Энеіды». — Мінск, 1971.

Кісялёў Г. В. Пошукі імя. — Мінск, 1978.

Лазарук М. А. Станаўленне беларускай паэмы: (Жанр паэмы і некаторыя асаблівасці развіцця беларускай літ. ў першай палавіне XIX ст.). — Мінск, 1968.

Ларчанка М. Г. На шляхах да рэалізма. — Мінск, 1958.

Лойка А. А. Адам Міцкевіч і беларуская літаратура. — Мінск, 1959.

Лойка А. А. Гісторыя беларускай літаратуры: Дакастрычніцкі перыяд. — Мінск, 1977. — Ч. 1.

Мальдзіс А. І. Падарожжа ў XIX стагоддзе: З гісторыі беларускай літ., мастацтва і культуры. — Мінск, 1969.

Мальдзіс А. І. Творчае пабрацімства: Беларуска — польскія літ. ўзаемасувязі ў XIX ст. — Мінск, 1966.

Пачынальнікі: 3 гіст. — лит. матэрыялаў XIX ст. — Мінск, 1977.

Глава 4. ЕВРЕЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Рейзен З. Лексикон фун дер йидишер литератур пресе ун филологие. — 2‑е изд. — Вильно, 1926–1929. — Т. 1–4.

Винер М. Цу дер гешихте фун дер литератур фун XIX йоргундерт. — Киев, 1940.

Марек П. С. Очерки по истории просвещения евреев в России. — М., 1909.

Эрик М. Этюдн цу дер гешихте фун дер гашколе (1789–1881). — Минск, 1934.

Эрик М., Розенцвайг А. Ди йидише литератур ин XIX йоргундерт. — Киев; Харьков, 1935. — Кн. 1: 1800–1881.

Глава 5. МОЛДАВСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В РОССИИ

История литературий молдовенешть: Ын 3 вол. — Кишинэу, 1986, — Вол. 1.

Корбу Х. Г. Становление новой молдавской литературы и проблема творческого метода (1840–1860). — Кишинев, 1976.

Левит Е. Филе векь, некуноскуте: Контрибуций штиинцифико — документаре ла история литературий ши културий молдовенешть. — Кишинэу, 1981.

Осадченко И. Е. Литературные связи Молдавии и России в XIX веке. — Кишинев, 1983.

Очерки молдавско — русско — украинских литературных связей: (С древнейших времен до середины XIX в.). — Кишинев, 1978.

Пажинь дин история литературий ши културий молдовенешть. — Кишинэу, 1979.

Поезия молдовеняскэ модернэ ла ынчепутуриле ей (1770–1840). — Кишинэу, 1977.

Студий ши материале деспре Александру ши Болеслав Хыждеу. — Кишинэу, 1984.

Глава 6. ЛИТЕРАТУРЫ ПРИБАЛТИКИ

ЛИТОВСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Jovaisas A. Liudvikas Rėza. — Vilnius, 1969.

Laurynaitis V. Dionizas Poška. — Vilnius, 1959.

Lebedys J. Simonas Stanevičius. — Vilnius, 1955.

Merkys V. Simonas Daukantas. — Vilnius, 1972.

Mikšytė R. Antano Baranausko kūryba. — Vilnius, 1964.

Mikšytė R. Silvestras Valiūnas. — Vilnius, 1978.

Vanagas V. Antanas Strazdas. — Vilnius, 1968.

ЛАТЫШСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Latviešu literatūras darbinieki: Biogrāfiska vārdnīca. — Rīga, 1965.

Latviešu literatūras vēsture: 6. sēj. — Rīga, 1959. — l. sēj.

Валескалн П. И. Очерк развития прогрессивной философской и общественно — политической мысли в Латвии. — Рига, 1967.

Apīnis A. Latviešu grāmatniecība: No pirmsākumiem līgz 19. gs. beigām. — Rīga, 1977.

Valeinis V. Latviešu lirikas vēsture. — Rīga, 1976.

ЭСТОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Anvelt L. O. W. Masing ja kaasaegsed: Lisandusi nende tundmiseks. — Tallinn, 1979.

Fr. R. Faehlmann’i album. — Tartu, 1929.

Laidvee H. Fr. R. Kreutzwaldi bibliograafia, 1833–1969. — Tallinn, 1978.

Lisandusi K. J. Petersoni tundmaõppimiseks. — Tartu, 1927.

Nirk E. Kreutzwald ja eesti rahvusliku kirjanduse algus. — Tallinn, 1968.

Vinkel A. Eesti rahvaraamat: Ülevaade XVIII ja XIX sajandi lugemisvarast. — Tallinn, 1966.

Глава 7. ЛИТЕРАТУРЫ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА И ДАГЕСТАНА

Абакарова Ф. О. Очерки даргинской дореволюционной литературы. — Махачкала, 1963.

Абдуллаев М. А. Мыслители народов Дагестана XIX и начала XX вв. — Махачкала, 1963.

Алиев С. М. Дорога в современность: Проблемы реализма в кумыкской лит. XIX и начала XX веков. — Махачкала, 1977.

Ардасенов Х. Н. Очерк развития осетинской литературы: Дооктябрьский период. — Орджоникидзе, 1959.

Вагабова Ф. И. Формирование лезгинской национальной литературы. — Махачкала, 1970.

Вагидов А. М. Становление и развитие даргинской поэзии. — Махачкала, 1979.

Гамзатов Г. Г. Литература народов Дагестана дооктябрьского периода: Типология и своеобразие худож. опыта. — М., 1982.

Гашаров Г. Г. Лезгинская ашугская поэзия и литература. — Махачкала, 1975.

Джусойты Н. Г. История осетинской литературы. — Тбилиси, 1980. — Кн. 1 (XIX в.).

Кассиев Э. Ю. Очерки лакской дореволюционной литературы. — Махачкала, 1959.

Кумыков Т. Х. Казы — Гирей: Жизнь и деятельность. — Нальчик, 1978.

Кумыков Т. Х. Хан — Гирей: (Жизнь и деятельность). Нальчик, 1968.

Магомедов Б. М. Очерки аварской дореволюционной литературы. — Махачкала, 1961.

Мусаханова Г. Б. Очерки кумыкской дореволюционной литературы. — Махачкала, 1959.

Султанов К. Д. Очерки истории дагестанских литератур XIX — начала XX века — Махачкала, 1978.

Тресков И. В. Этюды о Шоре Ногмове. — 2‑е изд., доп. — Нальчик, 1974.

Хайбуллаев С. М. О дореволюционной аварской литературе. — Махачкала, 1974.

Хакуашев А. Х. Адыгские просветители. — Нальчик, 1978.

III. ЛИТЕРАТУРЫ ЗАКАВКАЗЬЯ

Глава 1. ГРУЗИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Абашидзе К. Г. Этиудеби мецхрамете саукунис картули литературис шесахеб. — 2‑е изд. — Тбилиси, 1970.

Абзианидзе Г. Н. Нарквевеби мецхрамете саукунис картули сазогадоебриви азровнебидан. — Тбилиси, 1959.

Асатиани Г. Л. Сатавеебтан. — Тбилиси, 1982.

Асатиани Л. Н. Рчеули ткзулебани. — Тбилиси, 1958. — Т. 1.

Ахали картули литературис историа. — Тбилиси, 1972. — Т. 1.

Гамезардашвили Д. М. Александр Чавчавадзе да картули романтизми. — Тбилиси, 1948.

Гацерелия А. Рчеули нацереби. — Тбилиси, 1965. — Т. 2: Монограпиеби.

Джибладзе Г. Н. Романтики и реалисты в грузинской литературе XIX века. — Тбилиси, 1963.

Евгенидзе Ю. Картули романтизмис сакитхеби. — Тбилиси, 1982.

Зандукели М. З. Ахали картули литература. — 4‑е изд., испр. и доп. — Тбилиси, 1956. — Т. 1.

Ингороква П. И. Николоз Бараташвили. — Тбилиси, 1969. — На груз. яз.

Какабадзе М. Картули романтизмис эровнули сацкисеби. — Тбилиси, 1983.

Каландадзе А. П. Литературули нарквевеби. — Тбилиси, 1972.

Картули литературис историа еквс томад. — Тбилиси, 1969. — Т. 3: XIX саукунис пирвели нахевари.

Кенчошвили А. Д. Александре Чавчавадзе: (Цховреба да шемокмедеба). — Тбилиси, 1953.

Кикодзе Г. XIX саукунис картули литературис историа. — Тбилиси, 1947.

Котетишвили В. Картули литературис историа: (XIX саукуне). — Тбилиси, 1959.

Махарадзе А. Картули романтизми. — Тбилиси, 1982.

Радиани Ш. Ахали картули литература. — Тбилиси, 1954.

Хаханов А. С. Очерки по истории грузинской словесности. — М., 1906. — Вып. 4: Литература XIX в.

Глава 2. АЗЕРБАЙДЖАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Агаян Ц. П. А. Бакиханов. — Баку, 1948.

Азəрбајҹан әдәбијјаты тарихи. — Бакы, 1960. — ҹ. 2: XIX әсрин әввәлләриндән 1917-ҹи илә гәдәр.

Бајрамов А. Мирзә Шәфи Вазеһин әдәби ирси. — Бакы, 1980.

Гасымзадә Ф. Аббасгулу аға Бакыханов Гүдси. — Бакы, 1956.

Гасымзадә Ф. XIX әср Азәрбајҹан әдәбијјаты тарихи. — Бакы, 1974.

Ениколопов И. К. Поэт Мирза — Шафи. — Баку, 1938.

Кочарлинский Ф. Литература азербайджанских татар. — Тифлис, 1903.

Мәммәдов К. Гасымбәј Закир. — Бакы, 1957.

Рафили М. Мирза Шафи в мировой литературе. — Баку, 1958.

Садыхов М. Писатели — декабристы и Азербайджан. — Баку, 1967.

Садыхов М. Русские писатели об Азербайджане: Рус. — азерб. лит. связи первой трети XIX в. — Баку, 1970.

Сеид — заде А. А. Мирза — Шафи или Боденштедт? — Баку, 1940.

Сеид — заде А. А. Мирза — Шафи Садык — оглы Вазех. — Баку, 1969.

Глава 3. АРМЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Абегян М. Еркер. — Ереван, 1975. — Т. 7.

Абов Г. А. Хачатур Абовян: Жизнь и творчество. — Ереван, 1948.

Ай нор граканутян патмутюн. — Ереван, 1962. — Т. 1.

Акопян П. Хачатур Абовян: Кянкы, горцы, жаманакы, — Ереван, 1967.

Григорьян К. Н. Из истории русско — армянских литературных и культурных отношений: (X — начало XX вв.) — Ереван, 1974.

Даниелян К. Ай мемуараин граканутян патмутюниц. — Ереван, 1961.

Каринян А. Акнаркнер ай парберакан мамули патмутян. — Ереван, 1956–1960. — Т. 1–2.

Мкрян О. Тагиадян Ереванцу кенсагрутюны. — Тифлис, 1896.

Нанумян Р. Месроп Тагиадян. — Ереван. 1947. — На арм. яз.

Ошакан А. Амапаткернер аревмтаай граканутян. — Иерусалим, 1945. — Т. 1.

Саринян С. Айкакан романтизм. — Ереван, 1966.

Татевосян М. Айкакан класицизми тесутюны. — Ереван, 1977.

Терзибашян В. Ай драматургиан патмутюн. — Ереван, 1959. — Т. 1.

Тертерян А. Абовяни стехцагорцутюны. — Ереван, 1941.

Шахазиз Е. Хачатур Абовяни кенсагрутюны. — Ереван, 1945.

IV. ЛИТЕРАТУРЫ СРЕДНЕЙ АЗИИ И КАЗАХСТАНА

Глава 1. КАЗАХСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Әдеби мұра және оны зерттеу. — Алматы, 1961.

Дүйсенбаев Ы. Ғасырлар сыры: Қазақ әдебиеті тарихынан очерктер. — Алматы, 1970.

Жұмалиев Қ. Қазақ эпосы мен әдебиет тарихының, мәселелері. — Алматы, 1958. — Т. 1.

Жұмалиев Қ. XVIII–XIX ғасырлардағы қазақ эдебиеті. — Алматы, 1967.

Фетисов М. И. Русско — казахские литературные отношения в первой половине XIX века. — Алма — Ата-1959.

Глава 2. УЗБЕКСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Аҳмедов Т. Мунис.: — Тошкент, 1980.

Ғафуржонова Т. Нодир ва унинг «Ҳафт гулшан» достони. — Тошкент, 1982.

Захидов В. Ю. Огни истории. — М., 1977.

Иброхимова Э. Увайсий. — Тошкент, 1963.

Кадырова М. Надира: Очерк жизни и творчества. — Ташкент, 1967.

Қаюмов А. Ғозий. — Тошкент, 1959.

Қаюмов А. Махмур. — Тошкент, 1959.

Қодирова М. Дилшод: (Ҳаёти ва ижоди). — Тошкент, 1971.

Қодирова М. XIX аср ӯзбек шоиралари ижодида инсон ва халқ тақдири. — Тошкент, 1977.

Мажидий Р. Огаҳий лирикаси. — Тошкент, 1963.

Муниров Қ. Мунис, Огаҳий ва Баёнийнинг тарихий асарлари. — Тошкент, 1960.

Муниров Қ. Огаҳий: Илмий ва адабий фаолияти. — Тошкент, 1959.

Ӱзбек адабиёти масалалари. — Тошкент, 1959.

Ҳаққулов И. Увайсий шеърияти. — Тошкент, 1982.

Юсупов Ю. Хоразм шоирлари. — Тошкент, 1967.

Глава 3. ТУРКМЕНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Алыев Р. Кеминәниң өмри ве дөредиҗилиги. — Ашгабат, 1956.

Аннамухаммедов М. Шүкүри ве XIX асыр туркмен поэзиясында романтики стиль. — Ашгабат, 1978.

Ватанчы шахыр Сейди: Макалалар йыгындысы. — Ашгабат, 1976.

Гелдиев Г. Гурбандурды Зелили: (ӫмри, дөври ве шыгры). — Ашгабат, 1982.

Кекилов А. Великий лирик. — Ашхабад, 1963.

Кемине: Шахырын, өмрүне ве дөредижилигине дегишли макалалар йыгындысы. — Ашгабат, 1971.

Мәмметвели Кемине: Шахыр хакында ылмы докладлар, макалалар ве хабарлар. — Ашгабат, 1975.

Очерки истории философской и общественно — политической мысли в Туркменистане. — Ашхабад, 1970.

Сейитназар Сейди: (Шахыр хакында ылмы докладлар, макалалар ве хабарлар). — Ашгабат, 1979.

Сосонкин И. Л. Из истории эстетической мысли в Туркменистане: (Махтумкули, Кемине, Молланепес). — Ашхабад, 1969.

Түркмен эдебиятының тарыхы. — Ашгабат, 1977. — Т. 3, кит. 1: XIX асыр эдебияты.

Глава 4. ТАДЖИКСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Богоутдинов А. М. Очерки по истории таджикской философии. — Сталинабад, 1961.

Каримов У. Адабиёти тоҷик дар нимаи дуввуми асри XVIII ва аввали асри XIX. — Душанбе, 1974.

Маъсумӣ Н. Адабиёти тоҷик дар асри XVIII ва нимаи аввали асри XIX. — Душанбе, 1962.

V. ЛИТЕРАТУРЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ И ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

Концепции национальной художественной культуры народов Центральной и Юго — Восточной Европы XVIII–XIX веков. — М., 1985.

Культура и общество в эпоху становления наций: (Центр. и Юго — Вост. Европа в конце XVIII — 70‑х годов XIX в.) / Ред. кол.: И. А. Богданова и др. — М., 1974.

Литература эпохи формирования наций в Центральной и Юго — Восточной Европе: Просвещение. Национальное Возрождение. — М., 1982.

Никольский С. В., Соколов А. Н., Стахеев Б. Ф. Некоторые особенности романтизма в славянских литературах. — М., 1958.

Пыпин А. Н., Спасович В. Д. История славянских литератур. — СПб., 1881. — Т. 1–2.

Развитие литературы в эпоху формирования наций в странах Центральной и Юго — Восточной Европы: Романтизм / Отв. ред. Б. Ф. Стахеев. — М., 1983.

Романтизм в славянских литературах. — М., 1973.

Niederhauser E. A nemzeti megújulási mozgalmak Kelet — Európában. — Bud., 1977.

Глава 1. ПОЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Адам Мицкевич в русской печати, 1825–1955: Библиогр. материалы / Сост. Б. М. Богатырь и др. — М.; Л., 1957.

Польская художественная литература XVI — начала XX вв. в русской и советской печати. — Wrocław etc., 1982. — T. I, 1986. — Т. 2.

Юлиуш Словацкий: Библиогр. указ. / Сост. В. Н. Стефанович. — М., 1959.

Adam Mickiewicz: Zarys bibliogr. / Oprac. I Śliwińska et al., — W-wa, 1957

Józef Ignacy Kraszewski: Zarys bibliogr. / Oprac. S. Stupkiewicz et al. — Kraków, 1966. — (Bibliogr. lit. polskiej «Nowy Korbut»; T. 12).

Literatura polska: Przewodnik encyklopedyczny. — W-wa, 1984–1985. — T. I–II.

Romantyzm / Oprac. zespół pod kier. I. Ślivińskiej, S. Stupkiewicza. — W-wa, 1969–1972. — (Bibliogr. lit. polskiej «Nowy Korbut»; T. 7–9).

Semkowicz A. Bibliografia utworów Adama Mickiewicza. — W-wa, 1958.

Адам Мицкевич: К столетию со дня смерти / Ред. В. В. Витт, Б. Ф. Стахеев. — М., 1956.

Горский И. К. Адам Мицкевич. — М., 1955.

Живов М. С. Адам Мицкевич: Жизнь и творчество. — М., 1956.

Польский романтизм и восточнославянские литературы / Ред. М. Жмигродская и др. — М., 1973.

Ростоцкий Б. И. Адам Мицкевич и театр. — М., 1976.

Цыбенко Е. З. Особенности польской и русской романтической прозы 30–40‑х годов XIX века. — М., 1973.

Borowy W. O poezji Mickiewicza: In 2 t. — Lublin, 1958.

Górski K. Mickiewicz: Artyzm i ęzyk. — W-wa, 1977.

Janion M. Czas formy otwartej: Tematy i media romantyczne. — W-wa, 1984.

Janion M. Romantyzm: Studia o ideach i stylu. — W-wa, 1969.

Janion M., Żmigrodzka M. Romantyzm i historia. — W-wa, 1978.

Janion M. Zygmunt Krasiński: Debiut i dojrzałość. — W-wa, 1962.

Juliusz Słowacki: W stopięćdziesięciolecie urodzin. — W-wa, 1959.

Kalendarz życia i twórczości Juliusza Słowackiego / Oprac. E. Sawrymowicz et al. — Wrocław, 1960.

Kamionkowa J. Życie literackie w Polsce w pierwszej połowie XIX w. — W-wa, 1970.

Kleiner J. Juliusz Słowacki: Dzieje twórczości: In 4 t. — Lwów; W-wa, 1925–1928.

Kleiner J. Mickiewicz: In 2 t. — Lublin, 1948.

Kleiner J. Słowacki. — Wrocław, 1972.

Kleiner J. Zygmunt Krasiński: Dzieje myśli: In 2 t. — Lwów, 1912.

Kronika życia i twórczości Mickiewicza: In 6 t. / Red. S. Pigoń. — W-wa, 1957–1978.

Krzyżanowski J. Historia literatury polskiej: Alegoryzm — preromantyzm. — W-wa, 1964.

Kubacki W. Pierwiosnki polskiego romantyzmu. — Kraków, 1949.

Literatura krajowa w okresie romantyzmu, 1831–1863. — Kraków, 1975. — T. 1. — (Obraz literatury polskiej XIX i XX wieku; Ser. 3).

Ludowość u Mickiewicza / Praca zbior. pod red. J. Krzyżanowskiego et al. — W-wa, 1958.

Maciejewski M. Narodziny powieści poetyckiej w Polsce. — Wrocław etc., 1970.

Pigoń S. Zawsze o Nim. — W-wa, 1960.

Problemy polskiego romantyzmu. — Wrocław etc, 1971–1981. — Ser. 1–3.

Sawrymowicz E. Juliusz Słowacki. — W-wa, 1973.

Skwarczyńska S. W kręgu wielkich romantyków polskich. — W-wa, 1966.

Słownik języka Adama Mickiewicza. — W-wa, 1962–1983. — T. 1—11.

Stefanowska Z. Historia i profecja. — W-wa, 1962.

Treugutt S. «Bieniowski»: Kryzys indywidualizmu romantycznego. — W-wa, 1964.

Witkowska A. Literatura romantyzmu. — Warszawa, 1986.

Witkowska A. Mickiewicz: Słowo i czyn. — W-wa, 1983.

Witkowska A. Rówieśnicy Mickiewicza. — W-wa, 1962.

Wyka K. Aleksander Fredro. — W-wa, 1968.

Wyka K. «Pan Tadeusz»: In 2 t. — W-wa, 1963.

Zaleski J. Język Aleksandra Fredry: In 2 t. — W-wa, 1969–1975.

Zgorzelski C. O sztuce poetyckiej Mickiewicza. — W-wa, 1976.

Zygmunt Krasiński: W stulecie śmierci. — W-wa, 1960.

Глава 2. ЧЕШСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Čeští spisovatelé 19. století. — Pr., 1971.

Čeští spisovatelé 19. a počátku 20. století: Slovníková příručka / Naps. autor. kol. za red. K. Homolové et al. — Pr., 1982.

Slowník českých spisovatlů. — Pr., 1964.

История чешской литературы XIX–XX веков. — М., 1963.

Мыльников А. С. Йозеф Юнгман и его время. — М., 1973.

Мыльников А. С. Культура чешского Возрождения. — Л., 1982.

Никольский С. В. Две эпохи чешской литературы. — М., 1981.

Титова Л. Н. Чешский театр эпохи национального Возрождения. — М., 1980.

Францев В. А. Очерки по истории чешского Возрождения. — Варшава, 1902.

Dějiny české literatury. — Pr., 1960. — D. 2: Literatura národniho obrození.

Ďejiny českého divadla. — Pr., 1969. — D. 2.

Dolanský J. F. L. Čelakovský, 1852–1952. — Pr., 1952.

Dolanský J. Jungmannův odkaz. — Pr., 1948.

Dolanský J. Neznámý jihoslovanský pramen Rukopisů královédvorského a zelenohorského. — Pr., 1968.

Dolanský J. Ohlas dvou ruských básníků v Rukopisech královédvorském a zelenohorském. — Pr., 1969.

Dolanský J. Záhada Ossiana v Rukopisech královédvorském a zelenohorském. — Pr., 1975.

Horálek K. PoČátky novoèeského verše. — Pr., 1956.

Jakubec J. Dějiny literatury české. — Pr., 1934. — D. 2: Od osvícenství po družinu Máje.

Janský K. Karel Hynek Mácha: Život uchvatitele krásy. — Pr., 1953.

Kočí J. České národní obrození. — Pr., 1978.

Křivánek V. Karel Hynek Mácha. — Pr., 1986.

Literární pout’ Karla Hynka Máchy: Ohlas Máchova díla v letech 1836–1858. — Pr., 1981.

Literatura česká devatenáctého století. — Pr. 1902–1905. — D. 1–3.

Máchal J. O Českém románu novodobém. — 2 vyd. — Pr., 1930.

Macura V. Znamení zrodu: České obrození jako kulturní typ. — Pr., 1983.

Mukařovský J. Kapitoly z české poetiky. — Pr., 1948. — D. 3: Máchovské studie.

Otruba M., Kačer M. Tvůrčí cesta Josefa Kajetána Tyla. — Pr., 1961.

Petrmichl J. Karel Hynek Mácha — velký básnik českého revolučního romantismu. — Pr. 1953.

Řepková M. Satira Karla Havlíčka. — Pr., 1971.

Rukopisy Kralovédvorský a Zelenohorský: Dnešní stav poznání. — Pr., 1969.

Šalda F. X. Mácha sníves a buřič. — Pr., 1936.

Šťepánek V. K historickému výkladu obrozenské literatury. — Pr., 1976.

Šťepánek V. Karel Hynek Mácha. — Pr., 1984.

Vasák P. Metody určování autorstva. — Pr., 1980.

Vodička F. Cesty a cíle obrozenské literatury. — Pr., 1958.

Vodička F. Počátky krásné prózy novočeské. — Pr., 1948.

Závodský A. František Ladislav Čelakovský. — Pr., 1982.

Глава 3. СЛОВАЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Encyklopédia slovenských spisovateľov: Sv. 1–2 / Nápis. kol. autorov pod ved. K. Rosenbauma. — Br., 1984.

Волчек Я. История словацкой литературы / Пер. А. Опфермана; Предисл. Т. Флоринского. — Киев, 1889.

История словацкой литературы. — М., 1970.

Опферман А. Ян Голый и его литературная деятельность. — Киев, 1886.

Францев В. Чешско — словенский раскол и его отголоски в литературе 40‑х годов: Памяти Л. Штура. — Варшава, 1915.

Brtáň R. Bohuslav Tablic: Život a dielo (1769–1832). — Br., 1974.

Brtáň R. Postavy slovenskej literatúry. — Br., 1971.

Juríček J. Ľudovít Štúr. — Br., 1971.

Kochol V. Poézia štúrovcov. — Br., 1955.

Kochal V. Problémy a postavy slovenskej obrodeneckej literatúry. — Br., 1965.

Kotvan I. Ján Hollý (1785–1849). — Br., 1965.

Kraus C. Andrej Sládkovič. — Banská Bystrica, 1962.

Kraus C. Generácia v pohybe: Vývinové problémy štúrovskej literatúry. — Br., 1973.

Kraus C. Impulzy a inšpirácia slovenského romantizmu. — Br., 1979.

Ľudovít Štúr: Život a dielo (1815–1856): [Zborník]. — Br., 1956.

Marčok V. Počiatky slovenskej novodobej prózy. — Br., 1968.

Minác V. Zobrané spory J. M. Hurbana. — Br., 1974.

Mráz A. Ján Kalinčiak. — Martin, 1936.

Noge J. Slovenská romantická próza. — Br., 1969.

Noskovič A. Ján Chalupka — tvorca slovenskej veselohry. — Br., 1955.

Pišút M. Básnik Janko Kráľ a jeho Dráma sveta. — Martin, 1948.

Pisút M. Počiatky básnickej školy Štúrovej. — Br., 1938.

Pišút M. Romantizmus v slovenskej literatúre. — Br., 1974.

Pišút M., Rosenbaum K., Kochol V. Literatúra národného obrodenia. — Br., 1960. — (Dejiny slovenskej literatúry; D. 2).

Rampák Z. K charakteru štúrovskej drámy. — Martin, 1947.

Rosenbaum K. Pavel Jozef Šafárik. — Br., 1961.

Rosenbaum K. Poézia národného obrodenia. — Br., 1970.

Šmatlák S. Dva storočia slovenskej lyriky. — Br., 1979.

Tibenský J. Chvály a obrany slovenského národa. — Br., 1965.

Vongrej P. Janko Kráľ — básnik — búrlivák. — Br., 1966.

Vongrej P. Zlomky z romantizmu. — Br., 1982.

Vyvíjalová M. Mladý Ján Hollý. — Br., 1975.

Глава 4. БОЛГАРСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Андреев В. Д. История болгарской литературы: Учеб. для студентов. — М., 1978.

Бычваров М., Бычварова Н. Петр Берон. — М., 1981.

Гачев Г. Д. Ускоренное развитие литературы: (На материале болгарской литературы первой половины XIX в.). — М., 1964.

Арнаудов М. Творци на българското Възраждане. — С., 1969. — Т. 1: Първи възрожденци.

Динеков П. Възрожденски писатели. — С., 1962. История на българската литература. — Т. 2. Литература на Възраждането / Под ред. на С. Божков (отгов. ред.) и др. — С., 1966.

Конев И. Литературни взаимоотношения и литературен процес: (Българската възрожденска литература във взаимоотношенията си с балканските литератури). — С., 1974.

Леков Д. Литература — общество — култура: Лит. — социол. и лит. — ист. проблеми на българското Възраждане. — С., 1982.

Пенев Б. История на новата българска литература. 2-о изд. — С., 1976–1977. — Т. 1–4.

Радкова Р. Неофит Рилски и ново — българската култура: Първата половина на XIX в. — 2-о изд. — С., 1983.

Шишманов И. Избрани съчинения Т. 1: Българско Възраждане: Студии / Под ред. на Г. Димов. — С., 1965.

Глава 5. СЕРБСКАЯ И ЧЕРНОГОРСКАЯ ЛИТЕРАТУРЫ

Вулетич В. Проблемы типологии романтизма в русской и сербской литературах: Действительность. Искусство. Традиции: Лит. — худож. критика в СФРЮ. — М., 1980.

Ђукић Т. Преглед књижевног рада Црне Горе. Од владике Василије до 1918 године. — Цетиње, 1951.

Кулаковский П. А. Вук Караджич: Его деятельность и значение в сербской литературе. — М., 1882.

Лавров П. А. Петр II Петрович Негош. — М., 1887.

Деретић Ј. Историја српске књижевности. — Београд, 1983.

Живковић Д. Европски оквири српске книжевности. — Београд, 1970.

Књига о Бранку: Успомене и огледи. — Београд, 1953.

Латковић В. Петар Петровић Његош. — Београд, 1963.

Летопис Матице Српске. — Нови Сад, 1963. — Књ. 392, св. 5.

Павић М. Историја српске књижевности класицизма и предромантизма. Класицизам. — Београд, 1979.

Поповић М. Вук Стефановић Караџућ. — Београд, 1987.

Поповић М. Историја српске књижевности. — Београд, 1968–1972. — Књ. 1/3: Романтизам.

Прилози проучавању српско — руских књижевњих веза: Прва половина XIX века. — Нови Сад, 1980.

Селимовић М. За и против Вука. — Нови Сад, 1967.

Српска књижевност у књижевној критици. — Београд, 1966. — Књ. 4: Епоха романтизма.

Јован Стерија Поповић. — Београд, 1956.

Глава 6. ХОРВАТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Кулаковский П. А. Иллиризм: Исслед. по ист. хорватской лит. периода Возрождения. — Варшава, 1894.

Лещиловская И. И. Иллиризм. — М., 1968.

Badalíc J. Rusko — hrvatske studije. — Zagreb, 1972.

Barac A. Hrvatska novela do Šenoine smrti // Rad JAZU. — Zagreb, 1952. — Knj. 290.

Barac A. Književnost ilirizma. — Zagreb, 1954.

Drechsler [Vodnik] B. Petar Preradović. — Zagreb, 1903.

Drechsler [Vodnik] B. Stanko Vraz. — Zagreb, 1907.

Georgijevic K. Romantizam kod Hrvata. — Novi Sad, 1958.

Horvat J. Ljudevit Gaj: Njegov život, njegovo doba — Zagreb, 1975.

Poviest hrvatske knjževnosti и 7-m knjiga. kn. 4. Jlirizam. Realizam. — Zagreb, 1975.

Radovi Instituta za hrvatsku povijest, posvećeni Gaju. — Zagreb, 1972.

Šurmin D. Hrvatski preporod. I–II. — Zagreb, 1903–1904. — Sv. 1–2.

Živančević M. Ivan Mažuranić. — Novi Sad, 1964.

Глава 7. СЛОВЕНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Степович А. И. К столетию словинского поэта Ф. К. Прешерна. — Киев, 1902.

Kidríc F. Prešeren, 1800–1838. — Ljubljana, 1938.

Kos J. Prešernov pesniški razvoj. — Ljubljana, 1966.

Legiša L. Romantika // Zgodovina slovenskega slovstva. — Ljubljana, 1959. — T. 2: Romantika in realizem.

Paternu B. France Prešeren in niegovo pesniško delo. — Ljubljana, 1976.

Pogačnik J. Zgodovina slovenskega slovstva. — Maribor, 1969. — T. 3: Klasika in romantika.

Prijatelj I. Duševni profili slovenskih preporoditeljev. — Ljubljana, 1935.

Vidmar J. Dr. France Prešeren. — Ljubljana, 1954.

Žigon A. France Prešeren, poet in umetnik. Celovec. — Prevalje, 1925.

Ziherl B. France Prešeren — pesnik in mislec. — Ljubljana, 1949.

Глава 8. СЕРБОЛУЖИЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Трофимович К. К., Моторный В. А. Нариси з історії серболужицкої літератури. — Львів, 1970.

Jenč R. Stawizny serbskeho pismowstwa. — I. dźěl. — Budyšin, 1954.

Serbska čitanka = Sorbisches Lesebuch / Hrsg. von K. Lorenc. — Leipzig, 1981.

Serbski biografiski słownik. — Budyšin, 1970.

Stawizny Serbow. Zw. 2 / J. Šołta, H. Zwahr. — Budyšin, 1975.

Глава 9. ВЕНГЕРСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

A history of Hungarian literature / Written by I. Nemeskürty et al.; Ed. by T. Klanicay. — Bud., 1983.

A magyar irodalom története: In 6 k. — 3 k. A magyar irodalom története 1772 — töl 1849-ig // Szerk. P. Pándi. — Bp., 1978.

A magyar irodalom története 1849-ig / Szerk. Szauder J. — Bp., 1968.

Гидаш А. Петефи. — М., 1961.

Ййеш Д. Шандор Петефи. — М., 1984.

Петефи в мировой культуре: Материалы конф. — М., 1975

Шахова К. Венгерская литература 20–40‑х годов XIX века. — Киев, 1973.

Шахова К. О. Шандор Петефі: Життя і творчість. — Київ, 1972.

Fekete S. Mezitláb a szentegyházban: Cikkek Petöfiröl és kortársairól. — Bp., 1972.

Fekete S. Petőfi romantikájának forrásai. — Bp., 1972.

Horváth J. A magyar irodalom fejlödéstörtenete. — Bp., 1980.

Pándi P., Pálmai K. Petőfi Sándor. — Bp., 1973.

Petőfi tüze: Tanulmányok Petöfi Sándorról / Szerk. A. Tamás, A. Wéber. — Bp., 1972.

Riedl F. Vörösmarty Mihály élete és müvei. — Bp., 1937.

Sötér I. Az ember és müve. — Bp., 1971.

Sötér I. Romantika és realizmus. — Bp., 1956.

Sötér I. Werthertől Szilveszterig. — Bp., 1976.

Szauder J. A romantika útján. — Bp., 1961.

Tóth D. Vörösmarty Mihály. — Bp., 1957.

Waldapfel J. Irodalmi tanulmányok. — Bp., 1957.

Глава 10. ЛИТЕРАТУРА ДУНАЙСКИХ КНЯЖЕСТВ

Двойченко — Маркова Е. М. Русско — румынские литературные связи в первой половине 19‑го в. — М., 1966.

Кожевников Ю. Эпоха романтизма в румынской литературе. — М., 1979.

Călinescu G. Gr. M. Alecsandrescu. — Buc., 1962.

Cornea P. Oamenii începutului de drum: Studii şi cercetări asupra epocii paşoptiste. — Buc., 1974.

Dima A. Alecu Russo. — Buc., 1957.

Iorga N. Istoria literaturii româneşti în veacul al XIX-lea de la 1821 înainte: In 2 vol. — Buc., 1983.

Istoria literaturii române. — Buc., 1968. — Vol. 2: De la şcoala ardeleană la junimea.

Macovei A. Meditaţia lirica românească, 1800–1850. — Ia şi, 1982.

Mancaş M. Limbajul artistic românesc în secolul al ЧЙЧ-lea. — Buc., 1983.

Manole I. Anton Pann. — Buc., 1954.

Nicolescu G. C. Viaţa lui Vasile Alecsandri. — Buc., 1965.

Ollánescu D. C. Teatrul la Români, — Buc., 1981.

Păcurariu D. Clasicism şi tendinţe clasice în literatura română. — Buc., 1979.

Păcurariu D. Bolintineanu. — Buc., 1969.

Păcurariu D. Scriitori şi direcţii literare: Iluminism. Clasicism. Romantism. Realism. — Buc., 1981.

Sorescu G. Structuri erotice în poezia română (1745–1870). — Buc., 1982.

Tacciu E. Romantismul românesc. — Buc., 1982.

Глава 11. ГРЕЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Mirambel A. La littérature grecque moderne. — P., 1953.

Δημαρας Κ. Θ. Ιστορια της νεοελληνικης λογοτεχνιας. — Αθηνα, 1975.

Πολιτησ Λ. Ιστορια της νεοελληνικης λογοτεχνιας. — Αθηνα, 1979.

Глава 12. АЛБАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Histori e letërsisë shqipe. I–II / Nën redaktimin e Dh. S. Shutëriqit et al. — Tiranë, 1959–1960. — т. 1–2.

Petrotta G. Popolo, lingua e letteratura Albanese. — Palermo, 1931.

VI. ЛИТЕРАТУРЫ АМЕРИКАНСКОГО КОНТИНЕНТА

Глава 1. ЛИТЕРАТУРА США

Литературная история Соединенных Штатов Америки: В 3‑х т. / Под. ред. Р. Спиллера, У. Торпа, Т. Н. Джонсона, Г. С. Кэнби: Пер. с англ. — М., 1978. — Т. 2.

ЛИТЕРАТУРА США НА РУБЕЖЕ XVIII–XIX вв.

Истоки и формирование американской национальной литературы XVI–XVIII вв. — М., 1985.

Brown H. R. The sentimental novel in America, 1789–1860. — N. Y., 1959.

Intellectual history in America: contemporary essays on puritanism, the enlightenment, and romanticism / Ed. by C. Strout. — N. Y., 1968

Petter H. The early American novel. — Athens (Ohio), 1971.

Yellin J. F. The intricate knot: black figures in American literature, 1776–1863. — N. Y., 1972.

ЭПОХА РОМАНТИЗМА. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

Николюкин А. Н. Американский романтизм и современность. — М., 1968.

Романтические традиции американской литературы XIX века и современность. — М., 1982.

Brodhead R. H. Hawthorne, Melville and the novel. — Chicago; L., 1977.

Brooks V. W. The flowering of New England, 1815–1865. — N. Y., 1952. Рус. пер.: Брукс В. — В. Расцвет Новой Англии. — М., 1971.

Literary romanticism in America / Ed. by W. L. Andrews. — Baton Rouge; L., 1981.

Matthiessen F. O. The American Renaissance. — N. Y., 1941.

Parrington V. L. Main currents in American Thought: In 3 vol. — N. Y., 1958. — Vol. 2: The romantic revolution in America. Рус. пер.: Паррингтон В. Л. Основные течения американской мысли: В 3 т. — М., 1962. — Т. 2: Революция романтизма в Америке.

Studies in the American Renaissance… / Ed. by J. Myerson. — Boston, 1978.

ВАШИНГТОН ИРВИНГ

A century of commentary on the works of Washington Irving / Ed. by A. B. Myers. — Tarrytown; N. Y., 1976.

Brooks V. W. The world of Washington Irving. — N. Y., 1950.

Hedges W. L. Washington Irving: an American study, 1802–1832. — Baltimore, 1965.

Leary L. Washington Irving. — Minneapolis, 1963.

Lydenberg H. M. Irving’s Knickerbocker and some of its sources. — N. Y., 1953.

McFarland Ph. J. Sojourners. — N. Y., 1979.

Reichart W. A. Washington Irving and Germany. — Ann Arbor, 1957.

Wagenknecht E. Washington Irving: moderation displayed. — N. Y., 1962.

Warner Ch. D. Washington Irving. — Port Washington (N. Y.), 1968.

Williams S. T. The life of Washington Irving: In 2 vol. — N. Y., 1935.

КУПЕР

Boynton H. W. James Fenimore Cooper. — N. Y., 1966.

Dekker G. James Fenimore Cooper, the American Scott. — N. Y., 1967.

Fenimore Cooper: The critical heritage / Ed. by G. Dekker, L. P. McWilliams. — L.; Boston, 1973.

Franklin W. The new world of James Fenimore Cooper. — Chicago; L., 1982.

Grossman J. James Fenimore Cooper. — N. Y., 1949.

House K. S. Cooper’s Americans. — Athens (Ohio), 1965.

McWilliams J. P. Political justice in a republic: James Fenimore Cooper’s America. — Berkeley, 1972.

Philbrick Th. James Fenimore Cooper and the development of American sea fiction. — Cambridge (Mass.), 1961.

Plots and characters in the fiction of James Fenimore Cooper / Ed. W. S. Walker. — Hamden (Conn.), 1978.

Ross J. F. The social criticism of Fenimore Cooper. — Berkeley, 1933.

Schulenberger A. Cooper’s theory of fiction: His prefaces and their relation to his novels. — N. Y., 1972.

Spiller R. E. Fenimore Cooper, critic of his times. — N. Y., 1931.

Walker W. S. James Fenimore Cooper: an introduction and interpretation. — N. Y., 1962.

Waples D. The whig myth of James Fenimore Cooper. — New Haven (Conn.), 1938.

ЗРЕЛЫЙ РОМАНТИЗМ

Ковалев Ю. В. «Молодая Америка». — Л., 1971.

Осипова Э. Ф. Генри Торо: Очерк творчества. — Л., 1985.

American transcendentalism: An anthology of criticism / Ed. by B. M. Barbour. — Notre Dame; L., 1973.

Bell M. D. The development of American romance: The sacrifice of relation. — Chicago; L., 1980.

Bell M. D. Hawthorne and the historical romance of New England. — Princeton (N. Y.), 1971.

Borst R. R. Henry David Thoreau: A descriptive bibliography. — Pittsburgh (Pa.), 1982.

Brooks V. W. The times of Melville and Whitman. — N. Y., 1947.

Buell L. Literary transcendentalism: Style and vision in the Amer. Renaissance. — /2nd print/. — Ithaca; L., 1974.

Cameron K. W. Emerson the essayist: In 2 vol. — N. Y., 1945.

Ellison J. K. Emerson’s romantic style. — Princeton (N. J.), 1984.

Emerson: A coll. of critical essays / Ed. by M. K. Konvitz, S. E. Whicher. — Englewood Cliffs (N. J.), 1962.

Hutch R. A. Emerson’s optics: Biogr. process and the dawn of religious leadership. — Wash., 1983.

Levin H. The power of blackness: Hawthorne, Poe, Melville. — N. Y., 1958.

Miller P. The raven and the whale: The war of words and wits in the era of Poe and Melville. — N. Y., 1956.

Neufeldt L. The house of Emerson. — Lincoln; L., 1982.

Porte J. Representative man: Ralph Waldo Emerson in his time. — N. Y., 1979.

Ruined Eden of the present: Hawthorne, Melville, and Poe: Critical essays in honor of Darrel Abel / Ed. by G. R. Thompson, V. L. Lokke. — West Lafayette (Ind.), 1981.

Thoreau: A coll. of critical essays / Ed. by Sh. Paul. — Englewood Cliffs (N. J.), 1962.

The Thoreau centenneal / Ed. by W. Harding. — N. Y., 1964.

Transcendentalism and its legacy / Ed. by M. Simon, Th. H. Parsons. — Ann Arbor, 1966.

The Transcendentalists: A review of research and criticism / Ed. by J. Myerson. — N. Y., 1984.

ГОТОРН

Bell M. Hawthorne’s view of the artist. — N. Y., 1962.

Cohen B. B. ed. The recognition of Nathaniel Hawthorne: Sel. criticism since 1828. — Ann Arbor, 1969.

Crews F. C. The sins of the fathers: Hawthorne’s psychological themes. — N. Y., 1966.

Donohus A. M. Hawthorne: Calvin’s ironic stepchild. — Kent (Oregon), 1985.

Fogle R. H. Hawthorne’s fiction: the light and the dark. — Norman, 1952.

Gollin R. K. Nathaniel Hawthorne and the truth of dreams. — Baton Rouge; L., 1979.

Hawthorne: A collection of critical essays / Ed. by A. N. Kaul. — Englewood Cliffs (N. J.), 1966.

Hawthorne: The critical heritage / Ed. by J. D. Crowley. — L., 1970.

Hoeltje H. H. Inward sky: The mind and heart of Nathaniel Hawthorne. — Durham (N. C), 1962.

James H. Hawthorne. — Garden City (N. Y.), 1966.

Johnson C. D. The productive tension of Hawthorne’s art. — Montgomery (Alabama), 1981.

Male R. R. Hawthorne’s tragic vision. — N. Y., 1964.

Martin T. Nathaniel Hawthorne. — N. Y., 1965.

Mellow J. R. Nathaniel Hawthorne in his times. — Boston, 1980.

Normand J. Nathaniel Hawthorne: Esquisse d’une analyse de la creation artistique. — Rennes, 1964.

Turner A. Nathaniel Hawthorne. — N. Y., 1961.

Twentieth century interpretations of The scarlet letter: A coll. of critical essays / Ed. by J. C. Gerber. — Englewood Cliffs (N. J.), 1968.

Van Doren M. Nathaniel Hawthorne. — N. Y., 1957.

Wagenknecht Ed. Nathaniel Hawthorne: Man and writer. — N. Y., 1961.

Waggoner H. H. Hawthorne: A critical study. — Cambridge (Mass.), 1955.

ЭДГАР ПО

Ковалев Ю. В. Эдгар Аллан По: новеллист и поэт. — Л., 1984.

Allen H. I. The life and times of E. A. Poe. — N. Y.; Toronto, 1949. Рус. пер.: Аллен Г. Эдгар По / Сокр. пер. с англ. С. Силищева; Послесл. М. Урнова. — М., 1984.

Alterton M. Origins of Poe’s critical theory. — N. Y., 1965.

Bittner W. Poe: A biography. — Boston; Toronto, 1962.

Buranelli V. Edgar Allan Poe. — N. Y., 1965.

Gale R. L. Plots and characters in the fiction and poetry of Edgar Allan Poe / With a forew. by F. Stovall. — Hamden (Conn.), 1970.

Hoffman D. G. Poe. — Garden City (N. Y.), 1972.

Krutch J. W. Edgar Allan Poe: A study in genius. — N. Y., 1965.

Link F. H. Edgar Allan Poe: Ein Dichter zwischen Romantik und Moderne. — Frankfurt a. M.; Bonn, 1968.

Moss S. Poe’s literary battles: The critic in the context of his literary milieu. — Durham, 1963.

Parks E. W. Edgar Allan Poe as literary critic. — Athens (Ga), 1964.

Poe: A collection of critical essays / Ed. by R. Regan. — Englewood Cliffs (N. J.), 1967.

Porges I. Edgar Allan Poe. — Philadelphia; N. Y., — 1963.

Quinn A. H. Edgar Allan Poe: A critical biography. — N. Y., 1963.

The recognition of Edgar Allan Poe: Selected criticism since 1829 / Ed. by E. W. Carlson. — Ann Arbor (Mich.), 1966.

Stovall F. Edgar Poe the poet: Essays new and old on the man and his work. — Charlottesville, 1969.

Twentieth century interpretations of Poe’s tales: A coll. of critical essays / Ed. by W. L. Howarth. — Englewood Cliffs (N. J.), 1971.

Wagenknecht Ed. Edgar Allan Poe: the man behind the legend. — N. Y., 1963.

Whitman S. H. Edgar Poe and his critics / With an introd. and notes by O. S. Coad. — N. Y., 1972.

Woodberry G. E. The life of Edgar Allan Poe: Personal and literary with his chief correspondence with men of letters: In 2 vol. — N. Y., 1965. — Reprint.

МЕЛВИЛЛ

Ковалев Ю. В. Герман Мелвилл и американский романтизм. — Л., 1972.

Anderson Ch. R. Melville in the South seas. — N. Y., 1939.

Arwin N. Herman Melville. — N. Y., 1957.

Boswell J. Herman Melville and the critics: A checklist of criticism, 1900–1978. — Metuchen (N. J.); L., 1981.

Bowen M. The long encounter: Self and experience in the writings of Herman Melville. — Chicago; L., 1963.

Chase R. Herman Melville: A critical study. — N. Y., 1949.

Melville: A coll. of critical essays / Ed. by R. Chase. — Englewood Cliffs (N. Y.), 1962.

Melville: The critical heritage / Ed. by W. G. Branch. — L.; Boston, 1974.

Moby — Dick as doubloon: Essays and extracts (1851–1970) / Ed. by H. Parker, H. Hayford. — N. Y., 1970.

Mumford L. Herman Melville: A study of his life and vision. — L., 1963.

Phelps L. R. Herman Melville’s foreign reputation: A research guide / With the ass. of K. McCullough. — Boston (Mass.), 1983.

Sedgwick W. E. Herman Melville: The tragedy of mind. — Cambridge (Mass.), 1945.

Stern M. R. The fine hammered steel of Herman Melville. — Urbana (Ill.), 1957.

Twentieth century interpretations of Moby — Dick: A coll. of critical essays / Ed. by M. T. Gilmore. — Englewood Cliffs (N. Y.), 1977.

Vincent H. P. The trying — out of Moby — Dick. — Kent (Oregon), 1980.

Глава 2. КАНАДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

ЛИТЕРАТУРА НА ФРАНЦУЗСКОМ ЯЗЫКЕ

Dictionnaire des oeuvres littéraires du Quebéc. — Montréal, 1978. — T. 1: Des origines à 1900.

Grandpré P. de. Histoire de la littérature française du Québec. — Montréal, 1967. — T. 1: (1534–1900).

Mailhot L. La littérature québécoise. — P., 1974.

Marion S. Les lettres canadiennes d’autrefois. — Ottawa, 1942. — Vol. 3.

Marion S. Origines littéraires du Canada français. — Ottawa, 1951.

Tougas G. Histoire de la littérature canadienne — française. — 5e éd. — P., 1974. — 1-me éd. 1960.

Viatte A. Histoire littéraire de l’Amérique française des origines à 1950. — Québec; P., 1954.

ЛИТЕРАТУРА НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Baker R. P. A history of English — Canadian literature to the Confederation: Its relation to the literature of Great Britain and the United States. — N. Y., 1920.

The Canadian novel. — Vol. 2. Beginnings: A critical anthology / Ed. with an introd. essay by J. Moss. — Toronto, 1980.

Eggleston W. The frontier and Canadian letters. — Toronto, 1957.

Matthews J. P. Tradition in exile: A comparative study of social influences on the development of Australian and Canadian poetry in the nineteenth century. — Toronto, 1962.

Morris A. Y. Gentle pioneers: five nineteen — century Canadians. — Toronto; L., 1968.

Moyles R. C. English — Canadian literature to 1900: a guide to information sources. — Detroit, 1976.

On Thomas Chandler Haliburton / Ed. and with an introd. by R. A. Davies. — Ottawa, 1979.

Rashley R. E. Poetry in Canada: the first three steps. — Ottawa, 1979.

Глава 3. ЛИТЕРАТУРЫ ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ

История литератур Латинской Америки. — М., 1985. — Т1.

Концепции историко — культурной самобытности Латинской Америки / Отв. ред. В. Н. Кутейщикова. — М., 1978.

Формирование национальных литератур Латинской Америки / Отв. ред. В. Н. Кутейщикова. — М., 1970.

Художественное своеобразие литератур Латинской Америки / Отв. ред. И. А. Тертерян. — М., 1976.

ЛИТЕРАТУРЫ ИСПАНСКОЙ АМЕРИКИ В ПЕРИОД ВОЙНЫ ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ

Barnola P. P. Estudios sobre Bello. — Caracas, 1970.

Carilla E. La literatura de la independencia hispanoamericana: (Neoclasicísmo y prerromanticísmo). — Buenos Aires, 1964.

Caro M. A. Escritos sobre don Andrés Bello / Introd. y notas de C. Valderrama Andrade. — Bogota, 1981.

Espinosa Polit A. S. Olmedo en la historia y en las letras. — Quito, 1980.

Grases P. Andrés Bello, el primer humanista de América. — Buenos Aires, 1946.

Literatura de la emancipación hispanoamericana y otros ensayos. — Lima, 1972.

Mariscal de Guevara M. L. José Joaquín de Olmedo: poeta y luchador. — Guayaquil, 1981.

Martínez J. L. La expresión nacional: Letras mexicanas del siglo XIX. — México, 1955.

Millares Cario A. Bibliografía de Andrés Bello. — Madrid, 1977.

Portuondo J. A. La emancipación literaria de hispanoamérica. — La Habana, 1975.

Rodrìguez Monegal E. El otro Andrés Bello. — Caracas, 1969.

Yáñez A. Estudio preliminar // J. Joaquín Fernandez de Lizardi, el pensador mexicano. — México, 1954.

ЛИТЕРАТУРЫ В НЕЗАВИСИМЫХ ГОСУДАРСТВАХ ИСПАНСКОЙ АМЕРИКИ

Carilla E. El Romanticismo en la América Hispánica. — Madrid, 1958. Рус. пер.: Карилья Э. Романтизм в Испанской Америке / Пер. М. Деева. — М., 1965.

García Mérou M. Alberdi: ensayo crítico. — Buenos Aires, 1916.

Jiménes Rueda J. Letras mexicanas en el siglo XIX. — México, 1944.

Lazo R. Historia de la literatura hispanoamericana: El siglo XIX (1780–1914). — México, 1970.

Recopilación de textos sobre la novela romántica latinoamericana. — La Habana, 1978.

Sánchez L. A. La literatura peruana: Derrotero para una historia cult. del Peru. — Lima, 1965. — Vol. 3.

Warner R. E. Historia de la novela mexicana en el siglo XIX. — México, 1953.

Watson — Espener M. I. El cuadro de costumbres en el Perú decimonónico. — Lima, 1979.

КУБИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Acerca de Cirilo Villaverde / Sel., pról. y notas de I. Alvarez. — La Habana, 1982.

Arias S. Tres poetas en la mirilla: Placido, Milanes, La Avellaneda. — La Habana, 1981.

Augier A. Reencuentro y afirmación del poeta Heredia. — La Habana, 1940.

Bravo Villasante C. Una vida romántica: La Avellaneda. — Barcelona, 1967.

Bravo — Villasante C., Baquero G., Escarpanter J. A. Gertrudis Gómez de Avellaneda: Conferencias pronunciadas en la Fundación Universitaria española en nov. de 1973. — Madrid, 1974.

Bueno S. Las ideas literarias de Domingo del Monte. — La Habana, 1954.

Chacón y Calvo J. M. Estudios heredianos / Sel. y pról. de S. Arias. — La Habana, 1980.

Gonzáles M. J. M. Heredia, primogénito del romanticísmo hispanoamericano: Ensayo de rectificacion histórica. — México, 1955.

Homenaje a Cirilo Villaverde. — La Habana, 1964.

Horrego Estuch L. Plácido, el poeta infortunado. — Ed. definit., aument. y corr. — La Habana, 1960.

Lazo R. Gertrudis Gómez de Avellaneda: la mujer y la poetisa lírica. — México, 1972.

Mitjans A. Historia de la literatura cubana / Prol. de R. Montoro. — Madrid, 1918.

Portuondo J. A. Bosquejo histórico de las letras cubanas. — La Habana, 1962. Рус. пер.: Портуондо Х. А. Исторический очерк кубинской литературы /Пер. Р. С. Гиляревского. — М., 1961.

АРГЕНТИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Земсков В. Б. Аргентинская поэзия гаучо: К проблеме отношений литературы и фольклора в Латинской Америке. — М., 1977.

Agosti H. Echeverría. — Buenos Aires, 1951.

Artesano E. R. «Martín Fierro» y la justicia social: Primer manifiesto revolucionario del movimiento obrero argentino. — Buenos Aires, 1963.

Borello R. A. Hernández: Poesía y política. — Buenos Aires, 1973.

Carsuzan M. E. Sarmiento el escritor. — Buenos Aires, 1949.

Días Araujo E. La política de «Fierro». José Hernández: Ida y Vuelta. — Buenos Aires, 1972.

García Puertas M. El romanticìsmo de Esteban Echeverría. — Montevideo, 1957.

Ghiano J. C. «El matadero» de Echeverría y el costumbrísmo. — Buenos Aires, 1968.

Giannangeli L. Contribución a la bibliografía de José Mármol/Pról. de J. C. Ghiano. — La Plata, 1972.

Guerrero C. H. Sarmiento: historiador y biógrafo. — Buenos Aires, 1950.

Kisnerman N. Contribución a la bibliografía sobre E. Echeverría. — Buenos Aires, 1971.

Losada Guido A. Martín Fierro: gaucho — héroe — mito. — Buenos Aires, 1967.

Martínes Estrada E. Meditaciónes sarmientinas. — Santiago, 1968.

Martínez Estrada E. Sarmiento. — Buenos Aires, 1956.

Pagés Larraya A. Prosas del Martín Fierro. — Buenos Aires, 1972.

Rojas R. El pensamiento vivo de Sarmiento. — Buenos Aires, 1944.

БРАЗИЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Bandeira M. Poesia e vida de Gonçalves Dias. — São Paulo, 1962.

Barros R. S. M. de. A significação educativa do romantismo brasileiro; Gonçalves de Magalhães. — São Paulo, 1973.

Garcia Moacyr O. Luz e fogo no lirismo de Gonçalves Dias. — Rio de Janeiro, 1956.

Haberly D. T. Three sad races: Racial identity and nacional consciousness in brazilian literature. — Cambridge, 1983.

Mendes Garcia M. A personagem negra no teatro brasileiro: Ensayos. — São Paulo, 1982.

Veríssimo J. Estudos de literatura brasileira. — 2-a ser. — Sao Paulo, 1977.

VII–IX. ЛИТЕРАТУРЫ ВОСТОЧНОЙ, ЮГО-ВОСТОЧНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ, ЮЖНОЙ АЗИИ, БЛИЖНЕГО И СРЕДНЕГО ВОСТОКА

Литература Востока в новое время: Учеб. для вузов. — М., 1975.

Тр. межвуз. науч. конф. по истории литератур зарубеж. Востока. — М., 1970.

Теоретические проблемы восточных литератур. — М., 1969.

VII. ЛИТЕРАТУРЫ ВОСТОЧНОЙ, ЮГО-ВОСТОЧНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Глава 1. КИТАЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Голыгина К. И. Теория изящной словесности в Китае XIX — начала XX в. — М., 1971.

Избранные произведения прогрессивных китайских мыслителей нового времени (1840–1898). — М., 1961.

Литература Востока в новое время. — М., 1975.

Петров В. В. К вопросу о периодизации китайской литературы XIX — начала XX в.: Теорет. проблемы изучения литератур Дальнего Востока. — М., 1977. — С. 170–187.

Семанов В. И. Китайская литература периода новой истории // Новая история Китая. — М., 1972. — С. 585–597.

Семанов В. И. Эволюция китайского романа: Конец XVIII — начало XX в. — М., 1970.

Товаров В. К. О мировоззрении и стихах Гун Цзы — чжэня (1792–1841) // Вопросы эстетики, поэтики и текстологии литератур Востока. — М., 1977. — С. 133–149.

Фишман О. Л. Китайский сатирический роман: (Эпоха Просвещения). — М., 1966.

Chén, Jerome. China and West: Society and Culture, 1815–1937. — 1980.

Wong S. S. Kung Tzu — chen. — Boston, 1975.

Eberhard W. Die chinesische Novelle des 17. — 19. Jahrhunderts: Eine soziologische Untersuchung. — Ascona, 1948.

А-ин. Япянь чжаньчжэн вэньсюэ цзи. — Пекин, 1957. — Т. 1–2.

Аоки Масару. Синдай бунгаку хё̄ — Токио, 1950.

Ван Цзя — цзянь. Вэй Юань няньпу. — Тайбэй, 1967.

Вэй Ин — ци. Линь Вэньчжунгун няньпу. — Шанхай, 1935.

Вэй Ин — ци. Линь Цзэ — сюй. — Чунцин, 1945.

Гун Цзы — чжэнь ды шивэнь. — Пекин, 1979.

Курата Садаёси. Симмацу минсё-о тю̄син тосита Тю̄гоку киндай си — но кэнкю̄. — Токио, 1969.

Лин Ти — ань. Чжэн Цзы — инь няньпу. — Чанша, 1941.

Лай Синь — ся. Линь Цзэ — сюй няньпу. — Шанхай, 1981.

Лю Шэн — му. Тунчэн вэньсюэ юаныоань као: Тунчэн вэньсюэ чжуаньшу као. — Тайбэй, 1974.

Лян Кунь. Тунчэн вэньпай лунь. — Чанша, 1940.

Сунь Вэнь — гуан. Гун Цзы — чжэнь. — Шанхай, 1985.

Сунь Сюн. Сянь — Тун Дао Гуан сычао ши ши. — Тайбэй, 1971.

Тунчэнпай яньцзю луньвэнь цзи. — Хэфэй, 1963.

Хорикава Тэцуо. Рин Соку — дзё. — Токио, 1966.

Цзян Ши — ди. Линь Цзэ — сюй. — Шанхай, 1981.

Цзян Шу — гэ. Тунчэн вэньпай пиншу. — Шанхай, 1930.

Чжан Цзун — сян. Циндай вэньсюэ. — Шанхай, 1930.

Чжу Сюань. Яо Си — бао сюэ цзи. — Тайбэй, 1974.

Чжу Цза — цинь. Гун Дин — ань яньцзю. — Чанша, 1940.

Чжу Чжун — юй. Вэй Юань. — Пекин, 1962.

Чжунго цзиньдай вэньлунь сюань. Пекин, 1959. — Т. 1–2.

Чжунго цзиньдай вэньсюэ луньвэнь цзи (1949–1979): Гайлунь цзюань. — Пекин, 1981.

Чжунго цзиньдай вэньсюэ луньвэнь цзи (1949–1979): Сицзюй миньцзянь вэньсюэ цзюань. — Пекин, 1982.

Чжунго цзиньдай вэньсюэ луньвэнь цзи (1949–1979): Сяошо цзюань. — Пекин, 1983.

Чжунго цзиньдай вэньсюэ шигао. — Шанхай, 1960.

Чжэн Вэнь, Сюэ Цзюнь. Цзиньдай айгочжуи сысянцзя — Вэй Юань. — Пекин, 1976.

Ю Синь — сюн. Тунчэн Вэньпай сюэшу. — Тайбэй, 1975.

Ян Го — чжэнь. Линь Цзэ — сюй чжуань. — Пекин, 1981.

Глава 2. КОРЕЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Тэн А. Н. Традиции реализма в корейской классической литературе. — Алма — Ата, 1980.

Ким Ха Мён. Ури нара кочон мунхак. — Пхеньян, 1959.

Кочон чаккарон. — Пхеньян, 1958. — Т. 1–2.

Чосон мунхак тхонса. — Пхеньян, 1959. — Т. 1–2.

Чосон мунхакса. — Пхеньян, 1977–1980. — Т. 1–2.

Юн Се Пхён. Хэбанчон чосон мунхак. — Пхеньян, 1958.

Глава 3. ЯПОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Гундзи Масакацу. Кабуки: ёсики то дэнсё. — Токио, 1954.

Исида Гэнки. Гэки: Кинсэй бунгаку ронко. — Токио, 1973.

Кинсэй бунгаку: сакка то сакухин. — Токио, 1973.

Кинсэй Нихон сисо си кэнкю / Нарамото Тацуя хэн. — Токио, 1965.

Мидзутани Футо. Содзоси то ёмихон но кэнкю. — Токио, 1934.

Накамура Юкихико. Кинсэй сакка кэнкю. — Токио, 1971.

Сугиура Мимпэй. Исин дзэнъя но бунгаку. — Токио, 1967.

Глава 4. ТИБЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Snellgrove D. L., Richardson H. E. A cultural history of Tibet. — L., 1968.

Stein R. A. Tibetan civilization. — Stanford (Cal.), 1972.

Глава 5. МОНГОЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

История калмыцкой литературы: В 2 т. — Элиста, 1981. — Т. 1: Дооктябрьский период.

Калмыцкие историко — литературные памятники в русском переводе. — Элиста, 1969.

Литературные связи Монголии. — М., 1981.

Михайлов Г. И., Яцковская К. Н. Монгольская литература: Краткий очерк. — М., 1969.

Позднеев А. Монгольская летопись «Эрдэнийн эрихэ»: Подлинный текст с пер. и пояснениями, заключающий в себе материалы для истории Халхи с 1636 по 1736 г. — СПб., 1883.

Ёндон Д. Тевд монголын уран зохиолын харилцааны асуудалд. — Улаанбаатар, 1980.

Монголын уран зохилын тойм. — Улаанбаатар, 1968. — Т. 3.

Равжаа Д. Зохиолын эмхэтгэл / Эрхэлсэн академич Ц. Дамдинсурэн, эмхэтгэж хэвлэлд бэлтгэсэн. Д. Цагаан. — Улаанбаатар, 1962.

Равжаа Д. Саран хөхөөний намтар: Омнөх өгүүлэл. — Улаанбаатар, 1962.

Хуульч Сандагийн зохиолуудын түүвэр / Хэвлэлд бэлтгэсэн. Ө. Чимэд; Ред. Ц. Дамдинсүрэн. — Улаанбаатар, 1981.

Heissig W. Geschichte der mongolischen Literatur. — Wiesbaden, 1972. — Bd. 1.

Глава 6. ВЬЕТНАМСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Никулин Н. И. Вьетнамская литература: От средних веков к новому времени. — М., 1977.

Hguen Loc. Van hoc Viet Nam: Nua cuoi the ky XVIII-nua dau the ky XIX. — Ha noi, 1978. — T. 2.

Vu Dinh Lien va cac tac gia khac: Luoc thao lich su van hoc Viet Nam. — Ha noi, 1957. — T. 2.

Van Tan va cac tac gia khac: So thao lich su van hoc Viet Nam. — Ha noi, 1959. — T. 4.

«Lich su van hoc Viet Nam». — Ha noi, 1980. — T. 1.

Nguyen Khan Vien. Aperçu sur la littérature vietnamienne. — Hanoi, 1976.

VIII. ЛИТЕРАТУРЫ ЮЖНОЙ И ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АЗИИ

Глава 1. ИНДИЙСКИЕ ЛИТЕРАТУРЫ

Баруа Б. К. Ассамская литература. — М., 1968.

Глебов Н. И., Сухочев А. С. Литература урду. — М., 1965.

Гуров Я., Петруничева З. Литература телугу. — М., 1967.

Джордж К. М. Литература малаялам. — М., 1972. История индийских литератур / Под ред. Нагендры. — М., 1964.

Калинникова Е. Я. Англоязычная литература Индии. — М., 1974.

Ламшуков В. К. Маратхская литература. — М., 1970.

Серебряков И. Д. Литературы народов Индии. — М., 1985.

Серебряков И. Д. Пенджабская литература. — М., 1963.

Товстых И. Бенгальская литература. — М., 1965.

Челышев Е. П. Литература хинди. — М., 1968.

Челышев Е. Современная индийская литература. — М., 1981.

Варадараджан М. Тамиж илаккиям. — Мадрас, 1972.

Contemporary indian literature. — New Delhi, 1959.

Frazer R. W. Literary history of India. — Delhi, 1898.

Indian drama. — Delhi, 1956.

Karkala J. A., Karkala L. Bibliography of Indo — English literature: a checklist of works by Indian authors in English, 1800–1966. — Bombay, 1974.

The novel in India: its birth and development / Ed. and with an introd. by T. W. Clark. — L., 1970.

Глава 2. СИНГАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Выхухолев В. В. Сингальская литература. — М., 1970.

Краснодембская Н. Т. Традиционное мировоззрение сингалов. — М., 1982.

Талмуд Э. Д. Общественно — политическая мысль Шри Ланки в новое время. — М., 1982.

Вималакирти — стхавира М., Сумангала — бхикшу К. Синхала бхашаве итихасая. — Коломбо, 1965.

Godakumbura C. E. Sinhalese literature. — Colombo, 1955.

Lambrick S. Grammar of the Sinhalese language, as it is now written and spoken by men of learning and others. — Ceylon (Cotta), 1834.

Pinto N. A short history of Sinhalese literature. — Colombo, 1954.

Глава 3. НЕПАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Аганина Л. А. Непальская литература: (Краткий очерк). — М., 1964.

Аганина Л. А. Человек, общество, религия в современной непальской поэзии. — М., 1985.

Бабурам Ачарья. Пурана каби ра кабита. — Катманду, 1961.

Шарма Балчандра. Непалко айтихасик руп — рекка. — Бенарес, 1951.

Шарма Балчандра. Бханубхакта. — Катманду, 1963.

Шарма Джанаклал. Джосмани санта парампара. — Катманду, 1967.

Хридай, Читтадхар. Джигу сахитья. — Кантипур, 1954.

Глава 4. ЛИТЕРАТУРА ИНДОНЕЗИЙСКОГО АРХИПЕЛАГА И МАЛАККИ

Брагинский В. И. История малайской литературы VII–XIX веков. — М., 1983.

Парникель Б. Б. Введение в литературную историю Нусантары, IX–XIX вв. — М., 1980.

Смурова Н. М. Просветительские идеи в творчестве Абдуллаха бин Абдулкадира аль Мунши // Тр. межвуз. науч. конф. по истории литератур зарубежного Востока. — М., 1970.

Hamidy U. U. Raja Hamzah Yunus dan Tengku Bin Abulbakar, Pengarang Melayu dalam Kerajaan Riau dan Abdullah bin Abdulkadir Munsyi dalam Sastra Melayu. — Jakarta, 1981.

Hooykaas Ch. Introduction à la littérature balinaise… — P., 1979.

Li Chuan Siu. Ikhtisar Sajarah Kesusasteraan Melayu Baharu, 1830–1945. — Kuala Lumpur, 1966.

Pelras Ch. Introduction à la littérature bugis // Archipel. — 1975. — T. 10. — P. 235–268.

Poerbatjaraka R. M. Hg., Hadidjaja T. Kepustakaan Djawa. — Djakarta, 1957.

Snouck Hurgronje Ch. The Achehnese. — Leiden, 1906. — Vol. 1–2.

Usman Z. Kesusateraan Baru Indonesia: dari Abdullah bin Abdulkadir Munsji sampai kepada Chairil Anwar. — Djakarta, 1961.

Voorhoeve P. Codices Batacici. — Leiden, 1977.

Глава 5. ФИЛИППИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Левтонова Ю. О. Очерки новой истории Филиппин (60 гг. XVIII — 60 гг. XIX в.). — М., 1965.

Левтонова Ю. О. История общественной мысли на Филиппинах. — М., 1973.

David — Maramba A. Early Philippine literature from ancient times to 1940. — Manila, 1971.

Marinas Otero, Luis. La literatura filipina en castellano. — Madrid, 1974.

Medina, Buenaventura S. Confrontations past and present in Philippine literature. — Manila, 1974.

Yabes L. Y. A brief survey of Iloko people and their language. — Manila, 1936.

Brown heritage: essays on Philippine cultural tradition and literature / Ed. by A. G. Manund. — Quezon City, 1967.

Lumbera B., Lumbera C. N. Philippine literature: a history and anthology. — Manila, 1982.

Del Castilloy Tuazon, Teofilo and Medine, Buenaventura S. Philippine literature from ancient times to the present. — Quezon City, 1966.

Глава 6. БИРМАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Попов Г. П. Бирманская литература: Краткий очерк. — М., 1967.

Пхей Маун Тин У. Мьянма сабей тамайн. — Рангун, Б. г.

Глава 7. ТАИЛАНДСКАЯ (СИАМСКАЯ) ЛИТЕРАТУРА

Корнев В. И. Литература Таиланда: Краткий очерк. — М., 1971.

Плыанг Нанакхон Н. Прават ваннакхади тхай. — Бангкок, 1957.

Schweisguth P. Etude sur la littérature siamoise. — P., 1951.

IX. ЛИТЕРАТУРЫ БЛИЖНЕГО И СРЕДНЕГО ВОСТОКА

Крымский А. Е. История новой арабской литературы: XIX — начало XX в. — М., 1971.

ал-Фахури Х. История арабской литературы. — М., 1961.

Фильштинский И. М. Арабская литература. — М., 1964.

Авад Л. ал-Муассират ал — аджинабийа фи — л–адаб ал — арабий ал — хадис. — Каир, 1963, — Т. 2.

Карни И. ал-Адала ва — л–хуррийа фи фаджр ан — нахда ал — арабийа ал — хадиса. — Эль — Кувейт, 1980.

Bielawski J. et al. Nowa i wspólezesna literatura arabska 19 i 20 w. — W-wa, 1978.

Brockelmann C. Geschichte der arabischen Literatur. — Leiden, 1942. — Suppl. 3

Haywood J. A. Modern Arabic literature, 1800–1970. — L., 1971.

Huart C. A history of Arabic literature. — Beirut, 1966.

Monteil V. L’arabe moderne. — P., 1960.

Moreh S. Modern arabic poetry, 1800–1970. — Leiden, 1976.

Nicholson R. A. A literary history of the Arabs. — Cambridge, 1956.

Глава 1. ТУРЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Гарбузова В. С. Поэты Турции XIX века. — Л., 1970.

Маштакова Е. И. Турецкая литература конца XVII — начала XIX в.: К типологии переходного периода. — М., 1984.

Коджатюрк В. М. Тюрк эдебияты тарихи: Башлаигычтан бугюне кадар Тюрк эдебиятынын таризи, тахлили в тенкиди. — Анкара, 1964.

Płaskowicka — Rymkiewicz S., Borzecka M., Labecka — Kocher M. Historia literatury tureckiej: Zarys. — Wrocław, 1971.

Tatarli I. Les méthodes et les courants de la littérature turque moderne au stade initial de sa formation // Etudes balkaniques. — Sofia, 1966. T. 5. P. 129–153.

Глава 2. ЕГИПЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Кахарова Наима. Путешествие в Париж Рифа’а ат-Тахтави. — Душанбе, 1968.

аш-Шаййал Мухаммад Джамал ад-Дин. Рифа’а Рафи ат-Тахтави, 1801–1873. — Каир, 1958.

Зайид Саид. Али Мубарак ва амалуху. — Каир, 1958.

Бадави Ахмад Ахмад. Рифа’а Рафи ат-Тахтави. — Каир, 1959.

ал-Аккад Аббас Махмуд. Шуара Миср ва биатухери фи — л–лджил ал — мади. — Каир, 1950.

Ашиа ат-Таймурийа. Хилйат ат — тираз. — Каир, 1952.

аш-Шаркави М., ал-Мишадд А. Али Мубарак: Хайатуху ва даватуху ва асаруху. — Каир, 1962.

Шаукат Махмуд Хамид. Мукаввамат ал — кисса ал — арабийа ал — хадиса фи Миср. — Каир, 1974.

Авад Луис. Тарих аль — фикр аль — мысрий аль — харис. — Каир, 1969.

Айад Шукри Мухаммед. Аль — Кысса аль — каскра фи мыср: Мухадарат. — Каир, 1968.

Глава 3. СИРИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Аббуд Марун. Сакр Лубнан. — Бейрут, 1950.

Аббуд Марун. Адаб ал — араб. — Бейрут, 1960.

Амир Атийа. Лугат ал — масрах ал — араби. — Стокгольм, 1967. — Т. 1.

ал-Бустани Бутрус. Китаб мурай ал — мухай. В 2 т. — Бейрут, 1867–1870.

ал-Бустани Фуад. аш-Шайх Насиф ал-Язиджи. — Бейрут, 1929.

Зейдан Джурджи. Тарих адаб ал — луга ал — арабийа. — Каир, 1957. — Т. 4.

Ибрахим Амили Фарис. Адибат лубнанийат. — Бейрут, 1960.

ал-Йазиджи Камал. Руввад ан — нахда ал — адабийа фи Лубнан ал-Хадис 1800–1900. — Бейрут, 1962.

Малуф Рийад. Шуара ал-Маалифа. — Бейрут, 1962.

Мустафа Шакир. Мухадарат ан сл — кисса фи Сурийа хатта — л–харб ал — аламийа ас — санийа. — Каир, 1958.

Саба Иса Михаил. аш-Шайх Насиф ал-Язиджи. — Каир, 1954.

Саваййа Михаил. Ахмад Фарис аш-Шидйак: Хайату — ху — асаруху. — Бейрут, 1962.

Хаддад Фуад. Мухадарат Фуад Хаддад фи — н–надва ал — лубнанийа. — Бейрут, 1960.

Ал — Язиджи Насиф. Муджма ал — бахрайм ли — ш–шайх Насиф ал-Язиджи. — Бейрут, 1958.

Глава 4. ИРАКСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Аввад К. Му’джам ал — му’аллифин ал-’иракийин — Багдад, 1969–1970. — Т. 1–3.

ал-Аззави Аббас. Тарих ал — адаб ал — араби фи — л–Ирак. — Багдад, 1961.

ал-Басир Мухаммад Махди. Нахда ал-Ирак ал — адабийа фи — л–карн ат — таси ашара. — Багдад, 1946.

ал-Ва’или Ибрахим. аш-Шир ас — сийаси ал — ираки фи — л–карн ат — таси ашар. — Багдад, 1961.

Изу ад-Дин Йусуф. аш-Шир ал-Ираки, ахдафуху ва хасаисуху фи — л–карн ат — таси ашара. — Багдад, 1958.

Глава 5. КУРДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Хазнадар М. Очерк истории современной курдской литературы. — М., 1967.

Mokri M. Contribution scientifique aux études iraniennes: Etudes d’éthnographie, de dialectologie, d’histoire et de religion. — P., 1970.

Глава 6. ПЕРСИДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Бертельс Е. Э. Очерк истории персидской литературы. — Л., 1928.

Брагинский И. С., Комиссаров Д. С. Персидская литература. — М., 1963.

Арианпур Яхья. Аз Саба та Нима. — Тегеран, 1972. — Т. 1.

Наем — Макам Фарахани Абулкасем. Моншаат. — Тегеран, 1958.

Browne E. A. Literary history of Persia. Modern times. — Cambridge, 1953. — Vol. 4.

Rypka Jan. Dejiny Perské a Tadźické Literatury. — Pr., 1963.

Глава 7. АФГАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Жобаль Мохаммад. Хай дар Негахи бе адабийаг — же моасер дар Афганистан. — Кабул, 1958.

Халил Мухаммад Ибрахим. Эстехрадж-е тарих дар назм. — Кабул, 1958.

Риштин С. Ды пашто адаб тарих. — Кабул, 1954.

Гулами Мухаммад Гулам. Джанг — наме. — Кабул, 1957.

Кашмири Хамид. Акбар — наме. — Кабул, 1951.

X. ЛИТЕРАТУРЫ АФРИКАНСКОГО КОНТИНЕНТА

Котляр Е. С. Эпос народов Африки южнее Сахары. / М., 1985.

Основные проблемы африканистики. — М., 1973.

Фольклор и литература народов Африки. — М., 1970.

Languages et littératures de l’Afrique Noire. — P., 1968.

Глава 1. ЛИТЕРАТУРА НА ЯЗЫКЕ ХАУСА

Ольдерогге Д. А. Западный Судан в XV–XIX вв.: Очерки по истории и истории культуры. — М.; Л., 1960.

Сказки, притчи, легенды хауса. — М., 1964.

Abraham R. C. The language of the Hausa people. — L., 1959.

Abraham R. C. Dictionary of the Hausa language. — 3 ed. — L., 1968.

Bargery G. P. A Hausa — English Dictionary. — L., 1934.

Labarun Hausaws du makwabtansu. — Zaria, 1971. — Vol. 1–2.

Глава 2. ЛИТЕРАТУРА ФУЛЬБЕ

Delafosse M., Gaden H. Chroniques du Fouta Sénégalais. — P., 1913.

Dyallo Abdalla. Tulde gandal: Taariika fii ngurndam Tyerno Muhammadu Samba Mombeya. — Conakry, 1977.

Johnston H. A. S. The Fulani Empire of Sokoto. — L., 1967.

Sow Alfa Ibrahim. La Femme, la Vache et la Foi. — P., 1966.

Tierno Mouhammadou Samba Mombéya. Le Filon du bonheur éternel: (Par Alfa Ibrahim Sow). — P., 1971.

Глава 3. ЛИТЕРАТУРА НА ЯЗЫКЕ СУАХИЛИ

Жуков А. А. Культура, язык и литература суахили. — Л., 1983.

Жуков А. А. Mizani. Несколько замечаний о суахилийском стихосложении // Основные проблемы африканистики. — М., 1973.

Harries L. Swahili Poetry. — L., 1962.

Huchens W. Diwani ya Nuyaka bin Haji al’Ghassaniy. — Johannesburg, 1940.

Knappert J. Four centuries of Swahili verse: A literary history and anthology. — L., 1979.

Miehe G. Bemerkungen zur Muyaka — Rezeption in Lamu // Africana Marburgensia, 1979. Bd. 12. H. 1/2. — S. 33–58.

Глава 4. ЭФИОПСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Бартницкий А., Мантель — Нечко И. История Эфиопии. — М., 1976.

Вайнберг И. «Сказание Иисуса»: Апокриф о последних временах мира. — СПб., 1907.

Тураев Б. А. Заметки к краткой эфиопской хронике В. В. Болотова с приложением: Новейшая история Абиссинии по краткой хронике из собр. Азиатского Музея имп. Академии наук // Византийский временник. — СПб., 1910. — Т. 18, вып. 1/4.

Caquot A. L’Homélie en l’honneur de l’archange Raguel (Dersana Ragu’el). — Annales d’Ethiopie. — P., 1957. — T. 2.

Hoben A. Land tenure among the Amhara of Ethiopia. — Chicago, 1973.

Глава 5. ЛИТЕРАТУРА НА ЯЗЫКЕ АФРИКААНС

Миронов С. А. Язык африкаанс. — М., 1969.

Antonissen R. Die Afrikaanse letterkunde van die Aanvang tot Hede. — Pretoria; Kaapstad, 1955.

Malherbe F. E. Zuidafrikaanse letterkunde. — Amsterdam, 1968.

Примечания

1

Описка у А. С. Пушкина, нужно: Аристарх.

2

В XIX в. в состав Сирии входили также территории Ливана и Палестины.

Content

История всемирной литературы в девяти томах: том шестой

От редколлегии тома

Введение

Раздел I Литературы Западной Европы

Введение

Общий характер литературного процесса

Романтизм

Реализм

Глава 1. Немецкая литература

Литература начала XIX в. Новалис. Тик. Жан — Поль Рихтер. Гельдерлин. Поздний Шиллер. Клейст. Гейдельбергские романтики

Литература в годы посленаполеоновской реакции. Гофман. Эйхендорф. Шамиссо. Гейне. Граббе. Поздний Гете

Литература 1830–1849 гг. Берне. Бюхнер. Гейне периода эмиграции. «Предмартовская» поэзия и публицистика

Глава 2. Австрийская литература

Глава 3. Английская литература

Романтизм. Блейк. «Озерная школа». Вальтер Скотт. Байрон. Шелли. Китс. Эссеисты и другие прозаики

Поэзия и проза чартистов

Развитие критического реализма

Диккенс

Теккерей

Глава 4. Ирландская литература

Глава 5. Французская литература

Основные тенденции развития романтизма и его национальная специфика

Вызревание романтических идей и художественных форм в период Первой республики и Империи. Сталь. Шатобриан. Сенанкур. Констан

Кристаллизация романтических идей и художественных форм в эпоху Реставрации. Ламартин. Виньи. Ранний Гюго

Романтизм периода Июльской монархии. Поздние Ламартин и Виньи. Гюго. Жорж Санд. Мюссе. Готье. Нерваль

Демократическая и революционная поэзия. Беранже. Барбье. Моро

Французский реализм

Стендаль

Бальзак

Мериме

Глава 6. Итальянская литература

Художественные тенденции в литературе начала века

Алессандро Мандзони

Проза и драма 30–40‑х годов

Основные направления в развитии поэзии. Джакомо Леопарди

Глава 7. Испанская литература

Литературное движение в первые три десятилетия XIX в

Испанский романтизм. Общая характеристика

Сааведра. Эспронседа

Костумбризм. Ларра

Глава 8. Португальская литература

Глава 9. Швейцарская литература

Глава 10. Бельгийская литература

Глава 11. Нидерландская литература

Глава 12. Литературы скандинавских стран и Финляндии

Датская литература

Исландская литература

Норвежская литература

Шведская литература

Финская литература

Раздел II Литературы Восточной Европы

Введение

Глава 1. Русская литература

Литература в первой половине XIX в

Литературное движение начала века. Карамзин. Жуковский. Батюшков

Крылов

Особенности русского романтизма. Декабристская литература

Грибоедов

Пушкин

Баратынский

Тютчев

Проза и драматургия второй половины 20‑х и 30‑х годов

Кольцов

Лермонтов

Гоголь

Натуральная школа

Белинский и развитие литературной теории

Глава 2. Украинская литература

Глава 3. Белорусская литература

Глава 4. Еврейская литература

Глава 5. Молдавская литература в России

Глава 6. Литературы Прибалтики

Литовская литература

Латышская литература

Эстонская литература

Глава 7. Литературы Северного Кавказа и Дагестана

Раздел III Литературы Закавказья

Введение

Глава 1. Грузинская литература

Глава 2. Азербайджанская литература

Глава 3. Армянская литература

Раздел IV Литературы Средней Азии и Казахстана

Введение

Глава 1. Казахская литература

Глава 2. Узбекская литература

Глава 3. Таджикская литература

Глава 4. Туркменская литература

Раздел V Литературы Центральной и Юго — Восточной Европы

Введение

Глава 1. Польская литература

Позднее Просвещение. Классицизм. Фредро

Сентиментализм. Становление романтизма. Мицкевич

Романтизм после 1831 г. Мицкевич в эмиграции

Словацкий

Красиньский

Литература на польских землях в 30–40‑е годы

Глава 2. Чешская литература

Глава 3. Словацкая литература

Глава 4. Болгарская литература

Глава 5. Сербская и черногорская литературы

Глава 6. Хорватская литература

Глава 7. Словенская литература

Глава 8. Серболужицкая литература

Глава 9. Венгерская литература

Глава 10. Литература Дунайских княжеств

Глава 11. Греческая литература

Глава 12. Албанская литература

Раздел VI Литературы Американского континента

Глава 1. Литература США

Литература США на рубеже XVIII–XIX вв

Эпоха романтизма. Общая характеристика

Ранний американский романтизм

Ирвинг

Купер

Зрелый романтизм

Готорн

Эдгар По

Мелвилл

Глава 2. Канадская литература

Литература на французском языке

Литература на английском языке

Глава 3. Литературы Латинской Америки

Литературы Испанской Америки в период войны за независимость

Литературы в независимых государствах Испанской Америки. Возникновение романтизма

Бразильская литература

Раздел VII Литературы Восточной, Юго — Восточной и Центральной Азии

Введение

Глава 1. Китайская литература

Общая характеристика литературного процесса

Высокая проза

Поэзия

Повествовательная проза и драматургия

Глава 2. Корейская литература

Глава 3. Японская литература

Развитие японской культуры в первой половине века

Драматургия и театр

Поэзия

Повествовательная проза

Глава 4. Тибетская литература

Глава 5. Монгольская литература

Глава 6. Вьетнамская литература

Раздел VIII Литературы Южной и Юго — Восточной Азии

Введение

Глава 1. Индийские литературы

Глава 2. Сингальская литература

Глава 3. Непальская литература

Глава 4. Литература Индонезийского архипелага и Малакки

Глава 5. Филиппинская литература

Глава 6. Бирманская литература

Глава 7. Таиландская (сиамская) литература

Раздел IX Литературы Ближнего и Среднего Востока

Введение

Глава 1. Турецкая литература

Глава 2. Египетская литература

Глава 3. Сирийская литература

Глава 4. Иракская литература

Глава 5. Курдская литература

Глава 6. Персидская литература

Глава 7. Афганская литература

Раздел X Литературы Африканского континента

Введение

Глава 1. Литература на языке хауса

Глава 2. Литература фульбе

Глава 3. Литература на языке суахили

Глава 4. Эфиопская литература

Глава 5. Литература на языке африкаанс

Заключение

Библиография

Примечания