Элейн Файнстайн

Дети Розы

Роман

Арнольду

1

Шато Алекса Мендеса было врезано в белую скалу из осадочных пород, возвышающуюся над прованской деревушкой к юго-востоку от Авиньона. Жители покинули это селение еще в девятнадцатом веке, и почти все домишки, исключая разве что несколько строений вокруг старого рынка, развалились и восстановлению не подлежали. Над башнями шато высился скелетообразный гребень — между изъеденными временем камнями росла ежевика и еще какие-то редкие колючие кусты. Камни для постройки замка в свое время собрали в этих же местах со скудной природой. Суровый угловатый контур замка на фоне ясного неба казался черным силуэтом. Дорога к массивным железным воротам спускалась по склону мимо олив, редких виноградных лоз, дикой спаржи и целого поля лаванды.

Вся эта местность имела кровавую историю. Тобайас Ансел, адвокат Мендеса, благоразумно включил это обстоятельство в перечень причин, по которым, как он полагал, приобретать замок не стоило. В саду среди каменных глыб, напоминавших не до конца извлеченные из земли археологические находки, находился высохший колодец — место нескольких злодеяний, получивших печальную известность. Были они, разумеется, скромнее по масштабам, чем сожжение в Лангедоке всех прокаженных в 1321 году или чем резня евреев в Нарбонне и Каркассоне, однако и рассказы о местных событиях люди передавали из уст в уста с тревогой. Во время чумной эпидемии изгнанные из местной церкви флагелланты[1], собравшись в круг у этого колодца, совершали свои обряды и в неистовстве забили насмерть кожаными бичами нескольких евреев, которых намеревались насильно обратить в христианство. Позже на этом же месте разгоряченная толпа кающихся, по наущению своего предводителя, в ожесточении разорвала на части прибывшего из Авиньона папского посланника, который обратился к ним со словами укоризны.

Но Мендес не придал этим историям значения.

— Вся Европа пропахла кровью, — сказал он.

— Но с точки зрения вложения денег… — начал Тобайас Ансел, прорвав носком ботинка строй гигантских муравьев, выползавших из расселины в каменной стене.

— Полное безрассудство, — согласился Мендес.

— Вот именно. И ты это признаешь.

— Да, признаю, — сказал Мендес. — И что с того?

— А Лялька?

— Ах, милый мой англичанин, — голос Мендеса звучал снисходительно, — взгляни на эти каменистые garrigues[2]. Кого здесь ублажать? По-твоему, я буду меньше привлекать внимание в Сен-Тропезе? Или, может быть, в Англии? Скажем, купив несколько акров леса на юго-западе? Скажи лучше, где твои фламандские предки схоронили свое мастерство огранки алмазов, чтобы ты смог отправиться в Уинчестер и Оксфорд?

Мендес стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока, голубая тенниска прилипла к ключицам и все еще мощным плечам. Лоб переходил в блестящую веснушчатую лысину, образуя овал, над ушами курчавились остатки каштановых волос. Привлекательное лицо Алекса казалось грубоватым, а то и жестким, но стоило ему снять темные очки, как миру открывались неожиданно большие и печальные карие глаза.

Мендес улыбнулся, прекрасно понимая, почему у Ансела непроизвольно чуть-чуть расширились ноздри, когда он упомянул Ляльку. Она всегда смущала Тобайаса. В ее присутствии ему становилось не по себе. При встрече бедняга Тобайас, который не терпел ничьих прикосновений и сам избегал кого-нибудь касаться, — и Ляльке, похоже, это было прекрасно известно, — не знал, как уклониться от объятий, а она прижимала его к белой открытой взгляду груди, и он оказывался в плену ее источающих запах мускуса волос. Ей нравилось его мучить.

— Думаю, она предпочтет остаться на Чейни-уок[3], — сказал Алекс с ноткой грусти. И тут же представил Ляльку на фоне зеленого бархата любимого кресла. «С какой стати ей оттуда уезжать? И сейчас? Красивая смелая женщина, — размышлял Мендес, — его бывшая жена. Она разве только губы чересчур плотно сожмет, когда черные глаза будут читать мелкий шрифт на документе о разделе имущества».

Он помнил, что во время их последнего визита в ее комнате стоял запах свежих лимонов. А Тобайас беспокойно ходил взад-вперед и раздувал ноздри. Мендес знал причину. Ансела тревожило нечто большее, чем аромат сексуальности, источаемый зрелой женщиной. Польша, вот в чем было дело, это пространство, где хозяйничала смерть, — вот что чуял Тобайас. Мертвецы и умирающие повсюду. Хватают воздух в густой грязи шахтных стволов и тоннелей; дрожат в сточных канавах, забитых жидкой глиной; лежат в грудах пепла, засыпанные известью; заполняют товарные вагоны и просто валяются вдоль заборов вместе с кучами тряпья. Эти жуткие картины вызывали у Тобайаса только одно чувство — отвращение.

Он не унаследовал их облика. Все его черты говорили об этом. Волосы, брови и ресницы Тобайаса были до такой степени светлыми, что наводили на мысль о генетическом дефекте пигментации, а глаза — чисто голубыми, как у северянина. Волосы он причесывал гладко, темный — противу моды — костюм подчеркивал бледность кожи. Необыкновенно узкое лицо с удлиненным подбородком придавало ему мимолетное сходство с Фредом Астером[4]. Однако в глазах Тобайаса светилось не так веселье, как злорадство.

— А остальные? Если они захотят сменить обстановку?

Детей у Ляльки не было, но Мендес понял, что Тобайас имел в виду его малоимущую свояченицу Клару и ее мужа Перетца.

— Думаешь, такое возможно? — Алекс отогнал от себя легкое чувство вины, возникшее при мысли о Лялькиной сестре. В его сознании словно отпечатались моментальные снимки юной Клары: вот она хохочет на фоне песчаных дюн у озера; вот обнимает сыновей; воплощение невинной прелести. Затем он остановился на вполне утешительном образе низенькой краснощекой труженицы с дряблой обвисшей грудью и таким же животом, в которую превратилась Клара. Перетц был скотиной. — Я не предполагаю устраивать здесь семейный пансион, — твердо сказал Мендес.

— Но сам ты будешь здесь жить?

— Три-четыре месяца в году.

— Пока я буду в Антверпене?

— Ты мне нужен именно там, — спокойно сказал Мендес.

Тобайас пожал плечами.

— А если я предпочту Лондон?

— Не обижайся, Тобайас. Я понимаю твою тревогу. Конечно же, ты хочешь, чтобы я жил поскромнее. Но беда в том, что я для этого слишком стар. В любом случае человека с фамилией Мендес это не защитит. Уж ты мне поверь. В Англии этого никто не понимает.

— Потому что все обстоит иначе.

— Не будем препираться по этому поводу. Скажи мне лучше, что случилось с четвертой башней? Вон с той. — И он показал на нее.

Тобайас улыбнулся.

— Я как раз собирался тебе о ней рассказать. Где-то в восемнадцатом веке ее уничтожило взрывом — дело рук какого-то типа, увлекавшегося арабским герметизмом[5]. Думаю, он в этот момент проводил опыты по трансмутации, пытаясь получить совершенную материю.

Мендес от души рассмеялся.

— Боишься, я последую его примеру? — сказал он.

— Понятия не имею, что у тебя на уме. Но в любом случае этот дом слишком велик, — заметил Тобайас с раздражением. — Некоторые комнаты выходят окнами на колокольню. Ты с ума сойдешь от гула. И вообще, почему ты хочешь исчезнуть? Тебе еще и пятидесяти нет.

— Поработаю в одиночестве какое-то время, — ответил Мендес. — Поразмышляю. Почитаю кое-что по истории.

— Тогда ты определенно спятишь.

Мендес снова рассмеялся.

— В этой местности, — продолжил Ансел, — есть слово fada. Так называют человека, который хочет видеть то, чего никто другой увидеть не может.

— Думаешь, я ищу Бога?

— Ты старый упрямец, — сказал Ансел. — И даже не понимаешь, что станешь здесь объектом сплетен, причем очень скоро.

— В этой глухомани?

— К тебе слетятся смазливые девицы со всей окрестности, — мрачно предупредил Ансел.

— Неужели? Что ж, это звучит не так уж страшно. В любом случае, ты — мой адвокат, а вовсе не опекун. Так что валяй, покупай это чудовище. Если еще остался кто-нибудь живой, чтобы его продать. Да и что еще мне остается делать? Сложить свои кости у подножья Сент-Виктуар[6] рядом с другими динозаврами? Нет, я еще не готов на кладбище.

Кое-что Алекс предпочитал не объяснять. Тридцать лет тому назад в доме старого друга неподалеку от этого изъеденного временем склона он терпеливо ожидал смерти своего отца, виновато припрятав в кармане два билета на самолет. Мендес-старший — ему пошел восьмой десяток — полусидел, опираясь на полдюжины подушек и вытянув перед собой распухшие ноги. Пожелтевшие глаза в сетке вен, лицо — ни дать ни взять засохшая и потрескавшаяся грязевая маска. Седые пучки волос нависали над глазами и встречались на переносице, длинные пряди торчали из ноздрей. Он был неподвижен, но мысли в его мозгу крутились и мелькали словно ласточки, без устали ныряющие с вышины в виноградник под окном. Он приехал сюда вместе с Алексом в марте, а теперь подходил к концу июль. Земля превратилась в белесую пыль, трава засохла, а на прошлой неделе весь склон был охвачен пламенем.

Местная кухарка продолжала готовить блюда с маслинами и густым сладковатым маслом, которые отец некогда любил; она пекла для него хлеб в огромной печи; а еще — искушала паштетом из дроздов. До болезни отец ел много и жадно и, что ни день, выпивал не меньше литра вина. Сейчас он не мог делать ни того, ни другого, но радовался, что для него готовят все эти блюда. Он съедал немного мягких фруктов, очищенных от кожуры двумя сиделками, и время от времени жаловался на металлический привкус зубных протезов. Сиделками были молодые девушки, хорошенькие и старательные. В свободное от дежурства время они, без сомнения, напоминали райских птичек. Но у постели больного сидели чинно и обихаживали неподвижное стокилограммовое тело, не отвлекаясь на болтовню. Насколько Алекс мог судить, отец почти не мучился от боли: при первых ее признаках одна из сиделок делала ему укол. Иногда больной выкрикивал что-то на незнакомом языке, и они не отзывались.

Пока отец забывался под воздействием морфия, Алекс спал. За стенами высыхали колодцы, стрекотали кузнечики, но отец шагал по улицам местечка, вдыхая запах молока и лошадей, — избалованный ребенок, опекаемый костлявыми тетушками, фокусниками и дядьями-портняжками. Его окутывали ароматы меда и корицы, язык ощущал знакомый с детства вкус маринованной селедки и халы с маком. У постели толпились гости. Они не покидали отца в его сновидениях. В часы бессонницы и Алекс ощущал их взгляды, направленные на отца, — они его ждали. Ближе к концу, паря в своей постели, отец проходил сквозь край мертвецов, как если бы он был здесь гость-призрак, а они безусловно реальны. И так, ночь за ночью, он судорожными толчками продвигался по равнине, осушаемой по старинке, на которую сквозь белый дождь падали косые лучи солнца.

А между сном и пробуждением ему являлся некий образ, светящийся во тьме. Небольшая рыбка, фосфоресцирующий клочок лишайника, кристалл розового кварца. Искры из глаз невидимых животных. Будто рядом с ним занималось едва различимое пламя.

Некоторые из этих образов он описал сыну.

После обеда Алекс обычно выходил на террасу и пил пастис[7] в обществе доктора, иногда они играли в шахматы. Их беседы не отличались теплотой: Алекс чувствовал, что доктор его недолюбливает. В день смерти отца тон газет был особенно зловещим, а погода гнетущей. За шахматной доской Алекс находил утешение в намеренном отступлении от логики. Он пошел слоном — хитрый и рискованный ход — и сделал глоток мутноватого пахучего напитка. Затем пробормотал:

— Вы когда-нибудь думали об алмазах?

Доктор неотрывно глядел на доску. Его лицо выражало недовольство — в нем читались как неприязнь к акценту этого молодого человека, так и раздражение из-за его уклончивости. В сущности, еще неуклюжий ребенок, о сочувствии говорить не приходится. Так или иначе, сейчас его вопрос связан исключительно с интересом к антиквариату.

— Насколько я знаю, когда-то представители вашей профессии прописывали алмазы своим пациентам, — сказал Алекс. — Как средство от лихорадки. И в качестве противоядия тоже.

— Несомненно, — ответил доктор, неловко поерзав в плетеном кресле, и нерешительно потянулся к своему единственному коню.

— Интересна и этимология этого слова, — продолжал Алекс. — Вам не приходилось читать Альберта[8]? Он в тринадцатом веке описывал различные минералы. Насколько помню, в тысяча девятьсот тридцать первом году его канонизировали. Так вот, согласно Альберту, алмаз — диамант — это камень, принадлежащий демону, то есть это может быть и дух добра, и дух зла. Вот и камень этот называют радугой демона, потому что он может быть двух цветов.

Поднялся ветер. В сухой траве зарождались облачка белой пыли, ветер нес их к ногам. Алекс чихнул. Солнце стояло в небе тяжелым желтым камнем. Мужчина и юноша сидели в тени двух толстых стволов, в крапинках солнечного света, точно отметинах какой-то хвори. Когда ветер раскачивал верхушки деревьев, гамак поскрипывал. Алекс не забыл этот скрип и свои слова: «У меня голова болит от здешнего климата». Доктор что-то небрежно буркнул в ответ, демонстрируя свое превосходство, и это тоже осталось в памяти. А потом из окна верхнего этажа донесся крик.

Отец пытался встать с постели. Несмотря на болезнь и заторможенность, его немалый вес и решимость мешали сиделкам воспрепятствовать этим попыткам. Он упорно старался ухватиться за любой предмет, который в тот момент попадался ему на глаза, и, если надо, бросался на него всем телом.

Когда Алекс и доктор подошли к двери, Мендес стоял на четвереньках, навис, точно неуклюжее свирепое животное, над цветным шарфом и, пыхтя, пытался ухватить его сухими вялыми пальцами.

На деревянном полу блестело небольшое белое пятно.

— Я дам ему успокоительное, — сказал доктор, хотя не сделал и шага в сторону все еще грозной фигуры.

Сиделки тоже отступили назад. Однако больной каким-то образом почувствовал перемену в окружающей обстановке. Он неуверенно поднял крупную голову и обвел комнату все еще затуманенным взглядом. Казалось, он овладел лицом, скривился в неимоверном единственном усилии сосредоточиться.

— Алекс, — сказал он. Затем растерянно опустил глаза и посмотрел на зеленый кусок шифона, который комкал в руках.

Уже в постели он подозвал сына, и, когда Алекс присел рядом, старик взял тонкую руку юноши и зажал между ладонями, кожа на которых была суха, как бумага. Его глаза светились, словно ему было явлено нечто прекрасное. Алекс едва разбирал слова отца — что-то о звездах небесных в его комнате, что-то о матери Алекса. Он попытался нащупать в кармане чистый платок, чтобы отереть лоб больного, но нашел там только сафьяновый бумажник, паспорт и билеты на самолет. Внезапно губы отца раздвинулись в улыбке. Изо всех еще оставшихся сил он сжал руку сына. Уж теперь-то он заговорит внятно. Но голос его был по-прежнему едва различим. В каждом долгом выдохе — множество согласных.

Алекс сидел рядом до конца. Холодный. Полный скепсиса. Неужели отец и в самом деле произнес «Господь добр»? Был конец августа тысяча девятьсот тридцать девятого. Ветер сдувал последнюю сухую пыль. В тот момент Алекс даже не сознавал, почему для него было столь важно ясно расслышать слова отца.

Оказалось, что в тысяча девятьсот семидесятом году владелец шато находился далеко от Прованса. Оливер Уолш — так его звали — жил в Ноттинг-хилле[9], в доме с изящным георгианским фасадом и мощенной кое-как площадкой перед парадным входом. Он сам открыл дверь, выйдя на порог в рваном полосатом халате, настолько коротком, что Ансел мог насладиться зрелищем сморщенной лиловатой мошонки, и с суетливой обходительностью повел гостя наверх. Ансел знал, что шато выставлено на продажу почти пять лет назад, и полагал, что владелец не так уж рвется поскорее заключить сделку. Поэтому несколько нервозное усердие Оливера он отнес на счет его обычной манеры поведения. Окладистая курчавая борода почти полностью преображала узкое подвижное лицо Уолша. И только рот — внезапное красное зияние среди рыжеватых вьющихся волос — позволял до известной степени судить о его выражении. На последнем слове каждой фразы эта щель неизменно растягивалась в улыбку словно для того, чтобы окончательно подтвердить собственную уверенность в сказанном, а также убедить в этом собеседника.

— Да, это дом моей матери, — сразу же сказал он, подкрепляя свои слова красногубой улыбкой. — Увы, она была француженкой. В тех местах живут все ее родственники, но, уверяю вас, никто из них не проявлял к дому ни малейшего интереса. Выпьете?

На деревянном ящике между двумя открытыми банками кошачьих консервов стояла бутылка неожиданно приличного красного вина.

— Дело вот в чем, — продолжал Оливер, снова разъясняя свои слова гримасой. — Люди, и таких немало, полагают, что дом можно превратить в превосходную гостиницу, вложив в него деньги. Да только в наше время таких денег ни у кого нет. Вот дело и не движется. Как вам вино? Недурное, правда? Вы живете в Лондоне? Мой виноторговец заказывает его специально для меня, но иногда бутылка-другая перепадает и моим друзьям. Что скажете о зеркалах?

Анселм подтвердил, что они очень хороши.

— Продает один коротышка за углом. Если вас интересует. Не соблаговолите подняться со мной еще на этаж? Я переоденусь, и тогда, полагаю, нам лучше быстренько добраться до конторы. — Он вздохнул, словно печалясь о потерянном времени. — Но сначала, Бога ради, скажите, как вам спальня? По моему разумению, в законченном виде будет очень славно.

Спальня действительно казалась значительно более завершенной, чем другие помещения дома. Темно-красный ковер на полу, рельефные сиреневые обои, туалетный столик в стиле французского рококо, притиснутый к необъятной двуспальной кровати с обтянутым бархатом изголовьем. Тобайас в отчаянии крутил головой, ища, что бы похвалить, и тут заметил на единственной свободной стене картину: уж не подлинник ли Фрагонара?

— Из шато? — спросил он.

— Хороша, да? — закивал Оливер. — Я очень рад, что она вам понравилась.

— Притом что на севере освещение для Фрагонара всегда неудачно, вы согласны? — сказал Тобайас. Лицо Оливера внезапно исказила гримаса боли, чего Ансел никак не ожидал.

— Вы так считаете? В самом деле?

Оливер замолчал. Стоя уже без халата, открыв взору Ансела довольно объемистый круглый животик, он внимательно разглядывал картину. Тобайасу внезапно пришло в голову, что Оливер получает удовольствие от демонстрации своих гениталий.

— Возможно, по утрам здесь светлее? — предположил он.

— Нет, нет, вы совершенно правы, — в голосе Оливера сквозило огорчение. — А во Францию я не поеду. Никогда. Кошмарная страна. Не был там после смерти матери.

— Мне очень жаль, — сказал Ансел.

— Об этом нет причины сожалеть, — в тоне Уолша чувствовалось раздражение. — Она умерла много лет назад, к тому же я терпеть ее не мог. Героиня Сопротивления — так ее называли. По крайней мере, некоторые. Но я-то о ней всякого наслышан.

— Вы хорошо ее знали?

Мысли Оливера тем временем сосредоточились на выборе исподнего.

— Может быть, это?

— Разумеется, почему нет.

— Теперь об этом доме, — сказал Оливер. — По-моему, разумное вложение денег, и я не ошибся, когда его отыскал. Вы согласны?

Он уже надел изящные очки в черной оправе и впервые смог ясно разглядеть примечательную внешность Тобайаса Ансела. На мгновение его глаза удивленно округлились и стали напоминать черные пуговицы.

— Вас может заинтересовать, — сказал он после паузы, — какое я имею отношение к старому лорду Как-его-там и всему его семейству.

Ансел уже успел навести справки об Уолше, но промолчал.

— Так вот, — сказал Оливер с видимым удовольствием, — боюсь, довольно близкое. Мою мать все они, естественно, осуждали. И правильно. Но теперь ее нет, и они ополчились на меня. Терпеть не могу родственников.

Ансел подошел к окну и открыл его. Как прекрасен Лондон, подумал он. Деревья, деревья, дождь насыщает воздух запахом листвы и перегноя, их аромат поднимается даже до этого убогого чердака. Да, он любит Англию. Нет другого места в мире, где он хотел бы жить.

На полу у его ног валялись газеты и фотография в серебряной рамке с разбитым стеклом. Тонкогубое четко очерченное лицо с ниточками бровей над светлыми глазами смотрело на него с несколько двусмысленным удивлением, в нежных чертах сквозил намек на озлобленность — словно у лисы, запертой в клетке.

— Кто это? — не удержался от вопроса Тобайас, подняв с пола снимок. В его голосе не было обычной бесцеремонности.

— Моя сестра, — ответил Оливер. — Это не должно вас беспокоить: в наследстве нет ее доли. К счастью. Она ненормальная, — добавил он, энергично роясь в ящиках изящного туалетного столика. — Мы не общаемся.

Когда Оливер в причудливом великолепии своего одеяния повернулся к Анселу, на него, казалось, снизошла глубокая печаль.

— Я очень надеюсь, что вы не собираетесь торжественно и мрачно удалиться после встречи с моим адвокатом. Почему бы нам не вернуться сюда? Я очень неплохой повар.

— Благодарю, но я остановился в гостинице.

— Видите ли, я серьезно болен, — сказал Оливер. — Уж не знаю, почему, но в последнее время круг моего общения сузился. Я чувствую себя очень одиноким.

— Я лишь выполняю поручение своего клиента, — холодно ответил Тобайас. — Так что поощрять меня нет надобности.

Печальная улыбка мгновенно исчезла с лица Оливера.

— Клиента, вы сказали? Кого же? Не черного?

— Нет.

— Pied Noir[10]?

— Но они не черные, — сдержанно ответил Ансел.

— Дорогой мой, это я, разумеется, знаю, но мной руководит чувство ответственности. Так не соблаговолите ли вы сказать, чье именно поручение выполняете?

Поколебавшись, Ансел назвал Мендеса.

Наступила пауза. Затем Оливер Уолш сказал как ни в чем не бывало:

— Что ж, надеюсь, вы понимаете, что виноградник за оградой не включен в названную цену? По крайней мере в данный момент.

Прихлебывая арманьяк из небольшого бокала, Алекс Мендес любовался фонтанами Экса, чьи струи ритмично плясали в янтарных лучах: теплый воздух пах хвоей, римские скульптуры выступали на фоне чернильно-синего неба. Он сидел в одиночестве за столиком с еще одним свободным креслом и чувствовал, как алкоголь медленно поступает в кровь. Весь день он испытывал какую-то тревогу, и это состояние еще не покинуло его. Хотя после того, как Ансел улетел в Англию, он почувствовал себя лучше.

Трезвые слова Ансела он встретил довольно нелюбезно. Да, такой помощник ему необходим. Всегда незаметный, он знал свое место, соблюдал дистанцию. И в то же время до чего точно и бесстрастно выразил свое неодобрение. Продемонстрировал чистоту. Чистоту морозной зимы. Конечно, за его аскетизмом кроются мощь, энергия, он словно горит в лихорадке. Мендес пожал плечами. Полезный недуг. Интересно, подумал он, какова его сексуальная жизнь? Алекс все время возвращался к этой мысли. Представление о Тобайасе с кем угодно — с мужчиной, женщиной или гермафродитом — приводило его в замешательство.

В мысли Мендеса резко вторглись звуки — два голоса и гитарные аккорды. Через два столика от него черноволосый парень лет двадцати расположился между голых ног девушки и наигрывал на гитаре какую-то народную мелодию. Подняв глаза от загорелых ног девушки и стройной фигуры к ее бледному лицу, Мендес был несколько озадачен: судя по носогубным складкам, она была лет на десять старше своего спутника. Впрочем, черты ее лица были тонкими, а замечательный, по-крестьянски пронзительный голос заглушал рык, издаваемый парнем. Ей вяло аплодировали средних лет посетители заведения за соседними столиками. Со смехом откинув голову, женщина тянула парня за черные длинные волосы, пока его голова чуть ли не уткнулась в ее промежность, и Мендес почувствовал возбуждение собственной плоти, представив себе это соприкосновение.

Мендес признавал, что прощальные шпильки Тобайаса, конечно же, имели под собой основание: Алекс всегда шел на поводу у своей плоти. А еще хуже, что нынешний его побег целиком зависел от активности и преданности Ансела. Мендес гадал, когда Тобайас окончательно его покинет, и благоразумно дал себе года два. Ансел был честолюбив и не скрывал этого. Но он еще не был готов. И как бы Мендес его ни раздражал, против собственных интересов он никогда действовать не будет.

Мендес снова позвал официанта. Может быть, он неразумно празднует свое освобождение от придирчивого внимания Тобайаса? К нему вернутся скверные сны, тревожные, сумбурные сны, а то и хуже, вернется бессонница. Прошлой ночью он был обескуражен вестью из Нью-Йорка, которая заставила его еще до рассвета погрузиться в расчеты, связанные с распределением капиталовложений. Он даже звонил в Базель, чтобы получить подтверждение кое-какой наблюдаемой им динамики индексов. Нелепость. Растрачивать жизнь на занятия, которые стали казаться ему мелкими, пустыми, — ведь именно от этого он и хотел убежать. А может быть, он опоздал. И уже никогда не сумеет бросить привычку контролировать всё и вся, никогда не освободится. И не видать ему благородной возвышенной свободы, а придется вечно страдать от настороженности и мнительности. А раз так, по-настоящему отойти от дел не удастся, и в результате он будет постепенно вползать в сибаритство: смаковать вино и что там тушат в масле и пиве, и в итоге будет обречен на жалкое одиночество и не узнает ничего, кроме того, что уже знает, а именно, что осколок стекла и просто рыбья кость, застрявшие в горле, могут погасить его мысль. Заняться наукой? Теперь? Нет, ему бы следовало быть посмелее в пятнадцать лет, когда умер отец. Об этом как-то упомянул Тобайас.

Мендес медленно поставил новый бокал арманьяка на блюдце. Вновь заиграла гитара, и женщина запела старую песню Эдит Пиаф, голос ее звучал хрипло, напористо, грубо. Но Мендес ничего не слышал. Именно в этот миг к нему почему-то вернулся забытый сон этой тревожной ночи.

Он лежал, будто дожидаясь казни, привязанный к четырем стойкам гигантской кровати, и ясно видел красный бархат полога и длинный шнур красного шелка — пояс от халата, служивший, как он понял, шнуром от звонка. Зеркало в золоченой раме у изножья кровати отражало только красный бархат. Пытаясь оценить обстановку, он с огромным трудом чуть-чуть изогнул шею и увидел это зеркало. Однако подняться настолько, чтобы разглядеть все, что в нем отражается, ему не удалось. Он лишь увидел годовалого ребенка на чьих-то руках, но чьи это руки, так и не понял — лицо человека, державшего ребенка, оставалось в тени. Ребенок плакал и тянул руки — к Мендесу, как ему казалось. Но он был беспомощен. Погруженная в тень фигура медленно отодвинулась и вместе с ребенком исчезла из вида. Когда Мендес проснулся, детский плач еще звучал в его ушах.

Снился ли ему Тобайас? На какой-то момент этот вопрос стал необъяснимо важным. Алекс напряг память, но та немедленно закрылась — так же внезапно и капризно, как ранее открылась. Он потряс головой. А потом услышал, как говорит:

— Что, простите?

— Feu[11]? Спички? — К нему обращалась та самая певица: она успела подойти к его столику и сидела в прежде пустовавшем кресле.

Мендес опустил руку в карман, чтобы достать зажигалку, но вдруг передумал. Женщина склонилась над сигаретой, длинные каштановые волосы скрывали ее лицо, но Мендес, внезапно очнувшись, почувствовал: ей известно, кто он такой, никаких сомнений в этом нет. Он осторожно взял спички со служебного столика. Дал женщине прикурить. Встал. Завтра, решил он, завтра же отправляюсь на юг. Через Камарг[12].

2

Бывало страшно. Да. После отъезда Мендеса случались скверные дни: когда Лялька расплачивалась с таксистом, тот завистливо скосил глаза на ее бархатное пальто, и она дала ему несусветные чаевые; когда злые алчные взгляды сопровождали ее на тихой улице по пути домой. Особенно она ощущала это ближе к вечеру. В сумеречном сыром воздухе улицы окрашивались желтым. В ноябре. Она родилась в ноябре. Иногда на нее накатывала настоящая паника: она чувствовала себя словно занемогшая посреди перелета птица.

Плохо, если тебе исполняется сорок в ноябре. В такую холодину. Иногда ей казалось, что из нее ушла вся кровь. И она дрожала на ветру, пока вокруг не смыкались стены ее тесной прихожей — до чего славно было закрыть за собой плотную входную дверь. Теперь она может задержаться у зеркала, провести рукой по густым прямым волосам, успокоиться, взглянув на свое лицо с такими правильными чертами. Смотри, смотри. У меня желтые глаза, моя кожа все еще упругая, а кости под ней крепкие. Потом она улыбнется и потянется к письмам на полочке под зеркалом.

— Мария, — крикнула Лялька, повернувшись в сторону кухни, — мне кто-нибудь звонил?

— Здравствуйте, это вы, миссис Мендес? — Голос Марии доносился с лестницы на второй этаж. Она стояла на коленях над совком и щеткой и испуганно глядела на Ляльку поверх тяжелых бедер. Лялька сразу увидела разбитую расписную вазу.

— Вы не слышали, как я вошла? Ладно, неважно. Бросьте это, — в ее голосе звучало нетерпение. — Мне что-нибудь просили передать?

Мария тяжело поднялась на ноги.

— Да уж, был один звонок. Мужчина звонил.

— Мария, — Лялька вздохнула, — ну сколько раз можно говорить? Его имя, вы записали его имя?

— Нет.

Лялька постучала по зубам ребром нераспечатанного конверта.

— Звонил мистер Тобайас. Ну зачем мне писать: «мистер Тобайас»? Сказал, что перезвонит попозже. Я вам кофе приготовлю.

Лялька поежилась.

— Спасибо, Мария.

— А еще звонила приятельница ваша, Кейти, — сказала Мария несколько сухо.

Лялька почувствовала, что на ее щеках выступил легкий румянец.

— Я ей перезвоню.

— Ага, она сказала в любое время.

— Да, да. Спасибо.

Лялька опустила лицо, чтобы скрыть расплывшиеся в улыбке губы. Звонка Кейти она как раз и ожидала. И Марии это хорошо известно. Черт бы побрал эту бабу. Она слишком долго у нее работает и знает хозяйку как облупленную. Это невыносимо. Хуже только иметь в доме мужчину. Впрочем, скрывать-то в сущности нечего. Тревога и сумбур в мыслях нарастали.

Лялька сняла пальто и села у окна, выходившего на реку. Она согрелась, но сырое блеклое небо словно вошло в комнату, зажгло багряные пятна на ковре и залило темной кровью китайскую вазу. Обрывки старых разговоров против воли стали проникать в ее сознание.

Доброе, открытое лицо Алекса.

— Тебе одиноко, Лялька? Я вижу, ты подавлена.

— Чушь, — вспылила она. Слишком быстро, вечно она отвечает ему слишком поспешно. И призналась: — Просто не знаю, как измениться. Стать такой, как тебе хотелось бы.

— Но тебе не надо меняться! Что ты такое говоришь. Даже не пытайся.

— Но тогда как нам жить дальше?

В тот день у нее открылись глаза: ответ на этот вопрос мог быть только один. Нет никакой нужды продолжать жить вместе — ни ему, ни ей. И так странно прозвучали его слова утешения:

— Бедная моя девочка, ты никогда не была в себе уверена. Никогда не хотела остаться собой.

— После того, как вышла за тебя? Да ты забыл, совсем забыл, как все было. Я никогда не думала… Никогда не хотела.

— Ты от всего отказалась. Почему? Если б я только мог это понять.

— Алекс, я не изменилась. Изменился ты. Я осталась прежней.

Они говорят в пустоту. Слова все время летят мимо цели, не пересекаясь.

— Безнадежно, — сказал Алекс. — Мы оба произносим монологи. Я сдаюсь. Но разве не этого ты всегда хотела? Ладно, пусть не всегда, но уже давно? Чтобы я оставил тебя в покое? А теперь, когда я уезжаю, ты чего-то испугалась.

— Да.

— И чего же?

— Закончить свою жизнь чудаковатой старухой. — Она все-таки нашла в себе силы улыбнуться. — Которая сама себе противна.

— Себе противна? Ну это тебе не грозит, — сказал он спокойно. — Ты простишь себе все — пока никто не смотрит.

И она его возненавидела: разве она когда-нибудь говорила с ним так безжалостно?

Разве она когда-нибудь говорила с ним так безжалостно.

— Ведь и ты можешь не найти там идиллию, которую вообразил, — сказала она безучастно. — Кто знает? А я мало что требовала.

— Это как раз и плохо.

— Тебе скоро надоест.

— Все же я попробую.

— Мы совершаем много ошибок. И каждый раз — новые.

— Ты так считаешь.

— Да, я так считаю.

— Ну и стерва же ты, — сказал он. — Ты просто не знаешь этого.

Стерва? Лялька и правда не знала. Она даже не понимала, почему Кейти встала между ними. Но так случилось. Прежде у нее не было подруг. Она никогда не любила женщин, даже презирала их: слабые, тихие создания. Всегда в тени своих мужчин. Всегда смотрят на них снизу вверх. Кейти была другой. Она и в Ляльку вселяла непокорность. Неужели это предательство — восхищаться кем-то? Ведь именно так и было: она восхищалась Кейти, потому что та любила рисковать. Жила безрассудно.

— А ты всегда была предельно осторожна, — сказал Мендес с ироничной ухмылкой.

Лялька напряглась, обдумывая его слова. Да, осторожна. Для того была причина.

— Какая причина? Если бы у тебя были дети…

Да, тогда люди понимали, с чем связана осмотрительность. Относились к ней уважительно. И ты был осторожен ради них тоже.

— Думаешь, я расчетливая? — спросила она с раздражением.

— Хуже. Ты получаешь удовольствие от безумств подруги — в своих фантазиях. Думаешь, я этого не знаю?

— Ты бы еще упрекнул меня в верности! — воскликнула Лялька.

— А как насчет верности в мыслях?

— Где-где?

— В желаниях. В мыслях.

— Думаешь, я не могу заполучить любого мужчину, которого пожелаю?

— Можешь. Да только тебе придется раздеться, Лялька. Обнажиться перед ним. Тебе это понравится?

— А ты бы предпочел именно это?

— Для меня измена в мыслях не лучше.

Он возненавидел Кейти с первого взгляда. Гипнотическую нежность близорукого взгляда, темную кожу, глубокий голос с легчайшим американским акцентом, тень разочарования в уголках глаз и изгибе губ.

— Она лесбиянка, — убеждал Ляльку Алекс.

— Кейти? Ты шутишь — это при всех-то ее мужьях..

Да это и была шутка, никакого отношения к действительности не имевшая. Ничего эротического в их отношениях не было. Разве что легкая напряженность. Дразнящая борьба с желанием снять трубку и позвонить. Они словно играли друг с другом. Лялька выпила чашку горячего черного кофе. Распечатала почту. Одна открытка была от ее сестры Клары. Лялька вздохнула. Бедняжка Клара. Надо будет сегодня же ей позвонить.

Но позвонила она, конечно же, Кейти. Судя по голосу, та была чем-то занята. Казалось, во время разговора перед ней лежала открытая книга. Наконец она рассеянно спросила:

— Что с тобой?

— Просто мне сорок, вот и все, — сказала Лялька.

— Ах милая, в твоей жизни должны быть и более интересные даты.

— Понимаешь, не хочу, чтоб меня это так уж волновало. — Лялька закурила. — Я не про платья и прическу, это все само собой разумеется, но…

— А я не про дни, когда тебя осаждают мужчины, дуреха. Полная перемена обстановки, вот что тебе необходимо.

— Это верно, — вяло согласилась Лялька.

— Освободись от будничных дел.

— О чем ты, Кейти? Да я, стоит захотеть, освобожусь от любых дел.

— Я имею в виду настоящую перемену обстановки. Почему бы тебе не уехать? Со мной?

Кейти работала на несколько изданий, но в штате нигде не состояла.

— А куда ты направляешься? — спросила Лялька без особого интереса. В отличие от Кейти она может и сама оплатить свои путевые расходы.

— Это по работе.

— Но куда именно?

— На Восток.

— Хочешь сказать, за «железный занавес»? — Она сглотнула слюну. — Знаешь, мне кажется это не так уж безопасно.

— Да Бог с тобой, у тебя же британский паспорт.

В дверь позвонили, Лялька крикнула Марии: «Откройте, пожалуйста!» — и закончила разговор уклончивым:

— Кейти, я тебе перезвоню.

— Подумай о моем предложении.

— Непременно, — пообещала Лялька.

Она закурила очередную сигарету, открыла шкафчик с напитками и тут же налила себе рюмку водки. Как она и предполагала, пришел Тобайас Ансел.

Заслышав мужские шаги, она — привычка есть привычка — приготовилась к встрече: скинула жакет, забросила руку на спинку кресла и подобрала под себя ноги, обтянутые черным шелком.

— Тобайас, как славно, что вы пришли. — Ее голос взлетел, возбуждая Ансела.

Он недурен в этом темно-синем костюме, подумала Лялька. Чистый, как юный Сорель[13].

— Вы знали, что сегодня день моего рождения? — Она рассмеялась: конечно же, он знал. Снова закурила и пожала плечами в ответ на его очевидное осуждение. — Знаю, знаю — слишком много курю. И пью.

И она швырнула окурок через всю комнату в синюю проволочную корзину с бумажным мусором.

— Да, слишком много. Не беспокойтесь, — добавила она, — окурок холодный.

— Как поживаете? — спросил Тобайас.

— Прекрасно.

— Вам нравится в Англии?

— Пожалуй.

Так ли это? Она тут же усомнилась в сказанном. Подумала о седых бровях и румяных щеках своих друзей. И о том, что она уже не существует для безработных юнцов, в великом множестве сидевших и лежавших вокруг каменных чаш фонтанов. Да еще под дождем. Вид у них был убогий и печальный. Сегодня она проходила мимо такой группы. Что их ждет, думала она, что станет с этими людьми? А вослед ей несся грубоватый хохот. Она удивленно повернулась, чтобы получше их рассмотреть, и убедилась: смех был недобрым. Они обратили внимание только на ее возраст и принадлежность к имущему классу, а то, что она хороша собой, их не интересовало. Она казалась им комичной, а значит, спокойно жить она теперь сможет лишь среди седобровых и румяных — только они будут ее привечать. И что, так будет везде? Не исключено, что причина не одна. Не просто возраст. Не просто муки стареющей женщины. С новой остротой она ощутила это в присутствии Тобайаса, услышав его вопрос. Какой он холодный, жесткий. Почему Мендес выбрал именно его? Лялька чувствовала исходящую от него неприязнь. Этого человека надо бояться. Она хотела предупредить Алекса. Позвонить и предупредить. Потом решила повременить. Видимо, все дело в погоде: на нее действует это странное мертвенно-бледное небо.

— Как Алекс?

— Вполне здоров.

— А шато?

— Шато дорогое. — Тобайас улыбнулся.

— Выпьете чаю с лимоном? — Лялька крикнула: — Мария!

— Я ненадолго. — Он сделал паузу: — Взгляните. Я привез вам подарок.

— О! — Лялька смутилась. — От Алекса? Благодарю вас. Я посмотрю. Попозже.

Она приняла сверток из рук Тобайаса и внезапно ощутила болезненный ком в горле. Тобайас принялся ходить по комнате. Лялька подумала, что не стоило бы так жарко топить. Мужчины не раз говорили ей об этом. Тобайас был бледен, казался скованным.

— Вам надо путешествовать, — сказал он. — Откройте для себя окно. Окно в мир.

— Забавно, что как раз… — начала было Лялька, но остановилась. Тобайасу она не доверяла, а потому не стала даже упоминать о предложении Кейти. — Возможно, вы правы. Возможно, мне нужно переменить обстановку. — Она внимательно посмотрела на Ансела. — Итак, вы вернулись в Лондон. Рассчитываться за приобретение Алекса.

— Не совсем. — Он улыбнулся. — Есть сложности. Мы расплатимся в свое время. В этом и состоит моя работа — определить нужный момент.

— Какие-нибудь серьезные проблемы?

— Никаких. Просто масштаб велик. Это как разделить на части Индию.

Она расслабилась и засмеялась вместе с Тобайасом:

— Вам это понравится.

— Вовсе нет, — возразил он. — Я возненавижу шато. Все это нелепо. И безответственно. Не нахожу тут никакого смысла — ни с нравственной точки зрения, ни с точки зрения логики.

— Ни с финансовой?

— Меньше всего с финансовой.

— Думаю, Алекс просто хочет освободиться, — тихо сказала Лялька.

Тобайас рассмеялся:

— Что за фантазии приходят вам в голову.

По его взгляду она поняла, что он хочет уйти.

— Вы его просто не знаете, — заметила она. — Не понимаете. Все дело в удаче. Он не мог ее упустить.

— Лялька, он ни от чего не отказывается, уверяю вас.

Она поняла намек. И на мгновение он смог увидеть ее страх.

— Позаботьтесь о нем, Тобайас. Прошу вас.

Телефон Клары стоял в прихожей между пыльной вазой с сухими цветами и бутылкой апельсинового сока. Светло и тепло в квартире было только в кухне. Линолеум в прихожей был рваный, стены выкрашены в коричневый цвет. В щель для писем задувал ветер.

— Кто звонил? — донесся голос Перетца.

— Это не тебе.

— Я не спрашивал, кому. Я спросил, кто это. Ты говорила довольно долго.

Клара вернулась на яркий свет, немного щурясь, улыбнулась и провела рукой по волосам. Она была моложе Ляльки, и это было заметно, несмотря на дешевое ситцевое платье. Ее черные волосы вились, кожа сохранила нежность цветочных лепестков.

— Разве? Дать тебе чаю? Звонила сестра.

— Ах, сестра.

— Да, сестра.

Перетц отвернулся от телевизора и уставился на жену черными глубоко посаженными глазами, утонувшими в землистом лице. В противоположность пухлой и румяной Кларе он выглядел довольно жалким. С его лица не сходило привычное выражение безысходности.

— Постыдилась бы упоминать эту шлюху! Не желаю слышать ее имя в своем доме.

— Она вовсе не шлюха, — спокойно возразила Клара.

— Если ты такая умная, скажи, как этот Мендес, твой замечательный зять, сделал себе состояние? Ну, скажи.

— Лялька говорит… — неосмотрительно начала Клара.

— Да что она может знать? Что ты можешь знать? Так я тебе скажу. На крови рабочих он его составил. На крови таких людей, как я, не иначе. Он высасывал их кровь. А ты еще рассыпаешься в благодарностях за ее подачки.

Клара перевела взгляд на часы:

— Дети вот-вот придут.

— Разве я не прав? Признай, ты ей благодарна.

— Да, благодарна. Ведь у тебя нет работы.

При этих словах его глаза загорелись.

— Ты болен, я вовсе не говорю, что тут есть твоя вина. — Она вернулась на кухню и поставила чайник на огонь. Стала напевать что-то вполголоса. Надкусила сахарное печенье.

— Забери своего сына Эдварда из школы, и эти подачки нам не понадобятся, — сказал муж. Он вынул из кармана записную книжку и желтый носовой платок. Вытер лоб.

— Эдвард останется в школе, — громко сказала Клара.

— Глупая упрямая женщина, вот ты кто.

Разозлившись, Перетц закашлялся, то и дело отхаркиваясь в платок.

— За что мне это наказание? — Он помотал головой.

— Эдвард будет учиться, Перетц.

— Ага, ты теперь независимая женщина, да? Один телефонный звонок! За какое время? За сколько месяцев? Думаешь, твоя сестрица возьмет тебя жить к себе? — Он презрительно сплюнул. — Да ты взгляни на себя, Клара.

Почти неосознанно она перевела взгляд на зеркало. Черные, все еще кроткие глаза изучали собственное лицо.

— Мы с ней отдалились друг от друга сразу после смерти мамы. Я этого не забыла.

— Очень мягко сказано.

— Да, — Клара проглотила упрек, — никто не знал, как все повернется там, на Брюер-стрит. Я помню Алекса. Он приходил к нам тогда.

— Являлся как принц.

— Как ты, — спокойно заметила Клара. — Как ты, каким ты был когда-то.

3

— Монастыри Арля. Портики, фронтоны, мандалы. Прогулка километров в пятнадцать от берега до Les deux Saintes Maries[14]. А кроме того, здесь очень холодно, Тобайас. Я ответил на твой вопрос?

— Отнюдь.

Они ехали вверх по холму, удаляясь от моря. Какое-то время внизу между камней мелькал голубоватый ручей, потом он окончательно исчез за ветрозащитной стеной кипарисов. Воздух был свежим, но солнце отливало серебристой бледностью, и в его свете зимняя зелень листвы темнела. Между белыми глыбами стояли редкие голые деревья, преимущественно дубы, с отметинами мороза, а у их подножий лежали кучи бурых листьев. Тобайас неотрывно смотрел прямо перед собой. От него исходил аромат лавандового мыла такой силы, будто он только что вылез из ванны. Восковая гладкость кожи отвергала даже мысль о том, что из-под нее наружу может вырваться какая-то сизая растительность. Тонкий рисунок рта, если наблюдать его сбоку, складывался в незыблемый кошачий треугольник, выражающий старательно скрываемое изумление. Тобайас снял перчатки и аккуратно положил их на полочку перед собой, а руки, соединив кончики пальцев, опустил на колени. Мендес скосил на него глаза, но этот взгляд остался без ответа.

— Устал? — спросил Алекс.

— Я поспал в самолете.

«Что его так раздражает? — думал Мендес. — От чего ему пришлось отказаться? И чем бы он предпочел заняться вместо этой поездки?»

— Ты захватил клюшки для гольфа?

— Нет. Я не рассчитываю провести здесь больше нескольких дней.

— Уж не нарушил ли я твои планы, притащив сюда на уик-энд?

— Будь у меня неотложные дела, я бы тебе сказал. Не люблю откладывать дела.

— Отлично. Так что тебя гложет? Мои намерения?

— Нет. Они мне абсолютно ясны, — ответил Тобайас. — Шато закончено, верно? Но ты еще не готов туда въехать.

— Откуда ты взял, что шато готово? Там жуткий холод, — сказал Мендес, — особенно на лестницах. Каменные плиты, знаешь.

— Но ты ведь заплатил строителям. И архитектору заплатил.

— Еще несколько обогревателей решат дело… — раздраженно пробормотал Мендес. — Сегодня мы ужинаем с человеком, который превосходно играет на флейте. Ты ведь ни на чем не играешь, верно? А можешь сыграть на фортепьяно партию левой руки?

— Вряд ли.

— Попробуй.

— А твой зимний дворец навестим завтра?

«Он что-то затевает, — подумал Мендес. — Но у него ничего не получится, ни при каких обстоятельствах. Ведь он всегда считал, будто у меня такая же душа, как у него. Чистая и белая. Без углов». С минуту он сердито размышлял о слабости благоразумия. Оно было в силе, пока мир не сошел с ума. А потом все его механизмы вышли из строя, и никакие способы вернуть мир в норму уже не действовали. Ведь осмотрительный человек может сохранять достоинство, лишь если мир, в котором он живет, благоразумен. Страх? Ну, это для бюргеров, причем везде. Они осторожничают до конца, сначала меняют мебель, потом — свою жизнь. Разве он этого не видел? Пока другие сражались. Его братья. В березовых рощах. Сражались и были убиты с первыми весенними дождями.

— Завтра с удовольствием покажу тебе мое новое жилище, — сказал он. — Но разве ты не рад? Ты же видел, что я на короткой ноге с соседями.

На Мендесе была шуба до колен, огромную голову покрывала меховая шапка.

— Признаю, выглядишь ты неплохо, — коротко ответил Тобайас.

— Правда? Я расскажу тебе, как познакомился с этим мсье Бенуа. Дело было на набережной в Ла-Сьота. Сначала он объяснял мне, каким должен быть настоящий bouillabaisse[15]. Морской угорь, каменный окунь, барабулька и длинноперый губан — последний особенно важен. Ну и cigales de mer[16], крабы, омары, лангусты…

— Ради Бога, Алекс!

— Сладкий перец, лук-шалот, укроп, лавровый лист. Ну и масло. Доброе прованское масло. Тобайас, это потрясающе. А покончив с едой, мы играли «Чакону» Баха.

— Разумеется. А люди вокруг кидали вам монеты?

— Нет. К тому времени мы уже были у него дома. Мсье Бенуа — владелец этого ресторана. Естественно, он предпочитает жить подальше от берега.

Мендес внезапно свернул на боковую дорогу и улыбнулся, заметив, как его друг ссутулился на сиденье, почему-то не желая разместить длинные ноги поудобнее.

— Тебе понравится его деревня. Ничего современного. Дом выглядит как старая ферма.

А на прошлой неделе, — продолжал Мендес, — я встретил фокусника. Он из Турции. Добрался до Марселя через Германию.

— Отменно фокусничает?

— Думаю, он давно не упражнялся, — вполне серьезно ответил Мендес. — В Германии он некоторое время работал на колбасной фабрике. В Турции у него остались жена и дети, и каждую неделю он посылал им деньги. Так продолжалось, пока прошлой весной он не узнал, что они умерли.

— Все?

— Ну, возможно, он слегка преувеличил.

— А на каком языке он все это тебе рассказал?

— Видишь ли, Тобайас, главным в наших отношениях стали не его фокусы. А говорил он только по-турецки. Если помнишь, на пути из Одессы я провел недолгое время в Стамбуле.

— Не помню. Значит, ты говоришь по-турецки.

— Достаточно, чтобы понять, в чем его затруднения. Ты знаешь марсельских проституток? — спросил Мендес. — Это что-то особенное. Видел их когда-нибудь на молу у le vieux port[17]? Так вот, он захотел черную. С длинными ногами и самой наглой грудью. Представил? Ну как он мог к ним подойти и договориться?

— То есть за него договаривался о цене ты?

— Может быть, в этом и состоит мое ремесло? Во всяком случае, мне это доставило истинное удовольствие.

— Какая гадость, — сказал Тобайас после паузы.

Некоторое время они ехали молча. Солнце заходило за горизонт. Из-за длинных теней от деревьев камней на дороге можно было не заметить.

— Ты, и правда, такой зануда? — спросил наконец Алекс.

— А ты, верно, еле удержался, чтобы очертя голову не броситься в эту клоаку вслед за ним? Если хочешь так рисковать, по крайней мере, предупреди полицию.

— В чем тут риск? Кажется, я начинаю понимать, — в голос Мендеса прокрались презрительные нотки. — Ты ипохондрик, Тобайас. Ты так относишься к насилию, потому что никогда его даже не нюхал. Кстати, мой отец в шестьдесят все еще мог за себя постоять. А уж le vieux port не идет в сравнение с районом марсельских доков.

— У твоего отца, — возразил Тобайас, — было за душой пять рублей, а не пять миллионов. Я говорю серьезно, Алекс. Тебя могли похитить и потребовать выкуп. Не смейся. Не далее как на прошлой неделе был такой случай.

— Похитили парнишку восемнадцати лет, ты об этом?

— Против автомата ты бессилен, признайся. Или отец в вашей белорусской деревне научил тебя такому трюку?

— Нет. Чем-чем, а этим искусством там не владели, — спокойно сказал Мендес. — Можешь быть в этом уверен. С другой стороны, Тобайас, с автоматом любого можно достать где угодно.

— Это правда, — согласился Ансел.

— Еще немного, и мы у дома Бенуа. Оглядись-ка, нам нужна кипарисовая аллея. Перед ней — ровное поле. И взбодрись, хватит дуться.

— Пошлость и грязь, — бормотал Тобайас. — Где твое достоинство, Алекс?

— А мне это по душе. Иногда. Ну да ладно, пора признаться, — сказал Мендес. — Конечно же, я знал, что тебе не понравится эта история. Поэтому-то ее и рассказал. Ну не будь ты таким чистюлей.

— Благодарю. А этот Бенуа, его ты тоже припас, чтобы расширить мой кругозор?

— Тебе он понравится, обещаю, — сказал Мендес. — Серьезно, я в этом уверен. Вот уж истинный провансальский буржуа. Все упорядочено: по воскресеньям месса, всегда благопристоен и аккуратен, ни намека на сибаритство. Единственная слабость — еда. Ну и… В любом случае…

— И?..

— То, что волнует меня, оставит тебя равнодушным.

— А, понимаю, — сказал Тобайас. — Ты имеешь в виду оккупацию? Ну да, говорить об этом было бы неуместно.

— Исключительно неуместно, — подтвердил Мендес. — Крайне неучтиво.

— Не правда ли? — Тобайас все смотрел прямо перед собой.

Оставив за спиной последние лучи зимнего заката, они окунулись в интерьер, сочный и темный, как перезревший плод: бордовые плитки под ногами, длинный дубовый стол, уставленный ярким фарфором. Мсье Бенуа, худощавый аккуратный господин в усах, слегка сутулился. Провожая гостей в дом, он сказал:

— Жены у меня больше нет. Но есть очень хороший повар.

Тобайас по достоинству оценил порядок в комнате и испытал приятное чувство.

— Все же Франция — это не только аперитивы и табачные магазины для ценителей, — не без удовольствия заметил мсье Бенуа.

От стола поднимался сладковатый острый запах маслин и свежего хлеба с кунжутным семенем. На деревянной доске расположились паштеты трех видов, и на один из них Бенуа с ноткой сомнения в голосе обратил внимание гостей:

— Он приготовлен из маленьких птичек. Из дроздов. Вам это может не понравиться, да? Но здесь это традиция.

Последнее слово он произнес так, будто им можно многое объяснить. Когда они уселись за стол, молодая пухлая и довольно бойкая девушка внесла два блюда с гарнирами. Судя по разбитной манере и оценивающим взглядам, которые она бросала на гостей, любовницей Бенуа она не была. Впрочем, когда девушка покидала комнату, хозяин дома проводил ее недовольным взглядом.

— Надеюсь, фазаны вам по вкусу? У меня здесь небольшой участок земли. Пригоден для олив, но не для винограда. Это даже на ощупь чувствуется. Так вот, фазаны… — Тут он рассмеялся. — Как бы мне хотелось, чтобы все туристы, приезжающие во Францию, увидели нашу деревню. Только на земле живут прекрасные люди. Будь у меня сын, я подарил бы ему ферму и имел бы все, что нужно человеку для счастья. У моих нескольких гектаров, — продолжал он, — двухсотлетняя история. В нашей округе живут honnêtes gens[18]. Мы любим дисциплину, труд и порядок.

Тем временем разбитная девушка вернулась с блюдом, на котором лежали дымящиеся птичьи тушки. Мясо фазанов было темным, а соус темно-красным.

— Превосходно, — сказал Мендес, скосив один глаз на девичьи округлые формы.

Она зарумянилась, но вздернула подбородок и смело вернула ему взгляд.

— Великолепно, — подтвердил Тобайас.

Бенуа с гордостью наполнил их бокалы. Он чувствовал расположение к своим гостям. Был польщен тем, что они посетили его дом.

— А мсье Мендес, — сказал он, — где он пожелал поселиться? Ну конечно же, в campagne[19]. Он понимает, где здоровье Европы.

— А я-то всегда полагал, что он скорее горожанин, — не без ехидства заметил Тобайас.

— Ну разумеется, все мы горожане, тут ничего не поделаешь. Вот и мне приходится месяцами жить в Марселе. Но когда идет речь о выборе дома… Сейчас трудно найти другое место, где существуют авторитет и иерархия и где все это служит основой правильной жизни.

— Я же говорил тебе, Тобайас, — сказал Мендес, — что ты окажешься в хорошем обществе.

— Но у меня есть сомнения, — заметил Ансел, — в том, верно ли Мендес выбрал окружение.

Мсье Бенуа удивленно поднял брови.

— Окружение для него, вот что я имел в виду, — сказал Тобайас. — Такой выбор лишит его активности. Ведь он пытается изменить свои естественные отношения с…

— Властью?

— Откровенно говоря — со всей географией его успеха.

— Я полагаюсь на тебя, ты будешь держать меня в курсе всех дел, — сказал Мендес довольно жестко.

— Тогда тебе придется читать мои сообщения и отчеты, — парировал Тобайас.

Мсье Бенуа не уследил за этим обменом репликами, но уловил его тон, и, когда девушка снова появилась с засахаренными каштанами, он с тревогой посмотрел на лица гостей.

— Здесь, похоже, почти ничего не меняется, — заметил Тобайас.

— Правда. К примеру, и сейчас французы терпеть не могут англичан, — поддразнил его Мендес.

Мсье Бенуа нахмурился.

— Помните Мерс-эль-Кебир[20]? Там англичане убили сотни французских моряков. Это было в начале войны. Потому что не доверяли. И есть люди, которые не хотят забывать эти черные страницы. Я не такой, — сказал он с укоризной. — Моя семья всегда верила в счастливую Европу.

— Всегда? — спросил Мендес с ноткой иронии.

— Всю мою жизнь. Я этого не стыжусь. Существуют и другие мнения, но я считал, что это Господь посылал нам испытания.

— Мне-то всегда было трудно определить, что происходит по Божьей воле, а что нет, — сказал Мендес.

— Да-да, очень может быть. В некоторых случаях. Но при La Gueuse[21], при старой республике, вера в Божий промысел считалась недопустимой. В школах не преподавали религию. Это было под запретом. Только после Петена, только тогда мы снова обрели духовные ценности. Это семья, это плодовитость. Петен положил конец нравственному падению. Ну конечно, когда они стали посылать добрых французских рабочих на немецкие заводы, кто ж стал бы поддерживать такое правительство. Но мы стараемся не вспоминать эти времена.

— Возможно, некоторые и до этого не одобряли правительство Петена, — осторожно сказал Алекс.

— Не думаю. Те самые первые законы были против иностранцев. Только против них. Они не были расистскими, как вы, должно быть, думаете. Помнится, мы даже советовались с Ватиканом. Но, разумеется, когда в тысяча девятьсот сорок втором пришли немцы, все в корне изменилось.

Однако когда Бенуа взял кусок хлеба, который со всей очевидностью не собирался есть, Алекс и Тобайас заметили, что у него дрожит рука. Хлеб ко рту он так и не поднес, и Тобайас поспешил переменить тему разговора.

— А женщина, которая владела шато Алекса во время войны. Ведь она, должно быть, из какого-то местного рода?

Синие глаза мсье Бенуа заблестели, он решительно поджал тонкие губы:

— Вовсе нет. Она из небольшого города на западе, из адвокатской семьи. Métèque[22], без сомнения.

— Мне говорили в Англии, что она в некотором роде героиня Сопротивления.

— Métèque? Что это значит? — спросил Мендес, нахмурив брови.

— Это мавританское слово. Я не поэт, возможно, это слово гадкое. Оно значит полукровка. — Бенуа впервые взглянул на своих новых друзей пристально. — Да, да, гадкое слово. Но я многим, очень многим из них помогаю. А для тех из них, кто ветеран войны, и вовсе нет никаких ограничений. Да, да.

Повисла неловкая пауза.

— Хотелось бы послушать обещанную музыку, — сказал наконец Тобайас. — Вижу, мсье Бенуа, у вас здесь прекрасный клавесин.

— Да, у него хороший звук, — согласился мсье Бенуа, но как-то вяло. Никто не встал из-за стола. Мсье Бенуа все еще выглядел довольно встревоженным. — Вполне возможно, — продолжал он, — что эта дама спрятала у себя нескольких беженцев, пока те ждали, когда смогут получить визу и сесть на пароход. Я лишь время от времени видел, как она проходит мимо. Держалась она очень гордо, казалась здесь чужой, как я и сказал. А еще, мне неприятно это говорить, она переспала с очень многими мужчинами. Самыми разными. Мне жаль, что ее расстреляли, но она была уже не молода. Ну и — на мой взгляд — далеко не Жанна д’Арк.

— Прекрасно, — сказал Тобайас, — а теперь…

— Ваша флейта, — закончил Мендес.

Хозяин дома резко поднялся из-за стола, вытер губы красной льняной салфеткой.

— Да, конечно, — сказал он. — Слишком много привидений. Пусть они нас покинут.

Бенуа принялся собирать флейту, Мендес тем временем пролистал сборник сонат Телемана[23]. Тобайас без особого интереса просматривал местную газету. На первой полосе бросалась в глаза статья о таинственной блондинке-взломщице, которая отказалась назвать свое имя, поставив тем в тупик марсельскую полицию. Согласно французским законам, разъяснял автор с нескрываемым удовольствием, человека, чье имя неизвестно, нельзя привлечь к суду и вынести ему приговор. С другой стороны, подобный способ защиты, как понял Тобайас, имеет свои слабые стороны: полиция вправе некоторое время содержать такого человека под арестом. Оказалось, что грабительница влезла в частный дом неподалеку от Экса.

Тобайас стал разглядывать одну из фотографий. Женщина стояла в весьма невыигрышной позе, сложив руки под едва заметной грудью. Тот факт, что она блондинка, следовало принять на веру, поскольку снимок был невысокого качества. Лицо ее — она была в темных очках — казалось тупым и невыразительным: так обычно выглядят лица на дешевых фотографиях, сделанных в уличных автоматах. Но что-то в этом лице показалось Анселю знакомым — рот, скулы, вырез ноздрей.

Тобайас почувствовал возбуждение. Он вернулся к абзацам, которые раньше пропустил. На вид женщине было лет тридцать, говорила она, как писала газета, с легким акцентом, но полицейские не уверены, в самом ли деле она иностранка или только притворяется. Предпринимаются попытки выяснить, не из Англии ли она приехала. Один из полицейских инспекторов счел, что преступница похожа на англичанку.

Тобайас снова посмотрел на невыразительный снимок, но уверенности у него не прибавилось. Неужели это лицо он видел на фотографии в поломанной серебряной рамке на полу в доме Оливера Уолша? Возможно ли такое?

Меж тем два источника звуков — флейта и магнитофон — принялись сплетать узор из восхитительных диссонирующих нот, и это, вкупе с хорошим красным вином, настолько сильно подействовало на него, что голова его слегка закружилась. Тем не менее он перевернул страницу, чтобы узнать побольше.

Оказалось, что во время ареста с ней был какой-то мужчина. Однако он успел улизнуть через окно. Полиция, разумеется, сняла у задержанной отпечатки пальцев и зафиксировала другие характерные признаки ее внешности, но поиски в полицейских архивах не дали никаких результатов.

Тобайас рассеянно вытащил сигарету из пачки Мендеса и закурил.

— Ты обещал нам басовую партию, — сказал Алекс.

— Извини.

— Погаси сигарету и действуй. Что ты там читаешь?

Тобайас протянул газету Алексу и Бенуа.

— Восхищен вашим законодательством, — сказал он, ничем не выдавая своих чувств, и обратил внимание собеседников на фотографию.

— Blonde inconnue[24], — вслух прочитал Бенуа.

Мендес задержал взгляд на снимке.

— Публикуя такие фотографии, нельзя рассчитывать, что кто-то отзовется. Она может быть кем угодно. Темные очки, забранные назад волосы — это ничего не дает. Полиция умом не блещет. Или подкуплена. Вообще-то эта женщина напоминает мне одну певицу — с месяц назад я видел ее на улице в Эксе.

— Как интересно, — Тобайас почувствовал облегчение. — А мне она напомнила сестру Уолша. Того типа, чья мать владела твоим шато.

— Позвольте-ка взглянуть, — сказал мсье Бенуа. Он передвинул очки повыше и теперь смотрел на фото через более толстые части стекол. Его лицо было непроницаемым.

— Ну что? — спросил Тобайас.

— Должен согласиться, это может быть кто угодно.

— Пожалуй.

— Итак, Тобайас, вперед, — сказал Мендес. — Твоя партия очень простая, всего шесть или семь нот. Семилетний ребенок справится.

— Да, да. И все же, — невозмутимо сказал Тобайас, — я зайду в полицейский участок Экса. Завтра после обеда. Просто из профессионального любопытства.

4

Тротуар Чарлотт-стрит покрывала зеленоватая жижа, в ней плавали клочки синей оберточной бумаги и пучки соломы из овощных лавок. Проходя мимо открытых прилавков, Лялька уловила запах грибов, разогретого оливкового масла и нездешних цветов. Напевая под нос, она выбирала, куда ступить своей маленькой ножкой. Что за бес в меня вселился, думала она. На месте не могу усидеть. Утром играла на фортепьяно. Умышленно выбрала вещь, которую особенно любил Алекс. Играла, пока боль не стала жечь глаза, пока в горле не застрял ком. А что потом? В слезах — почти счастливых — заиграла Шопена. Пальцы летали над клавишами, вспоминая. Внезапная радость. Щеки пылают. А когда закончила, в голове зазвучал насмешливый голос Алекса: «Вот видишь, тебе без меня гораздо лучше. Разве не так? Ведь нам никогда не нравилась одна и та же музыка».

Что ж, подумала Лялька, теперь она сможет удивить его. В этом что-то есть. И сама удивилась, как сильно ей этого хочется. Такое с ней уже бывало. Чем можно поразить Алекса? — ломала она голову. Любовниками? Этим его не проймешь. Не докучать ему больше? К этому он быстро привыкнет. И вдруг появляется эта возможность. Прямо как на тарелочке. Как некий дар Господень. И вот она ждет не дождется, ожидая, когда, наконец, сможет выложить ему эту новость. Решения своего она не изменит, хотя ему никогда ее не понять. Одна мысль об этом вызывала у Ляльки дрожь. Она уедет. Вот так вот. Скрытно. Будет путешествовать не как богачка, так говорила Кейти. Эта фраза и решила дело. Она не могла туда вернуться — в Краков, — ни за что не могла явиться туда как богатая американская туристка, чтобы таращиться на залитую светом Рыночную площадь. Ну как могла бы она прогуливаться между чудными старыми домами, где жили все друзья ее матери: Галина и Тадеуш, Ежи, Бобровские? Она слышала их имена все свое детство, они звучали как кадиш. Лялька знала, что сам город не пострадал, не то что Варшава. Сохранились даже постройки Казимежа[25]. Но старых ларьков, еврейских лавок, торгующих кожевенным товаром и медной посудой, магазинчиков дешевых товаров (за ними все жители Кракова отправлялись в Казимеж) — ничего этого не осталось. Суматоха, резкие запахи, лузга, которую сплевывали прямо под ноги, — все исчезло. Она это знала. И границы. Границ она все еще боялась. А ведь она все еще ощущает запах той телеги с сеном, где пряталась, когда бежала на юг много лет назад. И как теперь люди, уже вполне благополучные, могут лететь туда, будто ничего не произошло?

Но если поехать поездом, вторым классом, и остановиться в загородном доме какого-то поэта или в дешевых квартирах только-только построенных кварталов — это дело другое. Это не так страшно. Поэтому, когда Мендес позвонит, она скажет: «Кстати, в середине января я уезжаю».

На мгновение ее посетила предательская, беспочвенная надежда. Может быть, он испугается за нее? И что делать, промелькнула мысль, если Алекс скажет: «Лялька, прошу тебя, не уезжай. Ведь это опасно. Лучше вернись ко мне»?

И тут же прогнала эти фантазии. Грезы наяву. В последнее время это давалось нелегко. Она выходила на улицу — холодный воздух помогал освободиться от власти подобных мечтаний, но сейчас, несмотря на белый дождь, хлещущий прямо в лицо, она снова едва не впала в транс.

На встречу с Кейти она пришла рано, слишком рано. Тесный зальчик, где обычно толпилось множество людей и стоял шум, теперь казался опустевшим. Когда же, с раздражением подумала Лялька, она явится? Впрочем, разве Кейти когда-нибудь приходит вовремя? Ладно, неважно. Правда, у нее остается свободное время. Глядишь, память и выкинет какой-нибудь трюк. Щелк. Щелк.

— Бокал бургундского.

Щелк. Она когда-то читала, что от сонной болезни лечат препаратом Л-допа. Перед пациентами проходит вся жизнь, а затем — щелк, щелк — они пробуждаются. Но остаются во власти страшных образов. Всю жизнь, подумала Лялька, я была лунатиком, а теперь они явились, эти страшные образы — кадр за кадром, как в диафильме, и на этих кадрах возникают то надежда, то вдруг — насилие.

Как-то раз, когда они спали, Алекс нежно положил руку на ее горло, и она вскрикнула:

— Не делай так!

Он проснулся, очень обиженный:

— Что с тобой? Уж не думаешь ли ты, что я хотел тебя задушить?

— Нет, конечно, — поспешила она ответить. Но втянула голову в плечи. Отвернулась.

Конечно же, не хотел, в чем же тогда дело? Почему она почувствовала себя такой беззащитной, такой беспомощной? Казалось, память о насилии заставляет пульсировать вены на шее, вызывает нервное покалывание за ушами.

Он сердито потряс ее за плечо:

— Тебе надо показаться врачу!

— Хорошо, все хорошо.

А потом он лег на спину и уставился в потолок:

— Имей в виду, я совсем не уверен, что тебе можно помочь, если ты отказываешься хоть что-то вспоминать.

Она все еще пыталась защититься:

— Вздор, это все вздор. Все забывают раннее детство.

— Вовсе нет. Я, например, многое помню.

— Помнишь, что происходило, когда тебе и шести не было?

Пели птицы. Зеленый от листвы свет проник в мансардное окно и пустил по потолку круги размытых теней. Она повернулась к нему спиной.

— Еще бокал вина.

Сильный порыв ветра. Где же Кейти? Ожидание становилось невыносимым. Как она могла оставаться в настоящем? Она потерялась. Под босыми ступнями солома. Она ступает по острой гальке на каком-то холодном северном пляже, так двоюродный брат, в которого она влюблена, учит ее закалять подошвы. Интересно, как сложилась его судьба.

Она покачала головой. Вдовы живут так же? Лучше или хуже? Люди бы, конечно же, чувствовали себя с ней неловко. Сторонились бы ее. И она оставалась бы такой же одинокой. И те же голоса кричали-вопили бы в ее голове. Удалось бы спасти только гордость. Но принесло бы это утешение? Такой вопрос она задала себе впервые. Что бы она чувствовала, умри Мендес? На мгновение ее наполнило — и ужаснуло — чувство злой радости. Она просто не могла в это поверить. Неужели это правда? Неужели она чувствовала себя до такой степени униженной?

Однако потом она стала представлять себе, как его подвергают всяческим мучениям. Нет, это невыносимо. Вот он, тяжело больной, едва ковыляет по лабиринтам ее воображения, и достоверность этого образа заставляет ее закрыть глаза. Желание зла, пусть и длящееся всего лишь миг, может причинить ему вред. Сидя за столиком, она молча прогоняет вызванный воображением образ. И надрывно благословляет Мендеса. Уж не сходит ли она с ума?

А голос памяти не замолкает.

— Ты говоришь, я тебя опустошаю. Лишаю внутренней жизни. Но как, Алекс, скажи мне, как я это делаю? Видит Бог, портишь мне жизнь ты.

— Но в чем она, твоя жизнь? Откуда мне знать, ведь ты такая закрытая. А я хочу жить с человеком, который — часть внешнего мира. Я не могу жить в тесных камерах. Мы устроили такие по всему миру.

В ответ она расцарапала его, а он так и не понял, за что. Похоже, ее для него просто не существовало. Он даже не понимал, когда уязвляет ее сильнее всего.

Впрочем, однажды понял. Она почувствовала себя такой несчастной, что позвонила ему на работу. Зная при этом, что после соединения услышит холодный женский голос: «Это его жена?»

Лялька всегда терпеть не могла отвечать на этот вопрос.

— Соединить вас? Они все на совещании.

Что заставило ее на этот раз согласиться? Очевидно, отчаяние. В его голосе звучала растерянность:

— Что-нибудь случилось?

— Я просто… Хотела извиниться. За такой способ…

— Тебе разве не сказали, что я на совещании?

— Сказали. Просто я так расстроена… Из-за того, что было утром…

А он уже ничего не помнил. Забыл их ссору. И теперь только этот звонок вызвал его неудовольствие. Причинил неудобство. Как далек он был от нее в своем мужском мире, а ведь это же он говорил: «Лялька, ты такая скрытная, такая скрытная».

Что ж, теперь это правда. Она — скрытная. Она отбросила все свои чувства. Все. Отныне она больше не заговорит о своих страданиях. Ни с кем. И уж точно — не с Кейти. Никогда. Они теперь под крепким запором, и иногда она сама о них забывает. Разве не так?

— Лялька! Извини, ради Бога. Я страшно опоздала, да? Ты меня простишь? У меня было чудовищное утро.

А вот и Кейти. Огромная бархатная шляпа с обвисшими полями, смуглое лицо — пародия на Блумсбери[26]. Кейти приходилось одной рукой придерживать шляпу, выглядывать из-под нее было нелегко. Впрочем, шляпа ей шла. И хотя говорила она негромко, несколько человек, сидевших неподалеку, повернулись, с интересом наблюдая ее появление.

Лялька и сама ощутила некоторое изменение в атмосфере, и в ее тело словно бы влилась бодрость. Только что она сидела расслабленно, и вот ее мышцы обрели тонус, лицо оживилось. Она почувствовала, что физически превращается в ту Ляльку, которую знала Кейти, совсем не похожую на вялую витающую в облаках особу, какой была наедине с собой. Женщины рассмеялись.

— Что пьешь? — спросила Кейти. — Нет, мне нужно что-нибудь покрепче.

— Неужели все так плохо? — поддразнила ее Лялька.

— Нелепая история. Что возьмем? Это ведь греческое заведение, так? Ты уже сделала заказ? Как насчет хумуса, роллов в виноградных листьях и этих… ну такие ломти хлеба…

— Ты почему так оживлена?

— Ну, во-первых, я ношусь как угорелая с визами, — лицо Кейти сияло, она продолжала смеяться. — Нет, это ужас что такое. Вряд ли я могу кому-нибудь сказать всю правду… Лялька, ты можешь назвать меня скрытной?

Лялька недоверчиво посмотрела на нее.

— Скрытной? Нет.

— Вот именно. Так вот, вчера я провела полдня, помогая Джонни. Помнишь его? Он вроде бы композитор. Получил место в какой-то дорогущей школе. Бог его знает, как он туда попал. Ты не поверишь, но за целый семестр никто не догадался, что он вообще не умеет играть на фортепьяно. А вчера кто-то подарил школе потрясающий «Стейнвей». И Джонни — ну и оптимист — знаешь, что он сделал? Вдруг изобразил, что у него судорога в правой руке! Представляешь? Вся школа сидит в ожидании, когда он заиграет, а Джонни топчется, показывает скрюченную кисть — ни дать ни взять, фильм ужасов. И говорит: «Какая боль! Я не могу играть!» — Кейти все это живо продемонстрировала.

— А он мог?

— Никоим образом. Все просто умирали от неловкости. Ну и его тут же уволили. Я дала ему денег. Совсем немного. Но дело не в этом. История имела продолжение. Скажи, Лялька, по-твоему, я должна была рассказать об этом? Я имею в виду…

— Мужу? Не продолжай. Пожалуй, это было бы разумно. Ах, Кейти, Кейти…

— Да, теперь и я это понимаю. Но как все объяснить ему? Да не только ему, а кому бы то ни было. А ведь ясно было, что этого делать не следует. Ты же не забыла ту заваруху из-за такси? В прошлом месяце. Подумай сама.

— Да, но разве ты не помнишь, что и тогда все было точно так же. Все потому, что ты его не спросила.

— Ну и черт с ним. Он держится как добрый дядюшка, разве нет? Ну и с какой стати я должна все и всегда спрашивать? Я к такому не привыкла. Ну а если это было бессовестно с моей стороны, значит, я бессовестная. И тут ничего не поделаешь.

— Но он вправе на это рассчитывать.

— Ошибаешься. А ты знаешь, что я никогда ему не изменяла? Каждый раз думала — может, с этим? Может, на этот раз получится? А сегодня он заявил, что такой ловкой, изворотливой суки в жизни не встречал. Каково?

— Успокойся, ты преувеличиваешь.

— Вовсе нет. Поэтому я и опоздала. Ведь должна же я была ему ответить, как по-твоему?

— Кейти, почему бы тебе просто не рассказать ему все?

— Я и рассказываю, когда он спрашивает. Но как я могу предугадать, что ему может показаться свидетельством моего страшного вероломства?

— Я имела в виду, почему бы не рассказать ему всю правду?

— Тебе легко говорить. Где наш заказ, я умираю с голоду. Не знаю, как ты это делаешь. Я завидую тебе, Лялька. Тому, как ты сидишь, как скрещиваешь ноги. Ужас какая спокойная. Такая сильная. Все думают, я сильная, потому что от меня шум-гам, только это оттого, что я так несчастна, хоть плачь.

Кейти досадливо загасила сигарету, не докурив и до половины. Потом поглядела на Ляльку и рассмеялась.

— Чем ты занимаешься целыми днями? Тебе не скучно?

— Иногда. А тебе?

— Ну конечно, бывает. Бывает скучно. Чего я не пойму, так это почему ты не мечешься, никуда не рвешься. Ну как я.

— Чтобы чего-то достичь? Это ты хочешь сказать? Потому, наверно, что не знаю, чего хочу.

— Детей у тебя нет.

— Нет.

— Тебя это не огорчает? Не отвечай. Дети тут ни при чем. У меня их трое, все разные и славные, а я все равно работаю не покладая рук. Меня это буквально разрушает.

Лялька опустила голову, пожала печами:

— У меня нет твоей энергии. Или твоего таланта.

— Но мои силы на исходе. Мне приходится спать по девять часов, чтобы не упасть в обморок. А что до таланта…

— Да?

— Видишь ли, я еще ничего стоящего не сделала. И, похоже, уже не сделаю. Я ведь журналист. Кропаю статейки. И что с того?

Лялька покачала головой. Имя под статьей, известность — ни к чему такому она не стремилась. Ей это совершенно ни к чему.

Они приступили к еде.

— Знаешь, какой худший поступок в моей жизни? — спросила Кейти, прожевывая мелко нарубленную капусту. — Так слушай. Тогда поймешь, до чего могут дойти эти подонки.

— Худший поступок? — переспросила Лялька. — Зачем это рассказывать мне?

— Чувство вины, милая. Чувство вины. Так слушай. И осторожно с этим перцем — страшно злой.

— Я люблю чили.

— Так вот, я буквально украла жизнь одного мужчины. Он доверял мне, а я так с ним поступила. Он увидел меня в одном баре, заговорил со мной, и я слушала так, словно я смазливая дуреха с куриными мозгами. А потом все это в подробностях описала. Все говорили, что я счастливица. Счастливица! Представляешь? Я всю жизнь работала как проклятая, старалась утвердиться в профессии, но стоило мне сделать настоящую гадость — и я стала счастливицей.

— Должно быть, он был видной птицей.

— Правда. Похоже, ты никогда не читала мою газету, а то бы знала об этом. Вот таким был мой самый мерзкий поступок.

— Мне он не кажется таким уж мерзким. — Лялька засмеялась.

— Мерзкий, не сомневайся. Давай закажем еще бутылку. — Но Лялька уставилась на свою левую руку. На побледневшем лице отразился страх. — Что стряслось?

На среднем пальце левой руки над платиновым кольцом, снять которое было невозможно, четыре когтистые лапки нависали над пустым продолговатым гнездом.

— Посмотри. — И она протянула руку.

Кейти тоже посмотрела на огромный пустой овал:

— Ничего себе! Что здесь было?

— Сапфир.

— Тут мог быть и бриллиант. Камень застрахован?

— Думаю, да. Не в этом дело. — Лялька была в отчаянии, она едва сдерживала слезы. Внезапная пропажа казалась платой за поддельное дружество, на фальшивую личину, которую она надевала в присутствии Кейти. Ведь это было ее обручальное кольцо. И его утрата неожиданно оказалась такой тяжкой.

— Тут дефект в одной из лапок, — сказала Кейти.

— Да-да. Теперь вижу.

Кольцо было куплено двадцать лет назад в Брайтоне. Алекс стоял между Кларой и Лялькой и держал их за руки. Как большой сильный брат. Красивый. Только-только вернулся из пустыни. После войны, да, это было после войны, но пляжи все еще опутывали проволочные заграждения, кажется, так. Она только и смогла вспомнить, как они втроем, пошатываясь, шли вдоль этих заграждений, пьяные от пива и молодости, вдыхая запах морских брызг и водорослей. Шли и смеялись. Сколько тогда было Кларе? Никак не больше пятнадцати. И когда Алекс увидел ювелирную лавку, они — все трое — притихли и стали смотреть. Нелепая покупка. Он истратил все, что было в бумажнике, до последнего фунта, и потом ему пришлось добираться до своей части автостопом.

— Посмотри, какое свечение там, внутри, — сказала Клара.

— Ты не думаешь, что оно вульгарное? Такое большое.

Без сомнения, такого большого кольца на Брюер-стрит ни у кого не было. Там в основном были в ходу кольца с осколками бриллиантов.

— Разве может такой камень быть вульгарным?

Клара, еще такая молодая и совсем не завистливая. Лялька вспомнила, как Клара расцеловала их обоих.

— Будьте счастливы, — сказала она. — Да как вам не быть счастливыми, вы такие красивые.

— Да ты меня не слушала, — рассердилась Кейти.

5

— Надеюсь, вы не ждете от меня благодарности. Мне там очень понравилось. В тюрьме.

Несмотря на усталость и легкие синие тени под глазами, скуластое лицо девушки сохранило привлекательность. Белые губы, волосы — блеклые нити. Она оглядела длинную комнату с высокими окнами, бархатными портьерами, восстановленной лепниной и удобными диванами и сказала довольно развязно:

— Да уж, навели вы здесь лоск, нечего сказать.

— Сожалею, если эти изменения вас огорчают, — сухо ответил Мендес.

— С чего бы? Из-за матери, что ли? — Она рассмеялась. — Сука она. А что стало с мебелью из ее спальни?

— Думаю, она где-то в доме, — Мендес почувствовал неловкость. — Если эта мебель вам нужна…

— Вот уж нет. Просто интересно, вы тоже падки на все эти рюшечки и завитушки? А кухню вы перестроили?

— Можете посмотреть. Она не сильно изменилась.

— Здесь изменился звук, — пробормотала она. — Нет прежней гулкости. Ага, вижу: стал ниже потолок, да? — Она продолжала озираться. — А откуда идет тепло?

— Из-под пола.

— А отсюда сохранился выход на террасу? Можно взглянуть?

Не ожидая разрешения, она раздвинула тяжелый занавес. Снаружи было облачно и темно. Стекло, сквозь которое она смотрела, превратилось в черное зеркало. Пожав плечами, она отступила назад. Теперь комната заняла место отражения: картины и фарфор, казалось, повисли среди деревьев в темном пространстве, обогатив его и согрев.

— Дом, — сказала она недовольно, — ну почему богачи всегда хотят переделать дом под себя? Все семьи отвратительны. Родственники так и норовят растерзать друг друга.

— Вот я и живу один.

— И все же не можете удержаться, чтобы не устроить все, как вам удобно. — Она засмеялась. И хихикала довольно долго, что звучало нелепо.

— Но камин вам хотя бы понравился? — спросил Мендес. Камин был предметом его гордости, он нашел его в обветшавшем деревенском доме к западу от Вовенарга.

— Тут придраться не к чему.

— Не слишком изукрашен?

— Нет, я же сказала — к камину не придерешься. Просто вещи никогда меня особо не трогали.

— Что не мешало их красть, так? — спросил Тобайас.

Весь разговор он просидел молча. Она резко повернулась к нему, вся — враждебность, но опустила глаза под его холодным пристальным взглядом.

— Мне надо принять ванну, — сказала она. — Моя сумка у вас? Или в машине?

— Ее отнесли наверх.

Она указала на стену над камином:

— Вы вернули Фрагонара.

— Ваш брат его продал.

— Наверняка вас надул.

Тобайас усмехнулся:

— Я позволил ему подумать именно так.

— Вот ведь говнюк, а? — спросила она между прочим. — Точь-в-точь как мой папаша. Думаю, теперь вам понятно, почему моя мать не очень-то дорожила жизнью.

— Мне понятно, что она многим рисковала ради других, — сказал Мендес.

— Да уж, война стала для нее даром судьбы. Она всегда обожала риск. Без него чувствовала себя неуютно.

— В уюте может скрываться опасность, — заметил Мендес. Она посмотрела на него с удивлением. — Маленькие дома, тесные комнаты. Скромные удовольствия. Такие, как любовь. Счастье. Они особенно уязвимы. Но вы еще слишком молоды, чтобы сбрасывать их со счетов.

— Я люблю, когда все необходимое помещается в дорожной сумке, — сказала она. — Только так я чувствую себя в безопасности.

— Бывает, что и простого узелка многовато. Или даже той одежды, что на вас, — сказал Мендес.

Она прикусила губу. На мгновение на ее лице резко пролегли носогубные складки.

— Да, согласна. Но если вы все это знаете, зачем было покупать замок?

Мендес позвонил в колокольчик на длинном бархатном шнуре.

— Это никого не касается.

— Смотрите-ка, работает! — Она захлопала в ладоши. — А ведь он никогда не звонил.

— Поднимайтесь наверх, — сказал Мендес. — Ваши джинсы порваны, а ноги грязные. Переоденьтесь. Потом будем ужинать. Перепелов любите?

Она колебалась.

— Стало быть, вы не против взломщика в своем доме?

— В отличие от моих друзей, — ответил Мендес, — чей фарфор Мустье[27] вы ухитрились разбить, спускаясь по веревочной лестнице, то, что ценю я, унести невозможно.

Девушка ушла, а Тобайас встал и принялся мерить шагами комнату.

— Что ты думаешь? — спросил Алекс.

— О твоем доме? — последнее слово Тобайас произнес не без ехидства. — Особого восторга не испытываю. Ты мог осесть где угодно. Скажем, в Сент-Джонс-Вуд[28].

— Неужели? Но я тебя спросил о девушке. Зачем ты ее сюда притащил? — спросил Мендес. — Обескуражить меня? А? Что это? Злость? А может быть, — голос Алекса помягчел, — легкий намек на свойственное обычным людям вожделение тронул, наконец, и чресла Ансела?

— Это было чистое любопытство.

— Чистое?

— Такое глухое, унылое время года, — сказал Тобайас. — Не представляю, зачем приезжать сюда зимой. Причем добровольно.

— Здесь хотя бы нет дождей. И туманов тоже, — сказал Мендес бодро. — Здоровый климат.

— Темень и сухость, ничего больше, — мрачно заметил Тобайас. — И деревья словно кости, с которых свисают волосы. Что ж, дело вкуса.

Ли спустилась в белом муслиновом платье, перехваченном лентой под едва различимой грудью. Волосы свисали на лицо. От припухлости век не осталось следа. По-прежнему никакой косметики (возможно, просто не оказалось с собой), оживляла ее лицо только синева глаз, заметно потемневших.

— Преобразилась. — И, повернувшись к ним: — Однако для ужина рановато. Чем займемся?

— Могу показать вам дом, — неуверенно сказал Мендес. — Если вам не будет скучно. Он еще не закончен.

— А можно подняться на башню?

— Конечно. На самый верх, если угодно.

Глаза Ли злорадно загорелись.

— А драконов и крылатых змей не боитесь?

— Никто из рабочих их пока не замечал. Но вы босиком.

— Сейчас обуюсь. У меня есть эспадрильи. Минуту.

Каменные ступени лестницы не меняли, и Мендес оказался прав: отопление не могло справиться с восходящим спиралью потоком холодного воздуха. Ли дрожала, и Мендес снял пиджак.

— Вот.

Когда они поднимались, туфли Мендеса цокали, как копыта, девушка шагала беззвучно. У него возникло странное чувство, будто он взбирается по лестнице рядом с привидением.

— Не задохнулись? — спросил он, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

— Нет, я могла бы и взбежать наверх.

— И высоты не боитесь?

Они вышли к квадратной башне, в которой камни парапета уже успели заменить новыми. Отсюда даже в темноте было видно очень далеко. Склон горы, резко выделяющийся на фоне неба, а внизу — едва различимые силуэты деревьев и упавших камней. Можно было видеть даже покинутую деревню. Дальше, за горизонт, уходила река.

— Здесь вы в полной безопасности, — сказал Алекс.

— Я еще ребенком лазила по черепице как раз над старым бальным залом, — отрезала она. — Вы его будете восстанавливать?

— Увидите через несколько минут.

— Посмотрите вон на те старые дома. Их жители питаются одними бобами. И чечевицей. Это вам известно?

— Сейчас там уже никто не живет.

Она помолчала. Потом вдруг спросила:

— A santons[29]? Они вам нравятся?

— Они все еще на своем месте. Напоминают мне о Польше. Хотя в Польше, — спохватился Мендес, — это обычно мученики и распятия, а не рождественский вертеп. Вы дрожите, давайте вернемся в дом.

— Еще минуту. Я смотрю, в саду работают люди. Но это бессмысленно!

— Они сажают черешню, — сказал Мендес.

— Зря трудятся. На этих холмах ничего не растет. — Она рассмеялась. — А вы еще завели фонтан в римском стиле. Бедный Мендес. Подумать только, фонтан!

— Он будет работать. На этот счет не беспокойтесь, — сказал Мендес. — Вода туда пойдет из водопровода. Скажите, ведь мы встречались? В Эксе? Вы еще попросили прикурить.

— В самом деле? Я не помню.

Когда они спускались по лестнице, она остановилась.

— Эта комната. Она была комнатой матери. Вы знали? И поэтому не стали ее открывать?

— Вовсе нет. Здесь много комнат, которые я не открывал. Если хотите, можете выбрать какую-нибудь.

— Эту можно?

Мендес повернул девушку к себе, на нее падал мягкий свет. Поднял ее подбородок и заглянул в глаза. Потом положил ладонь на маленькую грудь. Стал дышать чаще. Она не двигалась.

— Любую, — сказал он.

Ли повернулась, и они продолжили путь вниз.

— Хорошо. Но мы еще должны посмотреть сад.

— Уже стемнело. Луны нет. Да и холодно. Давайте отложим, — сказал Мендес недовольно. — Там надо установить освещение.

— Но дождя нет, — настаивала она. Голос ее зазвучал почти весело. — Можно одеться потеплее.

— Ну хорошо.

Они спустились еще на один пролет, и он сказал:

— Эта дверь ведет в библиотеку. Если вам интересно.

Она помедлила с ответом, и он отворил дверь. В некотором оцепенении она обвела взглядом ярусы книг, выстроившихся вдоль стен.

— Боже мой! Так вот что вы сделали с бальным залом. Вы все это прочитали? Или вы их просто собираете?

— Я протащил их через свой разум.

— Простите. — Она покраснела. — Это было грубо.

— Ну почему же. Вы ведь знаете, кто я, — сказал он спокойно. — Вы узнали меня в Эксе, ведь я не ошибаюсь? Я давно торгую алмазами. Удобная мишень для ограбления. Чего еще от меня ожидать?

— Мать всегда принимала здесь гостей, — ее голос снова звучал оживленно. — Всех. Даже из гестапо. Хотя этого никто не вспомнил, когда ей вручали медаль. Она вплывала сюда в старинных шелках, парике. И все старались приблизиться, заслужить ее взгляд, прикоснуться к ней.

— Вам тогда было не больше трех лет. Что вы могли запомнить?

— Да я до сих пор ощущаю запах ее платьев. И помню журчание ее речи. Скажите, все эти книги — о чем они? Можно посмотреть?

— Я прибавлю свет, — ответил он.

Когда он щелкнул выключателем, она посмотрела наверх и ахнула.

— Какое стекло! Вот что бы ей понравилось. Где вы его нашли?

— Это австрийский хрусталь. Вам нравится?

— Старинный? Вообще-то неважно. — Она словно забыла о сверкающем хрустале. — Можно посмотреть книги? Тут прямо университет. Эти лестницы двигаются вдоль стен?

— Да, конечно. Вы, видно, учились в колледже, Ли?

— Да, но меня вышвырнули. Тощища страшная.

Щелкнув еще одним выключателем, он осветил ближайшие секции. Она с любопытством двинулась вдоль полок.

— Маймонид[30]. Мендельсон[31]. — Она трогала кожаные переплеты с крупными квадратным буквами. — Они на древнееврейском. Выходит, быть евреем что-то для вас значит?

— Я не могу сказать, что именно это для меня значит. Что-то — да. Но, думаю, что-нибудь очень скучное, — сказал он с иронией.

— Вы про все эти лагеря, пытки? Шесть миллионов убитых? Да-да, но этому не поможешь. Это как окопы Первой мировой. Знаю, понимаю головой, но не могу сказать, что меня это глубоко волнует. Я слишком часто об этом слышала, чтобы меня это трогало.

— Не трогает по-настоящему, так, как Вьетнам, Биафра, Бангладеш?

— Но это происходит сейчас, разве нет? Совсем другое дело.

— События должны быть актуальными новостями, чтобы тревожить ваше поколение, — сказал он.

— Ну да, а для вас это все еще актуальная новость. В этом разница. Вы — сионист?

— Я — европеец, — ответил он веско.

— Вот и я тоже, — сказала она с жаром. — Я люблю Европу. Я жила в Берлине, Париже, Риме, да где угодно. Вряд ли я вернусь в Англию.

— Да, но вы только скользите, — покачал он головой, — по поверхности.

— Что ж, я не хочу перекапывать все это кладбище, благодарю покорно. А как ваш приятель Ансел?

— Ну он-то англичанин до мозга костей.

— Но ведь и он — еврей, разве нет?

— Почему бы вам его самого не спросить? Люди могут подразумевать разное под этим словом.

Она вздрогнула — книга закрылась с негромким хлопком, нарушившим тишину. На мгновение ему показалось, что Ли испугалась.

— Здесь есть еще кто-нибудь?

Знакомая фигура с мертвенно-бледным лицом словно выросла из-за полок справа и радостно провозгласила:

— Я подумал: вот подходящий момент заявить о своем присутствии. Вечная проблема, не правда ли? Так вот: это я. Признаюсь, по моему разумению, здесь углубиться в книгу не удастся. Скажи, Алекс, тебе это помещение не кажется гнетущим?

— И все же я надеюсь, ты нашел здесь то, что искал, — сказал Мендес.

— О да, на этот счет не беспокойся. Я разгадал твою систему индексации. Она весьма последовательна, — сказал Тобайас. — Кто ее разработал?

— Покажи-ка мне книгу, — попросил Алекс добродушно.

— Книга не имеет значения. Она займет меня до ужина, а это все, что от нее требуется. Вы остаетесь? — учтиво обратился Тобайас к Ли. — Вы могли бы продолжить свои занятия.

— Понятия не имею, чем стану заниматься.

— Никаких планов?

Она покраснела:

— Абсолютно никаких.

— Ну да, — сказал Алекс, — если не считать прогулки по саду.

Ли повернулась к нему.

— Ах да, я совсем забыла, — в ее тоне звучала признательность.

Звезд не было. Дорога шла под уклон к роще корявых кипарисов. Они спотыкались о беспорядочно разбросанные камни. Сначала Мендес поддерживал ее, но вскоре уже сам за ней следовал, лавируя между камнями и пнями от спиленных деревьев. Под ногами похрустывали прошлогодние схваченные морозом листья. Мендес ежился от холода. Они шли между спутанных ветвей, под сучьями кедра, забирались все дальше, спускаясь к мосту. Под ним была галька, при том что ручей, хоть и невидимый, все же угадывался. Вечнозеленая пыльная листва над головой казалась ядовитой.

Внезапно послышался выстрел. Еще один. Залаяли собаки.

— Что это? — вырвалось у Мендеса.

— Браконьеры?

С юга донесся крик дикой птицы.

— Соседи, наверно, — неуверенно сказал Мендес: никого из них он не знал.

— По душе вам дух леса, который вы купили?

— Я не боюсь духов.

— Даже духа моей бедной матери?

— Люди живут так, как им выпало.

— А я ее боюсь.

— Так почему вы сюда вернулись?

— Меня, если помните, сюда привезли.

— Дайте вашу руку. Поблизости тот самый колодец. А калитка прогнила — дерево недолговечно. Вот, смотрите.

— По-моему, она хотела стать святой, — сказала Ли. — Рассказать вам про нее?

— Если вы все про нее знаете. Никто толком не знает историю своих родителей. — Мендес почувствовал привкус березы в каплях дождя — северной, серебристой березы. — Когда я был совсем юным, мой отец оставил десятерых детей, чтобы спасти меня одного. Все они уже умерли. И про них я ничего не знаю, — добавил он совсем тихо.

Возможно, она его не расслышала. Так или иначе, она неожиданно разразилась диким безумным хохотом.

— Этот чертов лес сводит с ума. Надо его вырубить, — пробормотал Мендес, до мурашек испуганный ее смехом. — Что это с вами?

Ему вдруг показалось, что Ли устала. Ее бросило в дрожь.

— Сама не знаю, правда. Давайте вернемся в дом.

В темноте и без того высокая башня казалась еще выше. Непогашенный свет в верхней комнате освещал их дорогу, окно смотрело на них неласковым глазом. Они возвращались по этой полосе света, и Мендес подумал, что для стрелка, занявшего позицию именно у такого окна, там, наверху, они отличная мишень.

Ужин прошел мрачно, по крайней мере, для Мендеса и девушки — каждый из них пребывал в собственном замкнутом пространстве. Тобайас, напротив, был необыкновенно оживлен. Даже в тусклом желтоватом свете свечей его глаза горели яростным огнем. Когда Мендес отказался от картофеля, он тут же бросил:

— Вот оно. Так что это, Алекс: тщеславие или несварение?

— Спасибо, — ответил Мендес. — С моим желудком все по-прежнему. Никаких проблем.

— В таком случае у тебя банальнейшее томление духа, — сказал Тобайас, — что еще более отвратительно.

Поскольку Мендес его не прервал, Тобайас продолжил:

— Бедный Алекс! Любой, кто пытается побороть скуку с помощью безумных выходок, неминуемо страдает от того же предсказуемого недуга — недуга повторения. Этот стол, отличная еда, дивное вино. И тем не менее.

— Тебе, похоже, все это нравится.

— Да, но я здесь гость. И завтра буду в Лондоне, где с удовольствием займусь работой. Чем и тебе стоило бы заняться.

— Какой вы грубый, — сказала Ли, выдержав паузу, во время которой Мендес не произнес ни слова.

— Вы ему льстите, — сказал Алекс. — Дело в том, что этот замок и, возможно, вы в нем — вот что его тревожит. Оттого он и ищет повод, чтобы уехать отсюда.

Тобайас поднял бокал:

— Славно.

И насмешливо взглянул на Ли.

— Мне жаль, что я вас разочаровала, — сказала она.

— У вас будет возможность искупить эту вину. В полиции мне дали понять, что вы выступаете, ничуть не тушуясь. Может быть, споем что-нибудь трио? После десерта.

— Вы бы тоже этого хотели? — спросила она Мендеса.

— Тобайас, — сказал Алекс, — иди спать.

— Именно это я и намереваюсь сделать. Отказавшись от кофе. Если вы не возражаете. Кстати, я оставил тебе отчет. На столе в библиотеке. Это на случай, если мы не увидимся утром. Мисс Уолш, не хотите ли передать что-нибудь вашим родным?

— Передайте, чтоб катились ко всем чертям, — отрезала она.

— Непременно передам, — сказал он учтиво.

Ли подвинула стул поближе к Мендесу.

— Зачем вы наняли этого злого человека?

Мендес взглянул на нее с недоумением:

— Вам не стоит беспокоиться. Он всегда так себя ведет.

— А вас что печалит? — спросила она. — Скучаете по жене? Я как-то видела ее в журнале. Очень красивая.

— Удивительно, я как раз о ней думал, — заметил он. — Странно, что вы это поняли. Мне и в самом деле надо ей написать. Или позвонить.

— Вы расстались, правда?

— Да, да. Но много лет прожили вместе, — сказал он тихо.

— Понимаю. — Ли положила руку на его шею и не убрала, хотя он никак не отреагировал и не повернулся к ней. — Я приду к вам сегодня ночью. Вы не против? — спросила она как бы между прочим.

— Право, не знаю, — сказал Мендес, словно извиняясь. Показаться грубым — вот уж чего он никак не хотел, и, похоже, она не обиделась.

— Я хочу прийти, — настаивала она.

— Это мне льстит, — сказал он, — но Ансел вам подошел бы больше. Он моложе, уже в бедрах и явно питает к вам интерес. Чего вы, возможно, не заметили.

— Я все заметила.

— Вина? — Мендес вяло попытался сменить тему. — Еще рано.

— Нет, не сейчас.

— Здесь вы спите. Какое потрясающее зеркало, — сказала она.

Мендесу оно тоже очень нравилось. Он даже хотел как-нибудь пригласить местного антиквара, чтобы узнать о нем побольше. Три зеркальные панели были вставлены в необычную позолоченную раму, на которой с удивительным изяществом переплелись полуодетые женщины, дикие звери и неизвестные ему символы. Без сомнения, это была копия какого-то знаменитого изображения вакхической оргии, но впечатление от нее, как ни странно, было целомудренным. Стройные женские тела были отлиты не в похотливых позах, а дикие звери либо дремали, либо мирно потягивались.

— Зеркало досталось мне вместе с домом, — сказал он просто.

— Не может быть. Я бы его запомнила.

— Но это так. Оно здесь было.

— Но кровать-то новая, — сказала она озорно. — С пологом на четырех столбиках. Англия. Ну как у Генриха Восьмого.

Она неспешно разделась и бросила одежду на кресло. Потом двинулась на него как какое-то худющее дикое животное. Мендес почувствовал озноб. Тип был явно не его. Ему нравились груди, бедра, явно очерченная талия. К его удивлению, она опустилась перед ним на колени.

— Что ты делаешь? — Пассивный и несколько обалдевший, он позволил ей снять с него брюки: — Зачем ты притворяешься? — пробормотал он. — Так ты просто хочешь возбудиться.

— И что?

Против воли ее голос — в нем угадывался опыт распутницы — заставил всю кровь хлынуть вниз, к обнаженному и ошарашенному члену. Она нежно держала его между ладоней, словно благословляя тело Алекса. Или околдовывая. Держала у самых губ.

— Ты кто? — бормотал он. — Шлюха? Ведьма?

И рывком поднял ее.

— Стар я уже кататься на каменном полу.

— Неужели?

Но он сжал ее худые плечи. Силы в ней не было. Нести ее было нетрудно.

— Представь, что я мальчик, — зашептала она. — Маленький мальчик. Я лягу на кровать, и ты не заметишь никакой разницы. Бедер у меня нет. Ложись на меня. Прямо на меня.

Длинная белая спина изогнулась. Глаза закрылись. Она застонала.

— Ну же.

— Ради Бога, перевернись, — сказал Мендес.

Она открыла глаза и приподняла голову.

— Предпочитаешь миссионерскую позу? — спросила с усмешкой.

— Не обязательно. Но я уж точно хочу видеть, кого трахаю.

Она засмеялась.

— Это славно. Ты такой славный.

Он неуверенно приласкал ее.

— Нет, грудь можешь не трогать. Она у меня не чувствительна. Эрогенные зоны в другом месте.

И она потянула его руку вниз, в расщелину между ног.

— Здесь меня трогай, мне это нравится. — И с хрипотцой в голосе: — А ты что любишь?

— Ты все так прямо выражаешь, — озадаченно сказал Мендес. — Я не уверен, что вообще тебе нужен. Ты могла бы просто мастурбировать, пока я на тебя смотрю.

— Но зачем? Разве тебе не хочется? — Она приподнялась, опираясь на локоть. — Не волнуйся, я не обижусь. Если ты меня не хочешь, уйду спать в другую комнату.

— Замолчи, — сказал он. — Можешь замолчать?

Потом она лежала на спине, улыбаясь и глядя в потолок, как будто совершила что-то очень важное.

Потный, в неловкой позе, Мендес проснулся менее чем через час от сумбурного сна: он прячется в лесу, белый дождь, шарканье ног, голоса. Варшава пала. Это было ясно. Теперь проблема не в выживании. Звучавшие вокруг голоса были детскими, еще до ломки. Рядом его братья. Они у партизан. Страха нет. Честь им и хвала. Они горят желанием драться. Споры об одном: как драться без оружия.

Свет все еще горел, когда он пробудился от видений. Сильно болел живот. Его мучила отрыжка. Тобайас, чтоб ему пусто было. Он потер живот. Все-таки несварение. Надо встать и найти пилюли. Он осторожно освободил ноги, переплетенные с ногами девушки, потянулся за пиджаком, уныло застегнул его.

Лицо Ли разгладилось. Рот слегка приоткрылся — видно, и она находилась во власти сновидений. Хорошо бы узнать, что ей снится. Торжествует победу? Без сомнения, ей с ним было хорошо. Вспоминая об этом с некоторым недоумением, он поджал губы. Но на спящем лице не осталось никаких следов. Оно казалось непорочным, точно на изображениях юной Девы Марии, воспринимающей Благовещение как несказанное чудо.

Он почесал голову и, глядя на Ли, едва справился с желанием разбудить ее и обрушить на нее нелепые обвинения. А что, если она опять протянет к нему руки? Он снова залез в постель и решительно выключил свет.

6

Зимнее утро — и пустота на дверном коврике. Ничего. Даже ни одного счета. Не говоря уж о письме от Мендеса. Как же иначе, подумала Лялька. Люди, с которыми он перестает видеться, тут же отодвигаются на самый краешек его сознания, а потом и вовсе выпадают за этот край. В черную бездну. Разве я не видела это раньше, да не один раз? Надо быть дурой, чтобы забыть. Она поежилась в холодном свете, льющемся с зимнего неба. В высокие окна была виден брезентовый чехол спортивного автомобиля, блестящий от мороза. Каждая клеточка ее организма вопияла: останься дома! Зима! Прячься!

Но она не сдастся. Она недаром превратила ежедневный выход на улицу в акт внутренней дисциплины. Она может пойти в Тейт[32], там новая выставка. Или зайти в пару антикварных лавок. В любом случае сейчас она примет ванну, оденется, приведет в порядок лицо. Как солдат. Никакой жалости к себе. И никаких фантазий.

К тому же сегодня, внезапно вспомнила Лялька, она обедает с Кларой. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох — этому ее научил психотерапевт. Потом посмотрела в зеркало. Как же я меняюсь, подумала Лялька с досадой. Как меняется лицо в зависимости от того, с кем я должна встретиться. Смотри-ка. Стоило подумать о Кларе, и вот уже на лице — неодобрительное выражение, рот — жестче. А в мозгу тут же мелькают мысли: нельзя слишком хорошо одеться, никаких мехов, и, конечно, приехать на автобусе. Надо потолкаться среди людей, снова стать молодой. И уж конечно, стереть с лица эту покровительственную маску.

Единственно достойная манера себя вести — быть одинаковой со всеми. Разве она не всегда так считала? Разве не требовала того же от Мендеса? Какой фарс! Она помнила их разговор.

— Почему ты особенно жесток именно со мной? Ты с кем-нибудь еще разговариваешь с таким раздражением? Я всего лишь прошу самой обычной учтивости. Ну почему ты не можешь говорить со мной спокойно, вежливо, как говоришь с любым другим?

— Ты в самом деле этого хочешь? — спросил он недоверчиво. — Неужели не понятно, что в моих словах к тебе больше личного? Разве не так и должно быть? Ведь мы же ближе друг к другу.

— Но зачем мне этот нескончаемый перечень твоих надобностей?

— Наших, наших надобностей, разве нет? А о чем еще нам говорить? О посуде? О мебели?

— О чем угодно, лишь бы мирно, — она заплакала. — Просто смотри на меня так же, как на других. Когда ты смотришь на меня, тебя не узнать.

— Что ж, если тебе предпочтительнее мое публичное лицо, пожалуйста, — холодно ответил он. — Твоя просьба не слишком обнадеживает. Она не говорит о близости, как мне кажется.

И впрямь, не говорит. Теперь он далеко. Что ж, она обрела мир. Спокойствие. Больше нет ссор. Больше нет — да ничего больше нет, в сущности. Отлично. Надо переодеться. Принять ванну. Быстро выбрать платье. Даже думать об этом — словно бороться с болезнью. Ощущение было такое, будто она страшным напряжением воли заставляет себя проделывать все эти манипуляции. Каждый раз проигрывая сражение. Все еще не сняв шелкового халата, она открыла дверь в гостиную. Села. Застыла.

Ее комната. Голос Мендеса это подтвердил.

— Твоя комната, Лялька.

Мебель причиняла боль. Бархат, шелк, моррисовские обои[33]. Набор изогнутых стульев. Картины. Они были выбраны для Алекса, но не все ему подошли. Он любил Вюйара[34]. И тогда она превратила весь интерьер с хаосом бесчисленных подушечек, валиков и тонконогих столиков в картину Вюйара. Ради его удовольствия. Она выбрала насыщенные цвета. Глубокий зеленый, золотой и множество оттенков лилового. Обилие вещей — для него. Китайские вазы и японские кувшины с колдовским орнаментом глазурью.

И все же, возможно, он был прав — не исключено, что этот интерьер рождался из каких-то старых полустертых семейных воспоминаний, из детства, из виденного в ту пору дома любимой тетушки. С эдуардианскими изгибами, комодами красного дерева и бесконечными ящиками и ящичками, снабженными аккуратно свисающими ручками. Покойная тетушка некогда была актрисой еврейского театра. Ее лицо и сейчас живо стояло перед ней: насмешливый взгляд, седина, рот в постоянном движении. Ее комната. Да, это она помнила — во всяком случае, покупая угловой буфет. А может быть, и палисандровый столик. Но все остальное было общим. Да. Это была их комната. Их особенная комната.

— Я устраивала такую комнату в каждом доме, — сказала она вслух. — Устроит ли он себе такую в этом огромном безобразном старом шато?

И поняла — нет. Именно то, что он когда-то любил, что дарило ему уютное чувство, будто он окутан многоцветным покрывалом, сейчас порождало в нем клаустрофобию.

«Только дерево и камень», — сказал Тобайас.

Все твердо. Холодно. Голо. Она никогда туда не приедет. Никогда этого не увидит.

При этой мысли к глазам подступили слезы. Ненависти. Жалости к себе. Отвращения к себе. Ей хотелось умереть.

Но вместо этого она выпила — первую за день порцию. Она знала, что едет в ту часть Лондона, где ее окружит суетливая толпа, где стоят бесчисленные киоски и лотки, в которых торгуют афганскими шубами, овчиной и азиатскими безделушками. Когда-то, еще девочками, они с Кларой любили их рассматривать. И сейчас она тосковала о прошлом, о том прошлом. Пусть у торговцев сейчас другие лица. И другие руки касаются ее в этой толпе. Хозяева лотков оглядывают ее, приглашают выпить с ними в ближайшем заведении. И в последнее время она отказывает им без всякого удовольствия.

В конце концов она смухлевала. Большую часть пути проехала в такси. Слишком холодно.

— Я выйду здесь, — сказала Лялька. И тут же, к своему изумлению, увидела на другой стороне улицы сестру. Та несла два пакета, по одному в каждой руке. Клара ждала автобус. Резкий порыв ветра распахнул ее пальто, но она улыбалась. Ждала и улыбалась. Лялька была в затруднении. По ряду причин она не хотела бы, чтобы сестра ее заметила. Но тут же живо представила, как тесемки пакетов врезаются в ее пухлые ручки, и заколебалась.

В этот момент Клара увидела ее.

— Как тебя сюда занесло? — быстро спросила Лялька, пока Клара не успела задать ей тот же вопрос.

— Должен же кто-то покупать еду, — ответила Клара. — Разве нет?

— Но есть же доставка.

— Только не с рынка.

— Господи, да у тебя губы посинели. Послушай, мы же договорились вместе пообедать.

— Нет времени, правда. Я тебе звонила, но ты уже ушла.

— Не глупи, давай зайдем куда-нибудь. Ну почему, почему же нет?

Кларин вид немного раздражал. Не только внешность, но даже одежда сестры вызывала острое неприятие. Она не хотела этого, предпочла бы быть помягче, но год за годом видела Клару в одном и том же твидовом пальто и фетровой шляпе. А эти пуговицы, дешевые затейливые пуговицы… Лялька скривилась, глядя на простодушную, непритязательную фигуру сестры, которая, как ни в чем не бывало, стояла на коротких, с маленькими ступнями ножках. Туфли у нее, правда, были неизменно элегантные: из-за небольшого размера Клара могла покупать хорошую обувь на распродажах. Но зачем она таскает эти пластиковые пакеты с маркой аптечной сети? В Ляльке вспыхнула ничем не оправданная злость: что бы сестре не ходить с приличной кожаной сумкой, которую она недавно привезла ей из Флоренции, — так нет же!

— Я ее берегу, — объясняла Клара. Она всегда берегла полученные от Ляльки подарки: и духи «Герлен», и кольцо из Риальто.

— На кой черт ты все это бережешь? — как-то раз сорвалась Лялька.

— На особые случаи.

— Что это за особые случаи? Свадьба сына? — Лялька не скрывала ехидства.

Они зашли в кофейню. В многоарочном помещении с оранжевыми стенами пахло гамбургерами и луком.

— Поешь что-нибудь? — спросила Лялька. Ее уже мутило.

— Только кофе.

На миг Лялька почувствовала, что голова ее абсолютно пуста. Казалось, им не о чем говорить. В отчаянии она ухватилась за предполагаемую поездку в Польшу.

Клара уставилась на сестру с недоумением.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Зачем? Ты же можешь ехать куда угодно. На Багамы. Да в любое место.

— На кой черт мне сдались Багамы? — вскинулась Лялька.

— Знаешь, а я бы не смогла, — сказала Клара. В тепле щеки ее порозовели. — После всего того кошмара, разве это можно выдержать? Ведь в Кельце даже после войны была резня[35], мне Перетц говорил.

— Мне лекции Перетца ни к чему. Да и тебе тоже.

— Перетц не дурак.

— Ты позволяешь ему себя учить. Где твоя гордость?

Клара засмеялась — негромко, застенчиво.

— Вот то же говорит и мой сын. Эдвард. Все время твердит, что я должна уметь постоять за себя.

— А ты готова и Эдварда ублажать. Господи, почему все тобой помыкают?

— Ну и что? Ты обо мне не беспокойся. По мне, так лишь бы им обоим было хорошо. И чтобы они были рядом и в хорошем настроении. — Клара облизала губы. — А этот пирожок неплохо выглядит.

— Так возьми его, — сказала Лялька, — и сними наконец шляпу.

Этот вечный оранжевый декор, пластиковые салфетки на столах, небрежно протертых официантом после предыдущих клиентов, — все это угнетало Ляльку. А Клара сказала:

— Я никуда не хожу, а так славно поесть в кафе!

Она вынула очки, чтобы посмотреть меню. Лялька понятия не имела, что сестра так близорука. Но зато теперь, без шляпы, с распущенными черными волосами, она выглядела привлекательнее.

Лялька между тем была совершенно уверена, что внимание окружающих привлекает вовсе не внешность Клары. Все женщины в кафе казались как на подбор уставшими и унылыми. Обращали внимание они только на Ляльку: пышные волосы, желтый костюм от Живанши, у горла тяжелая серебряная брошь с обсидианом.

Она заерзала на стуле.

— Ты знаешь, что старый дом сломали? — спросила Клара. — На Брюер-стрит. Я как раз сегодня проходила мимо — там груда щебня.

— А мы что, так близко оттуда? — Лялька была поражена.

— Мы все равно ничего не потеряли, — сказала Клара.

— Отцу следовало купить его, когда была возможность. Триста фунтов — не Бог весть сколько. Но он никогда не верил, что нам придется и дальше жить в такой дыре.

Лицо Клары внезапно оживилось воспоминанием:

— Ты помнишь уборную на улице? А как отец повесил на дверь мишень для дарта?

— Я никогда этой уборной не пользовалась, — ответила Лялька. Но помнила: эта будка ее всегда пугала сладковатым неопределенным запахом и голубоватой паутиной по углам.

— Ну и сукин сын он был, — сказала Лялька. — Помнишь? Как-то из кучи угля высунулся такой забавный зеленый росток, и мама поливала его каждый день в надежде, что это какой-то цветок. Так продолжалось очень долго. А потом оказалось, что это сорняк. По крайней мере, он так сказал. Я только знаю, что он был желтый.

— А я маму почти не помню, — сказала Клара.

— Да она была в доме просто-таки рабыней, бедняжка. Считала каждый пенни. А стоило ей напомнить ему о том, какое приданое за ней дали, он ее бил. Мерзавец.

— Лялька…

— Да, да, мерзавец, нет, что ли? Что он для нас с тобой сделал? Мне, впрочем, было наплевать. Но ты-то была способная, разве не помнишь? Ты должна была что-то предпринять. Как-то бороться…

— Ты так считаешь? Из этого все равно ничего бы не получилось.

— Напротив, получилось бы. Ты могла бы жить иначе. Училась бы в университете. И уж точно не вышла бы за Перетца.

— Не хочу говорить об этом, — сказала Клара решительно.

— Даже сейчас это могло бы помочь, — сказала Лялька.

— Я, пожалуй, возьму яичницу с жареной картошкой.

— Отлично. Вот что я надумала, послушай. Почему бы тебе на Пасху не отдохнуть недельку? Никакой роскоши, ты можешь просто взять тур по фиксированной цене. Немного поваляться на солнце, и пусть наконец тебе подают еду для разнообразия. Что скажешь? — И, повернувшись к официанту: — Я возьму камбалу, если она свежая.

— Ты очень добра, — с сомнением в голосе сказала Клара, — но я не уверена, что Перетц позволит. Позволит тебе платить за нас.

— Что? Я вовсе не предлагала платить за него. Кто-кто, а он в отдыхе не нуждается. У него не жизнь, а сплошной отдых.

— Болеть, — возразила Клара, — не значит отдыхать. Но все равно, спасибо. Однако без него я поехать не смогу. Это было бы нехорошо.

— Почему же? Неужели Перетц, чтоб ему, не сможет прожить неделю без тебя?

— Если и смог бы, — упрямо возразила Клара, — не в этом дело. Он обидится. — Лялька промолчала. — Я не могу вот так вот взять и оставить его одного.

— Ты уверена, что он болен? — осторожно спросила Лялька. — По-настоящему болен. Я что-то не замечаю, чтобы он изменился.

— Ты просто редко его видишь, он действительно болен, не сомневайся.

— Нервы, должно быть, — язвительно сказала Лялька.

— Ты отстала от времени, — Клара рассердилась. — Он серьезно болен. Когда лежит в постели, то едва может пошевелиться. Просто лежит, и все. Нет сил на него смотреть. Он даже есть не хочет. И вообще жить. Весь стол завален таблетками. Ему надо принимать четыреста миллиграммов ларгактила в день, но он отказывается. Говорит, что не хочет облегчить свои страдания. Но его все равно кладут в больницу и прикладывают к голове электроды. Тогда ему становится лучше.

— Ну да, и он снова начинает тебя изводить.

— По крайней мере, ему лучше. У него опять рождаются всякие проекты. Но ему вечно не везет.

— Ну да, не везет. Ладно, давай посмотрим. Сначала это была табачная лавка на углу. Они торговали там двадцать лет, прежде чем ему удалось ее заполучить.

— Прежде чем появилась идея с парковкой, ты хотела сказать.

— Вот именно. Но он умудрился и там напортачить.

— Я не говорю, что он хороший бизнесмен.

— Еще бы, если он орет на клиентов.

— Но ему все же удавалось получать неплохую работу.

— А почему его неизменно увольняли?

Клара вспыхнула.

— Он никогда не опаздывает. Работает очень старательно. Так написано во всех его характеристиках и рекомендациях.

— Но тогда почему он нигде не задерживается? — горячилась Лялька. — Впрочем, ты и сама знаешь почему, разве нет?

— Да, он не может с собой совладать, — согласилась Клара. — Он не выносит, когда ему указывают, что делать.

— Да он всех не выносит, — холодно сказала Лялька.

— Это неправда. — Клара опустила глаза.

— А что тогда ты скажешь о его работе в пабе?

Поначалу Перетцу там нравилось. Заведение называлось «Голова вепря». Он даже как-то в шутливой форме поговорил об этой работе с Лялькой по телефону. Место что надо. На столиках свечки, официантки в юбчонках чуть не до пупа только разносят меню. Повара, конечно, мужчины, и все остальное тоже делают мужчины: подают еду, открывают бутылки и прочее.

Лялька было подумала, что он там моет посуду, но промолчала.

— Я пока только узнаю, что к чему, — сказал он. — Может, открою и свое заведение. Через несколько месяцев.

Но неприятности возникли задолго до этого. Он повздорил с поваром.

— Бедняга, — рассказывал Перетц, — он там всех до смерти боится. Одна жалоба — и он уже заламывает руки и ищет, на кого бы свалить вину. А эта шушера устраивает шум просто для того, чтобы произвести впечатление на девиц, с которыми пришли. Должен же кто-то поставить их на место.

Повар был немолод, боялся потерять работу. У его жены был артрит. Время от времени он приносил домой куропатку-другую. Своим местом в «Голове вепря» он очень дорожил, к Перетцу относился совсем неплохо.

— Возьми, возьми одну, — нередко говорил он ему. Так было сначала.

И Перетц приносил домой этих птичек (Клара даже не знала, как их готовить) и бутылку-другую шампанского. Его он выпивал сам. Возможно, ему следовало отказаться. Возможно, его просто сделали козлом отпущения, как он потом жаловался. А возможно, он в конце концов действительно нагрубил управляющему.

Клара знала, в чем было дело, но не хотела говорить. Она вообще предпочитала кое о чем молчать. Как и Лялька, которая никогда не говорила, что они с Алексом расстались. Сестры вообще не вполне доверяли друг другу.

— Слишком со многим ты миришься, — сказала Лялька. — Ты и с отцом мирилась.

— Кому-то же надо было о нем заботиться.

— И что, заботились?

Как выглядел отец, Лялька помнила хорошо: синеватая от сердечной недостаточности кожа, жесткий воротник, врезавшийся в жилы высохшей шеи. Впалые щеки, осунувшееся лицо. Даже жилет с золотой цепочкой от часов. И зубной протез — он вывалился изо рта, когда старик заснул в кресле, чтобы уже не проснуться. Лялька ссорилась с отцом еще до замужества, потому что он всегда донимал ее придирками, пытался заставить одеваться по старой краковской моде. И это в Лондоне сорокового года! А Клара осталась с ним и слушалась его, и стряпала, и ходила за ним. В ответ она слышала только брань. А в конце концов старик завещал все свои деньги Ляльке, не оставив Кларе ни гроша. Хотя Лялька была уже вполне обеспечена. Перетц рвал и метал.

— Жаль, что ты не помнишь маму, — тихо сказала Лялька.

— Мне тоже. Помню только ее нежность и запах сирени.

— Что за жизнь у тебя, Клара, — сказала Лялька. Сказала без намека на злорадство. Ей внезапно снова открылась чудовищная истина: ее сестра из одной западни попала в другую, так и не изведав ни дня независимости. И все же. Независимость. Разве не ее сейчас получила сама Лялька? Разве не эта независимость стала ее недугом?

— Тебе повезло, что отец уже умер, — сказала она вслух с неожиданной злостью. — Не то ты бы по сю пору за ним ухаживала. Тобой бы помыкали трое. Интересно, — продолжала она задумчиво, — тебе что, необходимо, чтобы кто-то тобой командовал? Правда, необходимо? Это что, доставляет наслаждение?

— Лялька, прошу тебя… — Клара еще сильнее смутилась, лицо ее горело. — Ты просто не понимаешь. Даже Перетца не понимаешь. А он иногда бывает очень добр.

— Знаю. Приносит тебе шоколадку.

— По крайней мере, он мне не изменяет. Не встречается с другими женщинами.

— Лучше бы встречался, поверь.

Мысли Клары вернулись к отцу.

— А он действительно кричал на маму? Я ведь помню его только в последние годы. Доктор сказал, что у него вообще не кровь, а вода.

— Ну да, а разве когда-то было иначе?

Лялька взяла себя в руки. Она смотрела на Клару — та царапала скатерть никелированным рыбным ножом, — и в ее памяти возникла картинка из детства. Они тогда любили играть в странную игру. Пытки. Так называлась игра. Ты ложилась на кровать, а потом сначала одна, а потом другая девочка обнажали свои нежные попки. Лялька до сих пор помнила, как в нос забивался пух от перины, когда она замирала в ожидании, зажмурившись, а в ее еще гладком, лишенном волос лобке рождалось острое предчувствие. Чего? Да чего угодно. Тебя могли погладить чем-то вроде кисточки, а могли и чем-то холодным, но всегда это было неожиданно. В любом случае прикосновение всегда разочаровывало — наслаждение таилось как раз в ожидании, пока ты лежала, крепко зажмурившись. В предвкушении.

Они, конечно же, были еще слишком малы, чтобы понимать: ожидали они чего-то сексуального. Но игра им нравилась, правда, по мере взросления, приближения к половому созреванию, — все меньше. На самом деле ничего из хотя бы примерно представляемого так и не произошло. Однажды, в ожесточении, она довольно сильно ударила Клару щеткой для волос и до сих пор помнит странный вскрик сестры — мало похожий на крик боли, — а потом они вместе плакали, крепко обнявшись. Словно раскаиваясь, теперь Лялька знала это определенно, в совсем другом.

Наслаждение. Море наслаждения. Слезы. Секс и слезы.

— Господи, ну и парочка мы с тобой, — сказала она. — Выйти из такой семейки!..

— Нам повезло, — рассудительно сказала Клара.

— Потому что удалось бежать? — Лялька широко раскрыла глаза: — Ну нет, я с этим не согласна. Почему мы должны быть благодарны? Это значит, они победили…

— Они?

— Убийцы. Заставили нас, уцелевших, радоваться тому только, что мы остались в живых.

Клара не стала возражать.

— Я устала, — сказала она. В ее голосе звучало уныние.

— Я отвезу тебя домой на такси. Молчи, я плачу.

— Нет, это невозможно. Перетц сейчас дома.

— Еще бы. Где ж ему быть.

— Если хочешь знать, — сказала Клара, — он снова начинает свое дело.

— А где он взял деньги? На этот раз?

— Я дала.

— Как это? Или это мои деньги? — спросила Лялька.

— Нет, я заработала. Я теперь работаю, — сказала Клара и не без гордости откинула упавшие на глаза волосы. — В магазине. За комиссионные. Прошлая неделя была удачной.

— Боже мой, да ты не женщина, ты рабочая лошадь, — сказала Лялька. — Ты просто рухнешь. Дура. Упрямая дура. Ты знаешь, что лошади загоняют себя до смерти ради людей?

— Ничего со мной не случится, — горячо возразила Клара. — Я это делаю ради Эдварда. Я так хочу.

Она и в самом деле выглядела заметно лучше. Немного похудела, и это ей шло. Ровные мелкие зубы были без единого изъяна. В ней не чувствовалось горечи.

Когда она ушла, Лялька почувствовала боль в животе — видимо, от размякшей жареной картошки.

Когда Лялька вошла в дом, звонил телефон. Это была Кейти.

— Извини, дорогая. Скверные новости. Только что позвонил этот сукин сын Тревор. «Дорогуша, — говорит, — в этом месяце дела идут скверно. Придется кое-что перерешить». Ну я-то понимаю, что это значит.

Лялька одной рукой расстегивала пальто, пытаясь при этом удержать телефонную трубку между ухом и плечом:

— Плохо тебя слышу. Сегодня жуткий холод. Ты думаешь, это серьезно?

— Что? Лялька, не будь такой наивной. Разве ты сама не чувствуешь, когда тебя унижают? Он хочет снова всучить мне женскую страницу, только и всего. И при этом думает, что может напугать и заставить отказаться от поездки в Польшу.

— Там сейчас все равно очень холодно, в Польше, определенно ниже нуля.

— Черт с ним, я обвела его вокруг пальца. Действовала через его голову. Обратилась к Норману.

— Думаешь, это правильно?

Кейти помолчала.

— Что значит — правильно? Во всяком случае, это подействовало. Пока не на сто процентов, правда. Но если ты все еще не против поехать…

— Пожалуй, не против.

— Вот спасибо. А что изменилось?

— Ничего, — уныло ответила Лялька.

— Ты могла бы мне сказать.

— Нет, не могу, — решительно сказала Лялька.

Конечно же, не может. Ей уже самой было стыдно за свои детские рассуждения. Ну как это? Удивить человека, которого вообще нет рядом и которому нет до нее дела? Господи, да умри она, он и то не удивится. У Ляльки не было ни малейшего желания услышать всеведущий хохот Кейти. И она закончила не очень убедительно:

— Мне кажется, я подхватила грипп.

— Так выпей рому. Ляг в постель. Не выходи из дома. В этом году, говорят, очень опасный вирус. Обратись к врачу, ведь есть же вакцина.

— Я пока стою на ногах, — сказала Лялька.

— Но вакцина не повредит.

— Хватит мной командовать, — разозлилась Лялька.

— Дорогая, — сказала Кейти, помолчав, — все это очень странно. Ты что-то мне не договариваешь.

— Я вообще ничего тебе не говорю, — отрезала Лялька. — Прощай.

В феврале погода изменилась. Ложная весна наполнила Лондон каким-то тревожным сиянием. Холодное синее небо над крашеными баржами и мостами, влажный блеск тротуаров. Свет какой-то желтый. Он пожелтил даже серую изгородь Лялькиного садика. Ветви голых деревьев окружил солнечный нимб — кроны словно окутал золотистый дым. Лялька смотрела на все это из окна. Она снова была за стеклом, с наступлением теплых дней решимость ей изменила.

Пришла весна, но ничего не произошло, как она и надеялась. Тобайас посетил Мендеса, он в полном порядке. Абсолютно в полном, она в этом уверена. Вот только он не удосужился ни написать ей, ни позвонить. Не стал себя утруждать.

Кейти нашла другого мужчину. Пребывала в раю. Все для нее преобразилось. «Я была мертва, а любовь меня воскресила», — говорила она. Теперь она уже не звонила Ляльке по несколько дней кряду. Как-то Лялька сама ей позвонила — и сразу же положила трубку, услышав новый голос. Как ни странно, это был Тревор. Заклятый враг в течение многих лет. Лялька никак не могла смириться с этой разительной переменой. Интересно, подумала она, уехал ли муж Кейти.

Она вдруг поймала себя на мысли, что завидует Кларе — ее роли бесхитростной верной жены. Теперь и сама она только на это и годилась, печально подумала Лялька, тяга к другим мужчинам уснула и не желала просыпаться. Ей стало безразлично, коснется ли она еще когда-нибудь обнаженного мужского тела. Даже мысли о Мендесе уже не сопровождались эротическими желаниями. Она думала о нем лишь с грустью. И настойчивый голос в ее мозгу звучал без прежней озлобленности. Она думала о прогулке по Нью-Йорку рядом с Алексом, о том, что его крупная фигура всегда вселяла в нее чувство безопасности. Вся ее враждебность растворялась в воспоминаниях о его нежности, о длящейся годами настойчивой и сдержанной борьбе с ней. И при мысли об этом ей хотелось плакать. Иногда она так и делала, и тогда Мария вместе с яйцом-пашот приносила ей по утрам пузырек с валиумом. Много дней подряд она почти ничего не ела.

К концу февраля громкое птичье пение разбудило ее ото сна настолько счастливого, что она не сразу поняла, где находится. Ей снилась Италия, и с минуту она смотрела в окно, ожидая увидеть за ним Фьезоле. Не успела она прийти в себя, как у кровати зазвонил телефон. Она сняла трубку, откинула волосы и звонко ответила.

На другом конце провода зазвучал спокойный почти забытый голос.

— Алекс.

Она так обрадовалась, что почти не разбирала, что он говорил. В трубке трещало. Он, видимо, звонил из Экса. Издалека. Но все же тембр голоса, манера говорить были так знакомы и так совпадали с ее сном, что, оглядев залитую светом комнату, Лялька подумала, будто перелетела куда-то на юг, чтобы быть поближе к нему.

Понимать его слова она стала не сразу.

— Ребенок?

Даже расслышав, что он сказал, она не вполне уловила суть сказанного. Утренний свет побледнел, птиц она больше не слышала. В голос вкралось придыхание — не то чтобы она впала в истерику или даже панику, просто что-то неладное приключилось с грудной клеткой. Горло болезненно сжалось.

— Привет.

— Да, я тебя слышу.

— Связь отвратительная.

— Но я тебя слышу.

— Наверно, мне стоило тебе написать.

— Ты хочешь на ней жениться? — выговорила она наконец. И внезапно осознала, что сердце громко колотится в груди. Интересно, слышит ли он этот стук? Глупая мысль.

— Не обязательно. Как ты там?

Она не нашлась, что ответить.

— Я думал, ты можешь быть против. Немного.

— Вовсе нет. С какой стати мне быть против? — сказала она без всякого выражения. — Поздравляю.

— Спасибо.

Против? После всех этих лет, прожитых без детей, после унизительных тестов, докторов, после многих недель в дорогущих американских клиниках. С чего бы ей быть против?

И только в самом конце разговора он сказал, как бы походя, словно поездка на восток, в Польшу, была самым обычным делом, словно Лялька всегда ездила отдыхать в одиночестве, словно в этом нет ну ничего особенного:

— Счастливого пути. Если свяжешься со мной до отъезда, я тебе объясню, как менять фунты на злотые, не то тебя облапошат. Не вздумай менять деньги на улице, — предупредил он ее, — в этом нет никакой необходимости.

— Хорошо, Алекс, — сказала она покорно, — конечно. Непременно свяжусь с тобой перед тем, как я уеду.

Сказать «мы» она не решилась. По крайней мере, пока длится новый роман Кейти, «мы» не существовало. Был только один человек, которого изменила, преобразила любовь, и другой, которого относило все дальше и дальше, как уносит отливом плавучие водоросли. Все дальше и дальше от места, за которое можно зацепиться, от твердой земли.

Позже в тот же день, все еще в постели, она вдруг вспомнила. Ну как она могла позабыть? Последний гинеколог высказался вполне определенно. Даже с долей юмора.

— Миссис Мендес, вы можете родить сотню детишек. У вас все в полном порядке, никаких отклонений.

— Так в чем же тогда дело?

— Дело в вашем муже.

— Это невозможно.

— Да почему же? Потому что он хорош в постели? К счастью, это никак не связано с деторождением.

— Но вся его семья! У них всегда было много детей.

— Видите ли, миссис Мендес, эта проблема вряд ли имеет наследственное происхождение.

Его слова заставили ее замолчать.

— В любом случае проверить это нетрудно. Пришлите ко мне мистера Мендеса, и мы определим, в какой именно из множества причин тут дело. Уверяю вас, в наши дни во многих случаях это можно поправить.

— Он мне ни за что не поверит.

— Просто попросите его зайти ко мне.

— Это невозможно.

Почему? Этого она не могла объяснить. Если дело было в ней, то ситуация оставалась эстетически безупречной, он привык к такому положению вещей, мысль о ее бесплодии его не ужасала. И они могли жить дальше. Но представить, что дело было в его сперме? Это ему решительно не понравится. Как ни абсурдно, но она была уверена: такое известие станет гибельным. Для нее.

— Нет, — повторила она, — решительно невозможно.

Удивленная, она села на кровати. Надо же, как повезло, подумала Лялька. Гинеколог ошибался, все время ошибался. Все бы в конце концов выяснилось, и тогда именно она и только она была бы виновата.

Если гинеколог, и правда, ошибался.

Он задумчиво пощипывала мочку уха. А затем ее губы нерешительно сложились в недобрую улыбку. Кровь быстрее побежала по жилам. Ей стало чуть ли не стыдно за свою мысль.

Если…

Внезапно Лялька ощутила приступ аппетита. Большой сочный стейк с грибами. И немного petits pois[36]. Она позвонила, вызвала Марию. А когда заглянула в зеркало туалетного столика, ей показалось, что она сбросила лет десять.

7

— Я тебе здесь не нужна. Мне здесь не место, я хочу сказать, — говорила Ли досадливо. — Ты не можешь просто держать меня здесь, откармливать йогуртами и стейками, а сам проводить все время в этой жуткой старой библиотеке.

— Но зачем тебе ехать в Экс? — мягко спросил Мендес.

Ли тем временем продолжала расчесывать свои длинные волосы. В этой старательности было что-то детское. Ее рот был плотно закрыт, она словно подсчитывала, сколько раз провела щеткой по волосам. Ее странность теперь казалась ему неуверенностью полуприрученного зверька, который нуждается в защите, но одновременно может укусить. Именно так. Босоногая девчонка берет хлеб из рук любовника.

— А что, если я просто хочу пообщаться с ребятами моего возраста?

— Тебя отвезут в машине.

— И станут за мной шпионить.

— Ты несправедлива.

Она отвернулась от зеркала и уставилась на Алекса.

— Я просто сосуд для этого, так ведь? Потому-то ты и стал таким заботливым.

— Вовсе нет. — Мендес почувствовал раздражение. Ему захотелось встряхнуть ее, заставить понять его правильно. И вместе с тем в ее словах была доля правды — он боялся за ребенка, за сына — чувствовал, что это будет сын.

— Я вовсе не хочу ребенка, — так она вначале сказала, довольно мрачно. — Не могу понять, почему ты его хочешь. И, ради Бога, почему именно этого?

— Да, хочу. Это никак тебя не свяжет. Если захочешь куда-то поехать, ты сможешь оставить его со мной. В чем сложность?

— Ты относишься ко мне как к стельной корове, вот в чем сложность, — сказала Ли.

Но он знал: ее явно тревожило и даже пугало что-то другое. Знал и терпеливо ожидал, когда это «что-то» выйдет наружу. Она тем временем говорила околичностями:

— Я слишком стара, мне уже за тридцать. Родится даун. Или мне придется делать кесарево. Ничего этого я не хочу.

— Вздор! Моя мать родила в последний раз, когда ей было за сорок. Говоришь, тебе больше тридцати? И на сколько же больше? Если это правда.

— Ну да, у твоей матери к этому времени уже было девять детей. Откуда мне знать, может, она вообще рожала в поле. А я не такая сильная, Алекс.

— Но гинеколог говорит…

— Гинеколог, гинеколог… Он-то в любом случае внакладе не останется, свое получит. И он не выкинет коту под хвост несколько лет своей жизни, разве не так? Ему-то что. Похоже, ты последний человек в мире, который доверяет докторам.

— Я говорил ему о твоих страхах.

— Да ты посмотри на меня. У меня слишком узкие бедра. Я не такая крупная и крепкая, как твоя мать. Или твоя жена, если уж на то пошло. Меня просто разорвет.

— Ли, дело не в бедрах, а в тазовых костях. Опасности нет никакой, поверь.

Она поджала губы.

— Ладно, допустим, я просто не хочу ребенка. Разве у меня не могут быть на то свои причины? Я вообще могу уйти, и ты меня не остановишь.

Поначалу его это и впрямь испугало. Ведь он чувствовал, что за этим кроется какой-то глубоко запрятанный страх. Потом он даже стал бояться, что она умышленно причинит вред ребенку. Однако теперь его тревоги сосредоточились только на ее благополучии. Он подумал, как легко она может нечаянно повредить ребенку от скуки, или накурившись, или просто из-за привычки наплевательски относиться к своему здоровью. Ее манера водить машину приводила его в ужас. Однажды она поняла, что может просто-напросто дразнить его своими страхами.

— А если я разобьюсь на машине? Что станет с твоим ребенком, чтоб ему пусто было?

— Ты говоришь как полная дура, — холодно ответил Алекс.

Сильный ветер прорывался сквозь низкорослые оливы, и Мендес слышал его вой даже через двойные окна. Холодный северный воздух свирепствовал на серых меловых холмах, вытрясая душу из всего живого. Дикий злой ветер вздымал пыль. От него пересыхало горло. Ли между тем отвернулась и приникла к стеклу.

В феврале в Ментоне, прогуливаясь с Ли между посадками лимонов, апельсинов и авокадо, мимо решеток с декоративными растениями, он чувствовал, что ее веселое настроение пьянило его словно аромат цитрусовой кожуры. Теперь же он знал, что в ней поселилась такая же горечь, как в апельсинах, выращенных на обезображенных гибридах.

И тут Мендес увидел, что она царапает стекло бриллиантом, который он же ей подарил. Блуждая в своих мыслях, он разобрал надпись: Au ciel. Resistez[37].

— Очень уместно, — сказал Мендес. — Благодарю. Так ты представляешь себя Мари Дюран из замка Иф, да? Ее заточили там на тридцать лет, кажется. С самого раннего возраста?[38]

— Да, так и было, — сказала Ли.

— Ты говоришь, как дитя, — сказал Мендес. — Иначе…

— Мне было семь, когда я отсюда уехала, — сказала Ли. — И я никогда не хотела вернуться. Это твой чертов слуга притащил меня сюда. Да-да. Мне до боли знакомо это место. Каким оно было. Можно сбить штукатурку, содрать деревянную обшивку, но от запаха нельзя избавиться никакими силами.

— Запаха чего?

— Призраков, моих призраков. Они никуда не ушли.

Мендес сел.

— Расскажи мне о них.

— Ими полна комната. Они скрючились в старых шкафах с трубами и тикающими датчиками… Старики со вшивыми бородами. Замызганные дети. Старухи, похожие на ведьм…

— Ты о беженцах.

— Да. Господи, ну почему они были такие омерзительные? Такие безобразные, вонючие и жалкие, и хоть бы капля собственного достоинства. Они униженно благодарили за все — за глоток воды, за кусок хлеба.

— Продолжай, — сказал Мендес.

— Даже дети. Тощие, бессловесные. Они почти всегда молчали.

Мендес бесстрастно заметил:

— Интересно, сколько из них смогло уехать. Отсюда далеко до побережья.

— Сначала мать опасалась французов, не немцев. Их она хорошо знала, умела с ними поладить.

— А после тысяча девятьсот сорок третьего было уже поздно, да? — сказал Мендес. — Да и денег у них не было.

— Вовсе нет. Не все они были бедные. У них были кольца, бриллианты.

Она вспыхнула.

Мендесу представились тонкие руки, просунутые сквозь решетку, крики из запертых вагонов, посверкивание камней на любимых кольцах.

— Но куда они надеялись бежать? — спросил он.

— Может быть, в Тунис. Даже в Италию. Не знаю. Когда пришли немцы, их офицеры вели себя очень вежливо. Они присылали помощников. Чтобы те убирали. Ну и доносили. А моя мать — она держалась так, словно была их союзницей. И все же они присылали к нам деревенских старух. С лицами как высушенный инжир. Чтобы те за нами шпионили. Они и шпионили, это было видно по их липким взглядам. Больше они ничего и не делали. Сажа, жир, грязь как были, так и оставались.

— А что стало с беженцами?

— Пришлось взять их в дом и кормить. Они не понимали, что происходит. Без конца хныкали да жаловались. И… Мало нам было их новых шкафов, так сюда еще нагнали женщин — отдраивать полы песком, а потом натирать воском…

— В бальном зале?

— Ну да, сюда должны были въехать немцы. — Она рассмеялась. — Чистые, голубоглазые, симпатичные. Офицеры. Мать развлекала их. Думаешь, я не знала? Не видела? Как славно у нее это получалось?

— Ты завидовала? — мягко спросил Мендес.

— Однажды немцы взломали забитую дверь. Вытащили гвозди из досок и обнаружили оконный проем. После этого…

Она замолчала.

— А если бы я тебе сказала, будто это вовсе не женщины из деревни сделали, хоть они и знали про беженцев? А что я сама ее выдала? Нашептала на ухо одному…

— Я бы тебе ответил, что ты была слишком мала, чтобы это запомнить. Что это твои фантазии.

— Так вот, что было после этого, я не знаю. Не видела. Спряталась под кроватью. И держала в руке коралловое распятие.

Он потянулся обнять ее, но она стряхнула его руки.

— Думаешь, мне есть дело до того, что случилось с твоими евреями? Да никакого! Я их ненавидела, Алекс, ты можешь это понять? Ненавидела!

— Ты была совсем ребенком.

— Мне и сейчас до них нет дела. Мне безразлично, что с ними стало. Господи, да любой может просто погибнуть в авиакатастрофе, любого могут подстрелить на улице, любой может в сорок лет умереть от сердечного приступа. Такова жизнь, вот и все. В ней полно опасностей. Придерживаться правил — это не для всех. Что же такого особенного в гибели тех? Полмира живет в нищете и умирает с голоду. Так что не в этом дело…

— Тогда почему тебя мучают призраки? — спросил он.

Она стояла перед ним, прикусывая руку, ее узкие плечи казались слишком слабыми, где ей удержать ребенка — она и сама ребенок. И вдруг резко сказала:

— Мне здесь страшно. Можно мне уехать сейчас же?

— Хорошо, — ответил Мендес. — Возьми любую машину. Будь осторожна.

— Я вернусь поздно, — сказала Ли. — Бедный Алекс. Возвращайся к своим книгам. Разве не за этим ты сюда приехал? Ведь не за мной же. Ты хотел читать, размышлять, понять что-то, разве не так? Не упускай случая.

Она легко коснулась его губами. Вздохнула.

— Что бы тебе не быть таким снисходительным и терпимым. Ладно, по крайней мере, запомни: я не притворялась.

Он наблюдал за ее отъездом из высоких барочных окон библиотеки. В рассказ о ее предательстве он не поверил. Более того, это признание сделало ее еще более уязвимой в его глазах. Он хотел бы витать над ней точно невидимый хранитель. Не для того, чтобы шпионить, что-то разузнать. Только чтобы ее защитить.

Он улыбнулся. Ее призраки его не пугали. Он не станет призывать их, этих несчастных измученных беглецов, да упокоятся они с миром. Когда-нибудь, возможно, он посеет в память о них траву на краю нижнего поля, у воды. И никаких камней — сколько их уже, этих заброшенных могильных камней. Ли ни в чем не повинна. Разве не так? И на нем нет вины. Они всего лишь пошли когда-то по неверной дороге, чтобы спастись, чтобы не прятаться, чтобы их не забыли в чулане. Им просто повезло. И все же. Он мучился угрызениями совести, когда вспоминал, что чувствовал себя еще более виноватым из-за Ляльки. Из-за ее нежелания помнить. Помнить все, что произошло. Почему же он так много требовал от нее? И на протяжении стольких лет. Если сейчас он готов безропотно принять этого ребенка, преследуемого призраками, ребенка, уже учуявшего в его плоти запах тех людей, которых он боялся и отталкивал.

Мендес вернулся к своим книгам. Он читал о хасидском мудреце и пророке Бааль-Шем-Тове. Сегодня он нашел его письмо шурину. Интересно, только у евреев существуют святые, у которых есть шурины? В письме передавалась его беседа с Ангелом смерти. Почему, вопрошал Бааль-Шем-Тов Ангела, ты убил так много невинных евреев?

И какой же ответ он получил?

«Я делаю это ради небес, ради любви к Господу и к вящей славе Его».

Жуткая отговорка, но в действительности интересовало Мендеса вот что: почему его вообще занимало чтение о Божьих людях? О каком Боге могла идти речь? После Биркенау, Треблинки, Дахау. Неужели он серьезно искал в черной безвоздушной невообразимой пустоте, окружавшей нашу планету, некоего бородача? Нет. Он прекрасно отдавал себе отчет, что только Человек, превосходящий злобой любых богов, правит в этом мире. Но тогда… Это была катастрофа, к которой он мысленно возвращался.

Как-то раз Тобайас с удивлением и даже несколько недоверчиво сказал:

— Я заметил, что немцы тебе нравятся. И это после всего, что случилось.

— С какой стати мне их ненавидеть? Глупо. Ты думаешь о случившемся как о преступлении нации. Это слишком просто. Мне безразлично, какая нация швыряла живых детей в огонь. В ужас меня приводит только то, что люди делали это с легкостью. И несколько безумных печальных провидцев, последователей первого хасида, все это предвидели.

Вот почему он читал их. Или о них.

Хотя от того, что они предлагали, проку было немного. В одной легенде некий реб Вульф, умирая, говорил своему слуге: «Я провижу этот день, и видение наполняет меня страхом. Мир утратит равновесие, а люди — разум. Расскажи людям, в этот день никто, даже самый добродетельный, не спасется, ни один человек». Слуга же, выслушав его, спросил: «И что они должны делать, когда этот день наступит?» — «Когда придет этот день, скажи нашему народу, что я предвидел его». И с этими словами хасид отвернулся к стене и умер.

Довольно о прорицаниях. Они прекрасно знали их слабые места. И все же в этих легендах иногда сквозило что-то темное и мрачное. Рассказывали, что Зуся[39] и его брат как-то поздним вечером прибыли в небольшую деревушку близ Кракова, но там ими овладело такое беспокойство, что они вынуждены были уехать еще до рассвета. Деревню эту поляки называли Освенцим, позже немцы назвали ее Аушвиц.

Были люди, которых террор пугал меньше, чем то, что творится в сердцах следующего поколения. Сухими и уродливыми становились души. Представляя себе это, один служка повесился в синагоге на бронзовом светильнике, а другого меланхолика так мучили страшные видения, что он рухнул прямо на Теннер-стрит в приступе, как предположил Мендес, острой депрессии.

А с каким упоением они танцевали и пели — бедняки-мыловары и мелкие торговцы, кожевенники и плотники, — все в молитвенных шалях танцевали во славу Господа. Но сколько из их пророков, пытался подсчитать Мендес, покушались на самоубийство?

Случайно он наткнулся на присловье, которое наполнило его гневом. «Тот, кто выбирает одиночество, выбирает смерть». Справедливо. Но почему? «Если ты заглянешь в собственную душу, то непременно впадешь в отчаяние, но если ты обратишь взор наружу, на сотворенный мир, то преисполнишься радостью».

Какая наивность! Как будто внешний мир — это всего лишь смена времен года, появление плодов земли в урочный срок, как будто в мире нет пустынь и безжизненных морских глубин. А если твой взор упадет на площадь, где раскачиваются висельники, — в чем же тогда радость? В смирении, покорности, тихом приятии того, что есть?

Кроткие. Да, кроткие наследуют землю. Это правда. Тихие, слабые духом. Унаследуют. Землю. Глину. На их кости лягут другие кости, кости других людей, и лопаты врагов сровняют рвы, наполненные ими, нагими, которых приняла земля. Земля — конец чудесам, конец песням и легендам, последняя песня и легенда. На полях несобранных волос и сгнивших башмаков и туфелек все еще лежит эта земля — их наследство. Наследство тех, кто плясал на платформах для перевозки скота по пути в Биркенау, и тех, кого везли по тем же рельсам к тем же рвам и известковым ямам. Они ехали ошарашенные. К тому же беспристрастному Богу, к той же земле. В ожидании.

Мендес потряс головой. Поднял глаза. И почему в таком случае он хочет ребенка? Почему чувствует себя счастливым при одной только мысли о нем, как будто он одержал победу, вырвав из предназначенной свыше тьмы комок человеческой плоти?

Он признался самому себе: вопреки очевидному, он все еще верил в человека. И устыдился. Нет ему оправдания. То, что он прочел, было, в конце концов, и его традицией — даже после всего, что он узнал. Даже, подумал он, после всего, что повидали сочинители страшных историй.

Что бы ни было тому причиной.

Лондон, погруженный во тьму. Бессонница. Вялость. Недомогание. Тобайас замер над острым лучом, освещающим идеальный порядок на его письменном столе. Обычно он любил работать по ночам. Но сегодня не мог заставить себя что-то делать. Он встал. Походил. Тускло-зеленая комната казалась тесной. Он отдернул занавески, чтобы спастись от тяжелого глухого безмолвия, от скверного запаха собственного дыхания. Однако непроницаемая темень улицы вселяла страх, и снаружи в комнату волна за волной проникала тишина. Он пытался ухватиться за знакомые предметы, черные раскидистые деревья в центре площади, но их ветви сливались с мраком. Сама тишина была темной. Он смог услышать только, как одинокий прохожий постукивает по тротуару зонтом, служившим ему тростью. Запаркованные машины стояли тихо-тихо — так беззвучны бывают предметы во сне.

Тобайас посмотрел на свои руки — сильные, белые, с ухоженными ногтями. Но ладони влажные. Он весь вспотел, как при высокой температуре. Его пугали даже собственные кресла, обтянутые серым бархатом. Перед ним с преувеличенной основательностью расположился старый приземистый диван. Ночные призраки. Он к ним не привык. Как не привык к тому, чтобы мысли слоями накладывались друг на друга. Более всего он предпочитал линейное развитие мысли, в соответствии с правилами синтаксиса.

Он сжал кулаки. Потом взял ручку. Начал писать письмо, которое, как он знал, никогда не отправит. Просто нужно привести в порядок мысли, выстроить их последовательно. Чтобы самому не сойти с ума.

Дорогой Алекс!

Я оказался перед некоторой дилеммой морального характера. Постараюсь пояснить: из собственных соображений я потратил немало энергии, собирая сведения, которые, должен признаться, касаются в первую очередь тебя. Уверен, тебе они ни к чему и придутся не по вкусу, а потому ты, скорее всего, не придашь им значения. И все же это не дает мне оснований скрывать эти сведения от тебя.

Итак, к делу. Я провел расследование касательно мисс Уолш и ее приятеля-взломщика. Сдержи свой гнев. Как адвокат, который добился ее освобождения, я, само собой, должен был собрать о ней сведения. Мне предоставили все нужные материалы. И что бы ты ни решил, признаюсь: я просто не мог оставить все как есть.

Итак, молодого человека, который последние два года был постоянным спутником мисс Уолш, зовут Джек Лейси. Его политические пристрастия не вызвали у меня удивления: с момента окончания Свободного университета в Берлине, что произошло несколько лет назад, он принадлежит к боевой группе леваков, сторонников упразднения парламента. Не сомневаюсь, что ты отмахнешься от этого обстоятельства, сочтя его безвредным юношеским идеализмом. Английская полиция придерживалась другого мнения, но я могу допустить, что ты и этот факт сочтешь столь же несущественным, поскольку придерживаешься широко распространенной либеральной позиции в отношении подобных вопросов. Должен признаться, я тоже полагаю его весьма опасным, но, с твоей точки зрения, я безнадежно малодушен, а потому полагаю, что мое мнение для тебя немного значит. Как бы то ни было, малодушен я или нет, я все же решил встретиться и поговорить с этим парнем. Это избалованный юнец из богатой семьи, которая в тридцатых годах поддерживала Мосли[40]. Формально он примкнул к хиппи и открестился от своей среды, что не мешает ему и сейчас гонять на «альфа-ромео». Он ненавидит весь пантеон капиталистических злодеев, одним из которых, боюсь, являешься ты (возможно, ты найдешь в этом скрытую иронию), и с энтузиазмом обдумывает способы их физического уничтожения. Он не является членом какой-либо английской политической организации, поскольку, по его словам, все они не достаточно радикальны.

Все это, дорогой Алекс, по-прежнему имеет к тебе отношение, ибо, как признает этот молодой человек, в последние несколько месяцев, когда мисс Уолш уже жила в твоем шато, он регулярно с ней встречался.

Тобайас положил ручку. Образы, толпящиеся в его мозгу, было трудно передать на бумаге хоть с какой-то точностью. Да и как он мог признаться Мендесу в старой патологии, в том, что его притягивает этот парень с холодным взглядом и беспощадной ненавистью к слабакам, признаться в мгновенно вспыхнувшем взаимопонимании между ними. О, как он понимал этого парня, когда тот сказал, что предпочел бы иметь своими предками самых мерзких насильников, чем цепочку мягкотелых жертв с желтыми звездами.

Они сидели в автомобиле позади автобуса и ждали, в открытое окно доносился гнилостный сладковатый запах овощей и фруктов, выброшенных в сточную канаву. Вокруг тарахтели включенными двигателями тяжелый грузовик, старый «рено», «моррис-майнор».

Их желтый автомобиль едва полз, останавливаясь через каждый метр. Тобайас видел, что Лейси все больше мрачнеет и раздражается. Джек зевнул и оперся на локоть, глядя на торговку в овощном киоске, толстую, рыжую, начавшую седеть. На плоском лице внимание останавливали лишь глубокие носогубные складки. Руки у нее были белые с короткими толстыми пальцами. Женщина наклонилась, ища что-то под прилавком, и ее зад, словно коровий круп, раздвинул полы залоснившегося черного пальто.

Затем она вознамерилась пересечь улицу и ступила на мостовую между желтой машиной и автобусом. Все еще откинувшись на сиденье, Лейси надавил на педаль газа. Машина взревела и дернулась. Женщина рванулась вперед и, увидев, что другая полоса дороги пришла в движение, в панике оглянулась на Лейси. Тот ответил на ее испуг холодным безразличным взглядом пронзительно синих глаз.

О да, я его прекрасно понимаю, подумал Тобайас. Он один из тех, кто с ликованием будет наблюдать, как скатываются с плахи головы, как вспарывают животы. Он будет смеяться, поскольку сердце его поражено болезнью — мечтой о мести. И поскольку объект его ненависти до такой степени присущ человеку, неотделим от него: объект этот — мягкость. Во всех проявлениях. Которую ненавидит и сам Тобайас. Да, он уловил ту же холодность, свойственную им обоим. В своем воображении он ощутил ее вкус на тонких губах молодого человека. Тот самый старый вкус, вернувший его в школьные годы, почти забытый, погребенный, отвергнутый — вожделение детских лет.

Против воли он вспомнил свою любовь. К другому холодному голубоглазому аристократу, который отвечал ему презрением. Теперь он беспробудный пьяница. А возможно, уже мертв. Но Тобайас все еще слышал до нелепости самонадеянные нотки его голоса, который повышался, растягивая слова, и эта аристократическая манера речи звучала почти издевательски:

— Изыск, говоришь? Он у меня с колыбели.

В Оксфорде Тобайас был его рабом. Тот забавлялся, устремляя на оробевшего Тобайаса взгляд голубых глаз, которые могли, не мигая, встретить любую опасность и даже превратить ее в развлечение. Мастер грубых шуток, он обожал нарушать все запреты, втягивая в свои затеи Тобайаса. Издевками, подначками, словесными уколами.

Однажды Тобайас купил стол красного дерева для своей комнаты, и друг усомнился в качестве его приобретения. Устранить подозрения могло лишь немедленное (в два часа ночи) обследование подлинных георгианских столов в колледже.

Дверь в столовую оказалась незапертой. Туда они проникли легко. Тобайас наблюдал, как опытные руки аккуратно отцепили бронзовые крючки, затем перочинным ножом сняли тонкую стружку с невидимой снаружи кромки. Тобайас умолял его ограничиться одним образцом. Укоризненный взгляд заставил его замолчать.

— Нас поймают, — сказал Тобайас.

Его друг поднял брови — точь-в-точь как Лейси, — явно забавляясь, — так же Лейси смотрел на испуганную женщину, которую едва не сбил.

Вскоре был аккуратно вскрыт второй стол и с него срезан еще один кусочек древесины.

— Видишь, он на срезе розоватый?

— Довольно. Этого достаточно. Я понял, что ты имеешь в виду.

Минут десять эта затея забавляла. Они, два товарища, пересекли университетский двор. И вдруг, ни с того ни с сего, на темной лестнице в комнату Тобайаса друг напал на него. Злобно, отнюдь не в шутку. Они не были пьяны. Просто более сильный реализовал желание, чуть ли не эротическое, прервать их дружескую забаву и восстановить свое верховенство. Поначалу Тобайас успешно сопротивлялся, вырвался из захватов, уклонялся от жестоких ударов. Пока у подножия лестницы они не упали на разбитую бутылку.

Раздался хруст стекла, в их настроении произошла перемена. По лицу друга Тобайас впервые увидел, что того влечет к насилию. Тобайас не боялся. Был холоден. Протянул руку к горлышку бутылки. Промахнулся. Рухнул.

И увидел, как лицо друга расплылось в улыбке.

Упав, он проиграл.

Не выказывая торжества, небрежно, старший поднял зазубренный осколок и черкнул им по руке Тобайаса.

Кровь отрезвила обоих. Тобайас не чувствовал боли. Он лежал спокойно, без тревоги наблюдая, как красная жидкость впитывается в белоснежный манжет, и ждал. Без страха.

— Дурак, — сказал он, не двигаясь.

— Порез глубокий?

— В темноте не видно.

Порез оказался достаточно глубоким. Белый рубец на кисти был виден и сейчас, через десять лет. Но после этого случая он не стал относиться к другу хуже. В том же семестре Тобайас переспал с его прелестной любовницей-француженкой и едва дождался момента, когда смог рассказать об этой измене. Но тот лишь заметил: «А почему бы и нет? С ней все спали». Пронять его было невозможно.

Тобайас понимал Лейси. Как никогда его не понял бы Мендес — он не имел представления о том, что пробуждает злобу, о холодном наслаждении, которое она дарит. Не ведал ее черноты — такой, как этот мрак лондонской улицы, ворвавшийся сейчас в комнату Тобайаса.

Лейси способен на все.

И все же Тобайас смял предостерегающее Алекса письмо. И по размышлении швырнул его в корзину для мусора.

Мог ли Мендес знать, его ли ребенка вынашивает Ли? Тобайас не верил, что письмо могло отвратить неизбежное.

Что до мисс Уолш. До Ли. Ее красота превратила Тобайаса в агента Лейси. Вопреки всему, что он знал, вопреки его собственным намерениям и желаниям, опрометчивость которых он не мог себе простить. Злобу и зависть он понимал, но глупости стыдился. И — да — он заставил себя снова пойти к Оливеру Уолшу и расспросить его. Но эти расспросы ничего не прояснили. Ни психиатрической лечебницы, ни свидетельств о шизофрении, никаких тебе медицинских документов. Хотя Оливер с любыми предположениями об умственном расстройстве охотно соглашался. Однако за исключением этого странного наводящего на мысль об амнезии выражения, которое внезапно меняло ее черты, превращая из взрослой женщины в потерявшегося ребенка, у Оливера не имелось никаких доказательств.

Под утро Мендес проснулся в библиотеке от громкой музыки. На мгновение ему показалось, что он все еще во власти сна, так сильно вибрировал от оглушительных звуков воздух вокруг него. Однако, стряхнув оцепенение, он понял, что без электронного усилителя ни одна гитара не способна издавать звуки такой громкости. Он различил флейту. И голос. Голос Ли. Но и ее голос без помощи микрофона не дошел бы до него через длинные каменные коридоры. Какое-то время он с наслаждением отрешенно прислушивался к чистым светлым нотам. Когда Ли пела, ее голос обретал силу, которой так не хватало ее хрупкому телу. Но потом, подумав, что она не спала всю ночь, а сейчас и вовсе доводит себя до изнеможения, он нахмурился.

Встревоженный, он потянулся и встал — решил пойти к ней и увести. И только тогда задался вопросом: а кого же она привела в его окруженную стенами крепость? Без приглашения. Все еще сонный, Мендес сложил книги в стопку. Возражать неразумно, решил он. И все же. Босиком, стянув на талии шелковый пояс и все еще находясь под обаянием нежной мелодии, он вышел из библиотеки, намереваясь положить конец сборищу.

8

— А, с этим покончено. И вспоминать не хочу, — сказала Кейти.

— Ну и хорошо.

— Уж не знаю, что тут хорошего.

Плоский эссекский ландшафт плавно переходил в бурую водную гладь гавани, не давая возможности различить береговую линию; трава и живые изгороди убегали в море. Самого Харвича не было видно, и казалось, что огромный корабль покачивается на волнах, бросив якорь среди поля. А вся Англия — холм с круглящимися очертаниями, где царят мир и благодать.

— Хорошо, что ты не унываешь.

— Не унываю, говоришь? Ну а ты-то что об этом думаешь, Лялька? Я ведь столько дней была в полном упадке.

Кейти встала, ее новое платье раздувало ветром, казалось, она в нем плывет и вся пышет здоровьем.

— А не стоит ли пойти поесть? А то потом не будет свободных мест.

— Я не очень-то голодна, — сказала Лялька, но тоже поднялась.

— Когда я видела тебя в последний раз, — заметила Кейти подозрительно, — ты выглядела просто великолепно. Что случилось?

— Но мы уже уехали, разве не так?

— Так в этом проблема?

— Ну не то чтобы проблема.

— Ради Бога, ты все еще страдаешь по Мендесу?

— Не в мужчине дело. Меня, признаюсь, сейчас вообще мало интересует, с кем я сплю. И вообще, сплю ли с кем-нибудь.

Лялька не то чтобы недомогала, но при этом знала, что ее лицо, ее голос утратили живость. Она надеялась, что эта вялость гормонального толка и, во всяком случае, процесс обратим. Однако началось это больше месяца назад. Ее как бы затянуло некой защитной студенистой жидкостью, своего рода психологической лимфой, выделяемой для того, чтобы запечатать ее внутренний мир от нее же самой. Но сейчас ее мир был настолько пуст и бесцветен, что она могла лишь едва различать смутные очертания хорошо знакомых горестей и желаний. Ее мысли застыли. Казалось, в ней уже ничто не способно двигаться свободно.

Кейти нашла последний свободный столик возле иллюминатора, опередив на пару минут молодого, нахального, но при этом весьма привлекательного ирландца. Под ее пристальным взглядом ирландец опустил глаза и скромно сел за соседний столик.

Они принялись изучать меню.

— Господи, до чего жалкое заведение, — простонала Кейти.

Официанта — он уже стоял около Ляльки — передернуло. Лялька заметила это и попыталась ободрить его улыбкой. Но все внимание официанта было приковано к Кейти.

— Давай возьмем суп, — предложила она.

— Два супа, — застрочил официант в блокноте. — Дежурный или томатный?

— Какой сегодня дежурный суп?

Официант перевернул блокнот. Помолчал. Кейти явно заставляла его нервничать.

— Томатный, — признался он.

Кейти рассмеялась.

— Ну вот, очень легкий выбор.

Официант кинулся выполнять заказ. Молодой ирландец за соседним столиком попытался поймать взгляд Кейти и улыбнулся. Но она уже вскочила с места. Судно отошло от причала, и Кейти хотела посмотреть, как оно будет проплывать мимо мыса. Она была уже за стеклянной дверью, Лялька продолжала сидеть молча.

Подали бледно-оранжевый суп. Официант помедлил у столика. Он так торопился выполнить заказ, и теперь его от природы румяные щеки заливала краска смущения. Он был в тревоге: ведь суп может остыть. Он колебался. Не унести ли суп? Лялька чувствовала, что у нее у самой нервы разыгрались, ей хотелось как-то его ободрить.

— Невероятно! — сказала Кейти, вернувшись. — На это стоило посмотреть. Ну, на что ты уставилась?

На этот раз ирландцу удалось перехватить ее взгляд, и Кейти хихикнула в ответ, демонстрируя готовность к общению. Лялька старалась сосредоточиться на меню, но запах пищи вызывал у нее отвращение. Она попыталась объяснить, что надо же понять и официанта.

Отбивных им пришлось долго ждать. Не исключено, что официант тянул время намеренно. Но все же, когда мясо подали, Кейти, не дождавшись овощей, снова выскочила из-за стола. Она жаждала увидеть новые буровые вышки, которые возводили на болотах. Так она сказала. А бедняга снова остался стоять с аккуратно расставленными на подносе посеребренными тарелками. Он вызывал у Ляльки жалость, словно растерявшееся дитя. Может, ему лучше унести поднос? Разогреть овощи?

— Ты что, не видишь, что он скоро с ума сойдет? — шепнула она Кейти, когда та вернулась.

— В самом деле? — Кейти огляделась, пытаясь отыскать официанта среди снующих туда-сюда фигур в белых форменных куртках. — Который из них наш? Тот лысый? Или безбровый? Ну так он все равно уже одной ногой в психушке.

— Не стоит его добивать.

— Полный бред. В следующий раз я напишу ему записку, чтоб не дергался. Все в порядке, вышла пописать. Что-то в этом роде.

Лялька пыталась перенять лаконичную манеру Кейти, но безуспешно. Было что-то особенное в поведении официанта, даже то, как он говорил о меню (уклончиво, но при этом с готовностью услужить), напоминало что-то давно забытое и неприятное. К тому же у него было не все гладко и со столиком в другом конце зала. Она различала нотки подобострастия в его голосе.

— Не две утки? Извините.

Каждый пойманный глазом кивок, каждое движение бровей приводили его в панику. Сквозь стеклянные двери было видно, как он кланяется и кивает, словно комик времен немого кино, и чуть ли не чумеет от напряжения.

Лялька тайком оставила ему немыслимо щедрые чаевые.

— Позвольте к вам присоединиться?

Выпить кофе они решили в голубом салоне, обитом искусственной кожей. Кейти удивленно подняла глаза: молодой ирландец тут как тут. Лялька от неловкости опустила взгляд. Мужчина был слегка, но не слишком, пьян, он держал в руке полный стакан бренди и не сводил с Кейти откровенно изучающего взгляда.

— Позвольте мне заказать вам обеим что-нибудь выпить, — предложил он.

Они все пили бренди. Под его действием Лялька погрузилась еще глубже в свою глухую белизну. Она была вдали отсюда. Отключила слух. И изумилась, когда молодой человек внезапно повернулся к ней и спросил:

— А что ваши войска делают в Ирландии?

— Мои?

— Именно. Посмотрите на нее, — сказал он, обращаясь к Кейти. — У вас в Америке при таком положении дел уже возникли бы протесты. Двадцать тысяч солдат. Вот уже два года. А она даже не знает, зачем они там. А вы знаете? Скажите мне.

— Я не… — начала Кейти.

— Посмотрите на нее. Клянусь Богом, вот в чем ужас. Она не знает.

— Не знаю, — сказала Лялька.

— Это и ужасно. Вы ведь считаетесь интеллектуалками, я не ошибся? Газеты-то, во всяком случае, читаете. Просто не удосужились это для себя выяснить. Так что, читаете? А сегодня читали об убитых детях?

— По-моему, вы уже выпили не в меру, — сказала Кейти. — Нам плыть еще пять часов, так что расслабьтесь.

— Я не уйду, пока не получу ответа.

— Что ж, — Лялька сдалась, — по-моему, большинству людей уже хотелось бы, чтобы войска оттуда вывели. Мне, во всяком случае.

— Ну да, чтобы они не пострадали, так? Ах, бедные головорезы. А что они там натворили — для вас это ничего не значит. Оккупанты, вот кто вы такие.

— Господи, что за наглость! — вскипела Лялька.

— Вот-вот.

— Слышите? — голос Ляльки зазвенел. — Не смейте говорить со мной об оккупации.

И встала.

— Идем отсюда, — сказала она Кейти.

— Вот-вот. Бегите от правды. В этом все англичане.

— Англичане? Я не англичанка, — взорвалась Лялька. — И я не для того бежала через пол-Европы, чтобы какой-то пьяный болван учил меня, что такое гонения и преследования.

— Успокойся, — сказала Кейти. — На нас смотрят.

— Пусть их. — Мысли у Ляльки смешались.

На широком открытом лице мужчины отразилось изумление: с чего бы такая вспышка. Но ее уже несло. Ярость не утихала. Впервые за многие недели она вспомнила, куда они на самом деле едут. Теперь ее мысли поменяли цвет. Белизна сменилась красным. В них клокотала кровь.

— Мои войска, как же. У меня никогда не было войск, некому было меня защитить. Может быть, обменяемся мертвецами? Убитыми детьми? Целыми семьями?

— Послушай, — пыталась остановить ее Кейти, — давай поднимемся на верхнюю палубу.

Ирландец кинул взгляд на Кейти. И сочувственно постучал себя по лбу:

— Истерика.

Когда они поднимались по лестнице, у Ляльки дрожали колени. Это не был страх, скорее возбуждение. Столкновение с ирландцем доставило ей удовольствие. Она почувствовала себя гораздо лучше. Она точно знала, что к ней вернулся румянец: к мозгу прихлынула кровь.

Однако Кейти смотрела на нее довольно странно.

— Сядь, — сказала она. — Просто посиди спокойно. Мне надо поработать.

И она старательно застрочила в голубом блокноте, пока Лялька закуривала. Правая рука Ляльки задрожала. Она посмотрела на нее с удивлением.

— А теперь скажи, что за вздор: зачем ты сказала, что ты не англичанка? — спросила Кейти. — Я бы не твердила об этом там, куда мы едем.

— Сама не знаю, — Лялька опешила. — Мне это никогда раньше не приходило в голову. Я всегда чувствовала… благодарность. Знала свое место.

Ну да, кроткая. Всегда кроткая. Совсем как Клара. Англичанка, ну конечно, англичанка. Кто ж еще? Я заблудилась, думала Лялька. Почему? Ведь она всегда отказывалась слушать, когда ее уговаривали отправиться в это нелепое путешествие? Зачем возвращаться туда — в бездну, ворошить землю, кишащую червями, оживлять утраченное, что хорошего это принесет? А хуже всего, подумала она, что я бросила единственного мужчину, который захотел бы разделить со мной этот опыт. Когда-то. А сейчас уже слишком поздно. И от осознания этого ее сердце болезненно сжалось.

— Лялька, теперь тебе надо заниматься делами самой.

Вот уже несколько недель, как она не вспоминала голос Алекса.

Самой. Но кем она была, эта Лялька? Кем ей должно быть? И почему она так отчаянно хочет это узнать? Впервые она задает себе этот вопрос. Может быть, причина в том, что она внезапно поняла: терять ей почти нечего, так что она может рискнуть всем, решиться на что угодно. И не бояться. Ей даже хотелось риска. Любого. Это вернет ее к жизни. Она поймет себя. Станет самой собой. Пусть даже она всего-навсего несчастный чужак во враждебном мире.

Лялька посмотрела на Кейти. Сидит, покусывая карандаш. Строчит в блокноте. Лучистые зеленые глаза. Зеленые с голубизной. Словно глазок на павлиньем пере. Широкое лицо. Крупные зубы.

— Женщины, — Кейти подняла глаза. — Послушай, Лялька, у тебя когда-нибудь был романчик с лесбиянкой?

— Нет, конечно, — ответила Лялька. Пожалуй, несколько поспешно.

— А я всего раз влюбилась в женщину, — сказала Кейти. — Это длилось семь недель. И все — конец. Иногда я думаю, а было ли это на самом деле.

— А что было-то?

— У нее был восхитительный дом восемнадцатого века, на стенах подлинный Бэкон[41]. Переезжай ко мне, сказала она. Тебе достаточно постучать в стену, и все. Приходи и живи здесь. У нас по-прежнему могут быть мужчины, но что с того: мы не будем от них зависеть. Стоит кому-то из нас захотеть дать себе волю — достаточно постучать в стену. Вот так. Входи. Выпей вина. Прелесть что за жизнь. А я была тогда в упадке. Так вот. Сначала мы каждый день перезванивались. Но я так и не переехала к ней. Потом она охладела к этой идее. Ну точь-в-точь как охладевает обычный мужчина, черт бы их всех побрал.

— Ты мучилась?

— Какое-то время. Видимо, привыкла к мысли, что она на самом деле в меня влюбилась.

— Поэтому ты называешь это романом?

— Разве не так принято считать?

— Для меня это не так.

— Да, ты другая. Тебе не нужна поддержка. Да и денег у тебя хватает. По-твоему, люди неправильно относятся к деньгам, разве нет? Все эти грубоватые миллионеры в грустях, что мелькают на экранах, только и делают, что ноют, как они несчастны. Полный бред. Что ж, хоть мне и приходится зарабатывать на жизнь, но ты, по крайней мере, можешь мне помочь. — Кейти положила путеводитель на колени и взяла вторую чашку кофе. — Послушай, они все отстроили заново. Я о Варшаве. Восстановили ее в том виде, в каком она была в начале девятнадцатого века. А ты помнишь, какой была Варшава до войны?

К удивлению Ляльки, подвалы памяти тут же открылись. Они были полны, даже переполнены. Источающими аромат духов женщинами, мужчинами с военной выправкой. Совсем еще ребенок, она, держась за чью-то заботливую руку, переходит улицу, по которой едут дрожки и торговцы толкают перед собой ручные тележки. Она сидит за мраморным столиком, залитым желтым светом. Даже запах вернулся. И вкус. Медовая коврижка. Вишня. Анис.

— Что ты сказала? — нетерпеливо переспросила Кейти.

— Я? Не знаю, — ответила Лялька. Все еще во власти удивления. — Я понимаю, что мы вернемся вовсе не в город, превращенный в развалины. Прошло тридцать лет.

— Похоже, тебя укачало, — сказала Кейти. — Прими «куэллз»[42].

— Нет, дело не в этом.

Лялька оглядела помещение, набитое прилично одетыми пассажирами. Стояла весна, пассажиры были бодры, упитанны и полны ожиданий. Лялька зажмурилась. Против ее воли мысли текли, как река. Под кожей каждого упитанного тела она различала синие жилки, отечные мешочки. Вены, кишки, кровь. Она потрясла головой, чтобы избавиться от этих картин. Плоть, ожидающая часа, когда она будет брошена в могилу. На мгновение ей с поразительной ясностью представилось, что все, сидящие за столиками, могли уже быть мертвецами.

— Не так бы надо начинать отдых, — сказала она без всякой логики.

— Не следовало брать эти отбивные, — заметила Кейти. — Ну да ладно, если теперь там все расчищено, ничего не поделаешь. — И продолжила переворачивать страницы. — Надеюсь, в деревнях все будет иначе, — предположила она. Корабль качнуло. — Да, в деревнях. А ты как думаешь?

Деревни. Узкие улочки, деревянные дома. Запахи подопрелой картошки, лука, керосина. Они прячутся. Глаза мамы голубые, полные слез. Лялька вспоминает. Они в пристройке. Вот она стоит у раковины, в ней старые кастрюли и тарелки с оббитыми краями. Где они? Паутина. Позеленевшая от мха вода в большой бочке. Ночь. Слышно, как дышат лошади, они больны. Едкий запах пропотевших попон.

— Прости, что ты сказала?

— Я спросила про Пилсудского. Я правильно выговариваю фамилию? — Кейти говорила немного раздраженно.

— А. Что ж, пришедшие ему на смену полковники были хуже.

Но кто был тот человек, что нашел их в этой пристройке? Черный, тощий, с испуганными глазами. Он повел их дальше. Она ощутила запах мокрых штанишек. Наверно, она несла Клару.

Она ничего не сказала. Кейти продолжала молча читать.

Лялька вспомнила: конечно же, отец к тому времени покинул страну.

Судно пришвартовалось. Их уже ожидал поезд. Однако предстояло еще выгрузить автомобили, и освещение выключили до того, как они успели сойти на берег и найти свой вагон.

Они вошли в купе, обитое красной искусственной кожей, и Кейти потянула носом.

— Пепел и молотый кофе.

— И апельсиновая кожура, — продолжила Лялька. За дверями купе промелькнули какие-то лица. Она услышала возню в коридоре. И Tak. Tak-tak[43] — польский говор.

Кейти сняла жакет и, поразмыслив, отколола брошь и убрала ее в сумку.

— Хотелось бы знать, как превратить эти штуки в постель? — спросила она.

— Proszę pań?[44] — Крупный седой поляк сконфуженно просунул голову в дверь купе, лицо его раскраснелось.

— Господи, неужто с нами поедут мужчины?

— Думаю, да.

— И что он сказал?

— У него пошаливает сердце, — ответила Лялька, — и он хотел бы пораньше лечь спать.

— Спать? Но сейчас еще семи нет.

— Он покажет нам, как управиться с полками.

— Ну хорошо.

— В коридоре его жена. Она там спорит с проводником.

— А как насчет еды? Мне говорили в Лондоне, что в каждом вагоне проводник может что-то приготовить.

— Ну да, чай с лимоном, наверное.

— Я умру с голоду.

Лялька промолчала. Запахи и польская речь снова разбудили память. Она в другом поезде. Он забит чемоданами, корзинами, мешками. Пассажиры пытаются уснуть, откинув голову на подголовник, кисло-сладкий запах человеческих тел. Все заливает желтый свет. А снаружи не Голландия, не спасительная Голландия, а длинная река. Висла. Свет идет от заводских фонарей, на воде он отражается язычками пламени от свечей. Поезд мчится, покачиваясь. Детский плач. И грубые голоса:

— Żydy. Żydy[45].

Силой воли она заставила себя очнуться. Уйти от воспоминаний. Глаза матери. В их нежной голубизне сияла надежда.

— Поесть, поесть.

— Ладно, — сказала Кейти, — сдаюсь. Признаю свое поражение. Пусть он входит. Я даже не понимаю, как закрепить эту лесенку.

Наконец они устроились на своих местах. Поезд набрал скорость. Лялька, лежа на спине, уставилась на верхнюю полку. Пыталась отогнать сон.

Кейти беспокойно крутилась.

— Господи, я не переживу эту ночь. На этом матрасе невозможно спать.

— Да ты же спала.

— Разве? А поляки здесь?

— Здесь. На верхних полках. По крайней мере, он.

— Одеяла такие колючие. Там не может быть клещей, как ты думаешь? Неужели ты можешь здесь спать?

— Я не сплю.

Немецкая граница.

— Паспортный контроль.

Никаких чувств. Лялька протянула документы.

— Жаль, что не удастся взглянуть на Восточный Берлин, — брюзжала Кейти. — Если бы не дождь, можно было бы хоть что-то увидеть из окна.

Она потерла запотевшее стекло.

— Мы еще не доехали до Берлина, — успокоила ее Лялька.

— Я знаю.

— Паспортный контроль!

На этот раз Лялька, по-видимому, спала, потому что, проснувшись, почувствовала, что при звуке этого голоса сердце забилось чаще. Здесь говорили иначе. Голос звучал подозрительно. В чем дело?

Однако вошедшего, похоже, интересовали только документы Кейти.

— Извините.

— Какого черта?

Таможенник вежливо поклонился и закрыл дверь. На периферии Лялькиного сознания промелькнуло, что поляка на верхней полке он не заметил. Она промолчала.

— Журналистка? — Немецкий офицер вернулся, с некоторым неудовольствием помахивая паспортом Кейти. — Какой газеты?

— А, так вот что вас волнует, — нашлась Кейти. — Расслабьтесь. Я веду колонку для женщин.

Ответ, похоже, удовлетворил таможенника.

— Посмотри в окно, — вдруг сказала Лялька, когда поезд тронулся. Плохо освещенная, мрачная и прекрасная, отгороженная стеной часть Берлина, которую можно было видеть из окна поезда, разворачивалась перед ними, как короткий кинофильм.

Кейти присвистнула. Затем сказала:

— Ты могла бы ответить так же, когда мы приедем в Польшу? Если их опять насторожит, что я журналистка?

— Стыда у тебя нет, — поддразнила ее Лялька. — И это после всего, что ты говорила весь месяц.

— Видимо, нет, — ответила Кейти. — Я люблю спокойную жизнь.

Снова они проснулись уже в Познани.

9

Их поселили в небольшой квартире на окраине Варшавы. Пока Кейти звонила из телефонной будки около лифта, Лялька сидела у окна и смотрела на кусты, хибарки, огороды, столбы электропередач. Пейзаж плоский, как доска. Когда-то здесь не было ничего, кроме нескольких кипарисов, а сейчас она видела груды песка и узкие бетонные цилиндры. Внизу женщины и дети выбивали развешенные на веревке ковры.

— Кофе не сварила? — спросила Кейти, едва войдя в дверь. — Этот телефон меня доконал. Вставляешь злотый, тянешь за рычаг — и ничего.

— Извини. Вода уже кипела, сейчас будет кофе.

— Ну да, холодный. Впрочем, он все равно дрянной. А ты видела, сколько здесь стоит западный кофе? Надо было привезти большие банки растворимого.

— Что у тебя сегодня?

— Нас пригласили на обед.

— Нас?

— В Клуб актеров. — Кейти зачавкала. — А вот здешний хлеб хорош. Возможно, только хлеб. Как провела вчерашний день?

— Ничего особенного. Ходила по городу. А ты?

— Довольно тоскливо. Какая-то щербатая переводчица в темных очках таскала меня по Старому городу. Так они его называют. Сплошное надувательство, правда?

— Пожалуй.

Даже до войны, думала Лялька, Старый город был чем-то вроде сказки для туристов. Форейторы в ливреях табачного цвета. Голуби. Священники. Словно декорации, забытые после съемок фильма. Однако сейчас за этими декорациями не было ни улочек со старушками на низеньких табуретках, греющимися на солнышке, ни извилистых проулков. Свентоерская, Фрета, Рыбаки… Ни чудаковатых стариков, ни калек. Стены домов заново окрашены, все двери — дубовые, на фасадах позолота, фрески реставрированы.

— Бедняжка с ног валилась, и все из-за меня. Так что когда настало время пить чай, а у них в это время обедают, я отвела ее во Дворец культуры. Знаешь это уродство в самом центре? После войны русские дарили такие всем и каждому: сотни гигантских залов и бассейнов. Есть там и ресторан. Забавное местечко, четыре древних музыканта играют танго. Кругом мрамор — бурый и багровый. И пляшущий медведь на фризе. Мы до чертиков надоели друг другу.

— Ну а с кем бы ты действительно хотела встретиться?

— С деятелями театра, актерами, киношниками. В таком роде. И запомни, Лялька: никакой политики за обедом.

— Но все они говорят о политике, — сказала Лялька.

— Пусть. Но мы не должны начинать сами. Да я тебе и не верю. Мы встречаемся с режиссером, который снял восхитительный фильм о деревне девятнадцатого века, не помнишь? Ну как ты могла сказать такое? Да, вчера получилось неловко. Меня представили кому-то, а я подумала, что это тот самый режиссер. Имя звучало похоже. Он был очень дружелюбный, голубоглазый, с залысинами. Мы даже провели ритуал Blutsbruderschaft.

— Какой ритуал?

— О, никакой крови, по крайней мере, в польском варианте. Просто водка и поцелуи. Но водки — море. Видимо, я в какой-то момент заснула. Бедные поляки, им пришлось сделать полсотни звонков, чтобы выяснить, где я остановилась. Неудобно получилось, правда.

— А в чем неудобство?

— И дураку понятно: я ушла, сказала ему «до завтра», но он-то не тот, что мне нужен. Переводчица все объяснила ему по телефону.

— А ты не знаешь, что стало с Еврейским театром? — спросила Лялька. — Я нашла адрес в твоем путеводителе.

— Какого года путеводитель?

— Семидесятого.

— Тогда адрес, наверное, действительный.

— Но там ничего нет! На самом деле между восстановленным домом девять и восстановленным домом одиннадцать — просто лужайка.

— Лялька, я бы на твоем месте его не искала. Не знаю, что в точности произошло здесь в шестьдесят восьмом, но уверена, что тогда газета не послала бы сюда меня. Режим, похоже, плохо обошелся с евреями, занимавшими заметные посты, и не хотел, чтобы сюда приезжали наблюдатели из Нью-Йорка, а еще меньше…

— Ладно, я буду вести себя тихо, — пробормотала Лялька.

Актерский клуб отличало своего рода потускневшее великолепие. На стенах, обтянутых зеленым сукном, карикатуры девятнадцатого века. Глубокие кресла и потертые кожаные диваны напротив барной стойки. Отличная люстра с подвесками, мутными, как кристаллы соли. Впечатление венского дворца в плохой сохранности, осколка утраченной куртуазной империи.

Хотя куртуазность сохранилась. Их хозяин, Константин, чиновник Союза писателей, возглавлял небольшую группу, ожидавшую их в баре. Крупный краснолицый мужчина лет шестидесяти оглядел Ляльку и Кейти глазами опытного волокиты. Этот пристальный взгляд смущал Ляльку, под его веселостью крылась властность. Возможно, он занимал видное положение в партии. Усохший мужчина, утонувший в соседнем кресле, поднял голову и кивнул прибывшим дамам. Лялька узнала в нем драматурга, получившего известность еще в последние годы девятнадцатого века. Как ни удивительно, но хотя белки глаз старца пожелтели и покрылись сеточкой прожилок, он сохранил манеры бонвивана, игриво щурился, подмаргивая, но взгляд его при этом был мертвенным. Над ним предупредительно склонился молодой поэт из Восточной Германии, и Лялька почувствовала, что подмигивал драматург преимущественно этому молодому человеку. Все говорили по-английски.

Для них был накрыт стол, и они проследовали за Константином, который жестом пригласил кинорежиссера занять место рядом с Кейти. Подали заливного карпа, chłodnik[46], блины со сметаной. Два стеклянных графина с водкой появились на столе еще до того, как были заказаны блюда.

Справа от Ляльки сел Константин, слева — Гюнтер, поэт, чье внимание было целиком поглощено престарелым драматургом. Она наполнила стопку бесцветной жидкостью и выпила. Быстро. Крепкий напиток обжег горло.

— Вы тоже пишете, миссис Мендес? — учтиво обратился к ней Константин. За его любезностью Лялька угадала безразличие: в ответе он был явно не заинтересован.

— Нет, я в сущности никто, — сказала она и рассмеялась.

— Красивая женщина может себе это позволить, — заметил он вполголоса.

Эти слова ее удивили. Ей очень давно не говорили ничего подобного. Однако его рот ей не понравился. Слишком красный и слишком тонкий. А глаза — слишком пылкие.

— Видите ли, — продолжал он, наклонившись к ее уху и беря в руки стопку с водкой, — у меня есть некоторые проблемы с сердцем. Поэтому мне нельзя волноваться. Как и Тадеушу. Я даю ему медицинские советы. — Константин кивнул в сторону режиссера.

— Как странно, — удивилась Лялька, — таксист, который нас сюда привез, говорил то же самое. Возможно, по Польше гуляет эпидемия. Сердечная болезнь.

— Причиной тому водка.

— Сигареты, — предположил Гюнтер.

— Усталость, — сказал Константин.

За столом рассмеялись.

— Политика меня не интересует, — донесся до Ляльки голос Кейти. — Мой редактор хочет получить информацию только о вашем замечательном театре и кинематографе.

— Да и кто сейчас интересуется политикой? — Константин пожал плечами. — У нас эти темы не в моде. Посмотрите на нашу молодежь. Что их интересует? Только музыка и тряпки, да еще как бы купить автомобиль.

Немецкий поэт спросил:

— А как обстоят дела с цензурой?

Константин покачал руками на французский манер:

— On se débrouille[47].

Лялька выпила еще. Карп был вкусный, но очень костлявый. Лялька ела с преувеличенной осторожностью. А может, она уже немного опьянела?

— Тадеуш, я прав?

Режиссер улыбнулся и жестом показал, что плевать он хотел на цензуру. И наклонился к Ляльке:

— Не стоит верить всему, что он говорит, — предупредил он. — Мы все его побаиваемся.

Сквозь водочные пары она различила хрипловатый старческий голос драматурга:

— Вот так. Они освободили Прагу[48]. Сначала на левом берегу Вислы. В сентябре. А мы наблюдали отсюда. Они выжидали. Варшава горела, дом за домом. А они всё выжидали. С сентября по январь. Нет, молодой человек, я смотрю на вещи не так, как вы.

Она не расслышала, какой вопрос задал поэт следом, но в ответ старец засмеялся и смеялся, пока его не одолел кашель. Откашлявшись, он снова закурил. Можно было подумать, что, перестав курить, он задохнется.

— Все побывали в тюрьме, — наконец заговорил он. — В том числе и тот, кто меня туда посадил. За то, что я был не такой пылкий коммунист. А сам он сейчас в Америке.

Лялька взяла себя в руки. Съела еще хлеба. Не дай Бог отключиться в свой первый выход в общество. От клейкого желе, окружавшего карпа, ее мутило. Когда подали мелко порубленное мясо, с противоположного конца стола до нее донесся приглушенный вскрик Кейти — так она выражала свой ужас перед польским вариантом бифштекса. Ее же больше беспокоило то, что ей трудно сконцентрироваться. Зрение, слух отказывали. Голоса уже стали сливаться в неясный гул.

— Чехи? Да, мы им сочувствуем, ну конечно, сочувствуем. Но раз они не сопротивляются, раз они не готовы умереть…

— А по-вашему, в тысяча девятьсот семидесятом русские не подумывали о том, чтобы послать сюда танки?

Лялька почувствовала ладонь Константина на своем колене. Но не пошевельнулась. Как только она сможет твердо стоять на ногах, она встанет и отыщет туалет. А пока она позволила осторожным пальцам делать свое дело. Позже. С этим она разберется чуть позже.

— Мы, поляки, совершенно обезумели, — говорил старый драматург поэту, пока рука Константина забиралась все выше под Лялькину юбку. — И в этом наше преимущество как нации.

Все дружно закивали.

Тут Константин обратился к столу с речью, и неожиданно для Ляльки приковал ее внимание. Тадеуш упомянул роман старого еврейского автора, который собирался экранизировать, а Константин тем временем рассказывал историю об одном из своих друзей.

— Во время войны, если верить его словам, он вступил в немецкую армию. Вот так вот. Когда все закончилось, в Восточном Берлине какой-то человек средних лет узнал его. «Не вас ли я встречал в Варшаве?» — спросил его немец. «Ja, natürlich, — сказал мой приятель. — Мы встречались там в офицерском клубе». — «Вы, еврей, в немецком мундире?» — «Разумеется, — ответил мой друг, — ведь если бы не этот мундир, я не стоял бы теперь перед вами».

Лялька не смогла рассмеяться вместе со всеми. Она встретилась взглядом с Тадеушем — он сидел напротив. Ей показалось, что между ними проскочила искра взаимопонимания.

Однако Константин не унимался. Похоже, его не смутило, что Лялька убрала его руку со своего колена.

— Как-то раз у нас была масса неприятностей, — продолжил он. — В нашем театре не допускался даже намек на антисемитизм. Помню, мы хотели поставить одну английскую пьесу. Там есть такой персонаж, Гольдберг. И цензура захотела, чтобы мы изменили его имя. И убрали кое-какие реплики. Мы пытались спорить.

— С самими собой, — заметил Тадеуш с другого конца стола.

— Да, мы спорили. И в конце концов настояли на своем. Мы сказали: автор пьесы — еврей. Режиссер, который хочет поставить эту пьесу, — еврей. А вы будете нам рассказывать, что такое антисемитизм?

— Да, я помню эти времена, Константин, — заметил Тадеуш.

— Ну да, ты со своими швейцарскими деньгами. Тебе-то не все ли равно, какие времена?

Внезапно осмелев из-за размолвки двух поляков, Лялька сказала:

— Вчера я искала Еврейский театр, но он исчез.

— Переехал. Всего-то переехал, — поспешил с ответом Константин. — Мы, знаете ли, субсидируем его больше любого другого театра.

— У них нет другого выхода, зрителей-то почти не осталось, — пояснил Тадеуш, глядя в глаза Ляльке.

— Приходится обеспечивать и синхронный перевод, — раздраженно сказал Константин. — Но это, разумеется, прекрасная традиция.

— Каминская уехала в Израиль, — вставил немецкий поэт.

Теперь все поняли, кто Лялька такая. Она это почувствовала. И поймала на себе укоризненный взгляд Кейти. Все с некоторым беспокойством следили, как она осторожно поднимается со своего места.

— Я всего лишь хочу, — сказала Лялька, стараясь четко выговаривать слова, — найти дамскую комнату.

Зеленые стены. Латунный замок. Дверь закрыта. По счастью, в этом грязноватом помещении она одна. В горле клокотало. Ляльку вырвало в раковину. Угораздило же ее так напиться. Но, по крайней мере, думала она, руки-ноги меня слушаются и боль только в основании черепа; по крайней мере, теперь я буду вести себя благоразумно. Она несколько раз ополоснула лицо холодной водой. Глаза еще немного болели, когда она ими двигала. Она причесалась. Поджала губы. Если подкрасить губы, решила Лялька, будет только хуже. И вернулась — не без малообоснованной уверенности в себе.

— Иди сюда, — подозвала ее Кейти.

Лялька села между подругой и Тадеушем.

Он ласково заговорил с ней.

— Послушайте, — сказал он, — быть поляком тоже нелегко. Моя мать умерла в женском концлагере. Я стараюсь не думать об этом. Моих братьев повесили здесь, в Варшаве. Но мы пьем водку и смеемся. Так-то.

— А что нам остается делать? — сказал драматург. — Вы видели эти лагеря? В них умерло и шесть миллионов поляков. Вы это знали?

— Я не видела лагерей, — ответила Лялька. — Только на фотографиях. Они всем известны, эти снимки. Но может быть… — Она сделала паузу. — У нашей семьи был дом в Кракове. Я знаю адрес. Хочу поехать. Своего рода дань уважения… Вот и все.

— Когда вы отправляетесь? У вас машина? — спросил Тадеуш. — Я вас отвезу. Мне все равно нужно ехать на юг. А может быть, полетим?

— Мне бы хотелось на машине, — сказала Лялька. И беспомощно посмотрела на Кейти. — Но я бы не хотела мешать твоим планам.

Кейти едва заметно подмигнула левым глазом, и Лялька поняла, что, сама того не зная, сослужила подруге службу.

— Сначала чувства, потом дела, дорогая, — сказала Кейти с простонародным выговором.

— Значит, завтра едем на юг.

— Вы действительно туда собирались? Или это ради нас? — в голосе Ляльки сквозило сомнение.

— Я хочу поехать, — твердо сказал Тадеуш. Стопки снова наполнили водкой. Лялька взяла свою, но пить не стала.

— Целых пять часов до Кракова? Да он с ума сошел. Ты посмотри на карту: там даже и гор никаких нет.

— Может быть, он учитывает запруженность дороги.

— Брось, да в этой стране вообще нет автомобилей. В центре Варшавы можно запарковаться без всяких проблем. Так чем ты заполнишь полтораста километров шоссе?

— Может, это и не шоссе вовсе.

— Но здесь равнина. Вся Польша — одна равнина.

— Вот и он.

Они выглянули из окна и увидели Тадеуша — он вылезал из машины. Коренастый, в подпоясанном верблюжьем пальто, он еще больше походил на плюшевого мишку. Хотя они уже собрали вещи и были готовы, Кейти ворчала: встать пришлось рано, да и голова у нее побаливала. Лялька проснулась на рассвете и успела умыться и одеться, прежде чем Кейти с трудом поднялась с постели, и теперь напевала под нос, прихлебывая чай с лимоном, пока Кейти металась по комнате в поисках длинной юбки. Лялька, конечно, знала, почему она проснулась на удивление легко, однако с Кейти этим не делилась. Старалась сдерживаться, убеждала себя: «В любом случае для чего-то серьезного я слишком стара и потому, скорее всего, ошибаюсь. Не надо делать глупости».

— Господи, — сказала Кейти, решительно устраиваясь на заднем сиденье, — кто это распространил миф, что водка не дает похмелья? И как только вы, поляки, умудряетесь выживать?

— В три пополудни вы сможете снова задать этот вопрос, — сказал Тадеуш. — В это время крестьяне возвращаются домой с полей. Они начинают работать очень рано, а окончив работу, — пьют, да еще как. В Варшаве мы так не пьем.

— Что еще мы увидим по дороге? — спросила Кейти.

— Мы поздновато выезжаем.

— Поздновато?

— Да, чтобы сделать крюк. А вам бы стоило посмотреть Бискупинское городище. Деревянное поселение на болоте. Ему три тысячи лет[49]. Потрясающее зрелище. И еще Торунь, Висла там очень красивая. Но нам надо бы приехать засветло. А потому по дороге вам придется любоваться главным образом лесами, — Тадеуш с улыбкой повернулся к Кейти. — Если хотите, можем пообедать в лесу.

— С жабами и комарами, скорее всего, — сказала Кейти не слишком любезно.

— Погода славная, — сказала Лялька. — Почему бы и нет?

Они ехали через пригороды, застроенные домами, напоминавшими по форме спичечные коробки и выкрашенными в бурый, кремовый и зеленый цвета. Тадеуш осторожно вел машину по узкой дороге. Но всего через несколько минут после того, как они выехали за город, ему пришлось резко сманеврировать, чтобы пропустить запряженную лошадью телегу, груженную сеном. Лошадь неторопливо оглянулась и проводила их взглядом.

— Но ей же никто не управляет! — воскликнула Кейти.

— Да нет, посмотрите на телегу, там в сене.

— Но он же спит.

— Ну и что. Лошадь знает дорогу.

— Боже мой, а что будет, если вы встретите две таких телеги одновременно?

— Придется притормозить. Такое случается довольно часто. Поспите пока, я разбужу вас, когда настанет время закусить.

— Спать? На дороге, где лошади ездят сами по себе?

Тадеуш рассмеялся.

— Крестьяне недосыпают. Они очень устают. Работают до изнеможения. Чтобы послать детей учиться в университет. Чтобы тем не пришлось крестьянствовать.

— Очень интересно, — сказала Кейти. — А это возможно?

— Существует система очков. Их прибавляют тем, кто живет в удаленных районах. Тем, у кого неграмотные родители. И тому подобное. Да, это возможно.

— Очень просвещенная система.

— Но она порождает проблемы. Например, ребенку учителя, живущего в Кракове, трудно поступить в приличный университет. Для этого нужна — как вы говорите по-английски protekcja? — спросил он Ляльку.

— У нас эту роль исполняет классовая система, — ответила Лялька.

Деревья. Серебристые деревья. Телеги, телеги. Кейти откинулась на сиденье, обтянутое немецкой кожей. Очень удобное.

— Ваша подруга уснула, — сказал Тадеуш, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — А вы не хотите поспать? Я не сочту это за невежливость.

— Но я не хочу спать, совершенно не хочу! — воскликнула она.

— Понравилась вам наша Польша?

— Красивая страна. Мне даже страшновато, что она мне так понравилась. Боюсь, я поддалась чувствам. После всего, что произошло. У меня все еще такое ощущение, будто я вернулась домой. И, — она поколебалась, — вы тоже мне понравились.

Он улыбнулся. Дружеской, ни к чему не обязывающей улыбкой. Она немного напряглась. Он тут же затормозил, остановился: навстречу, растянувшись поперек дороги, по пятеро в ряд, шла группа крестьян.

— Разве они не рискуют жизнью?

— Думаю, нет. Вероятность погибнуть на дороге невелика.

— У вас очень хороший английский.

— Вы так думаете? Пожалуй, я лучше говорю по-французски. И по-немецки.

Они помолчали, задумавшись. Потом Тадеуш сказал:

— Я был женат. В прошлом году, на актрисе Старого театра. Она была похожа на вас.

— Вот как. — У Ляльки прервалось дыхание.

— Она погибла в авиакатастрофе. Вот так. С полгода назад. Такое случается, конечно. Но…

— Понимаю.

— Вы еще не все понимаете. Видите ли, я люблю Польшу. Я мог бы жить в любой стране мира, стоит захотеть. Но я хочу жить именно здесь. Не хочу ехать ни в Голливуд, ни в Париж, не хочу, как мои друзья, снимать фильмы для Запада. А жена, она стремилась за границу. Она никогда там не была. Здесь это обычное дело: если мужчина уезжает за границу, его жену не выпускают. И вот когда она узнала, что ей дали выездную визу, заторопилась в Варшаву, полетела на самолете друга. Чтобы добраться побыстрее. Ну и…

— Какой ужас.

Помолчав, он спросил:

— А вы актриса? Там, в Англии?

— Нет, и никогда не собиралась стать актрисой, — ответила Лялька. — Но у меня была тетя. Она здесь работала. До войны.

— Да, я ее знаю. Она снималась в каком-то старом фильме. У нее замечательный очерк лица, вы его унаследовали.

— Думаю, для актрисы очерка лица недостаточно.

— У вас душа — душа актрисы, — сказал он решительно. — Я серьезно. Вы меняетесь. День ото дня вы другая. В этом и проявляется душа актрисы.

— Я никогда об этом не думала.

— Еще не поздно.

— Как раз поздно, в этом не может быть сомнения. — И она рассмеялась.

Но слова Тадеуша ее обрадовали. Как странно. Неужели то, что она всегда считала непостоянством, отсутствием стержня, неужели это может быть достоинством?

— А вы меня не разыгрываете? — И она запнулась.

Тадеуш был озадачен. Он не знал этого выражения.

Лялька объяснила, что имела в виду, но это уже не имело значения. Он хотел сделать ей приятное, он действительно что-то распознал в ней, она не обманывала себя. Между ними уже что-то возникло. На мгновение она вспомнила о Кейти на заднем сиденье. Стерва донкихотствующая, подумала Лялька, неужели она еще спит?

После обеда — и все еще в сотне километров от Кракова — стало смеркаться.

— По-моему, мы слишком хорошо поели, — сказала Лялька виновато.

— Мясо дикого кабана, — заметила Кейти с явным удовлетворением. — Потрясающе. Мне бы еще хоть разок увидеть это в меню. Неужели они до сих пор водятся в здешних лесах?

— Вполне возможно, — сказал Тадеуш. — Дальше к востоку.

— Боже, а это что такое?

Через дорогу неторопливо прыгала огромная лягушка.

— Вы и лягушкам дорогу уступаете? — спросила Кейти.

— Ведь и им надо жить. Но смотрите, вот еще одна опасность.

Людей на дороге стало больше, целые толпы, явно пьяных до того, что едва держались на ногах. Они цеплялись друг за друга и время от времени падали, по всей видимости, даже не подозревая, какой опасности себя подвергают.

— Почему они разгуливают вот так по краковскому шоссе?

— А где же им еще гулять?

— В канаве было бы безопаснее.

— Им бы оттуда не выползти, — Тадеуш засмеялся.

Машина остановилась, группа мужчин ее окружила. Они приплясывали, смеялись и толкали друг друга. Лялька почувствовала страх. Крестьян она представляла себе другими. Или представляла их другими по памяти. Лица у мужчин были совсем не польские. Узкие, худые, злые. Во ртах торчали темные безобразные пеньки зубов. И вели себя они скорее угрожающе, чем весело. Они вызвали другие воспоминания.

— Не пугайтесь, — спокойно сказал Тадеуш. — Они просто пьяны.

Один из них упал прямо на дорогу, и два товарища подняли его на ноги. Голова его опустилась на грудь, словно у распятого.

— Господи, — сказала Кейти, — как нам уехать?

— Одну минуту.

Тадеуш посигналил. Толпа тут же раздвинулась, давая дорогу. Однако было уже совсем темно. Тадеуш включил фары, они немедленно выхватили из мрака лошадь и телегу — без всяких огней она двигалась в сотне метров впереди. В луче света промелькнула пересекавшая дорогу белка.

— Теперь придется ехать медленно, — сказал Тадеуш. — Но не беспокойтесь, я заранее заказал номера в гостинице.

По-видимому, Лялька заснула, поскольку следом она увидела яркий свет, желтый камень, площадь с освещенными арками. Она сразу узнала, что это.

— Мы приехали, — сказала Кейти. — И не зря, оно того стоило. Ты когда-нибудь видела такую красивую площадь?

— Рыночная площадь, — сказал Тадеуш.

— Я знаю.

— Я попробую припарковаться.

Когда он подъехал к обочине, в окно машины нетерпеливо постучал мужчина в форме.

— Что это? — спросила Кейти. — Парковочные билеты? Но он в военной форме, как мне кажется.

Однако Тадеуш высунул голову из окна, и они весьма дружелюбно переговорили.

— Все в порядке, — сказал он, закрывая окно. — Он просто сказал мне, где сейчас ужинают мои друзья, на тот случай, если мы пожелаем к ним присоединиться. Вы, наверно, устали? В любом случае мы сначала найдем наши комнаты.

— Я бы хотела помыться, — поколебавшись, сказала Лялька. — Но усталости не чувствую.

— Это гостиница? Мне надо в туалет, — сказала Кейти. — Присмотрите за моей сумкой, я вас опережу.

— Ну конечно.

Она открыла дверь и вышла из машины. Несколько прохожих проводили ее взглядом. Лялька почувствовала, как ее сердце забилось сильнее.

Тадеуш положил руку ей на шею, рука была мягкой и нежной. Она чуть ли не вскрикнула — так знаком был этот жест.

— Сколько номеров? — спросил он спокойно.

Она посмотрела ему в глаза. Карие. Серьезные. В них не было двусмысленности.

— Два, — сказала она. — Если именно этого вы хотите.

И сразу занервничала. Может быть, она ответила слишком быстро? Но они ведь не молоды, к чему кокетство? Не было времени на сомнения и замешательство. Ведь все скоро кончится. Они оба это знали.

— Хорошо, — сказал Тадеуш.

Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Нежно и мягко — не сексуально, скорее дружески.

— А с другими мы увидимся завтра.

Она знала, как будет выглядеть Тадеуш без одежды. И поэтому наблюдала за тем, как он раздевается, буднично, словно они знали друг друга давным-давно. Он был ниже Мендеса, но так же крепко сбит. Без талии, с узкими бедрами, гладкой спиной и мягкими золотистыми волосами на широкой груди, золотистая дорожка бежала вниз к пенису. Она разделась с тем же отсутствием как колебаний, так и возбуждения. На миг ей пришло в голову, что они оба могли бы тихо лежать под мягким белым стеганым одеялом как муж и жена и просто нежно касаться друг друга. Без страстных объятий.

Сначала все так и было. Он привлек ее к себе. Они немного поговорили. Он лег на спину, закинув руку за голову. Потом спросил:

— Ты доверяешь своей подруге?

— Кейти? Я никогда об этом не задумывалась.

— Видишь ли, писатели используют все. Voyeurs[50]. У них все идет в дело.

— А кинорежиссеры?

— Да, да. Мы тоже наблюдаем за людьми. Подглядываем за незнакомцами. Крадем речи и жесты. И наши методы вовсе не такие уж чистые. Если что-то причиняет нам сильную боль, мы говорим: нет-нет, никогда, никогда мы не станем этого касаться, это использовать. Слишком уж близко, слишком больно. А потом наши мысли, наши сны — только об этом, и мы сдаемся. Мы изгоняем это из себя или делаем вид, что изгоняем. А на самом деле — используем. И потом живем за счет собственного предательства. — Он улыбнулся. — Мучаясь угрызениями совести, разумеется.

— Вы живете за счет своей энергии, — сказала Лялька твердо. — А у многих из нас ее просто не хватает.

Тадеуш вздохнул и откинул покрывало.

Лялька была рада, что он на нее смотрит. Что грудь у нее пышная и белая, а острые соски устремлены вверх, хоть она и лежит на спине.

— Ты очень красивая, — сказал он.

И осторожно положил руку на одну грудь. Потом поцеловал.

— И очень невинная.

— Вот это вряд ли.

— Ты ничего не знаешь об известности. Или тебе просто нет до нее дела. Это очень привлекательная черта. А почему ты хочешь спать именно со мной? Я ведь далеко не красавец.

— Мне с тобой уютно, — сказала она, не раздумывая. — Мне кажется, я давно тебя знаю. И я тебя не боюсь.

Он нежно ее погладил.

— Я не груб, это верно.

Теперь она уже почувствовала, что он готов, поняла, что он все время этого ждал. Лялька протянула к нему руку: она тоже была готова. Она и не думала, что когда-нибудь снова будет так.

Они занялись любовью просто, без затей, и заснули в объятиях друг друга.

— Куда мы теперь отправимся? В Вавель? В храм какой Богоматери? Что скажете? — Кейти сунула путеводитель Тадеушу под нос.

— А вы что бы хотели увидеть? — спросил он Ляльку.

Она читала путеводитель и с тревогой наблюдала, как Кейти что-то записывает в блокнот. И снова вспомнила вчерашний вечер, ее опущенные веки и молчаливое пособничество. Позже она непременно спросит у Кейти напрямик. Что ты затеваешь? Что записываешь?

— Давайте погуляем вместе, — предложил Тадеуш. — Что вы помните о Кракове?

— Меньше, чем мне казалось, — призналась Лялька. — Тут должна быть улица, которая ведет в Казимеж, я не ошибаюсь? Я бы хотела пройтись по ней.

— А что там? — живо спросила Кейти.

— В Казимеже? Когда-то это был небольшой городок. Его основал король Казимир, когда влюбился в еврейскую девушку и сделал ее своей любовницей. Вот он и построил пристанище для ее народа, — сказал Тадеуш.

— И Казимеж стал гетто?

— Не совсем так, — ответила Лялька. — Никто из семьи моей матери не жил в Казимеже. А вот еврейская беднота там селилась. Когда-то.

— А сейчас?

— Сейчас, — ответил Тадеуш, — сейчас в Казимеже евреев нет, хотя в Кракове живет несколько тысяч. Теперь в домах бедных евреев живут самые бедные поляки. А евреи оттуда ушли.

— Я, пожалуй, посмотрю Вавель, — сказала Кейти. — А вечером мы идем в театр, вы не против?

— Ну конечно.

Дырявые крыши. Красный кирпич, выглядывающий из-под штукатурки. Облезлые деревянные двери. Они шли по Казимежу, и Лялька чувствовала, как ее корежит, но старалась это скрыть. Но спину и руки сводили судороги, и ей пришлось остановиться и перевести дыхание.

— Как ты? — забеспокоился Тадеуш.

— Все хорошо.

Они стояли на булыжной мостовой, а сверху, облокотившись на сломанную балюстраду, на них смотрела какая-то толстуха. Вот она что-то выкрикнула. Слов Лялька не разобрала. Постепенно боль отпустила. Теперь она могла оглядеть обшарпанные стены, ржавые балконные решетки, цветочные горшки на окнах, куски клеенки над побитой черепицей — защиту от дождя.

— Печальная картина, — сказал Тадеуш, следя за выражением ее лица.

— Разве она могла быть другой?

— Здесь еще сохранилась синагога. Если тебе интересно, — сказал он неуверенно. — Или я могу отвезти тебя в соляные шахты. Там есть разные фигуры из соли, даже светильники. Или…

— Синагога? Неужели немцы ее не уничтожили?

— Да, она все еще стоит. Власти закрасили самую мерзкую немецкую брань на стенах. И вернули бронзовые канделябры. Немцы увезли их в Берлин. Они очень старые. А еще, — он заколебался, — там есть кладбище. Если нам удастся достать ключ.

— Да, пожалуйста, — сказала она с нетерпением. — Мне бы хотелось все это увидеть.

На стенах еще были надписи на древнееврейском. Но ворота оказались заперты. Заглянуть за стену было невозможно. Как невозможно поверить, что за стеной еще что-то осталось. Пока они там стояли, к ним подошли несколько тощих детишек, принялись их разглядывать. Хихикали. Тадеуш рассмеялся:

— Они приняли нас за американцев. Сюда обычно приходят американцы. Дети выпрашивают у них шариковые ручки.

— У меня с собой нет. А у тебя?

Рядом со скрежетом затормозило такси. Рыжебородый водитель с морщинами у глаз оглядел их также, как дети. Оценивающе.

— Американцы? — спросил он. — Хотите войти внутрь? Могу устроить. Я знаю, где шамес[51]. Отвезти вас к нему?

— Это далеко? — спросил Тадеуш.

— Что значит «далеко» для американцев? Садитесь.

И оборачиваясь к ним, тут же начал рассказывать историю своей жизни. Словно персонаж «Кандида»[52]. Лялька слушала эту стремительно разворачивающуюся хронику насилия.

— И вот, отрезанный от всех, я воевал вместе с русскими. Прошел через Украину. И так всю войну. И тем не менее мне повезло. Вышел закон, и тех, кто воевал, отпустили домой. Да, мне здорово повезло. В России сейчас евреям не сладко.

— А в Польше? — осторожно спросила Лялька. Боль вернулась, впилась в бок. Похоже на колику. Стало трудно говорить.

— Здесь не так уж и плохо, — сказал таксист. — В газетах пишут всякое, но ничего такого уж страшного не происходит. Пока. Да к тому же, — он рассмеялся, — мне шестьдесят. Все родные давно в могиле. А в Израиле, — он дотронулся до носа, — надо вкалывать. Нужны силы.

— Таксисты, похоже, последние частные предприниматели в Польше, — сказала Лялька. И нервно рассмеялась, испугавшись, что Тадеуш сделает какое-нибудь антисемитское замечание. Но тот промолчал.

Шамес оказался бледным сутулым мужчиной болезненного вида. Он согласился их провести, но без особого энтузиазма, словно уже устал: так его задергали. Английского он не знал. Сначала он заговорил на идише, но, поняв, что Тадеуш — поляк, превратил его в переводчика. Они вошли на территорию за стеной.

За ней оказалось строение тринадцатого века. Синагога. Восстановленная — и загадочная в своей заброшенности. Он впустил их внутрь и начал бормотать официальный текст об истории синагоги. Даты. Особо — о канделябрах, местные мастера делали их с любовью; на подвесках — животные, причем на всех разные. Синагога небольшая, простой архитектуры. В отличие от церквей, огромных, богато украшенных храмов неистового польского католицизма, который всегда наводил на Ляльку страх. В них, казалось ей, она стуком своих каблуков нарушает благоговейное настроение молящихся. А сюда — Лялька это чувствовала — она могла войти и восхищаться. По праву.

Шамес открыл изящную металлическую дверцу ковчега и показал им, что свитков там нет.

— Он говорит, что они в музее, в полной сохранности, — добавил Тадеуш.

— А кладбище?

Во дворе во множестве лежали камни. Шамес обратил их внимание на самые старые, четырнадцатого века. Сиркис. Шапир. Самуил, врач Казимира. Печальный седой старик плелся, прихрамывая, — указывал на камни, под которыми лежали знаменитые раввины. Лялька шла следом.

— Вы можете прочесть вырезанные на камне надписи?

К стыду своему, она не могла.

Неожиданно в ней пробудилось нечто вроде зависти к лежащим под этими камнями: они мирно упокоились здесь, многие на восьмом десятке, в окружении родных и друзей. Испытав лишь, что естественно, боль от расставания с жизнью и ухода во мрак. Завидная доля. Лялька шла между островками травы и редкими кустами и думала: как мирно лежать под этой травой. Пусть и под сорной. Там-сям — цветы. Одинокая роза.

И тут шамес остановился.

— Вот здесь, — он показал рукой на ровную площадку. — Сколько людей здесь лежит, не известно. Может быть, несколько сотен. Мы не знаем. Их расстреляли немцы. Еще до того, как они поняли, что есть и более быстрые способы уничтожать людей. Здесь, — повторил он. И повел рукой над травой.

Лялька вскрикнула. Тадеуш взял ее руку.

Теперь кусты, растущие из этой земли, казались ей зловещими. На этой траве была кровь. Трава, сорняки, роза — все это росло на крови. Ее охватил ужас.

— Думаю, этого достаточно, — сказал Тадеуш.

Но шамес вознамерился выполнить свою задачу до конца. Он показал им стену, на которой были выгравированы имена тысяч евреев, убитых нацистами. Все, что от них осталось, — эти золоченые буквы. Лялька неотрывно смотрела на них.

На пути к выходу она нащупывала в кармане деньги, чтобы заплатить их гиду. Вытащила несколько купюр.

Но таксист посмотрел на них с презрением.

— Всего-то? Да на это только газировку и купишь.

Лялька удвоила сумму. Сутулый старик принял деньги, не выказав обиды. И слегка поклонился.

— Он спрашивает, не желаешь ли ты зажечь свечу, — сказал Тадеуш.

Лялька вспомнила, что на нескольких камнях видела белые восковые лужицы.

— Нет. Объясни ему: это американская традиция. Я ее не признаю.

Таксист разочарованно пожал плечами.

— А теперь пойдем выпьем, — решительно сказал Тадеуш. — С тебя довольно. А твой дом найдем позже. Когда поедим. Договорились?

— Отвезти вас к Рыночной площади? — спросил таксист.

— Да, в тот район. Я заказал столик, — сказал Тадеуш, скосив глаза на Ляльку, — в Вежинеке. Хороший ресторан.

— Там подают рубленое мясо?

— Рубленое? — Он не понял. — Это хороший ресторан. Для Польши.

— Я вряд ли смогу сейчас есть. Прости.

— Поешь хоть немного.

— Ну хорошо. — Лялька не хотела показаться неблагодарной. — Но давай выберем место поскромнее. Может быть, пойдем туда, где едят твои друзья?

— Ну конечно, если ты так хочешь.

— Ты можешь объяснить, что я хочу что-нибудь совсем простое.

Такси свернуло в узкую улочку, и Лялька не поверила своим глазам: перед ней был уголок ярко раскрашенной площади. Пять-шесть вроде бы открытых лавок, над их дверями — вывески на польском, русском и идише. «Шляпная мастерская». «Портной». «Гольдберг». Были и другие фамилии. Из тех, что написаны золотом на кладбищенской стене.

— Что это? — воскликнула она. — Остановитесь. Я не понимаю.

Тадеуш на мгновение смутился.

— Это мой приятель. Он тут снимает фильм. По книге Шульца.

— Так они воспроизводят здесь кусок прошлого?

— Они говорят, что это у них хорошо получается. Но в данном случае — фильм надуманный и претенциозный. За ним ничего нет, пусто. — Он засмеялся.

— Не может быть.

— Писатель-то великий. Бруно Шульц. О нем что-нибудь известно в Англии? Он умер в тысяча девятьсот тридцать девятом[53].

— Хорошо, что о нем будут помнить, — сказала Лялька.

Тем не менее свежепокрашенные фасады ее растревожили — она не понимала почему.

Пока они ожидали, когда освободится столик, Тадеуш показывал Ляльке длиннющее меню, а она отрицательно мотала головой на большинство предложений.

— Рыбу. Я возьму рыбу. И больше ничего.

— Подожди, я спрошу официанта про это рубленое мясо, — сказал Тадеуш.

— Нет, не надо. И мне еще бокал вина.

— Вино здесь плохое, — со смехом сказал Тадеуш. — Лучше возьми водки.

— Не могу. По-моему, я отравилась. Ну хорошо, одну стопку.

— Теперь можно поговорить. Скажи, когда ты уехала из Польши? Как это случилось?

— В тридцать девятом, — ответила Лялька. — В начале. Отец был уже в Румынии и готовил наш переезд. Тогда казалось, что там можно жить. У него там родня. Все знали, что нам придется уехать. Даже на нашей улице многие были готовы с радостью встретить немцев. Потому что они ненавидели евреев.

Тадеуш помрачнел.

— Но было слишком поздно. И в тридцать девятом нам пришлось бежать на юг вместе со всеми. Другого выхода не было. Мама заложила в ломбарде кольцо. А в Румынии нам помогал Совет польских беженцев.

— А родственники?

— Они куда-то исчезли. Потом власть перешла к Железной гвардии[54]. — Она замолчала. — Зачем я все это тебе рассказываю? Муж так часто… — Она запнулась.

— Я знаю. О твоем муже. Его братья были партизанами, есть даже небольшая мемориальная табличка. Ты не видела ее в Варшаве?

— Откуда тебе известно, кто мой муж? Что ты знаешь?

— Всем известно, что ты — жена Алекса Мендеса.

— Вот уж что мне совершенно не нужно. — Лялька была вне себя. — Тем более, что это уже не так. Я приехала сюда сама по себе, а не как жена Мендеса.

Ее гнев вскипал, полз вверх подобно черной желчи. Ей пришлось напрячь мышцы пищевода, чтобы не дать ему хода. Лопатки снова пронзила боль.

— Лялька, не сердись.

— Я очень расстроена.

— Ваш столик готов, — сообщил официант.

Они последовали за ним на некотором расстоянии друг от друга.

— А, Тадеуш! Вижу, ты нашел исполнительницу главной роли, — раздался вкрадчивый голос.

— Нет, нет, я не актриса, — сообщила Лялька, хоть и была польщена.

— Но она просто создана для этой роли. Так ты ее возьмешь?

— Возможно, — ответил Тадеуш.

Лялька пристально посмотрела на него.

— Ах ты гад, — сказала она наконец. — Так ты меня изучал? Все это время?

— Я же тебя предупреждал: я изучаю всех и каждого, — сказал он серьезно. — А ты уходи, Лешек, не суй нос, куда не надо. — И снова Ляльке: — Он просто хотел сказать, что ты очень красивая.

— Да, но, возможно, красива еврейской красотой? Одна из тех, кто уцелел. Так твой фильм об этом? Тогда слушай, — сказала она с яростью: — И не пропусти ничего. Раз уж ты так много обо мне знаешь. Мой отец прожил последние годы жизни в лондонских трущобах. Мама работала из последних сил, чтобы прокормить нас на свой жалкий заработок, и умерла. Мне повезло. А вот сестра надрывается на работе. Не пропусти ничего. Если ты пытаешься что-то узнать. Не вздумай обряжать нас в норку. Мы не все богачи. Найди другое лицо, другой тип. Разве мало людей погибло вместе с моими родными? Или ради них?

— Они умирали вместе. Богачи и бедняки. Знаменитости и никому не известные. Слушай, я ведь не сочиняю марксистские брошюрки. Я не дурак. Думаешь, я не бывал на Западе? Я ведь говорил тебе, — втолковывал он Ляльке, — что ты похожа на мою жену. Она должна была играть эту роль, но она погибла. Лялька, если люди хотят ненавидеть, они непременно будут ненавидеть бедных евреев, потому что они грязные, а красивых, потому что они богатые.

Ляльке захотелось встать. Выйти на улицу. Пойти и умыться. Вместо этого, по инерции, она отпила из стопки у нее в руке. И тут зал вспыхнул. Огни. Огни. Она пыталась разглядеть рисунок обоев, но он расплывался, двоился. Ее голова упала. Прямо на столовые приборы. Она почувствовала, как зубья вилки впились ей в лоб. Стопка упала на пол.

Она услышала невнятный гул встревоженных голосов.

10

— Так вот вы где. Идиллия. Воплощенный Вермеер. — В голосе Тобайаса звучала откровенная насмешка. Он прислонился к дверному проему на пороге музыкальной комнаты, в которую вела южная лестница. Высокое окно открывалось в ослепительную белизну. Небо, голубое словно фарфоровое блюдо, исходило жаром невидимого солнца. Воздух застыл над каменной осыпью, у оконных переплетов замерли в противоестественной неподвижности листья голубоватых лиан. Заключенные в золотую раму окна, Мендес и Ли сидели за клавесином, и Алекс непослушными пальцами наигрывал фрагмент из Фитцвильямовских сонат[55]. Ли тихонько напевала. Нисколько не стесняясь. Однако вид у нее был утомленный. На ней были белая блузка, перехваченная золотой лентой под грудью, и длинная свободная юбка поверх раздавшегося живота.

Ли подняла глаза. При виде орлиного профиля Тобайаса и его застывшей на пороге угловатой фигуры на ее лице сразу же пролегли две тонкие морщины.

— Где же ваше вышивание? — спросил он.

Она покраснела.

— Ты сегодня неучтив, почему бы это? — Мендес продолжал играть, хотя и повернул голову, чтобы посмотреть на друга. — Ты бледен. Это признак нездоровья. Тебе бы следовало полежать на солнце.

— У меня от загара лезет кожа, и это очень непривлекательное зрелище, — ответил Тобайас.

Мендес резко повернулся к нему.

— Ладно, теперь ты выспался. Рассказывай. Как дела в Англии?

— Разве ты больше не читаешь «Таймс»?

— Взрывы в центре Лондона. Выбитые стекла. Забастовки. Разве это темы для болтовни?

— А, так ты имеешь в виду новости о Ляльке? Разве она тебе не пишет?

— В последнее время от нее нет никаких сведений.

Ли поежилась.

— Алекс, мне надо выпить. Чего-нибудь холодного.

— Лучше выпей чаю.

— Лялька несколько недель назад уехала в Польшу. Клара процветает.

— Как это?

— Открыла магазин женского платья. Правда, Перетц, как водится, снова болен. Еще вопросы?

— Пожалуй, нет, — сказал Мендес. — Ли, тебе надо отдохнуть. Будь умницей.

Ли вспыхнула.

— Я вовсе не устала.

— Все равно иди.

— Скажи-ка, — она не успела встать, как Тобайас спросил, — кто эти господа по ту сторону дома? Сидят на улице, пьют перно и поют. Прямо под моим окном.

— Надеюсь, они тебя не побеспокоили.

— Это мои друзья, — сказала Ли. — Алекс разрешил им пожить здесь несколько дней.

— Им повезло. Неплохо устроились. Интересно, как тебе удастся их отсюда выпроводить?

— Насколько я знаю, они уже уезжают, — ответил Мендес.

— Не все, — с запинкой пояснила Ли.

— Одного или двоих, — сказал Алекс, — по крайней мере, можно понять. Извини, Тобайас, у тебя скверное настроение из-за того, что от них шум?

Ли встала, потерла спину.

— По-моему, им здесь не место, — заметил Тобайас. — Уж если все делается для того, чтобы роды прошли благополучно. Когда ребенок должен появиться на свет?

— В июне, — уверенно сказал Алекс. — Может, чуть раньше срока.

Ли поморщилась.

— Что-нибудь болит?

— Нет. — Она прикусила губу. На мгновение ее загар показался гримом.

— Иди, иди. Поспи.

— Ты восхитителен в роли сиделки, — сказал Тобайас.

— Да, эта роль по мне. Я ей рад.

Алекс встретил взгляд Ли и улыбнулся.

— Я совершенно счастлив, — сказал он. — Кто бы мог подумать? Мир полон неожиданностей. Ты знал, что здесь недавно откопали яйца каких-то древних динозавров?

— Право не понимаю, почему это должно вызывать такой восторг, — заметил Тобайас. — Ты что, собирался разводить динозавров?

— Мне кажется, — ответил Мендес, — суть в том, что ты совсем не веришь в земные тайны.

— Ну в динозаврах-то нет ничего таинственного.

— Ничего. Они просто ушли весьма кстати и оставили планету людям.

— Вот именно, — подтвердил Тобайас.

— Не могли бы вы для разнообразия переменить тон? — воскликнула Ли.

— А теперь ответь мне, — сказал Мендес, — что именно ты здесь делаешь? Не думай, что я недоволен тем, что ты отдыхаешь. Не в этом дело. Я хочу знать. Почему ты провел большую часть года в Лондоне? Ведь я тебя послал в Антверпен.

— В Антверпен я езжу. За собственные деньги.

— Мне говорили. Очевидно, ты можешь это себе позволить.

— Послушай, Алекс, — сказал Тобайас по-прежнему спокойно, — какие бы ни были у тебя другие источники сведений — платные, насколько я понимаю, — мы с тобой так давно знакомы, что ты должен понимать: я тебя не обманываю.

— Ничего такого за тобой не замечено.

— Тем не менее ты мне больше не доверяешь.

— Нет. Но в таких случаях я всегда руководствуюсь своим чутьем.

— Чутье — ненадежный советчик, как мне представляется. — Тобайас побелел еще сильнее. От его лица, казалось, отхлынула вся кровь.

— Но он работает.

— Интересно, чем твоя девочка забила тебе голову.

— Ли? — Мендес был озадачен. — Я не говорю с ней о делах. Она в этом ничего не понимает.

— Тогда в чем дело?

— Ты что-то разнюхиваешь, — грубо сказал Мендес. — Почему? Что ты хочешь узнать?

— Для себя — ничего.

Алекс рассмеялся.

— Тогда в чем дело? Ты, к примеру, прекрасно знаешь, что я еще десять лет назад продал все южноафриканские акции. Так что ты изучаешь? Мою биографию? Или мою систему защиты?

— Система защиты — ближе.

Мендес поднял брови.

— Что за расследование ты проводишь?

Тобайас стал беспокойно мерить шагами комнату. Решил было заговорить. И передумал.

— Ты все неправильно понял, — сказал он наконец. — Впрочем, раз ты так настроен, от меня можно легко избавиться.

— Я этого не говорил, — оборвал его Алекс.

Тобайас задумчиво потер длинный подбородок.

— Ну хорошо, позволь еще раз тебя спросить. Кто все эти хиппи, расположившиеся внизу? Тебе это известно?

Алекс озадаченно покачал головой.

— Ну конечно. Безработный актер из Австралии. Два певца пришли после праздника, что был на прошлой неделе. Не без таланта. Черный мальчик одного из них, не помню кого именно. И седой американец, музыку сочиняет.

— Ты слышал эту музыку?

— Он невротик и потому не хочет, чтобы я его слушал. Но — когда трезвый — довольно обаятельный. Тут и его жена, она спит.

— Алекс, зачем? Зачем они тебе здесь?

— Дорогой Тобайас, все сложилось как нельзя более удачно. Зато Ли теперь не мотается в Экс и обратно. Мне они не доставляют хлопот.

— А что говорит твое чутье о Джеке Лейси? — не сразу решился спросить Тобайас. — Что именно?

Мендес улыбнулся.

— Я знаю о мистере Лейси все.

— И он, конечно же, совершенно безопасен?

— Не совсем.

— Так ты, значит, просто присматриваешь за ним, так? — спросил Тобайас. — Тебе не приходит в голову что-то предпринять?

— Мне надо было догадаться, что Лейси тебе придется по вкусу. Практически твое зеркальное отражение, я не ошибаюсь? Но мистера Лейси в данный момент нет в шато. Он у своих друзей в Камарге. Этот джентльмен любит объезжать могучих белых жеребцов, а здесь для этого неподходящее место.

— А Ли в восторге от его искусства?

— Он ее расстраивает, — спокойно ответил Мендес. — Вот почему я на какое-то время отослал его отсюда.

— Хочешь сказать, он просто взял и уехал? — вскричал Тобайас. — Вот так?

— Естественно. А что ему оставалось?

Зазвонил телефон.

Алекс поднял трубку.

— Да, жду, — сказал он.

Между его бровями легла тревожная морщина.

— Это Краков, — сказал он Тобайасу. В голосе звучал вопрос, но Тобайас жестами изобразил полное непонимание.

Наступила долгая пауза.

— Алло, — нетерпеливо сказал Алекс. — Да, разумеется. Говорит Мендес. Кто? Кейти? Да, да, привет, Кейти. Да, слышно не очень хорошо.

Затем какое-то время он внимательно слушал.

— Понимаю. Деньги нужны? Кто за ней ухаживает? Конечно. Немедленно вылетаю. Немедленно. Спасибо, что сообщили.

Он повесил трубку и стал расхаживать по комнате.

— Что случилось?

— Лялька. Она заболела.

— Давай я все подготовлю. Тебе понадобится виза.

— Не надо. У меня друг в Марселе, он все сделает быстрее. Но, Тобайас… — Алекс колебался. Голос звучал странно. — Послушай, дай мне слово… Что ты присмотришь за Ли. За ребенком, которого она носит.

— Думаешь, Лейси вернется?

— Если так, не дай ему ее запугивать.

— Хорошо. — Тобайас встал. — Я останусь здесь. Хотя не знаю, какой из меня получится телохранитель.

— Лялька больна очень серьезно, — сказал Алекс. — Я могу отсутствовать неделю. Или больше.

— Не уверен, — сказал Тобайас, — что Ли примет меня в качестве опекуна. Она всегда видела во мне врага. Разве не так?

— Но она не глупа, — ответил Алекс. — Просто тебе придется вести себя с ней немного иначе. Справишься?

— Она похожа на маленького хорька, — размышлял вслух Тобайас, — а у меня никогда не складывались отношения с беспокойными зверьками. Да еще зубастыми. Но я попробую.

— Хорошо, пойди отыщи ее, — попросил Алекс, — а я займусь визой. Вперед. Тебе это может понравиться. Когда-то ты нашел ее привлекательной, разве нет?

— В любом случае, — с кривой усмешкой ответил Тобайас, — ей я никогда не нравился.

На террасе было тихо. Тобайас пожал плечами. По всей видимости, приятели Ли предпочитали темную сторону шато. В известном смысле он разделял их вкусы: узкое ущелье, уходящее вниз между грубых камней, являло более впечатляющее зрелище, чем фонтан Мендеса. Когда он шагал по дорожке вокруг дома туда, откуда доносились голоса и музыка, тень от белого утеса внезапно закрыла солнце. Потом он увидел трехлетнего малыша — тот сидел на корточках в чахлых кустах около каменной стены. Малыш сложил ладони ковшиком. Сидел он неподвижно, худенькие ягодицы напряглись, на голой спинке выступили косточки. Тобайас подумал, что он подкарауливает то ли ящерицу, то ли крупного кузнечика — благо их непрерывный стрекот наполнял сухой воздух.

Никто из взрослых, расположившихся в кустах над крутым склоном, не обращал на ребенка ни малейшего внимания. Ли лежала чуть поодаль на груде подушек, заблаговременно принесенных из дома. Похоже, она спала. Если она и слышала шаги Тобайаса, то вида не подала. Но, возможно, она вообще ничего не слышала. Музыка и голоса — как увидел Тобайас — шли из довольно большого красного магнитофона, стоявшего прямо на траве. Никто из присутствующих не разговаривал.

С некоторой робостью Тобайас приблизился к паре, которая сидела на краю расщелины, свесив ноги, и неотрывно (каждый сам по себе) смотрела вниз на кусты ежевики и боярышника. Они оказались старше, чем Тобайас ожидал, оба были обнажены до пояса. Женщина, чье лицо почти полностью скрывали огромные темные очки, вяло похлопала ладонью по пыли рядом с собой. Мужчина с худым волчьим лицом был бледен и нервен. Тобайас подумал, что своим появлением прервал если не ссору, то затянувшуюся размолвку.

Тактично отведя взгляд от длинных отвисших грудей женщины, Тобайас, повинуясь приглашению, сел в белесую пыль. Внизу в расщелине виден был заснувший на солнце молодой человек в малиновой рубашке. Женщина молча смотрела туда же, а мужчина рядом с ней протянул Тобайасу темно-зеленую бутылку вина и сказал:

— Добро пожаловать в рай!

Говорил он с мягким мурлыкающим калифорнийским акцентом.

Два черных стеклянных круга незамедлительно переключились на Тобайаса.

— Вы только его послушайте! — сказала женщина презрительно. — Тоже мне, рай.

Ее спутник тем временем пытался открыть вторую бутылку.

— Мать твою, ты хоть что-нибудь можешь сделать сам? — нетерпеливо спросила женщина.

— Лу, этот парень, видно, из тутошней обслуги.

— Да, я служу у Мендеса, — поспешил сказать Тобайас.

— Очень демократично. Слуги здесь чувствуют себя вольготно. В Италии такое невозможно. У нас с Ирвином очень неприятный опыт жизни в Италии. Что этой стране не помешало бы, — заявила Лу с апломбом, — так это взорвать дюжину бомб под толстыми задницами.

— Насколько я знаю, парочку бомб они уже получили, — сказал Тобайас.

— Ну я-то имею в виду настоящую революцию. Это общество больное.

— Марш на Рим[56] и все такое, вы об этом?

— Я тут одну книгу читала. Так вот, похоже, мы не так поняли Муссолини.

— Это почему же? — сказал Тобайас, — по-моему, его взгляды хорошо известны. Не хочу показаться невежливым, но вы кто — друзья мисс Уолш?

— Чьи друзья? А, знаю, знаю о ком вы. Нет. Не сказала бы, что мы в восторге от этой девочки, ты как считаешь, Ирвин? Просто какой-то парень подобрал нас на дороге. Лейси, его зовут Лейси. Он нас сюда и привез. Похоже, здесь можно передохнуть, пока мы не уладим наши дела.

— Что за дела? — спросил Тобайас.

— Ирвин, знаете ли, композитор. Использует коротковолновые радиостанции и магнитофон. Очень авангардный. Берет музыку буквально из воздуха.

— Помню, помню, — сказал Тобайас без энтузиазма в голосе. Лет десять назад в Оксфорде его приятель пытался объяснить ему что-то подобное.

— Но Европа страшно отстала, так что вряд ли вам это интересно. Тут просто темное Средневековье. А сексизм? Господи, вы читаете здешние газеты? Знаете о парне, который на прошлой неделе зарезал кухонным ножом жену? Так вот, защита откопала такую деталь: она однажды назвала его сексуальным ничтожеством. Как вам это? И вот вся коллегия присяжных ему сочувствует. И парня оправдали! — Она покачала головой. — А как вам такое? Парень смотрит на девчонку и говорит, вроде как, милочка, у меня на тебя не стоит. И вот все мужики в суде оглядывают ее с головы до ног и говорят: «Да, этот парень в своем праве! Засадите ее еще лет на двадцать».

Тут Ирвин встал на ноги. Не потому, что возмутился — просто так было удобней орудовать штопором. До Тобайаса стало доходить, что тот в стельку пьян и вдобавок стоит на самом краю обрыва. И в ту же минуту Ирвин с приглушенными воплями покатился вниз, сопровождаемый хрустом разбитого стекла. На миг он осел на откосе, но Тобайас с ужасом понял: Ирвин набрал такую скорость, что неминуемо покатится дальше. Так и случилось. Ирвин исчез из поля зрения.

— Господи! — Тобайас испугался. — Он же разобьется о камни!

Молодой человек в малиновой рубашке, разбуженный скатившейся по откосу фигурой, сел в недоумении. Тобайас начал спускаться по крутому пыльному склону, то и дело соскальзывая, цепляясь за шипы и колючки и прислушиваясь к звуку рвущейся материи. Конца склона, напоминавшего кромку кратера, они с любителем загара достигли одновременно и со страхом заглянули вниз. Однако Ирвин пролетел не намного дальше — его падение задержали переплетенные ветви кипариса. Беспомощный, тощий, нелепый, но на первый взгляд невредимый, он яростно махал руками.

— Не двигайтесь! — крикнул ему Тобайас.

— С ума сошли? Вниз посмотрите. И вы говорите не двигаться?

— Не смотрите вниз, — сказал Тобайас. — Просто откиньтесь назад.

— Послушайте, мне не нужны советы психотерапевта, мне нужна веревка.

Молодой человек поднял с кучи песка свои джинсы и растянул их, проверяя на прочность.

— Вроде бы выдержат, — сказал он. — А вы как думаете?

Тобайас ощутил, как солнце печет шею.

— Право, не знаю, — признался он.

Ирвин чихнул.

— Ради Бога, поторопитесь! — крикнул он.

Они, молча, свесили джинсы вниз. Ирвин оказался более ловким, чем можно было ожидать по его виду. Через несколько секунд он уже был в относительной безопасности на первом склоне. Потом глянул вниз.

— Мать твою, — пробормотал он раздраженно. — Целая бутылка пропала.

Тобайас подошел к Ли, лежавшей на подушках:

— Алекса ты уже, наверно, видела. И знаешь, что его не будет неделю или около того.

— Знаю.

Магнитофон снова заголосил. Ту же песню. Тобайас вздохнул и отряхнул безнадежно испорченные брюки. Ли открыла глаза и рассмеялась.

— Ты словно в муке вывалялся!

Восприняв эти слова как поощрение, он присел рядом с ней на корточки.

— Послушай, — сказал он спокойно, — как ты думаешь, Лейси вечно будет скакать по Камаргу?

— Думаю, нет, — ответила Ли. — А ты?

— Вот и я так думаю, если он прослышит, что Алекс уехал, — сказал Тобайас. — Правда, я пока не представляю, как он об этом узнает. Что скажешь?

Ли не ответила.

— Та еще компания здесь собралась, — сказал он как бы вскользь и кивнул в сторону остальных. — Есть шанс от них избавиться?

— Нелегкое дело.

— Согласен, нелегкое. А что, если я попробую? Тебе будет поспокойнее.

Ли снова открыла глаза и улыбнулась.

— Ты такой милый. Интересно, с чего бы это? Впрочем, спасибо, не трудись. Мне нравится, когда кругом люди. — Она протянула ему руку. — Приходи еще. Попозже.

— Что ж, приду, — смущенно сказал Тобайас. — Я вообще-то остаюсь здесь. Приглядывать.

Она резко села.

— За чем приглядывать?

— За всем, что могло бы тебя огорчить.

— Меня ничего не огорчает.

— Я сказал — могло бы огорчить.

— Например, что?

— Если б ты мне доверяла, я бы объяснил.

— Я никому не доверяю.

— Даже Алексу?

— Я, конечно, знаю, он мне зла не причинит. Но я не дура. Это не может продолжаться вечно. С какой бы стати?

— Замечательно! А как насчет Лейси? Где он на твоей шкале верности и постоянства?

— Я тебе скажу: он не исчез, не бросил меня, — Ли нахмурилась. — Он просто ожидает, вот и все.

— А что, если он сейчас прискачет на лихом коне в белых бриджах? Тогда что?

— Я пошлю его к чертовой матери, что ж еще? — сказала она удивленно.

Ни в эту ночь, ни на следующий день звонков из Кракова не было. Американцы сказали, что подумывают об отъезде, но не сдвинулись с места. Парень в малиновой рубашке, валявшийся в расщелине среди кустов боярышника, оказался известным певцом, исполнявшим мадригалы Монтеверди. И вскоре уехал в Париж, где у него намечалась помолвка. После его отъезда никто уже не знал, на ком, собственно, лежит обязанность приглядывать за ребенком. Тобайас решил: чтобы не дать мальчику свалиться с зубчатой стены шато или с обрыва, следует более или менее постоянно за ним наблюдать. Занятие чрезвычайно утомительное. После дня мучений он перепоручил эту работу одной из служанок, помогавшей на кухне, которая восприняла это как Божью благодать: еще бы, дремать на солнышке куда лучше, чем чистить овощи.

Ли становилась все более беспокойной. Доктору, ежедневно навещавшему Ли, не понравился ее анализ крови, и он пожелал сделать пункцию грудины, чтобы выяснить, почему инъекции железа не дают результата. Ли сопротивлялась почти час, после чего в отчаянии капитулировала. Тобайас пощупал собственную грудину — как раз над сердцем, тонкую как скорлупа — и понял, в чем причина. Однако результаты были ободряющими. Тобайас взялся проследить, чтобы Ли принимала таблетку витамина В12 после каждой еды. Они часто ели вместе: Ли, Тобайас, черный ребенок и сонная служанка. Говорили за едой мало.

Джек Лейси появился только на третий день после отъезда Мендеса. Он подошел к парадному входу и одет был очень просто, без театральных эффектов. Непринужденная улыбка, чистое приятное молодое лицо — Тобайас почувствовал себя довольно глупо: сколько хитроумных мер предосторожности он предпринял.

— Бог ты мой, Ансел! — в голосе Лейси звучало удивление. — Что ты здесь делаешь? У тебя что, нервный срыв?

— Никогда не страдал от них, — сказал Тобайас холодно. — Могу задать тебе тот же вопрос. Поскольку я думал, что ты отправился на поиски более острых ощущений.

— Я вернулся повидать друзей. Пишу книгу. Вот и подумал, что Мендес может мне помочь.

— Книгу? — переспросил Тобайас. — Что за книга?

— Об алмазодобывающей промышленности. Могу показать договор, если хочешь. Ты меня впустишь в дом?

Тобайас колебался. Но ничего другого ему не оставалось.

— Если тебе нужны сведения об имуществе Мендеса, — сказал он сухо, — то здесь ты этих сведений не найдешь.

— Остынь, Тобайас.

— Что тебе надо? Конкретно.

— Вообще-то я хотел бы заглянуть вето библиотеку, — сказал Лейси.

— Она заперта.

— Полно тебе, он никогда ничего не запирает.

— Извини, — отрезал Тобайас, — но за него это сделал я.

— Я, правда же, провожу исследование. Если не веришь, взгляни на договор.

— Хорошо, покажи.

Лейси помолчал. Потом хихикнул.

— Ах милый смешной Ансел, ладно, будь по-твоему. А ты не предложишь мне выпить?

— Пожалуй.

— Очень любезно с твоей стороны, — рассмеялся Лейси. — По крайней мере, ты не такой безнадежный слабак, как все эти идиоты с деньгами, которых я встречал.

— По моему опыту, — сказал Тобайас, — на свете очень мало идиотов, у которых есть настоящие деньги. Их так легко пустить на ветер.

— А как же эти мягкотелые жирные пердуны?

— Они разоряются.

— Не на этом этапе революции, — сказал Лейси. — Ты это и сам знаешь. Так как насчет выпивки? Ты сам, надеюсь, пьешь?

— Умеренно.

— Как там Ли?

— Спит, — ответил Тобайас.

— В такое время дня? — брови Лейси взлетели, как и его голос.

— Доктор велел.

— И когда же она встает?

— По-разному. Входи. Что выпьешь?

— Что-нибудь грубое и вульгарное. Скажем, виски со льдом.

— Отлично. — Тобайас рассмеялся. Расслабился. Молодость, красота Джека выгодно отличали его от остальных гостей. Какими бы ни были его намерения. И голос, Тобайасу нравился его голос, где напор сочетался с неуверенностью.

— Мы поладим, ты увидишь, — сказал Лейси. Понимая, что говорит.

Они перешли в другую комнату, прохладную, с каменным полом, и какое-то время молчали, прихлебывали виски. Если не считать почти мальчишеской неспособности сидеть спокойно, Лейси, казалось, расслабился и пребывал в хорошем настроении.

— Послушай, — сказал Тобайас, — мне надо распорядиться насчет обеда. Не то здешнего подкидыша нафаршируют макаронами.

— Отлично. Чем займемся до обеда?

Энергию, боязнь скуки, отношение ко времени как предмету потребления — вот что различил Тобайас в его голосе. Оценил. Почувствовал себя обязанным принять вызов.

— Партию в шахматы? — спросил он неуверенно.

— Давай, — согласился Лейси. — Хотя я слабо играю. Послушай, а не мог бы я чего-нибудь съесть прямо сейчас? Кусок хлеба с сыром вполне подойдет. Пока едешь по этой пустыне, мало где можно позавтракать.

— Разумеется, — сказал Тобайас. Ему стало неловко за свою оплошность. Он почувствовал, что, сам того не сознавая, принял отечески-снисходительный тон оксфордского наставника, опекающего подающего надежды студента с непростым характером. Тобайас решительно нажал на звонок, вызвал служанку. Потом как бы со стороны оценил себя. И внезапно вспомнил Мендеса. Который и попросил его остаться. Мендеса, который никого не боялся.

— Что у тебя в портфеле? — без обиняков спросил он Лейси. — Рукопись?

— Не моя.

— Не твоя?

— Но если захочешь, можешь на нее взглянуть. Мне кажется, это находка. Возможно, весьма ценная. Ты знал, что отец Мендеса умер в Провансе?

— Знал. Он вообще переезжал с места на место — что было очень разумно, — осмотрительно ответил Тобайас, — пока не заболел раком. По-моему, он хотел, чтобы Алекс стал фермером. А его женатые сыновья — они, естественно, остались в Польше.

Тобайас смотрел, как Лейси открывает портфель и вынимает старую тетрадь с потемневшими уголками.

— Что это? — спросил он. И тут же добавил: — В любом случае, должен тебе сказать, Алекс ничего не покупает. И не покупал.

— Даже то, что сам писал? Это дневник. Взгляни. Алексу тогда было пятнадцать. Написано в Провансе.

— На каком языке?

— Мне перевели.

— Перевели сейчас? — спросил Тобайас. — Зачем?

— Хотел проникнуть в суть. Суть этого чуда. Что-то в этом духе. Он хорошо пишет. Короче, это дневник. Внутри машинопись — перевод.

— То есть ты его не продаешь? — спросил Тобайас довольно глупо.

— Боже упаси, Тобайас. Плохого же ты обо мне мнения.

Против воли Тобайас открыл и пролистал тетрадь. По большей части короткие записи; заметки личного характера; там-сям шахматные задачи. Порой — загадочная фраза, заставляющая предположить необычные для подростка читательские интересы. Диамант как демон. Тобайас поспешил захлопнуть тетрадь. Встретил удивленный взгляд Лейси.

— Я плохого мнения о большинстве людей, — сказал он.

Впрочем, последующие несколько дней прошли безоблачно. Ли почти не выходила из своей комнаты, и Тобайас был рад обществу Лейси. Он видел, что Джек не предпринимал попыток встретиться с Ли. Мендес звонил из Кракова дважды в день, и, насколько Тобайас мог судить, от звонков она повеселела. А парочку новеньких бездельников он старался избегать. По привычке он продолжал по ночам обходить шато — не из-за тревоги, а скорее из-за безнадежной бессонницы, которой он страдал в этом старинном доме с его скрипами и гулкими помещениями. Он знал, что Алекс предполагает приехать после уик-энда. О Ляльке он говорил мало. Тобайас мерил шагами замок и думал об этом, а также о дневнике Мендеса, который так и не прочитал. И о Лейси. Своем зеркальном отражении.

На следующее утро Лейси вышел на террасу, взглянул на Тобайаса, который сидел в тени с чашкой кофе, и разразился хохотом.

— Ради Бога, — возмутился Тобайас.

Он облачился в длинные белые шорты и легкую хлопчатобумажную рубашку и прекрасно понимал, что в них он, ни дать ни взять, член аристократического клуба былых имперских времен.

— Признай, — сказал Лейси, — костюм твой прямо времен Эдуарда[57]. Особенно панама.

— Шляпа говорит о моем здравом смысле. Я не люблю, когда солнце печет мне затылок.

— Чувствуешь себя спортсменом?

— Вовсе нет.

— Километрах в восьми отсюда есть река. Можем пойти поплавать.

— Туда могут сливать нечистоты.

— Местные купаются.

— Их, видно, ничем не проймешь.

— Брось, в конце концов, здесь не Бечуаналенд.

— У меня, между прочим, есть дела, — сказал Тобайас надменно.

Однако позже, когда Лейси появился перед ним в черных плавках с полотенцем в руках, Тобайас оглядел его и спросил не без смущения:

— А там есть тень? Я легко обгораю.

— Там ивняк, как на берегу Айсиса[58], — заверил его Лейси. — К тому же вода прохладная и течение быстрое.

Ивняка там и в помине не было, но излучина реки образовала естественный галечный пляж. Желающих поплавать оказалось немного. В этот ранний час на реку падала тень известковой скалы, в которой удалось пустить корни клочкам жесткой травы и нескольким оливам.

Тобайас плавал по-лягушачьи, высоко держа голову. Пока он в задумчивости сделал несколько неторопливых кругов, Лейси резвым кролем переплывал реку против течения, возвращался и снова устремлялся навстречу быстрому потоку. Ветра не было, и вода оказалась на удивление холодной, куда холодней, чем море у берега. Шум реки в ушах Тобайаса напоминал ему о забытом впечатлении детства. Он оставался в воде дольше, чем предполагал, вылез, дрожа от холода, и рад был бы броситься на нагретую солнцем землю, но вместо этого завернулся с ног до головы в полотенце и только затем лег на живот. Лейси лежал на спине, расслабив худое тело.

Потом сонным голосом сказал Тобайасу:

— Послушай, если мне удастся продать пару æuvres[59], а деньги я отдам в твое распоряжение, ты сможешь заработать мне миллион фунтов?

— Нет, — ответил Тобайас.

— Это ты брось, — сказал Лейси. — А как это удается другим? Мендесу?

— Тебе лучше у него спросить.

— Да, однажды он было начал мне объяснять. Говорил о традициях огранки розой, о бедствовавших мастерах в Анверпене семнадцатого века, но от главного, как мне показалось, уклонился. Вряд ли он воспринял мой вопрос всерьез.

— Он, видимо, почувствовал, что на него уже ответил Маркс.

— Тобайас, ты что, вообще не чувствуешь никакой социальной ответственности?

— Чувствую, — задумчиво сказал Тобайас. — Но я, пожалуй, уже с лихвой получил свою порцию солнца. Вернемся? Я полагаю, что сохранить нормальный ход вещей — вот в чем моя главная ответственность. А главная проблема вашего поколения, насколько я понимаю, в том, что вам не довелось видеть, как он рушится.

— Как и твоему поколению. Откуда тебе знать, что тебе это не придется по вкусу?

— Это никому не поможет. Всем станет только хуже.

— И угнетенным классам?

Тобайас встал.

— Они не станут счастливей, поменяв угнетателей. Давай-ка вернемся, нам пора.

— Беспокоишься за Ли? — поддразнил его Лейси. — Она тебе когда-то очень нравилась, разве нет? Ну конечно, ведь в ней тогда было что-то мальчишеское. Жаль, что она забеременела, а? Ей это не идет.

11

Ее похоронили по ошибке. Еще живой. Затем откопали, вынули из могилы с прилипшей к коже землей. Ее тело — она еще дышала — лежало между белых больничных простыней, пока они очищали огромную опухоль на ее ноге. В ней были черви, они копошились в белесой плоти. Черви гибли под тампоном, правда, не все. Выжившие ожидали своей участи в гнойной ране. Вся опухоль была заполнена их яйцами.

Просыпаясь, Алекс понял, что он в самолете, но ужас не отступал: кто это? Чье старое тело так бесцеремонно извлекли из могилы? Он почти не помнил свою мать. Думая о детстве, вспоминал отца и братьев. Братьев. Которые прошли через испытания войной, голодом, тифом. Которые погибли. Рувим в столярке, смеется, на нем безрукавка из овчины. Огромный, неуклюжий, добродушный, но далекий от книжной мудрости — не хватало времени. Его жена, худая, с тонким носом и, как помнил Алекс, злыми глазами, она свободно говорила на польском и русском. Домом она занималась ни шатко ни валко, зато всегда находила время, чтобы отвечать на его, Алекса, вопросы. А вот мать… Он даже не помнил ее лица.

Интересно, думал Алекс, что осталось от варшавского пригорода, где находилась фабрика Рувима. Вернее, мастерская на чердаке, кое-как обшитая досками, где пахло опилками и едким клеем, который варили в эмалированных кастрюлях. От визга пилы сотрясался весь дом. А что внизу? Там — обойщики, красильщики, пара коз. Жена Рувима кормила коз картофельными очистками.

Все это исчезло, разумеется. Исчез и Ицхак. Старик с землистым лицом, бобыль, единственный из Мендесов, кто не был хорош собой. Да, все они сгинули. С хасидами в лапсердаках, которые не ели яиц, если замечали в них хотя бы пятнышко крови; с богачами, которые сидели в кафе, поблескивая золотыми зубами; с учеными и книгочеями; с дамами, которые не снимали янтарные обереги и держали под подушкой «Книгу ангела Разиэля»[60]. Сгинули все.

— Начинаем посадку!

Алекс, по-прежнему во власти воспоминаний, пристегнул ремень. Внизу — плотные облака. Как снег. Было лето, но перед его глазами стояли оледеневшие деревья и лиловые тени.

Он обменивал дорожные чеки, когда услышал голос Кейти — его нельзя было не узнать. Вот она, тут как тут. Черный джемпер, цветастая юбка. Выше всех женщин в зале. Подходит к нему, протягивает руки, берет за плечи, прижимает его лицо к щеке.

— Как хорошо, что вы прилетели так быстро, — сказала она. — Мы с Лялькой пользовались страшно медлительным транспортным агентством.

— Не все чиновники сволочи, — ответил Алекс. — В следующий раз обращайтесь в посольство. Как Лялька?

— Алекс, — голос Кейти потерял привычную бодрость, — что бы ни случилось, обещайте, что не будете с ней грубы.

— Вы с ума сошли? — холодно спросил Алекс.

— Ну да, грубы — не то слово. Я хотела сказать, не будете настаивать… Пытаться узнать что-то, если она станет уклоняться от ответа… Просто она этого может не выдержать.

Тут Мендес заметил, что рядом с Кейти стоит невысокий светловолосый мужчина и смущенно шаркает ногой в изящном ботинке.

— Извините, Тадеуш. Это муж Ляльки.

Мужчины поздоровались, и Тадеуш с ходу включился в разговор:

— Я бы хотел объяснить. Вы должны меня извинить. Здешние гостиницы забиты участниками какого-то нелепого панславянского конгресса. Я вчера сделал не меньше полусотни звонков в попытках найти для вас что-нибудь приличное. Но у меня есть номер в хорошем отеле, может быть, вы согласитесь его занять? А я пока устроюсь у кого-нибудь из моих друзей-актеров.

— Вы очень любезны, — после паузы сказал Алекс.

— У меня машина, — продолжал Тадеуш, — и я готов немедленно отвезти вас в больницу. После чего, извините, но мне придется уехать. Улететь в Варшаву. Телевидение. Но, разумеется, я могу оставить вам машину.

Алекс колебался.

— Благодарю. Может быть, по пути кто-то из вас все же ответит на вопрос: что случилось с Лялькой?

— Не все еще ясно! — ответила Кейти. — Сначала мы думали, что она просто перепила водки. Она побледнела, ее рвало, покрылась потом. Когда Тадеуш мне позвонил, я подумала: а, ерунда. Утром ей будет стыдно. Так оно и случилось, она — как ни глупо — извинялась, но лучше ей не стало, ее по-прежнему рвало, и мы решили, что это пищевое отравление. А это не так уж невероятно — сами убедитесь, когда попробуете здешнюю еду. Словом, мы вызвали врача. И вот, стоило ему взглянуть на Ляльку, как он посадил ее в машину и отправил в больницу, мы и слова сказать не успели. Тут-то я вам и позвонила. Тогда врач счел, что это инсульт.

— А теперь?

— Думаю, они и сами не знают.

— Странно. Не смешите меня, наверняка существует простой способ выяснить — инсульт у пациента или нет.

— Разумеется. Но они выясняют и кучу других вещей. Обрили ей часть головы. Алекс, обещайте не показать вида, что заметили это.

— Господи, видно, вы меня считаете чудовищем.

— Нет, нет, не чудовищем.

— Значит, идиотом?

Алекс был раздражен. Садясь в машину, он с силой захлопнул дверцу. И на мгновение ощутил совершенно неразумную, постыдную неприязнь к Ляльке. Вот черт, неужели он так скверно к ней относился? Ну да, они ссорились, но разве он когда-нибудь был к ней жесток? Что она наплела Кейти?

Кейти меж тем сидела рядом с ним на заднем сиденье, прикрыв его руку своей.

— Люди очень эгоистично реагируют на болезнь. Я, во всяком случае. Болезнь меня пугает. Я просто пытаюсь вас предупредить.

— Извините, — отрезал Алекс, не давая увести себя в сторону. — Сейчас вы решительно перестроились. Ведь вы имели в виду совсем другое. Впрочем, не важно. Скажите, она может говорить?

— Да.

— Неразборчиво?

— Понять, что она говорит, можно. Дело не в словах, а в мыслях. Она не может сосредоточиться. Такое впечатление, что у нее бред, хотя температуры нет. Ох, Алекс, я виню себя, правда-правда. Она не так уж хотела ехать, а мне было любопытно. Ведь ее семья владела одним из замечательных домов в нескольких кварталах от Рыночной площади. Этот дом и сейчас там стоит. Тадеуш водил нас туда. Он снимает фильмы.

— Я знаю, кто он, — сказал Алекс угрюмо. — Я видел «Леса». Хороший фильм. Старуха идет по болоту, березы… Так что? Что было, когда вы туда вошли?

— Красивый дом. Высокие потолки, желтый деревянный пол. В каждой комнате живет целая семья.

— Ну и что? Почему это так ее расстроило? Ведь ее семья успела уехать, разве нет?

— Я плохо объяснила. Это началось раньше. У Тадеуша была репетиция, и кто-то из польских литераторов взялся поводить нас по городу. И вот он, ни о чем не подозревая, показал на этот дом и сказал: «Когда-то это был жидовский дом». Жидовский дом! Это было ужасно.

— Да ради Бога, Кейти, — сказал Алекс, — о чем вы? По-польски — это не ругательство. Не отклоняйтесь от темы. Что было дальше?

— Я провела в больнице все утро. Просто сидела. И слушала. Пыталась понять. Может быть, не все поняла правильно. Алекс, мне можете говорить, что хотите, но с ней так не говорите. Обещаете?

Алекс опустил стекло, смотрел на город.

— Вы никогда ее не понимали. Не знали, что ей нужно. Как она напугана. Как вам доверяет. А теперь она все время говорит о вас. Только о вас. Клянусь, будь это не так, я бы не рискнула вас вызвать.

— Стало быть, вы меня не одобряете? — в голосе Мендеса звучала ирония. — А есть ли мужчина, который заслуживает вашего одобрения? За исключением тех, кто вам полезен.

— Понимаю. Вы хотите сказать, что никогда не простите мне той давней истории. Что случилась лет сто тому назад.

— Вовсе нет, Кейти. Я имею в виду нечто более общее. Я всегда знал, что для вас мужчины не более чем предметы. И важно для вас одно: полезен вам этот предмет или нет.

— А вот и нет, — с жаром возразила Кейти. — Нет и нет. На самом деле я безнадежный романтик, и в этом моя беда. Ваши слова — всего лишь дурная шутка.

— Похоже, вы в это верите. Или, по крайней мере, так говорите.

— Послушайте, мне наплевать на то, что вы обо мне думаете. Но мне небезразлично, как вы относитесь к Ляльке.

— Вряд ли я проделал этот путь, чтобы ее мучить.

— Разве вы когда-нибудь хотели ее мучить?

— Разумеется, нет.

— Тем не менее так и было, — Кейти повысила голос. — Вы что, не знали?

Алекс сдержался.

— Хорошо, хорошо, — сказал он, преодолевая неловкость, — мне кажется, я понимаю, о чем вы. Просто не становитесь между нами, не следите за нами. Это все, о чем я прошу. Между нами есть связь, — сказал он веско, — ее не может не быть. Мы столько лет прожили вместе. Не оскорбляйте меня, Кейти. Я ее не обижу.

— Мне говорили, что вы живете во Франции, — сказал Тадеуш. Он был за рулем.

— Для бездомного космополита, — поддразнил его Алекс, — место ничем не хуже любого другого.

— Алекс, — сказала Кейти, — разве вы не знаете, что у поляков крепкая связь с Парижем? Я имею в виду не только Шопена и всякое такое. Они действительно считают себя последним форпостом европейской культуры, противостоящим нашествию азиатских орд.

— Ну да, но если отправиться дальше на восток, в Санкт-Петербург, — ответил Алекс, — то там придерживаются той же точки зрения. Возможно, она и справедлива. Варвары всегда где-то дальше. К востоку.

— Однако вы не смогли бы жить при социализме? — спросил Тадеуш.

— В Польше? Где социализм извращен? Почему бы нет? Пока меня отсюда не погонят. — Алекс усмехнулся: — Но вышвырнуть вас могут, откуда угодно. И когда угодно. А сейчас я чувствую здесь определенную терпимость. Не похоже, чтобы люди испытывали страх. Ситуация, как мне кажется, меняется с каждым годом. В самолете я разговорился с одним человеком, который каждый год прилетает сюда из Америки, чтобы навестить мать. Так он признался, что в Варшаве чувствует себя в большей безопасности, чем в Нью-Йорке.

— И все же возвращается туда.

— Привычка.

— У нас тут масса карманников, — сказал Тадеуш. — С автомобиля западной марки они стащат боковое зеркало, если не колеса. А среди тех, кто предлагает вам поменять деньги, есть информаторы. Если хотите, — несмело предложил Тадеуш, — я могу поменять ваши деньги в банке.

— Вот-вот. Позаботьтесь обо мне, — сказал Алекс. — Именно так я почувствую, что нахожусь в Центральной Европе. На Западе нет традиции опекать иностранцев. Как это делаете вы, поляки.

— А в Ирландии? — спросила Кейти.

— Пожалуй, еще и в Ирландии.

Алекс редко испытывал такую неприязнь, и это тяготило. Тем не менее он не мог не видеть, что и Кейти выглядит измученной. Не похожей на себя. Руки прижаты к бокам, кулаки стиснуты. Удлиненные глаза без косметики не казались такими уж зелеными. Алекс перевел взгляд с Кейти на Тадеуша, пытаясь вычислить, в каких отношениях они друг с другом. И решил, что не в близких.

— Это приличная больница? — спросил он.

— Вполне.

Тадеуш перешел на польский:

— Насколько я знаю, вы не из Кракова, вы — варшавянин. Но и здесь неплохая медицина.

Алекс отозвался не сразу:

— Я даже рад, что она не в Варшаве. Слишком много моих родных там погибло. Все братья. Я не знаю, где именно они умерли. Или их семьи.

— Однако Рувим Мендес был в партизанах. Это так?

— Да, — Алекс помрачнел. — Ему повезло. Но он был на виду, довольно богат, хотя, конечно, не из самых состоятельных. Мог бы стать членом юденрата. Одним из тех посредников, из тех робких голосов. Но он избрал другой путь: первым организовал контрабанду в гетто. Еды. Оружия. Одним из первых доказал, что в немцев можно стрелять, что они могут истекать кровью и умирать на улицах так же, как евреи и поляки. А когда гетто пало, он стал одним из немногих, кому удалось уйти в лес. Но к тому времени речь о выживании уже не шла.

— Не исключено, — сказал Тадеуш, — что мой брат был в том же партизанском отряде.

— Редкий случай, — заметил Алекс, — когда поляки и евреи воевали вместе.

— После разгрома гетто у кое-кого из нас наступило прозрение. Мы видели, как последние защитники гетто вели огонь из подвалов. И в лесу мы об этом помнили.

— Да, — сказал Алекс, — брату повезло. Он умер в окружении деревьев.

— Очень повезло, — согласился Тадеуш. — Моего брата повесили на крюке для мясных туш.

— Вы католик? — Медес.

— Да.

— Стало быть, верите в существование душ? Как по-вашему, они обрели покой? Ведь так много душ убитых роится в воздухе.

— Во всяком случае, они больше не в лагерях. Если хотите, я вам покажу Освенцим. Теперь туда возят туристов. Из Восточной Германии туда приезжает автобус за автобусом.

— Как это отвратительно, — сказала Кейти.

Алекс промолчал. Что может спасти такой мир? Он подумал о простодушных обитателях местечек, где даже магнетизм и электричество считали волшебством. Подумал о своих кузенах. Людях верующих. Арону сломали позвоночник. Еще до прихода немцев польские националисты во имя победы добра выбросили его из окна третьего этажа. Подумал об истязаниях и грабежах, о разбитых окнах и изувеченных телах. О невежестве и суеверии. И о Мессии, который так и не пришел.

— Знаете, — сказал он как бы между прочим, — мой отец думал, что Бог наказывал наше поколение. За неверие. За ассимиляцию. Представьте только. А что говорят католики?

— Мы верим в Дьявола, — ответил Тадеуш. — Не скажу, что это решает все вопросы в теологическом плане. Но Бог, по крайней мере, больше не комендант Освенцима.

— А мой отец при всем этом верил в милосердие Господне, — сказал Алекс. — Люди были злом, а Бог — всегда добром. Будь у меня хоть какая-то вера в людей, я бы ничего другого не желал.

— Вы не могли бы говорить по-английски? — спросила Кейти с заднего сиденья.

Умереть, подумала Лялька, умереть здесь. Что ж, не я первая. Да и какое имеет значение ее смерть? Значение. Что может иметь значение? Еще двадцать лет. А потом все равно — синяя кожа, слабость, беспомощность. Конец один. Кому это нужно: еще двадцать лет на костылях? Безобразная. Одинокая. Вечно недомогающая. Это не нужно никому.

Но бедный Алекс. Почему она всегда пробуждала в нем все самое скверное? А ведь так и было. Она это знала. Будь счастлив хоть сейчас, Алекс. Я люблю тебя. Слишком поздно. Когда она думала о нем, слезы текли сами собой. Бесполезно. И все же я тебя любила. По-своему. Глуповато и простодушно. Пусть тебе это было и не нужно. Ни моя верность. Ни моя безалаберная любовь. Пустая сентиментальность. Почему я с тобой не говорила? Когда еще было время. А сейчас — что толку? Как ни пытайся.

В конце-то концов. Что она защищала — свое я? Против его деликатных маневров, его желания завладеть ей? Как бы она рада была ему сейчас. Она готова звать его, и сам этот призыв был бы признанием в любви. Войди в меня, ходи во мне, твои вопросы святы. Неповторимы. Кто после него задавал ей вопросы? Кто искренне интересовался ее воспоминаниями?

Как ни странно, но страха она не чувствовала. Может, и он, страх, был в параличе. Но теперь она очнулась. Да, да, она дошла туда, куда давно стремилась, и теперь поняла всю нелепость своей долгой неуступчивости. С какой решимостью она защищала себя, свою суть от Алекса. А сейчас в Польше — замкнув этот нелепый круг — она наконец проникла туда сама, призналась самой себе… Там была только смерть. И тишина.

Алекса пришлось провожать до ее кровати: их было так много, и так много кругом испуганных старческих лиц и пустых глаз. Увидев Ляльку, он вскрикнул. Потому что забыл. Нежность ее кожи, упругость округлых плеч, красоту. Она была белой, как подушка под ее головой. Белой до синевы. Губы темно-лиловые. Лицо недвижно, глаза закрыты.

— Она спит?

Сиделка покачала головой.

При звуке его голоса левый Лялькин глаз открылся. Она заговорила, и от усилий, которые ей пришлось приложить, сохранившую подвижность сторону лица перекорежило. Алекс едва разобрал слова: «Подожди. Сейчас, одну минуту. Ты можешь подождать, Алекс?»

Он почувствовал, что к глазам подступают слезы. Мог ли он подождать? Ее строй фраз не изменился. Она по-прежнему по-детски старалась угодить. Боялась досадить, побеспокоить. Разве она не всегда хотела сделать приятное? Это тронуло и разбередило его, он вспомнил, что именно поэтому ему захотелось от нее уйти, из-за этого ее желания принадлежать ему целиком и полностью. Чувствуя себя предателем, он осознал, до какой степени это притворство вошло в плоть и кровь Ляльки и с какой жестокостью, вполне безуспешной, он пытался заставить ее измениться. А теперь она спрашивает, может ли он подождать? Подождать, пока она соберется с силами?

— Милая Лялька, — сказал он робко, — бедная моя любимая Лялька.

Он взял ее за руку и почувствовал ответное пожатие. Коснулся губами нежной кожи.

И тут ее голос зазвучал вновь, слова так трудно разобрать, думал он, а ведь она говорит о чем-то важном. Но о чем? О старых ошибках и прощении. Похоже, она умоляла простить ее.

— Пойми, ошибки совершали мы оба, — сказал он, пытаясь ответить в ее духе. — Господи, на что же мы тратим наши жизни, а они так коротки. Да если только…

Если только что? Он не мог продолжать. И спросил по-польски у замешкавшейся сиделки:

— Каков прогноз? Мне вы можете сказать.

— Инсульт был не очень тяжелый, — ответила та. — Но у нее нет воли к жизни.

— Лялька! — позвал он настойчиво.

Бормотание возобновилось: горькая мелодия печали, осознание поражения. И любовь, поток любви. Он понял, что она снова просит у него прощения. Но не мог разобрать, за что.

— Я вел себя плохо, всегда плохо, — сказал он. — Да и кто ведет себя иначе? Что мы натворили в этом мире, мы оба? Если ты говоришь о том, чего меня лишила, что недодала, то я всегда понимал — ты старалась изо всех сил. Тут нет твоей вины. Никакой вины.

Было ясно — он говорил не то, что нужно. И проклинал свою бесчувственность. Разве не то же самое он говорил всегда? Подумать только! Ну как можно рассчитывать, что это ее успокоит?

Наконец он разобрал законченный отрывок.

— Я была не нужна. Тебе. Пожалуйста. Скажи, что теперь ты счастлив.

— Не более, чем был.

— Прошу, скажи. Я хочу услышать, что ты счастлив. Скажи, что это так…

Алекс не знал, что ответить. Конечно, так и было. В его жизни с Ли не было тепла, но ведь с Лялькой его разлучило не отсутствие любви. Какие бы претензии он ей ни предъявлял, двигало им вовсе не желание большей любви. Или преданности. Почему? Неужели он настолько исковеркан, душевно немощен, что просто любовь ему не нужна? Любовь как дар, какой она и является? Может быть, и так. Вместо этого он искал кого-то позанозистей, пораскованней. Только в присутствии такой женщины он мог чувствовать себя живым. Ну конечно, это немощь. Как иначе объяснить, что теплая, обволакивающая любовь расслабляет, заставляет чувствовать себя стариком? Как это объяснить?

— Послушай меня, — сказал он вместо этого. — Я заберу тебя в Экс. Как только ты сможешь лететь.

— Это невозможно.

— Да, да, в Экс. Когда наберешься сил. Врачи говорят, что ты непременно окрепнешь.

На лице Ляльки не отразилось ничего, но ее рука дрогнула.

— Ты хочешь сказать, что… что все-таки любишь меня?

Ее слова поразили Алекса своей простотой. Но по глазам Ляльки он понял, что для нее они полны значения. Она верила, что свершилось чудо — и все переменилось.

Он вздохнул.

— Я всегда тебя любил, Лялька.

Но она покачала головой. Другая мысль перечеркнула надежду. Сомнения не исчезли. Внезапно он понял, с удивлением и стыдом, что она решила, будто он ее обманывает. Полагая, что она умирает.

— Скажите ей, — попросил он сиделку, — скажите ей, что она будет жить. Она должна жить. Это очень важно для меня.

— Я устала, — сказала Лялька и закрыла глаза, так ничего и не решив. — До этого еще далеко. Посмотрим.

Она нащупала его руку. Он наклонился и положил голову на ее холодное белое плечо.

К удивлению Мендеса, Тадеуш ждал его у выхода. Алекс взглянул на него:

— Я думал, вы в Варшаве. Но, кажется, я понял. Вы были ее любовником, верно?

Тадеуш был явно ошарашен. Алекс попробовал объяснить:

— Пожалуйста, не смущайтесь, не стоит: мы с Лялькой уже много лет чужие друг другу. И должен вам сказать: как только ей станет лучше, я заберу ее с собой.

— К вашей любовнице? — без обиняков спросил Тадеуш.

— По крайней мере, в мой дом. Вы можете ей предложить то же?

— Она не останется в Польше.

— А другой выход?

— Другой выход невозможен.

У приемной стойки он заметил терпеливо ожидавшую Кейти.

— Как она? — спросила Кейти. — Ну же, говорите.

— Ей лучше.

Алекс потряс головой. Он не привык к такому наплыву чувств, и ему было не по себе. Он чувствовал себя так, точно забросил мать и, придя к ее смертному одру, вдруг устыдился, потому что пренебрегал ею всю жизнь. На мгновение он трезво и холодно подумал о своем обожаемом отце. Который на много лет пережил жену и до конца был неравнодушен к женщинам. Возможно, от него он и научился восхищаться только сильными и свободными людьми. Был ли отец в действительности таким праведником? Каким хотелось его видеть Алексу. Его сильный отец. Его бог. Не он ли настраивал сына так, что тот бежал обычных чувств? Алекс вспомнил сон, приснившийся ему в самолете.

— Я забираю ее домой, — тем не менее твердо повторил он.

Кейти пристально смотрела на Мендеса. Взглядом скорее сердитым, чем радостным.

— Что вы себе думаете? Куда вы ее заберете? К своей шлюшке?

— Перестаньте. Могли бы подобрать не такое дурацкое слово.

— Лялька заслуживает лучшего.

— Послушайте, — Мендес старался сдерживаться, — я хочу о ней заботиться.

— И как? — голос Кейти дрогнул. — Как о старой собаке? Не уверена, что это правильное решение.

Алекс смотрел на нее с усмешкой.

— А вы что предлагаете? Будете таскать ее с собой по лесбийским вечеринкам как любовницу?

— Она вполне может выздороветь. Полностью. И что потом?

Мендес задумался, после чего уверенно заявил:

— Вы ничего не можете предложить. И вам это хорошо известно.

Они уже выходили, когда девушка за приемной стойкой подняла голову и выкрикнула:

— Panie Мендес?

— Tak?

Мендес подошел к румяной блондинке. Губы у нее не были накрашены, зато на веках лежали поразительно густые серебристо-голубые тени. Голос девушки почему-то пробудил дурные предчувствия.

— Вам звонят. Из гостиницы.

— Благодарю.

Звонил Тобайас.

— Сын? Мальчик крепкий? — в голосе Мендеса впервые с тех пор, как он ступил на польскую землю, звучала радость. — Как Ли?

— Роды прошли не вполне благополучно, но для волнений нет оснований. Плацента отделилась не сразу, поэтому пришлось ее удалять. — Голос Тобайаса звучал ободряюще. — Такое случается сплошь и рядом, как мне сказали. Она потеряла немного крови, вот и все. Доктор рядом.

— Других осложнений нет?

— Я бы хотел знать, когда ты возвращаешься? — спросил Тобайас.

— Сейчас это невозможно. К сожалению, Ляльке нельзя лететь.

— Ты имеешь в виду лететь в Лондон? Хочешь ее сопровождать?

— Я привезу ее в Экс.

Возникла пауза.

— Хочешь, чтобы я сказал это Ли?

— Ну конечно, — сказал Алекс с раздражением. — Если только я сам не могу с ней сейчас поговорить.

— Она еще не отошла от наркоза, — сказал Тобайас. — И все же…

— Что?

— Мне кажется, тебе лучше позвонить снова и самому ей все сказать. Ты не против?

— Отсюда сложно звонить, — ответил Мендес. — Видишь ли, прошлый звонок мне пришлось сделать из французского посольства. Ты представляешь, насколько это хлопотно? Чтобы позвонить из Кракова в Варшаву, ждешь четыре часа. Скажи ей сам. Она не ребенок. Объясни. За больной женщиной нужен уход. Лейси появился?

— Да, — ответил Тобайас.

— Давай, ты справишься! — сказал Мендес. — Я уверен.

12

Тобайас раздраженно мерил шагами комнату. Тер туфлей ворс ковра. Мендес с его самоуверенностью стал просто невыносим. Справишься! Да представляет ли он, что именно происходит в его нелепом замке? Понимает ли, насколько все сложно? Какую власть здесь имеет Лейси? И как ни дико, но теперь не Тобайас, а ребенок — и только ребенок — служит защитой Ли. В комнате, где она приходит в себя после родов.

— Я тебя раскусила, — сказала она Тобайасу. — Тебе самому нравится Джек, разве нет? Так с какой стати мне с тобой считаться?

И теперь он должен идти к ней? И сказать что-то вроде: «Извини, но Алекс сообщил мне, что возвращается сюда со своей женой»? Ну да, старый друг помогает в беде. Лейси живот надорвет от смеха. К тому же это станет для него сигналом к действию. Что бы он там ни задумал.

Нет. Тобайас открыл дверь своей спальни и остаток ночи провел на ногах. Первый раз его власть пошатнулась, когда он прочел дневник Алекса. Ну как он мог поддаться этому искушению? А все же тайком, снедаемый чувством вины, жадно его проглотил. Бесстыдно, слыша голос Лейси. Что он там искал? Признаки слабости, признаки какого-то умысла? Бессердечность? Хотел убедиться, не прав ли Лейси, не кроется ли под благородной личиной алчность? Не услышит ли он некий внутренний голос, утверждающий: «Главное — денежки»?

Но не обнаружил там ничего подобного. А только голос ребенка, страдающего от непоколебимой уверенности отца, мучимого хаосом собственных сомнений, неспособного отбросить их. И вот такая запись:

Я снял кольца с его рук. Если я их удачно продам и уеду в Северную Африку, а может, и в Англию, но не в Нью-Йорк, то, вероятно, смогу начать жизнь самостоятельно. Билеты продать нетрудно. Но как оценить кольца? Меня надуют при первой же сделке!

Полагаю, так и случилось, подумал Тобайас. Лейси со своей теорией попал пальцем в небо. Раз Алекс оказался в том же районе Лондона, что Лялька и Клара. Но не в этом суть. Лейси одержал победу, просто-напросто заставив Тобайаса копаться в рассуждениях Алекса. Он его совратил, Тобайас пошел у Лейси на поводу, потерял возможность становиться в позу. Теперь Тобайас не мог его укорять.

Он ходил по бесконечным коридорам и размышлял. Я проиграл, думал он. Теперь это территория Лейси. Он приглашает сюда своих друзей. Доктор все с большим недоумением наблюдает за тем, что здесь происходит. Ли запирает свою дверь.

Или она запирается только от меня?

Холодная белая луна повисла как широко раскрытый немигающий глаз в высоких окнах в конце коридора. Тобайас неотрывно смотрел на нее. Что за гнилое, гнусное небесное тело. Как и прочие мертвые миры. Кто может верить в Бога? Или евреи страдают слабоумием? Как может хоть кто-то верить во что бы то ни было?

Негромкие голоса, доносившиеся снизу, из лестничного колодца, нарушили его размышления. Тобайас недовольно посмотрел на часы. Почти три. Что за хулиганье? Он ощупал карман и впервые за несколько недель почувствовал прилив адреналина. На мгновение его переполнил праведный гнев. Да, сейчас он спустится и выскажет им все. Поставит их на место. Паразиты. Тунеядцы. Он начал решительно спускаться по лестнице. Через два пролета он узнал голоса. И отпрянул к стене. Отсюда он мог различить Ли — она сидела на краешке стула как испуганный зверек. Рядом в плетеном кресле непринужденно расположился Джек Лейси, задрав одну ногу и мерно раскачиваясь.

— Все кончено, Лейси.

— Ты так думаешь? Размякла? Размякла и разжирела? Я тебя предупреждал — материнство расслабляет.

— Я тебя не боюсь.

Лицо Лейси раскололось в добродушной гримасе, тонкие губы раскрылись, обнажив ровные белые зубы. Он улыбался, раскачиваясь взад-вперед в скрипящем кресле.

Тобайас стоял на ступеньках и слушал. Испуганный. Зачарованный, как мальчишка-соглядатай. Незримый шпион Мендеса, затаившийся на своем посту. Неприятно, что и говорить. И все же он не мог заставить себя подойти и сказать: «Прекрати! Оставь ее в покое. Убирайся!» Не мог. Он просто замер, остолбенел. И слушал.

— Что это?

— Птичий пистолет. Для беленькой-пребеленькой птички. Ли, ты моя пленница.

— Ладно.

— Скажи что-нибудь. Если можешь.

Ли молчала, и Лейси удовлетворенно улыбнулся.

— Не можешь? Вот видишь, твой дух ослаб. В тебе не осталось ничего от прежней Ли. И зачем я только с тобой вожусь? Ты просто скучна, Ли, скучна…

— Ну и пусть.

Лейси наклонился ближе к ней и что-то прошептал. Что, Тобайас не расслышал.

— Ни за что, — сказала Ли.

— Когда-то ты была не против взлома.

— Ну да, тогда это было просто для забавы. А кроме того, — Ли поколебалась, — я должна была свести с ними счеты.

— Ага, опять твоя святая мамаша.

— Если хочешь. Эти засранцы мучили ее, смотрели на нее свысока. Все из-за ее происхождения. Их легко ненавидеть. Они всегда преуспевают.

— Не будь так уверена. В некоторых странах им скоро придется спасаться бегством.

— Да ты просто ребенок, Лейси. Их деньги в безопасности, в каком-нибудь швейцарском банке. Они-то всегда выкрутятся.

— Мендес выкрутился.

— Да? И это все, что тебе о нем известно. Во всяком случае, это дом моей матери, — сказала она. — А потому, что бы ты ни задумал, забудь об этом.

— Я не думал ничего спереть, — сказал он. — Ты лучше дослушай меня. Если ты еще сочувствуешь нашему Движению…

— Это они-то — Движение? Эта шваль, что здесь ошивается?

— Нет, я говорю обо всех матерях, которые не могут накормить своих детей. И обо всех детях, у которых вовсе нет матери. Их не надо искать далеко, они рядом. Разве ты забыла? В лачугах под Марселем, в хижинах из жести, вот где они живут, ищут объедки в мусоре. Ты понимаешь, что для них можно сделать на этот миллион?

— Какой миллион?

— Слушай меня внимательно, — сказал Лейси.

И она слушала. Они говорили совсем тихо. Тобайас ждал, его снедала тревога. Он снова вспомнил слова Мендеса. Мое зеркальное отражение. Мой демон. Надо действовать. Вмешаться. Принять меры. Но он был парализован. Он хотел узнать, что же скажет Ли.

Она заговорила твердо и зло.

— Написать? О деньгах? Нет, не стану.

— Не станешь? Это почему же? Он от этого не обеднеет. Если заплатит, я никого не трону. Эти деньги не для меня.

— Я знаю, для чего.

— И ты уже помогала. Эти люди все еще там.

— Это было не всерьез, — голос Ли звучал мрачно.

— А я говорю всерьез.

— Алекс не поддастся шантажу. И я тоже.

— Не будь дурой, — сказал Лейси. — Посмотри на свой живот и на свои пухлые белые сиськи. Какая из тебя героиня? Знаешь, что я с тобой могу сделать? Выбить зубы. Расписать лицо ножом.

— Ты этого не сделаешь.

— Конечно, если ты меня не вынудишь. Будь благоразумна.

Ли положила ладонь на живот, словно там все еще был ребенок.

— Ты ошибаешься, Джек. Плохо рассчитал. Тебе придется проделать все это со мной. Я много думала. Права на счастье в этом доме у меня нет. А раз так — будь по-твоему. Ты получишь то, чего хочешь. Но сначала тебе придется меня избить.

Она говорила четко и твердо.

— Да что это с тобой? — спросил Лейси. — Ты что, шутишь? Если уж на то пошло, мне твое письмо не нужно. Просто придется послать телеграмму, и он не станет артачиться. И не ради тебя. Просто ему нужен этот ребенок, разве не так?

— У тебя есть совесть? — взорвалась она. — Мало на земле крови? Ты еще угрожаешь ребенку? Катись к черту, Джек Лейси.

— Это ведь мой ребенок, да?

— Нет. Мой. Что с того, что семя твое. Этот ребенок — мой.

Джек ударил ее по лицу. Из расквашенной губы полилась кровь.

— Не читай мне лекций про женское равноправие, Ли. Теперь, когда половина населения земли умирает из-за недостатка воды. Я тебе сказал, что за деньги, потраченные на этот сраный фонтан, можно спасти полдеревни.

— Что ты на самом деле хочешь? Меня?

— Не сейчас, — презрительно сказал Лейси. — Обноски старого еврея? Разве Тобайас не сказал тебе, что Алекс привозит сюда свою жену?

Тобайас зашевелился, но Ли не шелохнулась. Это известие словно оглушило ее.

— Там кто-то ходит, — Лейси поднял голову.

— Я уеду отсюда, — сказала она, — уеду с ребенком. А не с тобой. Только с ребенком. Это тебя устроит? Можешь посылать свою телеграмму. Но что толку? Алекс даже не узнает, что я тут ни при чем.

— Думаю, узнает, — сказал Тобайас. Он перегнулся через лестничные перила. — Не хватайся за свою пукалку, Лейси. Этим я мог бы уложить тебя куда быстрее.

— Будь я проклят, если это не доблестный капитан Ансел собственной персоной, — с издевкой сказал Лейси. — Поразительно: стоит человеку пострелять по голубям — и вот оно!

— Вообще-то, это служба в армии, — сказал Тобайас. — И я не шучу.

— И как долго ты там стоял?

Тобайас чуть прикрыл белесые глаза. Но его рука с пистолетом не дрогнула.

— Достаточно долго. Обещаю, что во французском суде у тебя шансов не будет.

— Ради Бога! Я вовсе не собирался причинить ей вред.

— Ну конечно. Если ты и впрямь собираешься остаться и объяснить свои действия, я с удовольствием сообщу суду и мое мнение на этот счет.

Ли сказала деревянным голосом:

— Я иду наверх, пропустите меня.

— Вам нельзя уехать, — Тобайас только что не кричал. — Я обещал Мендесу. Завтра он будет здесь. Дождитесь его.

Тут он вспомнил о Ляльке. И непростительно заколебался.

— Дайте мне пройти, — сказала Ли. — Вы не полиция. А я не совершила ничего противозаконного.

— Ради Бога, Ли, — сказал Тобайас, заступая ей дорогу. — Вы сошли с ума. Куда вы пойдете? И зачем? Вы ведь даже не хотели ребенка, помните? Поначалу. Что изменилось?

— Не ваше дело.

Лейси встал. Тобайас повернулся к нему.

— Да брось ты, кончай эту игру, — сказал Лейси. — Что ты сделаешь? Запрешь меня в библиотеке? Или в музыкальной комнате?

— Нет, конечно, — ответил Тобайас, сбавив тон. — Прошу меня извинить. Боюсь, я просигналил полиции. Понимаю, поступил не очень-то благородно. Но что сделано, то сделано. Они будут здесь с минуты на минуту.

Для «скорой помощи» ухабистая дорога — не самая подходящая. Алекс сидел рядом с Лялькой, закутанной в красное одеяло, и думал, почему в таких машинах нет задних окон. Он не мог видеть, где они едут и далеко ли до шато. Лялька была все еще под действием успокоительного. Время от времени, когда машину встряхивало, она слабо постанывала. Было жарко, но она придерживала одеяло под подбородком, словно оно ее защищало. Или скрывало.

Алексу хотелось курить. В Польше он снова закурил: там курили все, и противиться соблазну было трудно. Но еще сильнее он хотел приехать наконец в шато и узнать, что в нем происходит. Телефон там, как ему сообщили еще в аэропорту, вышел из строя. В это верилось с трудом.

Лялька пробормотала что-то, чего он не разобрал. Но, как ему показалось, понял: что-то по поводу завещания. Она написала его в Кракове, и все свое имущество оставляла сестре. Потом уже ей пришло в голову, не лучше ли было передать сестре все в дар inter vivos[61]. Не пришлось бы платить налог на наследство.

— Предоставь это Тобайасу, — сказал Алекс.

А теперь, похоже, она рассказывала про свои распоряжения Кларе.

Машина остановилась. Лялька открыла глаза.

— Мы приехали? — спросила она.

Он видел, что она испугана. Боится Ли, подумал Алекс, а может быть, и самого замка. Но он знал, что остановились они просто потому, что отсюда их маршрут менялся — теперь они поедут через холмы, единственной дорогой, пригодной для тяжелых автомобилей.

— Почти приехали, — ответил он.

Она вздохнула. Снова вцепилась в одеяло. Закрыла глаза. Он тоже забеспокоился, стал подсчитывать знакомые повороты.

Когда «скорая помощь» снова остановилась, дверь открыл Тобайас. И с ходу сказал:

— Ли ушла. Мне очень жаль.

У Алекса перехватило дыхание.

— А ребенок?

— Мне очень жаль.

— Ты растяпа, идиот! — закричал Мендес. Потом взял себя в руки. — Позови кого-нибудь помочь.

Тобайас молча смотрел, как покрытые красным одеялом носилки плывут на плечах четырех человек вверх по лестнице шато.

— Полагаю, я тоже уеду, — сказал он. — Завтра.

* * *

На следующий день в Лондоне дизельные выхлопы и спертый городской воздух подействовали на Тобайаса бодряще. Теперь он был свободен, это ясно. Порученное дело он провалил. Но последнее поручение Алекса было несложным, и он приступил к нему немедленно.

Клара неуверенно открыла дверь. Запахло разогретым маслом, яйцами. Волосы Клары были растрепаны, у корней неожиданно показалась седина.

— Что вам угодно?

— Позвольте мне войти.

— У меня не убрано.

Похоже, она вообще не хотела открывать. Тобайас сказал как можно мягче:

— Я по важному делу.

— Что может быть важного. Да ладно, входите. Не могу предложить вам выпить.

Тобайас старался не смотреть по сторонам. Комната выглядела так, словно в ней побывал грабитель и перевернул все вверх дном. Посуду не мыли, по крайней мере, неделю.

— Стало быть, вы уже слышали, — сказала она тусклым голосом.

— О чем?

— О Перетце.

— Нет. Не слышал. А что с ним? Он вас бросил? — Тобайас постарался, чтобы в его голосе прозвучало предчувствие беды.

— Он умер.

Клара расплакалась. Крупные слезы стекали по раскрасневшимся щекам. Тобайас не находил слов.

— Они сказали, что он покончил с собой. Но я не верю. Никаких причин не было. Дела в магазине шли неплохо. С какой стати ему бросаться в канал?

Тобайас почувствовал, что по его спине бегут мурашки.

— Когда это случилось?

— На прошлой неделе. Его уже похоронили. Все кончено.

— У вас есть известия от Ляльки?

— С какой стати?

Тобайас не ответил.

— Она еще в Польше?

— Нет.

— Она больна. Вот что. Так говорите же, не стойте здесь как Ангел смерти.

— Она действительно больна, — сказал Тобайас. — Но поправляется. Сейчас она в Эксе. С мужем. Я пришел, чтобы вручить вам вот это.

Он открыл портфель.

Клара взяла бумаги, попыталась их прочесть.

— Я без очков. Что это за бумаги?

— Вы должны их подписать.

Тобайас терпеливо объяснил Кларе, что у нее в руках. Эти документы сделают ее состоятельной женщиной.

Клара покачала головой.

— Мне этого не надо. Ничего не надо.

— Это дар.

— Что мне делать с этим даром? Теперь…

И она снова расплакалась.

— Клара, — увещевал ее Тобайас, — возьмите себя в руки. Вы еще молоды. Подумайте о сыне.

— Об Эдварде? Он ушел из дома. Не захотел поступать в университет. А когда я пошла в школу, чтобы выяснить, в чем дело, мне сказали, что он не посещал занятия весь семестр. Перетц был прав. — Глаза ее снова наполнились слезами. — Зачем мне деньги теперь?

— Вы сможете поехать за границу.

— Зачем? Что я там забыла?

— Сможете покупать одежду. Начать все заново. Жить в доме Ляльки — теперь он ваш.

— Думаете, я смогу там быть счастлива?

— Лялька только желает вам счастья.

— Я была счастливой.

— Вы просто забыли.

— Нет, была, была. Я была нужна. Она никогда не могла понять, что значит быть нужной. Лезть из кожи вон ради кого-то.

— Так используйте эти деньги на подобные цели, — Тобайас начинал раздражаться. — Вы можете основать фонд. Заняться благотворительностью.

— Деньги. Они всегда на крови. Мне они не нужны.

— О какой крови вы говорите? — спросил Тобайас холодно. — Вы в своем уме?

— О крови детей. Всех нас. Всех мертвецов. Ляльки, Мендеса. Всех.

— По-моему, вам действительно нужно обратиться к врачу, — сказал Тобайас. — Лялька и Мендес живы, они в Эксе. Вы понимаете, что я говорю?

Перед ним встал образ — одолеваемая призраками голова Мендеса, но он прогнал его.

— Просто подпишите вот здесь, — сказал он мягко.

— Никто из нас на самом деле не спасся, — сказала Клара. — Никто. Вот и все, что я хотела сказать.

Следующие полгода Мендес потратил на поиски Ли и ребенка, но все его усилия были напрасны. Иногда звонил Тобайас: узнать, как обстоят дела, но Алекс всегда вешал трубку. История попала в газеты. Как Ли, а она всегда привлекала к себе внимание, могла бесследно исчезнуть, несмотря на широко раскинутую сеть — поиски распространились не только на Европу, но и на Латинскую Америку и Африку, — было непостижимо. И тем не менее она исчезла.

— До чего же упряма! — бормотал Мендес.

Он даже добился, чтобы Лейси освободили досрочно в надежде, что тот приведет его туда, где укрылась Ли.

— Вы рехнулись, Алекс, — говорила ему Кейти, изредка навещавшая шато. — Это даже не ваш ребенок. Все это знают. И вы знаете. Когда Ли сюда приехала, она уже была беременна. Вполне возможно, что сначала у нее был план подкинуть этого ребенка вам. А может, и какой-нибудь другой — сотни вариантов. Но если уж вы так хотите ребенка, почему просто не усыновить кого-то?

— До чего же вы глупы, — сказал Мендес. — Если ребенок в утробе женщины, с которой вы спите, растет на ваших глазах, то это ваш ребенок. Разве не так?

— У докторов на этот счет другое мнение.

— Не пытайтесь острить. Для мужчины все именно так, как я сказал. Вам следует это знать.

— И все же, почему вы так хотите ребенка?

Алекс вздохнул.

— Как ни странно, Кейти, не ради продолжения рода. Напротив. Чтобы как-то научить кого-то быть свободным от всего этого. Всего, что разрушило жизнь Ляльки и мою жизнь. Чтобы он спасся.

— Что ж, вы можете обрюхатить еще кого-нибудь. — Кейти пожала плечами. — Или откройте какую-нибудь паршивую школу. И потом можете считать, что Ли спаслась, — сказала она в заключение.

— Как раз я мог бы помочь ей спастись, — сказал Мендес. — А теперь этому не сбыться.

Алекс привез мебель из Лялькиного дома на Чейни-уок и отвел Ляльке комнату в одной из башен, выходящую окнами на юго-восток. Она окрепла достаточно для того, чтобы сидеть в кресле, смотреть на оливы и кипарисы и наблюдать за его успехами в садоводстве. Несколько виноградных лоз уже заслонили кусочек холодного белесого горизонта.

Ее красота возвращалась, и женщины, которые каждый день одевали и причесывали Ляльку, восхищались ею. Кожа ее становилась все более прозрачной. Как ни странно, она чувствовала умиротворение, хотя Алекса видела нечасто, иногда, возвращаясь в шато, он ее об этом не оповещал. Она то теряла дар речи, то обретала его вновь, но, когда бы Алекс ни пришел, она неизменно напрягалась, чтобы произнести одну и ту же фразу: «Господь был добр ко мне».

Алекс понял, что она лишь отчасти живет в реальном мире, и он в известном смысле с ней постоянно, даже когда срывался с места и улетал в Сан-Франциско, влекомый туманной надеждой отыскать Ли, или просто отправлялся на юг к морю, чтобы провести уик-энд с какой-нибудь девицей.

Она была как ребенок, и поэтому он принимал ее благословение, не смущаясь. Да она в каком-то смысле и впрямь стала ребенком. Его единственным ребенком. Он и говорил с ней всегда нежнее, чем с кем бы то ни было. Иногда, подвыпив, Алекс мог признаться человеку, совершенно ему не знакомому, что, хоть он и привязан к Ляльке, быть лишь объектом столь смутных притязаний для него оскорбительно.

Если посетитель этих мест, проходя по белесой пыльной обочине, случайно поднимал голову, у него могло перехватить дыхание от восхищения застывшим золотым видением. Иногда, если он задерживался, Лялькина абсолютная неподвижность начинала его тревожить. Католики осеняли себя крестом. Появились и стали распространяться суеверного толка легенды о Ляльке, в массе своей доброжелательные.

Алекс, уезжая, обычно поднимал глаза — останавливался на дороге и махал рукой. Однажды, отвозя Кейти в аэропорт, он задумчиво сказал:

— Я думаю, она переживет нас всех.

— Почему бы нет? — ответила Кейти. — Говорят, умиротворение благотворно.

Коротко об авторе

Элейн Файнстайн (урожд. Элейн Куклин, 1930) — английская писательница. Поэт, прозаик, драматург, переводчик.

Росла в ортодоксальной еврейской семье выходцев из Одессы, иммигрировавших в 90-е годы XIX века. Тем не менее говорила, что впервые почувствовала себя еврейкой в год окончания войны, узнав о нацистских концентрационных лагерях.

Стихи начала писать в восемь лет. Окончила Кембриджский университет, после университета работала в издательствах, преподавала.

Первую книгу — поэтический сборник «В зеленом глазу» — издала в 1966 г.

За ним последовали сборники: «Магическая яблоня» (1971), «На краю» (1972), «Некоторое беспокойство и ангелы» (1977), «Пир Эвридики» (1980), «Музыка города» (1990), «Разговоры с мертвыми» (2007), «Города» (2010) и др. Стихи Э. Файнстайн отличает разнообразие форм и тем от мифа до повседневности.

Автор пятнадцати романов, повестей, сборников рассказов. Первый ее роман «Круг» вышел в 1970 г.

В своих романах в основном описывает жизнь ассимилированной англо-еврейской интеллигенции, сквозной мотив ее романов: прошлое нельзя забывать. Поэтому есть у нее и романы, посвященные трагическим моментам истории евреев.

Так, в 1975 г. вышел роман «Дети Розы», герои которого и через тридцать лет после войны не могут изжить память о Холокосте. В 1976 г. — роман «Экстаз доктора Мириам Гарнер» о судьбах евреев в средневековой Испании. В 1978 г. — «Властитель теней» о лжемессии Шабтае Цви. В романе «Мамина дочка» (1988) рассказывается о трагедии евреев Будапешта в 1944 г. В романе «Граница» (1989) — о жизни беженцев от нацизма.

В 1982 г. Э. Файнстайн публикует семейную сагу «Оставшиеся в живых», историю двух еврейских семей, иммигрировавших в Англию.

Много сделала Э. Файнстайн для того, чтобы познакомить Англию с русской поэзией. В ее переводе вышли книги: «Избранные стихи Марины Цветаевой» (1971), «Три русских поэта: Маргарита Алигер, Юнна Мориц, Белла Ахмадулина» (1978).

Она написала пять биографий поэтов, среди них: «Пленный лев: жизнь Марины Цветаевой» (1987), «Пушкин» (1999), «Анна всея Руси. Жизнь Анны Ахматовой» (2005), была переведена на 12 языков.

В 2013 г. выпустила мемуары: «Без этого никак. Воспоминания поэта».

Примечания

1

Флагелланты (бичующиеся) — представители религиозного течения, распространенного в Европе в XIII–XV веках; для умерщвления плоти использовали самобичевание. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Гарриги — заросли низкорослых вечнозеленых кустарников, форма растительности Средиземноморья (фр.).

3

Фешенебельная улица в Лондоне в районе Челси.

4

Фред Астер (1899–1986) — американский актер, танцор, и певец, звезда Голливуда, один из величайших мастеров музыкального жанра в кино.

5

Герметизм, или герметическая философия — оккультное течение эпохи эллинизма и поздней античности, изучавшее тексты с сокровенными знаниями, приписываемые мифической личности — Гермесу Трисмегисту, от имени которого и произошло название течения. В Средние века и период Возрождения герметизм стал доктриной алхимиков.

6

Сент-Виктуар — горная гряда на юге Франции.

7

Пастис — напиток на основе анисовой водки.

8

Альберт Великий (Альберт фон Больштедт, 1193–1280) — известный алхимик, автор трактата «Об алхимии».

9

Ноттинг-хилл — район в западной части Лондона, населенный, в основном, иммигрантами.

10

Pied Noir («черноногий», фр.) — житель Алжира французского происхождения.

11

Огонь (фр.).

12

Камарг — болотистая местность на юге Франции, в дельте Роны, где расположено несколько заповедников.

13

Имеется в виду герой романа Ф. Стендаля «Красное и черное» Жюльен Сорель.

14

«Les deux Saintes Maries» — «Две святые Марии» (фр.); имеется в виду храм, посвященный Богородице и Марии Магдалине.

15

Буйабес (фр.) — рыбный суп, традиционное блюдо средиземноморской французской кухни.

16

Разновидность раков, раки-медведи (фр.).

17

Старый порт (фр.).

18

Честные люди (фр.).

19

Сельская местность (фр.).

20

Мерс-эль-Кебир — база французского военного флота в Алжире. В июле 1940 года английский флот нанес удар по находящимся там французским кораблям, чтобы те не достались Германии.

21

Букв.: развратница (фр.).

22

Метек, чужак (фр.).

23

Георг Филипп Телеман (1681–1767) — немецкий композитор, органист, капельмейстер.

24

Неизвестная блондинка (фр.).

25

Казимеж — исторический район Кракова.

26

Блумсбери (Блумсберийский кружок) — группа английских интеллектуалов, писателей и художников, объединенных семейными, дружескими, творческими отношениями. Собирался кружок в богемном лондонском районе Блумсбери. Блумсберийцы оказали значительное влияние на эстетику и искусство первой трети XX века. Их взгляды противостояли викторианскому консерватизму, в том числе в моде и манере поведения.

27

Мустье — один из исторических центров изготовления французского фаянса и фарфора, для фарфора Мустье характерна белая роспись с позолотой по синей глазури.

28

Сент-Джонс-Вуд — исторический район Лондона.

29

Фигурки святого (фр.).

30

Маймонид (1135–1204) — выдающийся еврейский философ и богослов, разносторонний ученый. В русской литературе известен также как Моисей Египетский.

31

Мозес Мендельсон (1729–1786) — еврейский философ и переводчик библейских текстов, основоположник и духовный вождь движения Гаскала (еврейского просвещения).

32

Галерея Тейт — художественный музей в Лондоне, самое крупное в мире собрание британского искусства начиная с XVI века. Основана промышленником сэром Генри Тейтом в 1897 году.

33

Моррисовские обои — обои по рисункам художников-прерафаэлитов, пропагандировавших во второй половине XIX в. возврат к старым (существовавшим до Рафаэля) канонам и технике живописи и прикладного искусства. Английский писатель и художник Уильям Моррис (1834–1896), разделявший с прерафаэлитами их увлеченность Средневековьем, создал фирму, выпускавшую мебель, ковры и обои.

34

Жан Эдуар Вюйар (1868–1940) — французский художник-символист. Значительное место в его творчестве занимали интерьеры.

35

Погром в Кельце 4 июля 1946 года — самый крупный еврейский погром в послевоенной Польше.

36

Зеленый горошек (фр.).

37

К небу. Выдержи (фр.).

38

На самом деле протестантка Мари Дюран, отказавшаяся перейти в католичество, была заточена в тюрьме Эг Морт (юг Франции) с 19 лет и провела в заточении 38 лет. Она оставила на стене своей камеры надпись «Resistez».

39

Зуся (Мешилем-Зише) из Аннаполя — хасидский мудрец, живший в XVIII веке.

40

Освальд Мосли (1896–1980) — британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов.

41

Френсис Бэкон (1909–1992) — английский художник-экспрессионист.

42

«Куэллз» — средство от морской болезни.

43

Да. Да-да (польск.).

44

Простите, дамы (польск.).

45

Евреи. Евреи (польск.).

46

Свекольник (польск.).

47

Как-то выкручиваемся (фр.).

48

Имеется в виду предместье Варшавы.

49

Археологи относят Бискупинское городище к VI веку до н. э.

50

Здесь: соглядатаи (фр.).

51

Синагогальный служка (идиш).

52

«Кандид» (1759) — философская повесть Вольтера. Ее герои — юноша Кандид, его возлюбленная Кунигунда и наставник Панглосс — странствуют по миру, становятся свидетелями различных сражений, переживают множество бедствий.

53

Ошибка автора: Бруно Шульц был расстрелян в 1942 году.

54

Железная гвардия — партия румынских фашистов, существовала с 1927 по 1945 год.

55

Фитцвильямовские сонаты — такое название английский музыковед Терстон Дарт (1921–1971) дал группе сонат Генделя для флейты и клавесина, поскольку манускрипт этих сочинений находится в музее Ричарда Фитцвильяма в Кембридже.

56

Марш на Рим (октябрь 1922 года) — организованное лидерами фашистской партии движение боевых отрядов «чернорубашечников» на Рим. В результате этого марша в 1924 году власть в Италии перешла в руки Национальной фашистской партии, а Бенито Муссолини стал премьер-министром.

57

Эдуард VII (1841–1910), занимавший престол с 1901 по 1910 год, дал имя эдвардианской эпохе и эдвардианскому стилю в архитектуре и моде.

58

Айсис — отрезок Темзы близ Оксфорда.

59

Здесь: произведения (фр.).

60

«Книга ангела Разиэля» — средневековый каббалистический труд, содержащий описание магических обрядов и заклинания.

61

При жизни (лат.).

Content

Элейн Файнстайн
Дети Розы
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Коротко об авторе

Примечания