Джонатан Мэйберри

V-Wars. Вампирские войны

Jonathan Maberry, Nancy Holder, John Everson, Yvonne Navarro, James A. Moore, Scott Nicholson, Keith R.A. DeCandido, and Gregory Frost

V-WARS

V-Wars © Idea and Design Works, LLC. All Rights Reserved.

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Посвящения

Грегори Фрост: Оборотням, перевертышам и всем потенциальным вампирам.

Джеймс А. Мур: Моим братьям и сестрам, не дающим мне скучать.

Джон Эверсон: Моей любимой жене Джери, которая опасается, что я превращусь в вурдалака.

Джонатан Мэйберри: Саре, Джо и Сэму.

Кит Р. А. ДеКандидо: Друзьям – присяжным заседателям по делу Дэвида Веги. Правдивая история из Бронкса для моих друзей из Буги Даун.

Нэнси Холдер: Скотту Вулвену.

Скотт Николсон: Посвящается Гутенбергу, Стокеру, Ромеро и Кингу.

Ивонн Наварро: Гоблину, Призраку и Упырю, что помогают держать чудовищ на почтительном расстоянии, когда я дома одна.

«Конец войны видели только мертвые».

Платон

Предисловие

Дейкр Стокер

Меня, как внучатого племянника Брэма Стокера, часто спрашивают, как наша семья относится к новым вампирским персонажам в нынешней литературе, пьесах и фильмах. Не граничит ли такое отклонение от образа графа Дракулы, давно ставшего «золотым стандартом» вампиров, со святотатством?

Наоборот, образ вампира никогда не был статичным, они веками приспосабливались, чтобы выжить. В самой их сущности заложена способность изменяться для маскировки и копировать определенные человеческие черты, чтобы заманивать или шокировать жертву. В художественной литературе вампиры всегда охотно подчинялись капризам писательского пера, неизменно доставляя удовольствие читателям и фанатам.

Хотя граф Дракула – это самый знаменитый вампир всех времен, Брэм Стокер никогда не претендовал на то, что вампиры были его изобретением, или что граф был первым образом вампира в литературе.

Задолго до того, как Брэм замыслил написать «Дракулу», в 1819 году Джон Полидори написал «Вампира», а в 1847 году вышла книга Джеймса Малкольма Раймера «Вампир Варни». Вполне вероятно, что Брэм был знаком с обеими книгами, и они вдохновили его написать «Дракулу» (1897).

Следующий отрывок из вступления к «Вампиру» (1819) показывает, как фольклор Западной Европы и других стран медленно обретал популярность, так что при появлении вампиров в английской литературе читатели уже были готовы поверить в то, что эти кровососы существовали на самом деле.

«Суеверие, на котором основан этот рассказ, повсеместно распространено на Востоке. Оно общеизвестно среди арабов, однако среди греков не было популярно до принятия ими христианства.

Оно обрело свой современный вид с разделением римской и греческой церквей. В те времена широко распространилось поверье, что тело католика не разлагается, если захоронено в родной земле. Идея постепенно развивалась, создав тему для многих удивительных преданий, сохранившихся до сих пор: о мертвых, восстающих из могил и питающихся кровью прекрасных и юных. На Западе она распространилась позже: эти истории – с некоторыми отличиями – ходили в Венгрии, Польше, Австрии и Лотарингии. В последней существовало поверье, что вампиры ночью высасывают кровь у своих жертв, которые худеют, теряют силы, быстро умирают от истощения, в то время как те кровопийцы жиреют, их жилы так разбухают, что кровь сочится из всех отверстий, даже через поры кожи».

Сто двадцать пять страниц заметок, которыми Брэм пользовался при сочинении «Дракулы», показывают, как он создавал образ графа и сам сюжет. Как он переплетал народные предания и мифологию с историческими фактами, которые он почерпнул в собственной библиотеке и Британском музее. Также он привнес в книгу собственные воспоминания – о Лондоне, Уитби и Круден-Бэй (Порт Эррол). Получившийся в итоге образ стал поистине легендарным и нагонял на людей такой ужас.

Через несколько месяцев после выхода «Дракулы» в 1897 году, Брэм объяснил Джейн Стоддард из «Бритиш Уикли», как создавался образ вампира. Он и предположить не мог, что его вампир затмит исторические предания, которые он использовал для создания произведения.

«В ответ на мой вопрос он рассказал, что сюжет долго крутился у него в голове, и что он писал книгу почти три года. Его всегда интересовали легенды о вампирах».

«Эта тема несомненно захватывает, – заметил он, – поскольку сочетает в себе как выдумку, так и факты. В средние века из-за страха вампиров пустели целые деревни».

«На чем основана эта легенда?»

«Кто-нибудь мог впасть в транс, внешне похожий на смерть, и его могли преждевременно похоронить. Впоследствии тело могли выкопать и обнаружить, что человек жив. От этого людей охватывал ужас, и, в силу своего невежества, они воображали, что это вампир. Более истеричные от страха могли также впасть в транс, отсюда распространялись слухи о том, что вампир способен подчинить множество людей и превратить их в свое подобие. Считалось, что в некоторых отдельных деревнях вампиров может быть даже несколько. Когда людей охватывала паника, у них была только одна мысль – бежать».

«Где в Европе больше всего верили в это?»

«Дольше всего предание сохранялось в Словении, но оно известно и в других странах: Китае, Исландии, Германии, Саксонии, Турции, Херсонесе, России, Польше, Италии, Франции и Англии, а также у монголо-татарских племен».

«Наверное, чтобы понять легенду, надо ознакомиться с многочисленными источниками?»

Мистер Стокер сообщил мне, что поверья, отраженные в «Дракуле», он собрал со страниц множества разнообразных документов.

«Ни одна книга из тех, что мне известны, не предоставит вам всех фактов. Я многое почерпнул из книги Эмили Джерард «Очерки о румынских суевериях», которая впервые появилась в журнале «Девятнадцатый век», а позднее была издана одноименная книга. Я также кое-что узнал из «Книги оборотней (Вервольфы)» мистера Бэринг-Гулда, который пообещал написать книгу о вампирах, но не знаю, как далеко он с ней продвинулся».

В Стокеровских «Заметках для Дракулы» (Музей Розенбаха, Филадельфия) есть ссылка на «Книгу вервольфов» (1865) Сэбайна Бэринг-Гулда. Описание Брэмом графа Дракулы – клыки, заостренные ногти, волосатые ладони и кустистые брови – показывает, что у Брэма вампиры ассоциировались с вервольфами. Как и во многих культурах, они считались сверхъестественными порождениями тьмы.

Отрывок из «Книги вервольфов»:

«Болгары и словаки называют вервольфа «vrkolak» (волколак) – название, похожее на то, как зовут его современные греки… У греков вервольф (или ликантроп) очень похож на вампира. Ликантроп впадает в каталептический транс, во время которого его душа покидает тело, входит в тело волка и рыщет в поисках жертвы. По возвращении души, его тело измождено, как после изматывающих тренировок. После смерти ликантропы становятся вампирами. Они посещают поля сражений в образе волка или гиены и ловят момент, когда солдаты испустят дух, или врываются в дома и крадут младенцев из колыбели…»

В образе графа Дракулы Брэм воплотил далеко не все черты, описанные его предшественниками, но они появились в последующих успешных воплощениях образа вампира. В исполнении Белы Лугоши этот образ обходительного вампира-аристократа окончательно закрепился в театре (1927) и кино (1931). Даже сегодня во всем мире типичный вампир щеголяет в черном плаще, смокинге, с клыками, восточноевропейским акцентом, неизменно узнаваемый людьми всех возрастов.

Образ Дракулы-Лугоши теперь можно встретить в магазинах карнавальных костюмов. Вампиры сегодня – далеко не аристократия, в наши дни они живут среди обыкновенных людей. Традиция принятия бунтарей, плохих парней и чужаков породила изменения в современном вампирском жанре. В противоположность классическому злому, беспощадному вампиру, доведенному до совершенства Брэмом, наш толерантный мир вампиров любит. Ныне изгои не просто вызывают жалость и сочувствие, их раскрепощенности, сексуальности и свободе даже завидуют, чего нельзя сказать о прежних нелепых жутких отшельниках.

Во вступлении к «Кровавому чтиву» (1997) Джоан Гордон и Вероника Холлинджер комментируют книгу антрополога Пола Барбера «Вампиры, погребение и смерть»: «Какой яркий след оставили вампиры в истории в различных культурах! Он напоминает нам о том, что мифы и предания о вампирах описывают не одно конкретное существо, а что-то гораздо более могущественное, создание, которое может справиться с аллегорическим бременем перемен и множеством вариаций коллективного бессознательного».

Авторы «Вампирских войн» обращаются к извечной проблеме. Что бы произошло, если бы вампиры существовали на самом деле? Какими бы они были, если бы приспособились к современной жизни? Какие качества превращают их в хищников и в то же время привлекают читателей, фанатов этого жанра?

В этих рассказах предания о вампирах рассматриваются с разных точек зрения, а нежить оказывается в новых захватывающих обстоятельствах. Хотя их метафорическая роль не противоречит историческому мифу о вампирах, каждый автор создал и воплотил образ существ, сумевших приспособиться к переменам в обществе. Вампиры в «Вампирских войнах» иллюстрируют изменения в классическом образе, необходимые для выживания.

«Вампирские войны» позволяют нам заглянуть в старинный мрачный мир вампиров. Здесь нет романтических героев. Нет гламура. Зато есть исследование природы вампира. Если они существуют, кто они? Обычные чудовища или нечто гораздо более сложное? И чем это чревато для нас? Что происходит, когда их природа вступает в конфликт с нашей?

В этой книге все рассказы разные. Так же, как и вампиры. Да как и мы, люди. Итак… заприте двери и опустите жалюзи. Снаружи уже темно. Устройтесь поудобнее и приступайте к чтению.

Здесь тоже тьма, вот увидите.

Дейкр Стокер

Апрель 2012 г.

Мусор. Часть 1

Джонатан Мэйберри

– 1 –

Департамент полиции Нью-Йорка, шестой участок.

12 октября 16:55

За день до события В.

– Это ваша кровь?

Заключенный покачал головой.

– Говорите громче, пожалуйста, – попросил голос за стеклом, – помните, идет запись.

– Нет.

– Что нет?..

– Да какая, нахрен, моя кровь! Господи, если бы из меня столько вытекло, вы думаете, я смог бы так много пробежать? Я бы просто вырубился. Или вообще…

– Продолжайте.

Заключенный покачал головой. Язык не поворачивался выговорить «умер».

– Вы помните, как бежали по улицам? – спросил интервьюер.

– Нет. – Молчание. – Даже не знаю, может, немного. Вроде что-то помню. В голове все перемешалось.

– Вы знаете, почему были без одежды?

– Я… не уверен.

– А помните, где ее оставили?

– Копы уже задавали мне те же самые вопросы. У них спроси.

– Я не коп, – заметил интервьюер.

– Ты на них работаешь.

– С ними.

– Как бы там ни было, парень. Я уже рассказывал копам. У них все это есть.

– Мне бы все-таки хотелось услышать это от вас.

– Зачем? Они только и ждут, как бы упечь меня за решетку.

– Может, и так.

Заключенный резко обернулся и уставился в полупрозрачное зеркальное стекло.

– Что?

– Может, полиции и впрямь не терпится запереть вас, – согласился интервьюер. – Но, как я сказал, я не полицейский.

– Так чего же ты задаешь мне те самые же вопросы, приятель? Чего ты хочешь?

– Я пытаюсь понять.

– Понять что?

– Вас.

Заключенный засмеялся отрывисто, горько и зло.

– Меня? Что тут понимать? Я сам не понимаю, что произошло. Я не помню, что случилось.

– Ну, это вряд ли, – усомнился интервьюер. – Наверняка помните. Даже думаю, хотите с кем-нибудь поделиться. Вам так же хочется понять это, как и мне.

– Нет, не хочется.

– Неправда, – заявил интервьюер. – Вы хотите этого.

Заключенный посмотрел на зеркальную поверхность особо прочного стекла, отделявшего его от голоса.

– Ну так иди сюда, давай побеседуем с глазу на глаз.

– Нет, – сказал интервьюер. – Пожалуй, лучше не стоит.

– Это почему?

– А как вы думаете?

Заключенный издал звук. Низкий, утробный. То ли выражение гнева или отвращения, то ли смех. Может и всхлипывание.

– Так почему, по-вашему, мне не хочется подойти? – подсказал интервьюер.

– Ты меня боишься?

– Да, – согласился интервьюер. – Верно.

После небольшой паузы арестант сказал:

– И это правильно.

– Я знаю.

– 2 –

Старбакс, Гроув-стрит, 72, Вест-Виллидж, Нью-Йорк

29 сентября 12:25

За 14 дней до события В.

Это была чушь.

Бред сивой кобылы.

Майклу Фэйну хотелось швырнуть сценарий через всю комнату. Облить бензином и наблюдать, как он горит.

«Сними это на камеру, – горько подумал он. – Все какая-то развлекуха».

Он раздраженно уставился на лежащий перед ним на столе сценарий. Попробуй сожги эту чертову макулатуру. Не лучший способ провести последние пять минут перерыва. Покупатели, эти овцы, свихнутся. Даже завсегдатаи, которые тупо плывут по течению в безысходной, бесперспективной рутине, как и он. Полыхающий сценарий, летящий над прилавком, вызовет у них опасную реакцию, еще чего доброго заставит выйти из «зоны комфорта», что никому не нужно.

Фэйн презрительно разглядывал очередь кофеманов, выстроившуюся перед прилавком. Небольшая встряска им бы не повредила. Даже доктор прописал бы, но ведь они сразу его возненавидят.

И чаевые бы не помешали. Блин.

Кроме того, у половины из них в кейсах и рюкзачках, наверное, такие же сценарии, как и у него. Прямо все из себя деловые, заказывают всякие дорогущие навороченные виды кофе, важность напускают, чтобы легче переварить такую же туфту, которую покажут по третьесортным кабельным каналам или сразу на «Нетфликсе». Нет уж, от них сочувствия не дождешься, небось скажут, мол, чего ты ноешь, чего выпендриваешься, у нас сценарии такие же дерьмовые, как у тебя.

Он почувствовал чей-то взгляд и покосился на двух девиц за соседним столиком, что шушукались и украдкой поглядывали на него. Хорошенькие, лет двадцати с небольшим, для него, пожалуй, малолетки, если судить по его документам, а не по внешнему виду. На вид-то ему еще можно дать лет двадцать шесть – двадцать восемь.

Прелестные девчонки. У блондинки несколько лишних фунтов, но отложились там, где надо. Брюнетка косила под гота. Худенькая, перебор с макияжем, вся увешана странными украшениями, но Фэйну был знаком этот тип. Такие эмоциональные девчонки в постели просто огонь. Может, слегка навязчивы на следующий день, но бессонная ночь обеспечена.

У него был выбор. Можно ослепить их улыбкой, на которой его стоматолог заработал чуть ли не новую яхту, но это, пожалуй, перебор, ради таких девиц можно особо не напрягаться. А можно изобразить легкую ухмылку, как на фотографии для портфолио. Чуть-чуть Клинта Иствуда тех времен, когда он еще красовался по ту сторону камеры, капельку Колина Фаррелла и побольше Нэйтана Филлиона. От этой улыбки телки так и норовили раздеться.

Он остановился на последнем варианте.

Обе залились краской и тут же принялись шушукаться, чуть не стукнувшись лбами. Фэйн отвернулся ровно настолько, чтобы сделать вид, будто не смотрит в их сторону. Девчонки все порывались разглядеть название его сценария, а значит, они, по крайней мере, соображали, что это сценарий. Фэйн поставил кофейную чашку на верхнюю страницу, стыдливо прикрывая заголовок: «Гигантская ледниковая сороконожка против ленивца-осьминога», часть третья.

Да уж, на такое телки точно клюнут.

Это был не просто кусок дерьма, а третий кусок подряд. Два из них уже отсняли. Первая часть собрала более-менее приличную кассу, чтобы пригласить парня, что играл того типа в одном эпизоде «Звездных врат». Как, черт возьми, его звали? Он еще участвовал в реалити-шоу о красавчиках, что снимались в фильмах типа «Звездных врат».

В тот раз Фэйну никто не перезвонил. Его агент даже не заикнулся насчет первой части. Или второй. В ней даже не играл тот парень. Нет, в той части снялся какой-то тип из сериала, который прикрыли. У него там была эпизодическая роль бармена, буквально пара фраз. Что-то вроде: «Последний заказ, дамы!» Такими фразами прославился Шекспир. Эта писанина дала шанс Дэвиду Мэмету. Да, тот тип играл во втором фильме. Но и в этот раз телефон Фэйна не зазвонил. Нет, его телефон зазвонил, когда они приготовились снимать третий фильм. Третья часть обычно скатывается до чего-то среднего между порнухой с карликами и рекламой.

Добро пожаловать в Голливуд!

Тебя ждут огни большого города, участие в шоу Джона Стюарта и столько первосортных задниц, сколько осилишь.

Ага, а потом лететь обратно в Ньюарк эконом-классом и снова за работу – торчать за стойкой в манхэттенской кофейне, перебиваясь дерьмовыми ролями, которыми на жизнь-то заработать можно, но карьера с каждым разом все глубже зарывается в помои.

Девицы все хихикали. Знойные, ничего не скажешь.

Вот, пожалуй, единственное преимущество при такой работе, как у него.

Клевые цыпочки пили много кофе: фраппе и латте, капучино и мокка-блин-штанино и тому подобное, лишь бы звучало словно то, что пьет в Европе утонченная публика. Фэйн бывал в Европе. В Европе пьют просто сраный кофе, но кто ж тебе поверит.

Он поглядывал на девчонок, которые все еще старались прочитать что-нибудь с верхней страницы сценария. Фэйн небрежно кинул мобильник на эту макулатуру, прикрывая фамилию автора. Тот клоун в любом случае еще тот писака. Крапает в основном романы по мотивам фильмов да туфту вроде «Ленивца-осьминога», чтобы заработать на дурь или выплачивать алименты. Ну просто невозможно поверить, что в творческом порыве на писателя «снизошла» такая ерунда.

«Гигантская ледниковая сороконожка против ленивца-осьминога», часть третья.

Третья, боже ты мой!

Четыре года назад его могли бы пригласить для первой серии.

А семь лет назад он мог бы попасть в какой-нибудь приличный фильм, потому что за год до этого как раз в таком снимался. После него карьера должна была пойти в гору, но агент подсунул какую-то лажу, и что самое ужасное, тот сценарий его зацепил.

«Книга страха».

Боже.

«Книга страха» звучало клево. Он получил сценарий в день премьеры «Соцсети» в кинотеатрах. Съемки начались за неделю до «Оскара». Это был обреченный на успех ужастик в ретро-стиле, который попал в струю. Несколько тем позаимствовали из фильма «Убийца в социальной сети». Там еще был слоган «Этот коварный «Фейсбук»».

В «Твиттере» об этом много писали.

Актерский состав был хорош. Не блестящ. Никого из мегазвезд, но серьезные характерные актеры. Та баба из телесериала «C.S.I.: Место преступления». Старый пердун из фильма Джона Карпентера. Девчонка, что раньше была Мышкетеркой, пока не отрастила сиськи и не начала отжигать на тусовках. Классика. Шик… пшик. Исключительно замечательно.

Кроме…

На Мышкетерке в сценарии было завязано очень много основных сюжетных линий, слишком много ключевых сцен, полностью зависевших от нее, где требовалось хотя бы маломальское… как же это называется? Ах, да… актерское мастерство.

Которого у нее не было.

Эта бездарь даже на никудышную актрису не тянула.

Вот такой сюрприз! Кто бы мог подумать? Она же прошла диснеевскую школу, а что ни говори про «Мышиный дом», но актеров там муштровали как в гестапо. Мало того, у актрисы было две премии «Эмми»[1], черт возьми! То есть девица должна была сыграть роль даже с закрытыми глазами. И в конце концов это не Гертруда из «Гамлета»! От нее всего-то требовалось изобразить испуганную смазливую девушку, сверкнуть сиськами и с визгом дать деру от типа с ножом.

Но… фиг вам.

Фильм собрал в кинотеатрах около восьми миллионов баксов. Даже не дотянул до планки, чтобы номинироваться на «Золотую малину»[2].

Бюджет в тридцать миллионов долларов – все коту под хвост. Отбили около миллиона, в основном благодаря прирожденным дебилам, которые хватали видео, увидев на обложке диснеевскую телку с буферами в лифчике – последняя отчаянная попытка отдела маркетинга.

Фэйн отхлебнул кофе и посмотрел время на мобильнике. Еще три минуты и потом придется натянуть дежурную улыбку, борясь с желанием исподтишка плюнуть в кофе.

Грудастая блондинка подначивала чернявую что-нибудь ему сказать. Фэйн одарил их еще одной мимолетной улыбкой. Обе залились ярким румянцем. Ну да, можно подумать… Фэйн мог побиться об заклад, что на них клейма негде было поставить. Сразу видно, шлюхи. Небось пониже спины – тату с кельтской вязью или какой-нибудь дельфин. Что-то в этом роде.

Он отхлебнул еще кофе, но быстро поставил чашку на заголовок. «Ленивец-осьминог» – от такого названия телки из трусов выпрыгивать не станут. Даже из «Старбакса».

Он вспомнил о своем втором фильме, который должен был вытащить его карьеру из выгребной ямы, где она болталась рядом с себе подобными – остальных участников съемок «Книги страха». Тот фильм был в жанре научной фантастики по сценарию того типа, что написал одну из частей «Чужих». Вполне приличный режиссер. Заманчивое название «Затерянные во льдах». Сценарий неплохой, но завязан на спецэффектах, так что никто не ожидал особых похвал Академии за актерское мастерство. У Фэйна была вторая главная роль сухопарого положительного героя, который в третьем действии оказывается злодеем и получает пинка от решительной героини. Когда Фэйн давал согласие на съемки, продюсеры намекали на ведущих актрис, таких как Мила Кунис или Эмма Стоун. Но к началу съемок явилась какая-то телка, три раза промелькнувшая в «Друзьях» полмиллиона лет назад. Фильм сразу вышел на видео. Даже не засветившись в кинотеатрах.

Три месяца Фэйн провел в задрипанной дыре под названием мыс Барроу на Аляске, самой крайней северной точке всей территории Соединенных Штатов, и все полетело к чертям. До Северного полюса оставалось каких-нибудь двенадцать сотен миль. Продюсерам захотелось натурных съемок на месте каких-нибудь археологических раскопок, что-то связанное с народностью Туле, предками инуитов, до которых никогда никому не было дела, кроме канала «Дискавери». На съемках этой киношки он чуть не отморозил себе бубенцы. И вопреки ожиданиям продюсеров, неплохо сыграл. Герой, многоплановый и противоречивый негодяй, был не в ладах с собственной подлостью.

Такую работу не стыдно другим показать.

К тому же Фэйн совсем расклеился, но даже с высоченной температурой умудрился не перепутать текст, ни разу не нарушил компоновку кадра и сыграл сцену смерти так, что зрители обрыдаются. Но фильм так и не дошел до экранов кинотеатров.

А тот вирус, что он там подцепил, – вот это стало большим событием, I1V1, «Ледниковый вирус». Какая-то дрянь, замороженная под толщей арктического льда дохрениллион лет назад, а теперь оттаявшая из-за глобального потепления и т. д., и т. п.

Хорошенькое дельце! Он чуть не сдох. Когда он вернулся в Лос-Анджелес, температура поднялась выше сорока и из него хлестало как из гуся. Пришлось лечь в больницу, хотя медицинская страховка давно закончилась. Теперь до конца своих дней не расплатиться. Еще и время зря потратил на выбивание компенсации от киностудии без доказательств, что заразился во время съемок, несмотря на кричащие заголовки в газетах и всеобщий переполох похлеще чем от свиного гриппа.

Однако грипп его не прикончил, так что это запишем в актив. Вообще-то от него никто не умер, несмотря на традиционно раздутую панику из-за скандальных сводок новостей, изобилующих липовыми «фактами».

Едва выйдя из больницы и добравшись домой, Фэйн снова слег на целый месяц. Счета на оплату росли, а банковский скукожился сильнее, чем его причиндалы тогда, на Аляске.

С тех пор прошло уже почти два года, но ледниковый грипп все никак не отпускал. Привязался как банный лист, и с каждым обострением болезни Фэйн скатывался все ниже, потому что не мог выходить на работу. Два раза это случалось во время съемок. В первый раз продюсеры отнеслись с пониманием, во второй – его заменили. С тех пор он перебивался озвучкой рекламного дерьма и эпизодическими ролями или массовкой в сериалах, которые никогда не смотрел.

Если бы он взялся за этот новый кусок лабуды, то появились бы деньжата, чтобы хоть как-то удержаться на плаву, что совсем недурно, но придется снова торчать на морозе, вот ведь досада. «Гигантскую ледниковую сороконожку против ленивца-осьминога», часть третью, собирались снимать в северной Канаде. Малость южнее, чем «Затерянные во льдах», но тем не менее. Уже стоял октябрь, и эти идиоты хотели начать съемки в январе. Будь проклят чертов ледниковый грипп! Да туда, на север Канады, в разгар зимы даже лоси не забредают, о чем, черт возьми, эти дебилы думают? Надеются, что те недоумки, которые станут смотреть эту муру на канале фантастики, протрезвеют настолько, что отличат настоящий снег от бутафорского? В конце концов, фильм о чудовищах, а их делают с помощью компьютерной графики, так что, какого черта…

– Эй, Майк!

Подняв голову, Фэйн увидел, что его подзывает помощник старшего смены. Перерыв закончился, и Фэйн поднялся, поборов искушение подпалить этот сценарий или швырнуть его в мусорку.

Он еще раз покосился на девиц. Те застыли, вытаращившись на него.

– А, чем черт не шутит, – пробормотал он и выудил из бумажника визитку, на которой была фотография с той самой ухмылкой, адрес электронной почты, ссылки на страницы в «Фейсбуке» и «Твиттере» и номер сотового телефона. Потом достал из кармана шариковую ручку и, убедившись, что на него смотрят, написал на обороте: «Звоните».

Наконец он выпрямился, в упор не замечая начальника, с таким важным видом, насколько это было возможно в синтетической рубашке с тремя пуговицами и зеленом переднике. Сложив сценарий пополам, он сунул его под мышку, а проходя мимо девиц, с поклоном оставил визитку на столе ровно посередине между ними, и в последний раз одарив своей фирменной улыбкой, продефилировал к стойке.

Вскоре он получил сообщение от блондинки.

Ему было без разницы, кто клюнул. В конце концов, ему было пофиг кого шпилить, любая сойдет.

– 3 –

Департамент полиции Нью-Йорка, шестой участок.

12 октября 17:06

За день до события В.

– Меня же поджарят, да? – спросил заключенный. – Копы, окружной прокурор… хотят меня убить.

– Они хотят вас понять, – сказал интервьюер.

– Брехня! Это ты хочешь меня понять. Все будут требовать высшей меры. Электрический стул. Или… как там еще казнят? В этом штате вроде ставят смертельный укол? Что еще?

– Нам неизвестны их планы. Или намерения. Кроме того, – успокоил интервьюер, – в Нью-Йорке нет смертной казни. Даже не знаю, существуют ли еще камеры смертников.

– Они хотят меня прикончить, – настаивал заключенный. Он потупился и потом сказал: – Бьюсь об заклад, тебе сказали, что они хотят меня поджарить.

– Я всего лишь консультант. С такими, как я, дела не обсуждают.

– А если тебя спросят?

– Не спросят.

– Ну если? Не для протокола. Около кулера с водой или за пивом. Как по-твоему, заслужил я смертную казнь?

Наконец заключенный произнес слово «смерть». Уже радует. Похоже они чуть-чуть сдвинулись с мертвой точки.

– Даже если бы в этом штате применялась смертная казнь, – сказал интервьюер, – я бы такое не одобрил.

– Хватит увиливать. Если бы ты одобрял смертную казнь, по-твоему меня бы стоило казнить?

– Нет, – ответил интервьюер. – Я считаю, что даже по закону вас казнить не следует.

Заключенный помолчал немного, потом сказал:

– Хорошо.

– Хорошо, – ответил интервьюер.

– Спасибо.

– Не за что.

Помолчав секунд десять, заключенный снова заговорил:

– Я не врал, когда сказал, что многого не помню.

Интервьюер ждал.

– Какие-то куски выпали у меня из памяти. В смысле, отрезки времени. Они просто… пропали.

– Совсем стерлись?

– Нет… как раз из-за этого я начал беспокоиться. Не знаю, как это называется, провалы в памяти или что.

– А до этого провалы были?

– Конечно.

– Конечно?

– Такое с каждым бывает. Бухнешь, занюхаешь пару дорожек… ну, то есть…

– Можете не скрывать, что употребляли, – заметил собеседник. – Вряд ли полицейским вздумается заводить на вас дело из-за наркотиков.

Арестант снова хмыкнул и то ли усмехнулся, то ли всхлипнул.

– Да уж, – заметил он, – наверное.

– Провалы… – подсказал интервьюер.

– Просто… ну да, порой закладываю за воротник. Но я не алкоголик, – быстро заговорил заключенный. – Но я…. да, я знаю, как пить. Потом, переехав в Лос-Анджелес, затусил с нужными людьми, а у нужных людей всегда найдется кокс. Там все нюхают.

– Я в курсе.

– Бывало, после таких тусовок просыпался в квартире у какой-нибудь телки или в шезлонге возле бассейна в фешенебельном особняке на холмах. Пару раз очухивался у себя в машине. Однажды оказался посреди Южного централа, и даже не спрашивай, какие черти меня туда занесли. Я сам белее белого, какие у меня черные друзья.

– Ясно.

– Но теперь все не по-другому. Я про новые провалы. Они совсем не похожи на прежние.

– В каком смысле?

– Они… Даже не знаю. Обычно вырубаешься после тусовки, поутру во рту словно коты нагадили. Так крутит-мутит, что сдохнуть хочется, до того хреново.

– А эти новые провалы?

– О, черт… это совсем другое.

– 4 –

Кристофер-стрит, Вест-Виллидж, Нью-Йорк

30 сентября, 6:22

За 13 дней до события В.

Фэйн проснулся от запаха.

Вонь стояла жуткая.

– Боже, – простонал он и отпихнул простыню, уверенный в том, что обделался. Он не первый раз так надрался, случалось и облеваться, и обмочиться, ну да, после одной вечеринки в колледже разок даже в штаны наложил. В ту ночь он уяснил, что не стоит хлебать из чужого пупка, догоняясь залпами «Миллера», двойным «Егермайстером» и занюхивая шестью дорожками кокса.

Эх, молодо-зелено!

Фэйн снова застонал от собственных воспоминаний, таких отчетливых, словно цифровая копия высокого разрешения, да еще под перебранку ангела с дьяволом, нашептывающих в оба уха. Что тот, что другой – порядочные сволочи, так и норовят всю жизнь превратить в хреновый анекдот.

«Черт с ними, и с этим тоже», – Фэйн уселся в постели, кривясь от жуткой вонищи.

На простыне дерьма не было.

Там вообще ничего не было, кроме распечатанного, но не использованного презерватива и пятна от губной помады. Фэйн все никак не мог продрать глаза, а во рту было так погано, будто крысы нагадили.

Черт, все насквозь провоняло. Аж в горле першит.

Впрочем, дело не только в вони.

Он огляделся и выругался:

– Блин!

Он оказался в чужой квартире. Кровать была накрыта черными простынями и одеялом. По одному цвету можно было догадаться, что без подружки-гота тут не обошлось, небось это она на Рождество блондинке подарила. Ночник с наброшенным розовым шарфиком свалился с прикроватной тумбочки на пол. Там же был треснувший радиобудильник с потухшим экраном.

В спальне больше никого не было. Чисто девчачье жилье. По стенам развешаны фотографии в рамках: девчонка-всадница, семейные снимки, где все улыбаются, немецкая овчарка. Интересно, какому идиоту придет в голову вешать портрет овчарки в рамочке?

Комод заставлен пузырьками, флаконами с духами, тюбиками всякой косметической фигни. Все чужое, ничего знакомого.

Но черт побери, что же так воняет?

Вот будет прикол, если ту телку, с которой он вчера перепихнулся, только что пронесло? А еще круче, если она даже не удосужилась за собой смыть. Ну и вонь, как будто у нее внутри кто-то сдох.

Фэйн спустил ноги на пол и оттолкнулся руками от постели.

И тут начались настоящие странности.

От этого толчка он пролетел полкомнаты и врезался в комод, разметав этот бабский хлам по всей спальне. А грохот в тихой комнате показался оглушительным, как авария на дороге.

Фэйн остолбенел – удивленный неожиданным всплеском собственной энергии и шумом. Он прислушивался к звукам из туалета. Поспешный смыв. Встревоженный вопрос, что тут случилось.

Но там было тихо.

Он медленно выпрямился.

Какое-то странное ощущение. Он смутно припоминал, как вчера надрался, так что неудивительно, если бы сейчас едва держался на ногах и мучился от бурчания всей этой отравы в кишках, а башка бы трещала так, что глаза на лоб лезли. Ничего подобного.

Вообще ничего не болело.

Он был сыт, пузо набито так, будто обожрал целый ресторан. Интересно, когда только успел? От выпивки у него всегда пробуждался волчий аппетит, даже агент его за это вечно шпынял. Подумаешь, каких-то пять лишних фунтов, ну разве что для роли требовался рельефный пресс и никаких свисающих складок.

Он потрогал живот. Набит под завязку.

Но все же не мутило. Совсем. Просто… сыт.

Единственное неудобство – шатает так, что мама не горюй. После всего, что было вчера вечером, он еще легко отделался. Вонь еще сильнее ударила в нос. Не то что вонючий источник стал ближе – просто встав, легче вдохнуть полной грудью.

– Вот ведь незадача, – буркнул он себе под нос.

Девица там наверняка надолго застряла, небось неслабо пронесло с такого жуткого бодунища-то, а ему хоть бы хны.

«Лучше ее, чем меня», – подумал он.

Он сгреб с пола рассыпанную косметику и свалил как попало на комод – где там что раньше стояло, сам черт не разберет. Потом пшикнул на пальцы какими-то духами и намазал себе под носом. Самый лучший способ перебить вонь. Эту фишку он просек, когда встречался с кореянкой, работавшей в магазине «Олд нейви» рядом со «Старбаксом». Телка была знойная, как палящее солнце, но от нее всегда несло чесноком. Капля одеколона над верхней губой – и вуаля! – запаха нет и в помине.

Оглядев свои шмотки, разбросанные по всему полу от закрытой двери до постели, он усмехнулся. После десятой рюмки «Егермайстера» все было как в тумане, но он смутно припоминал, как они с блондинкой срывали с друг друга одежду. У нее было где-то около двадцати лишних фунтов весу, по большей части пятая точка и буфера, так что его все устраивало. Ее шмотки валялись там же на ковре. Лифчик и стринги из одного комплекта, так что она явно искала кого-то на ночь там, в «Старбаксе». Иногда подцепишь телку, а на ней не только бабушкины панталоны, а еще лифчик из какого-то брезента, как корсет у Бэтмена, не хуже пуленепробиваемого жилета. Попавшись в таком белье, они обычно линяют в ванную, чтобы переодеться во что-нибудь поприличней, такое кружевное, и уж тогда прикидываются, что теряют голову.

Но про эту такого не скажешь.

Нагнувшись за трусами, Фэйн заметил, что ее блузка вся изодрана в клочья, и снова усмехнулся. Настоящая дикая страсть. Такое на камеру не сыграешь, все происходит на одном дыхании и со стороны смотрится не ахти, но черт возьми, это полный улет.

Он быстро оделся. Душ, конечно, отпадает, черт его знает, что там, в ванной. Когда натягивал рубашку, у него заныла спина, и он оглянулся через плечо, повернувшись задом к зеркалу.

Боже.

Вся спина расцарапана, местами в кровь, теперь уже подсохшую. Как бы ни был пьян, вчера он, похоже, действительно свел эту телку с ума.

Фэйн усмехнулся:

– Клево, – тихо сказал он, подмигнув своему отражению в зеркале, и похотливый ублюдок подмигнул в ответ.

Он раздумывал, не оставить ли записку, но потом отбросил эту мысль. Даже имя девицы совсем вылетело из головы. Что-то, кажется, на букву К. Один из ныне модных вариантов Кэтлин. Кейтлин, или Кетлин, Котелка, Котейка. Такая бредятина.

Оставить записку для К?

Он поразмыслил и решил, почему бы и нет. Он ведь не последний урод.

Потом нашел в куче хлама на комоде чек из «Старбакса», ручку с логотипом банка и нацарапал как обычно:

«К., ты просто полный отпад. Не слабо мы отожгли, да? М.»

Коротко и не слащаво. Просто легкий флирт, никакой любви до гроба.

Он положил записку на подушку и собрался отчалить, но тут запнулся обо что-то тяжелое, скрытое под черными атласными простынями.

Фэйн откинул простыню и посмотрел вниз.

И не сдержал рвущегося из груди дикого вопля.

Он отшатнулся, не удержался на ногах, с размаху шлепнулся задницей на пол и засучил ногами, отползая прочь, пока не уперся спиной в стену возле двери в ванную.

Предмет, на который он наткнулся, наполовину торчал из-под кровати.

Фэйн заткнул рот кулаком, чтобы не завопить снова.

Белый свет померк, Фэйн застыл на месте, задыхаясь от сдавившего грудь ужаса.

Ему послышалось, как кто-то тоненько скулит, без конца повторяя имя Всевышнего. Голос напоминал его собственный, только сдавленный спазмами в горле и кулаком, зажатым между зубами.

– Господи, господи, господи…

Все, чем Фэйн вчера набивал желудок, вся жратва и выпивка вдруг запросились наружу, но от такого потрясения он был не в состоянии даже проблеваться.

Время растянулось до бесконечности. То, что валялось под кроватью, все никак не исчезало, не становилось плодом замутненного алкоголем воображения. Так и лежало под черными атласными простынями, уставившись на него широко распахнутыми голубыми глазами. Фэйн метнул взгляд на прикрытую дверь ванной и уронил руку с зажатым в зубах кулаком.

– Господи, – прохрипел он. – Пожалуйста… только не это.

Он поднимался на ноги целую вечность. Все тело трясло в порыве бежать без оглядки. Прикрыть простыней то, что никак не могло валяться на полу, и валить отсюда ко всем чертям.

Но вместо этого, вопреки здравому смыслу, он потянулся к ручке двери, пересиливая себя. Боже, как ему не хотелось открывать ту дверь.

Пальцы сомкнулись на ручке, и она повернулась с тихим щелчком.

Фэйн отнял руку, и дверь открылась.

Блондинка была там. То есть другая половина.

И тут Фэйн рухнул на колени, живот скрутило, и все съеденное накануне хлынуло изо рта наружу бурной волной, окатившей всю ванную.

Это была не китайская еда из ресторана.

Твердой пищи там не было вовсе.

Вся ванная стала багрового цвета.

– 5 –

Департамент полиции Нью-Йорка, служба экстренной помощи

30 сентября, 7:16

За 13 дней до события В.

Запись звонка в полицию, полученного службой экстренной помощи Департамента полиции Нью-Йорка в 7:16, вторник, 12 сентября.

Диспетчер: «Девятьсот одиннадцать, сообщите, что у вас случилось».

Мужчина: «Твою мать, она мертвая и…»

Д.: «Спокойно, сэр. Расскажите, что случилось».

М.: «Она вся разодрана на куски. Голова на полу… а ванная… просто охренеть…»

Д.: «Сэр, постарайтесь успокоиться. Скажите, где вы находитесь».

М.: «Я…. я не знаю. У нее дома. Боже, даже не знаю где я».

Д.: «Сэр, вы не ранены?»

М.: «Нет, я нашел ее в таком виде и…»

Д.: «Вам угрожает опасность?»

М.: «Нет».

Д.: «Как зовут раненую?»

М.: «Она не ранена… Боже, вы что, не слушаете? Ее разорвали в клочья и…»

Звонок прерывается.

Серита Санчес, оператор службы экстренной помощи Департамента полиции Нью-Йорка, посмотрела на экран. Специальная программа могла показать адрес и фамилию любого звонящего абонента. На дисплее высветилось: «Кейтлин Монтгомери». Квартира находилась на третьем этаже в доме без лифта в Вест-Виллидж.

Оператор связалась с диспетчером, который вызвал наряд по указанному адресу. Была пятница, час пик. Патрульная полицейская машина приехала через тридцать шесть минут. К тому времени неустановленный абонент уже скрылся.

На площадке были кровавые следы, ведущие от двери к лестнице, дверь квартиры не заперта и приоткрыта. Полицейские с оружием наизготовку позвали жильцов и, не дождавшись ответа, проникли в квартиру.

После чего немедленно вызвали детективов и бригаду криминалистов.

Смерть на дороге. Часть 1

Нэнси Холдер

– 1 –

Грифы границ не признают. К востоку от Сан-Диего, к западу от Юмы, к северу от Мехико – пока существует смерть, стервятникам есть куда податься, есть, чьи черепа ободрать. Еще не пали тени, возвещая конец дня, а они уже молча кружат над добычей, спускаясь к ужину.

Рев семи мотоциклов разорвал тишину словно атомный взрыв, и стервятники взмыли обратно в небо.

Во главе отряда ехал начальник Дружины Окотильо Бобби Морриси, за ним – начальник службы безопасности Страшила и заместитель Джонни Ракета. С Пигалицей и Мануэлем Мендосой их было девять человек, но те занимали бабские места сзади, за Бугаем и Уокером, младшим братом Бобби. Отряд возвращался из почтового отделения через два пыльных городка отсюда, где Бобби что-то забрал из своего абонентского ящика, настолько таинственное, что того и гляди окажешься под колпаком у правительственных спецслужб.

Компания возвращалась домой в Сонрису, тот еще гадюшник с настолько неподходящим названием, что хуже и не сыскать – «сонриса» по-испански означало «улыбка», только там уже давно никто не улыбался.

На Пигалице были новенькие, с иголочки, черные кожаные чапсы[3]. Для нее, во всяком случае, новенькие. Вряд ли она догадывалась, что Бобби стянул их с мертвеца. По сравнению с Бугаем, Мануэль казался какой-то козявкой. С болтающимся на голове «взрослым» шлемом восьмилетний пацан напоминал игрушку-болванчика.

Поравнявшись с валяющимся на обочине белым фургоном, Бобби вскинул руку в перчатке. Неподвижный фургон посреди бескрайней пустыни можно было и не заметить.

Бобби был в темно-синей бандане с нарисованным спереди американским флагом, выцветшим от солнца, как и борода. На обветренном лице между нависшими бровями пролегли глубокие складки, а в углах темно-серых глаз рано появились морщинки. Зубы остались белоснежными благодаря тщательному уходу, и вообще он производил впечатление крупного, чуть ли не полноватого здоровяка, вроде качка-байкера, не брезгующего стероидами. Как и Пигалица, и добрая половина отряда, он носил чапсы поверх джинсов и тяжелые сапоги. С пояса свисала барсетка на толстенной серебряной цепочке.

По его сигналу остальные байкеры остановились и спешились, поставив мотоциклы на подножки. Бобби вытащил короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра. Страшила достал дробовик, а Джонни Ракета отстегнул «Узи», за который он и получил прозвище.

Пока не появились вампиры, таскать с собой винтовки и «Узи» смысла не было.

Сверху за всем этим невозмутимо наблюдали грифы, словно уверенные, что падали скоро прибавится. Предпоследним в группе ехал Марк Томпсон, которого после шестимесячного испытательного срока собирались принять в команду – неслыханное дело: пока весь мир не накрылся медным тазом, так быстро не принимали никого. Токсин – лысый, весь покрытый шрамами, – замыкал колонну. Чтобы заработать право носить эмблему клуба, он числился стажером целых два года.

Томпсон был рыжеволосый, конопатый, в драной джинсовой куртке, на которой было много места для символики Дружины Окотильо – осталось только пройти этот этап.

Полгода назад в баре «Штырь» он до того разошелся, понося гастарбайтеров с кровососами, что запустил бутылкой из-под текилы в телевизор с плоским экраном, где выступала Юки Нитобе, передавая призыв ООН сохранять спокойствие. За это бармен Боди чуть не вышвырнул его вон. Бутылка якобы случайно попала в зеркало на стене за стойкой бара, и по нему пошли трещины. Потом Томпсон набросился на Боди с воплями о том, что за такую пропагандистскую брехню «Штырь» вообще надо спалить дотла, и ни один настоящий американец о нем не пожалеет. Тут вмешался Бобби, объяснив, что «Штырь» принадлежит Дружине Окотильо, а они не одобряют варварства и оскорблений своих товарищей. Протрезвев, Томпсон извинился перед Боди и предложил купить в бар новое зеркало, но Бобби ограничился штрафом в пятьдесят долларов. Потом у Томпсона с Бобби состоялась долгая задушевная беседа о том, как достали эти сраные нелегалы, прущие через границу, а теперь еще и чертовы вампиры.

Бобби предложил ему присоединиться к ним. Можно подзаработать в баре. Или варить мет в подсобке. Вот такие были у окотильской дружины разнообразные источники дохода.

Парни звали Томпсона «Ржавым кумполом», «Рыжебородым», «Рыжая Люсиль»[4]. Он не отлынивал, ходил в дозоры, прикидывался покладистым малым. Только все это было враньем, он был вовсе не тем, кем представлялся – не бунтарем, когда-то торговавшим мотоциклами в Финиксе, а потом прикрывшим лавочку ради дальних странствий. Не идейным пламенным патриотом, как они сами, которым его считали. Томпсон служил в Управлении по борьбе с наркотиками тайным агентом.

Из-под темных очков Томпсон зорко следил за остальными не хуже грифов. Он уже заметил лежащее на песке тело, и судя по взгляду в том направлении, Бобби тоже это заметил. У Томпсона мелькнула мысль, что пострадавшему необходима вода и медицинская помощь, но этим дело и ограничилось.

Молчаливый братишка Бобби Уокер дождался, пока Пигалица слезет с мотоцикла, и слез сам. Стройная пятнадцатилетняя девчонка с длинными черными волосами, собранными в хвост, стояла рядом с мотоциклом в мальчишечьей джинсовой куртке, под которой виднелась черная футболка «Окленд рейдерс», с неумело подведенными глазами и увешанная дареными дешевыми золотистыми и серебристыми цацками. Их тоже добывали с мертвых мексиканцев, о чем Пигалица могла и не подозревать. Бандитские подвески, кулоны в форме знаков зодиака сверкали на солнце, среди них виднелся крестик ее погибшей матери и отцовский медальон Девы Марии Гваделупской. Если религиозные символы могли охранять от вампиров, то Пигалице не о чем было волноваться.

– Не подпускай детей, – приказал Бобби Уокеру, а сам со Страшилой и Джонни Ракетой заглянул в фургон с оружием наизготовку. Томпсон сохранял почтительную дистанцию. Как низший по рангу, по негласным законам он стоял на стреме, наблюдая за шоссе, готовый поднять тревогу, если кого-нибудь заметит. Прищурившись, он пригляделся к неподвижной фигуре в двадцати ярдах от фургона, и снова мелькнули мысли о воде и медицинской помощи. Но эти мысли он оставил при себе.

Забравшись в машину, Бобби вытащил ржавый темно-зеленый ящик и передал Страшиле. Пока Страшила его открывал, Бобби еще пошарил внутри и выбрался наружу.

– Пусто, – доложил Страшила, держа ящик. – Порожняк.

Бобби пожал плечами и убрал свой «тридцать восьмой» в наружный карман черной кожаной куртки, потом снял ее, обнажив мускулистые руки. На одной красовалась наколка – скрещенные американские флаги, два черепа и подпись «Дружина Окотильо». На бицепсе другой виднелись два длинных шрама, как он говорил, от клыков вампира.

Звеня барсеткой, он перекрестился и присоединился к толпе товарищей, осматривающих тело.

– Слышь, там в песке лежит кто-то, – с акцентом сказал Мануэль.

– Знаю, – ответил Бобби.

– Можно поглядеть? – спросил Мануэль.

– Нет, – сказал Бобби и направился к телу.

– А вдруг он мертвый? Хочу посмотреть, живой он или нет, – канючил Мануэль.

– Господи, Мэнни, – с отвращением покосился на Мануэля Страшила, догоняя Бобби.

Бобби, нахмурясь, бросил взгляд на Страшилу.

– Прикуси язык.

Он был заботливым. После казни их родителей Бобби старался ограждать детей от зрелищ насилия, смерти и ругательств, ведь теперь они стали общими племянниками членов банды.

Уокер открыл сумку-холодильник, притороченную к мотоциклу, и достал две «Орчаты», которые купил в магазине рядом с почтой. Еще он купил Мануэлю новую раскраску и карандаши, ведь мальчику было всего восемь. Уокер протянул одну бутылку Мануэлю, другую – Пигалице. Томпсон наблюдал за реакцией. От прикосновения Уокера она едва заметно вздрогнула. Потом Уокер отвел детей к фургону, разминая на ходу плечи и шею, усадил на землю в крохотном клочке тени и улыбнулся, окинув взглядом последних из рода Мендоса. Пигалица, залившись краской, уставилась на бутылку, словно видела ее в первый раз.

– Хочешь попробовать новые карандаши? – спросил Уокер Мануэля.

– Нафиг твои карандаши. Хочу посмотреть на того парня, – надув губы, сказал Мануэль.

– Не хами. Попей лучше, – ответил Уокер и посмотрел на Пигалицу. – Ты как, нормально?

Она коротко кивнула, покраснев еще гуще. Уокер сделал вид, что не заметил, и вразвалку направился прочь. Потом кивнул Томпсону. Это был сигнал. Шоссе казалось спокойным.

Уокер и Марк Томпсон оставили детей и присоединились к группе вокруг мертвеца. Труп напоминал скрюченную мумию с согнутыми руками и ногами, как будто он до самой смерти прятался в фургоне, а потом его, уже закоченевшего, выбросили вон. Прямо мексиканский «болотный человек». На правой стороне лица остались лишь потемневшие гладкие кости черепа, оскаленные зубы и пустая глазница, словно на «Веселом Роджере». Слева уцелели обрывки иссохшей задубевшей кожи и мяса. В подвяленой до густого красновато-коричневого цвета плоти виднелись две глубокие раны с потеками крови. От тела несло протухшим собачьим кормом, а раз вонь не выветрилась, значит, смерть наступила не так давно.

– Вампир? – спросил Страшила, глядя на Бобби. В конце концов, Бобби же якшался с вампирами.

Томпсон перевел взгляд со шрамов на плече Бобби на борозды на лице мертвеца. Интересно, а вампиров стервятники тоже едят? И как они на вкус? Может, привкус у них особый, пикантный какой-нибудь?

Бобби пнул тело пыльным носком сапога.

– Не. – Потом добавил: – Вряд ли.

– Его бросили, – заключил Страшила. – Где же остальные?

– Почему его бросили? – спросил Джонни Ракета.

– Потому что помер, – ответил Бобби, отвернулся от мертвеца и принялся разглядывать землю. – Может, фургон сломался, поэтому они все бросили. Следов других шин не заметили?

Томпсон с Токсином занялись осмотром плавящегося от жары асфальта, причем Томпсон даже задрал очки на лоб, чтобы ничего не упустить. Он вносил свою лепту в общее дело, старался по мере сил. Медленно шел по песчаным следам в ту сторону, где размякший асфальт переливался вдали миражом, словно водопад.

Оставшись в одиночестве, словно песчинка посреди ослепительной пустоты, он задумался о своем. Связи с куратором не было уже целый месяц. В Управлении по борьбе с наркотиками здорово промахнулись с этой Дружиной Окотильо. То, что раз-другой в месяц поступало в абонентский ящик на почте, было вовсе не товаром, по крайней мере пока. Томпсон чуял, что наркотой тут и не пахнет, это просто чересчур усердные бдительные парни.

На что ты готов пойти, чтобы не раскрыться? Вот что обсуждали те, кто в теме, в неофициальной обстановке, без уставов и блях. За выпивкой. За картишками. Когда не слышат жены и любовницы. Томпсону делать выбор еще не приходилось. Он знал, что, если придется, он сможет бросить кого-нибудь подыхать в пустыне. Но теперь дело было не в этом. О наркотиках уже речи не было. Теперь перед ним вместе с этими парнями стоял вопрос жизни и смерти.

Он посмотрел на детей. Не могли же они забыть, что эти люди убили их родителей. Это случилось год назад, за полгода до того, как Томпсон разыграл пьяный дебош в «Штыре». Но что такое год для восьмилетнего мальчика? А если у убийцы матери оказался смазливый братец, сможет девчонка со временем умерить свой гнев? Неужели эти двое детей в самом деле поверили, что их родители были вампирами? И как было на самом деле?

Томпсон не настолько хорошо знал этих детишек. Зато прекрасно осознавал, что одна половина его души изо всех сил старалась забыть про смерть, пока другая неустанно бередила рану, чтобы воспоминания всегда оставались свежи. Чтобы сердце кровью обливалось. Такой роскоши, как зарубцевавшиеся раны, он себе позволить не мог. Он продолжал заниматься этим делом, потому что понимал – еще до появления вампиров и всех разнообразных мутантов (любимый термин Бобби), жизнь была трудной и несправедливой, но не настолько, чтобы походить на отрывок из «Апокалипсиса». Непохожей на то, что их теперь ожидало.

Предчувствия относительно отдаленного будущего у него были такие же, как у Бобби. Расходились они в оценке ближайших перспектив. Глядя на пересекающих границу, Бобби видел одних вампиров, а Томпсон – обычных людей, боящихся голодной смерти не меньше, чем чудовищ.

Томпсон знал, на что люди способны от страха и голода. Томпсон устроился в Управление по борьбе с наркотиками, потому что видел семилетних детей, гибнущих от передоза, и порядочных полицейских, повешенных на эстакадах над автострадами после пыток. Тот, кто заявлял, что борьба с наркобизнесом – не война, наверняка сам грел руки на метадоне. Только в этой войне на поле битвы сражались обычные люди, как бы низко они ни пали. Наркота означала деньги, а деньги – власть, возможность мучить и убивать, вот и творили всякие зверства одни люди над другими.

Назревала новая война с совершенно новым, доселе неведомым врагом.

Один ученый, Лютер Суонн, выдвинул ряд теорий о том, кто они такие и откуда взялись. Это просто обычные люди, ставшие жертвами обстоятельств. Запущена цепочка трагических событий, и в результате получились чудовища. Как будто они были людьми с ограниченными физическими возможностями. На начальном этапе, когда проблема только была обнаружена, шли разговоры о поисках методов лечения. Когда стало ясно, что лекарство найти не удастся, предметами обсуждения стали терпимость и мирное сосуществование, словно вампиры и вервольфы стали просто новыми ингредиентами замысловатого блюда, варящегося в мировом котле. Да, «новообращенные» агрессивны и опасны, но ведь это не их выбор. Чтобы выкручиваться в своем «положении», им необходимы определенные ресурсы, помощь. И вскоре пошли разговоры об «обоснованной терпимости» к «несправедливо опороченным».

Как оказалось, слова остались пустыми. Бессмысленными. Вот почему выходка Томпсона в «Штыре» пришлась по душе Бобби. Как, собственно, и было задумано.

Томпсон зашевелился, увидев, что Бобби и другие байкеры, кроме него и Уокера, уже седлали мотоциклы. Уокер качал головой, глядя на Мануэля, который закатил истерику.

– Я тоже пойду! – вопил Мануэль.

Томпсон подошел поближе. Пигалица с недовольным видом собирала карандаши, раскатившиеся по асфальту во все стороны.

– Они на охоту собираются!

– Ты тоже пойдешь, когда подрастешь, – сказал Уокер. Он взглянул на Томпсона и мрачно улыбнулся. – Если к тому времени останутся кровопийцы.

Потом он сплюнул на землю.

– Мы тебе оставим одного, – пообещал Томпсон Мануэлю, и Уокер хихикнул.

– Издеваетесь, да? Я вам не сопляк! – закричал Мануэль.

Пигалица подобрала коробку из-под карандашей, фыркнула и, закатив глаза, начала складывать их на место. С яростным ревом Мануэль сжал кулаки и кинулся к ней.

Быстрый, как гремучая змея, Уокер встал между ними, удерживая мальчика.

– Мы женщин не обижаем, – сказал Уокер.

«Какая приятная неожиданность – цивилизованные бандиты», – подумал Марк Томпсон.

Мануэль толкнул Уокера.

– Тоже мне, женщину нашел. Шлюшка сопливая…

– Эй, – сказал Уокер и легонько шлепнул по щеке. – Не хами.

– Она дура, – закричал Мануэль. Слезы текли по его щекам. – Смеется надо мной, а ты ей позволяешь, потому что втюрился!

– А ну заткнись! Ничего подобного! – побагровев от ярости, огрызнулась Пигалица.

Потом, видно, собиралась добавить что-то еще, но, глянув на Томпсона, швырнула карандаши наземь и зашагала прочь от фургона, похоже, не понимая, что приближается к мертвецу. Она продолжала идти, не обращая внимания на крики Уокера, который приказывал ей остановиться, и брата, который разразился матерной тирадой по-испански. Томпсон скрывал, что свободно говорит по-испански и понимает все до единого слова. Теперь он убедился, что никто ничего не забыл. Мануэль обвинял сестру в гибели родителей, мол, эта потаскуха путалась с вампирами, водила их домой, так они и добрались до отца с матерью.

Не дождавшись никакой реакции от сестры, Мануэль испугался и начал тонким жалобным голосом звать ее по имени («Анхела, Анхела!») как заведенный.

Как будто его переклинило. Самый настоящий посттравматический стресс.

Томпсон наблюдал, как она изо всех сил притворяется, что не замечает выходки брата, вся сжалась, ссутулилась, как будто ее сейчас стошнит. Да, детишки явно еще не оправились. А разве могло быть иначе? Было бы странно, если бы все шло нормально.

«Мое дело – сторона» – такой вид Томпсон всегда напускал в присутствии байкеров. Спокойный, сдержанный. Это было похоже на вранье. Чем проще у тебя взаимоотношения с людьми, тем легче прикидываться. Он же не социальный работник, так какое ему дело до проблем Анхелы с Мануэлем? И все-таки на душе было неспокойно. Мануэль единственный до сих пор звал сестру Анхелой, хотя ей уже дали байкерскую кличку. До войны пятнадцатилетние девушки считались достаточно взрослыми.

Бобби ясно дал понять, чтобы к Пигалице никто не вздумал клеиться, но долго ли продержится это табу? Томпсон понимал, что для тех мужиков, что стервятниками кружат на ее горизонте, нет особой разницы, свежак им достанется или чужие объедки. В окрестностях Сонрисы выбор нынче небогатый.

До появления Томпсона в этих местах хозяйничала другая банда, «Короли пустыни», а у них были общие дамы в возрасте. Парни Бобби раньше тусовались с ними. Но потом «короли» перебрались в другое место. Томпсон точно не знал почему. Бобби говорил, что им тут наскучило, но по его тону Томпсон понимал, что не все так просто. Возможно, тут была замешана женщина. Или передел рынка сбыта наркотиков.

Мануэль обернулся к Томпсону и прищурился.

– Эй, рыжий черт, – съязвил он, коверкая кличку Томпсона. – Возьми меня на охоту.

– Не хами, – сказал Уокер, ткнув в него пальцем, и отошел к Пигалице.

Она как раз поравнялась с трупом, не оборачиваясь, рухнула на колени, зажимая рот обеими ладонями, и тут ее стошнило.

Уокер заботливо склонился над ней, но руки не распускал. Томпсон отметил это для себя. Мануэль рванулся к ним, и Томпсону пришлось решать, как быть дальше. Сделав выбор, он рванул за мальчишкой, схватил за руку и оттащил назад. Мануэль в ярости начал брыкаться.

Томпсону ничего не стоило сбить его с ног одним щелчком, сломать руку, ногу или даже хребет, словно тростинку. Но он держал его на расстоянии, пока мальчишка вырывался и махал руками, во все стороны брызжа слюнями.

– А ну пусти, козел! Я хочу мертвяка поглядеть! – орал он.

– Не смей мне грубить, – приструнил его Томпсон.

– Пожалуйста, дай мне посмотреть на мертвеца, – удивительно отчетливо по слогам процедил Мануэль сквозь зубы.

Все еще держа Мануэля, Томпсон взглянул на Уокера.

– Ой, да черт с ним, – пожал плечами тот.

– Нет. Ему лучше такого не видеть! – закричала Пигалица.

Но Томпсон уже отпустил Мануэля, и тот рванул вперед. Он упал на колени рядом с Пигалицей и уставился на мертвеца. С Уокером в этой странной семейной сцене их стало четверо. Томпсон сразу представил «Пьету» Микеланджело, скорбь и боль. Но здесь этого не было. Он держался поодаль, заглядывая в фургон в надежде выяснить, что же случилось с остальными пассажирами. А вдруг тот тип ехал один? Может, фургон сломался, он хотел его починить, а потом не вынес такого пекла и погиб.

«Ну что, угадал? Все так и было?» – мысленно спрашивал он грифов, круживших над ним в ярко-синем небе.

Они наблюдали за ним, как бы говоря: «Да сдохни ты уже».

– 2 –

У мертвеца не было с собой документов, кошелька, в пустые карманы насыпался песок. Уокер попросил Томпсона помочь вырыть яму, и они вместе кое-как раскидали песок и даже умудрились присыпать все тело целиком. Потом Уокер наклонил голову, прошептав несколько слов, как он объяснил, из молитвы о душах в чистилище. Томпсон не был католиком, но слышал, что существование чистилища они больше не признают. Однако он ничего не сказал, просто склонил голову вместе с Пигалицей и Мануэлем.

Пигалица запела грустную песню, которую Томпсон слышал по радио, гнусавя словно какая-то поп-звезда, и каждая высокая жалобная нота отскакивала, будто мячик, ввысь, к парящим в воздухе грифам. У Пигалицы, наверное, уже окорока испеклись в этих черных кожаных чапсах, но она продолжала петь, поглядывая на Уокера, а Мануэль тем временем пыхтел и отдувался, ковыряя песок носками теннисных туфель, словно хотел откопать мертвеца и взглянуть еще разок.

Когда она допела, Уокер наклонился, взял пригоршню песка и рассыпал ее на могильный холм.

– Пепел к пеплу, прах к праху, – нараспев произнес он, хотя ни того, ни другого поблизости не было.

В другое время и в другом месте к Уокеру навечно бы приклеилось прозвище «проповедник». И одевался бы он соответствующе: в плоскую широкополую шляпу и пыльник. Может, даже таскался бы с библией. Уокер и Томпсон тщательно обследовали фургон, найдя под сиденьем водителя записку, в которой было написано: «Мончо, Вьеха, 12». В Сонрисе была улица Вьеха, и человек по имени Рамон, живший в этом унылом городишке. «Мончо» – как раз уменьшительное имя от Рамона. Ни Уокер, ни Томпсон не знали, жил ли Рамон в доме номер двенадцать на улице Вьеха.

Когда вернулся Бобби с другими байкерами, он здорово разозлился из-за похорон. Томпсон понимал: это потому, что Бобби не знал, что с этим делать. Раньше, когда они были простой бандой байкеров, патрулированием занимались местные активисты. Но тех уж давно и след простыл, и Томпсон так и не понял, куда они делись. А когда Бобби решил взять дело в свои руки, банда договорилась с государственным Пограничным патрулем о том, что будет им возвращать всех пойманных нелегалов и докладывать о погибших, как этот. Насколько понимал Томпсон, сотрудничество прекратилось по двум причинам: казнь семьи Мендоса и нарастающие беспорядки по всему миру. Томпсон вообще сомневался, что в этих краях остался хоть один представитель Пограничного патруля. Теперь закон вершили парни из «Дружины». И Мончо из дома двенадцать по улице Вьеха просто не повезло.

Когда байкеры оседлали свои мотоциклы и продолжили обратный путь в Сонрису, грифы снова начали снижаться и наконец приземлились на могильный холмик. Судя по разбросанным обломкам горного оборудования и развалинам какого-то непонятного приземистого здания без крыши и окон, до города оставалось уже недалеко. Там обитало еще около тысячи жителей, и примерно сотня учащихся посещала начальную школу. До средней школы было минут сорок езды на автобусе, но по мере того, как ситуация в округе ухудшалась, старшеклассников становилось все меньше. Байкеры сопровождали школьный автобус каждое утро и вечер. Поначалу такое решение получило всеобщее одобрение. Но теперь людей одолевали сомнения. Что это, вооруженная охрана или вооруженный конвой? Кто эти дети, пассажиры или заложники?

Мотоциклы стрекотали между облезлыми деревянными домишками словно кузнечики. Лужаек перед домами не было, зато почти на каждом висел американский флаг. На песке возле крыльца или почтового ящика стояли статуи Девы Марии Гваделупской, Христа или Святого Франциска. Католическая церковь была оживленным местом. Кучерявый темнокожий священник, отец Патрик, был любезен с байкерами, ведь они положили конец осквернению кладбища, и ни словом не упоминал парную могилу четы Мендоса.

Когда Бобби их прикончил, никаких свидетелей, кроме байкеров, не было. Потом он написал длинный подробный рапорт с описанием всей трагедии – Бобби решил, что это грабители или вампиры – и его версию подтвердили все до единого.

Вскоре после этого закрылся полицейский участок рядом с винным магазином. Говорили, что их перевели в Аламеду-дель-Сюд, соседний пыльный городок. Но это было ложью. Там на главной улице стояло еще больше заколоченных домов, чем в Сонрисе.

Ветер гонял по улице перекати-поле. При звуке моторов в некоторых окнах мелькнули чьи-то лица. Байкеры обеспечивали безопасность горожан, но те их боялись… Томпсон был почти уверен, что они обсуждали, что хуже, вампиры или «дружинники». На счету защитников всего двое убитых. Ну, может, еще несколько коров и овец. А может, и нет.

Клуб размещался в нескольких передвижных домах, установленных рядом с одним капитальным, где жили Уокер и Бобби. Его недавно покрасили в светло-бирюзовый цвет, на парадной двери висел большой кованый железный крест, а над гаражом красовался герб, выкрашенный в цвета «Дружины Окотильо». У Пигалицы и Мануэля были отдельные комнаты. Томпсон снимал квартиру в соседней задрипанной халупе. Кандидатам жилье не предоставлялось.

Уокер и Бугай повели детей домой. В песчаном дворе остались четверо дружинников и Бобби. Томпсон знал, что они направляются на Вьеха, 12. Не прошло и трех минут, как они оказались перед нужным домом. Бобби достал свой «тридцать восьмой», а потом, к удивлению Томпсона, еще один. До сих пор Томпсон не замечал, что у Бобби было запасное оружие. Он протянул его Томпсону.

– Пора отработать свое содержание, – сказал Бобби.

От жары и неизбежности у Томпсона испарились последние следы сомнений, и он твердой рукой взялся за оружие.

– Может быть, – сказал он, и Бобби нахмурился. – Может, и пора.

– Ты че там вякнул? – сощурился Бобби.

– Тут, может, и делать нечего, – спокойно и невозмутимо ответил Томпсон. По крайней мере, ему хотелось, чтобы это так прозвучало. – Ну, Вьеха, ну, д12, но мы-то не знаем, что это значит.

Бобби смотрел на него пару секунд.

– А я знаю, что хватит трепаться, – наконец сказал он. Потом показал на дверь. – Вышибай.

– Может, лучше постучать? – уточнил Томпсон. – Не, если хочешь, вышибу, не вопрос.

– Приказы я не повторяю, – огрызнулся Бобби и вдруг с выпученными глазами и отвисшей челюстью уставился куда-то позади Томпсона. Взглянув на него, Томпсон резко обернулся, припав на колено и целясь из «тридцать восьмого» в то, что так перепугало вожака. Трое стоявших позади Томпсона среагировали так же: выхватили оружие, обернулись и стали высматривать, что же там заметил Бобби. Ясный день, ветхие домишки, карканье ворон.

– Что? – всполошился Страшила. – Что случилось, Бобби?

Бобби сплюнул на крыльцо, шумно выдохнул и вытер пот и грязь со лба.

– Страш, вы с Джонни-Ракетой зайдите с тыла. На всякий случай.

«Что же такое он там увидел?» – подумал Томпсон.

– Черт, – пробормотал Бобби. – Нахрен. Стучи, Рыжий.

– 3 –

В доме действительно оказались знакомые того мертвеца. Двое мужчин, две женщины. Мончо кому-то приходился родственником, но дома его не было. Куда он делся, объяснили весьма туманно, но Томпсон разобрал их бормотание по-испански и понял, что Мончо поехал забрать тех двоих, что ехали в «Шевроле» за фургоном.

В прибранной, чистой гостиной, уставленной религиозными изваяниями и картинками Святейшего сердца Иисуса, на потрепанном диване, обтянутом синим бархатом, и паре стульев сидели четверо: девчонка, примерно ровесница Пигалицы, мальчишка-подросток, старик и пожилая женщина, все изможденные, испуганные и несчастные. У каждого в руках было по стакану воды и бутерброду с арахисовым маслом. Прибыли они из какой-то приграничной дыры, Томпсон о такой даже не слыхал. В Мексике жизнь становилась все хуже и хуже – компании разорялись, магазины закрывались, полицейские уходили в армию. А вампиров все прибывало.

– Вчера мы видим вампиров, – сквозь слезы сказала девочка.

Мужчина, погибший в пустыне, был ее novio, жених. Но Томпсону показалось, что известие о его гибели она восприняла с явным облегчением.

– Так нахрена вы сюда приперлись? – закричал Бобби, хватая ее за руку и поднимая на ноги.

Оба мексиканца тоже вскочили. Томпсон поняла, что пора доставать свой «тридцатьвосьмой». Токсин тоже вытащил оружие, но в ход пускать его не стал. Переглянувшись с Токсином, Томпсон заметил, что тот обеспокоен очередным срывом Бобби, с ним явно творилось что-то неладное. Томпсон задумался, вдруг ему не рассказали еще о какой-то находке в пустыне? А может, теперь он узнает о содержимом почтовых ящиков «Дружины»?

– Ну все, тебе конец. Сейчас всех перебью, – рычал Бобби, волоча визжащую девчонку через всю комнату.

Пожилая женщина кинулась на Бобби, но Страшила ее оттолкнул, она отшатнулась и плюхнулась обратно на диван. Томпсон узнал кое-что еще. Девушку звали Марией. Они с женщиной не были знакомы до встречи с проводником в условленном месте, которому заплатили за перевод через границу. Проводником оказался тот самый недавно похороненный мертвец. Мальчишка и старик тоже никак не были связаны ни с Марией, ни с этой женщиной, чье имя Томпсон пока не узнал.

Пока остальные размахивали оружием, Томпсон держался спокойно. Пожилая женщина кричала. Двое мексиканцев собирались кинуться на байкеров, что было равносильно самоубийству.

– Если их пристрелить, народ скандалить начнет, – сказал Томпсон.

– Да и хрен с ним! Здесь мы хозяева, – заявил Бобби. – И вообще, пора валить из этой сраной дыры.

«Как далеко ты зайдешь, спасая свою собственную жизнь?» Нет, он на такую жизнь не подписывался.

Мексиканцы быстро заговорили по-испански, доказывая, что они не вампиры. Смотрите, смотрите, они не могут повернуть ступни назад. Они могут перепрыгнуть через рассыпанную соль. И прочие дурацкие поверья. Только нынче открыто такое множество разных видов вампиров, что вряд ли найдется верный способ определить, зубастики эти «мучачос» или нет.

Томпсон знал, что Бобби не понимает, что говорят мексиканцы, а еще понимал, что перед ним распинаться бесполезно. Мончо собирался отвезти их в Финикс, чтобы устроить на работу, так что они здесь надолго не задержатся.

А еще старик с подростком говорили о ножах за голенищами и о ружье, спрятанном под подушкой дивана, и пытались придумать, как с их помощью избавиться от байкеров.

Томпсон не хотел, чтобы Бобби знал про его испанский, поэтому пристально уставился на мальчишку, указал взглядом на диванную подушку и едва заметно покачал головой.

Мальчишка побледнел, сообщил старику, что рыжий гринго понимает их язык, тогда старик громко и отчетливо, чтобы Томпсон расслышал каждый звук, произнес по-испански:

– Мы чисты. Я клянусь, мы чисты.

– Валите отсюда, – приказал Бобби по-английски, потому что других языков не знал. – Не уберетесь – всех порешим.

Старик покосился было на Томпсона, но подросток его одернул. Тогда он пообещал, не сводя с Бобби глаз:

– Мы уедем, как только вернется Мончо. Клянусь.

– Они что-то замышляют, – заметил Бобби. – Собираются на нас напасть.

– Вот тогда у нас будет причина, – отозвался Бугай. – Самозащита.

Не выпуская скулящую девчонку, Бобби осклабился. Пожилая женщина приказала ей замолчать.

– Да не нужна нам никакая причина, – Бобби помахал пистолетом. – Всем сесть!

Потом поставил девчонку перед собой и толкнул на диван. Томпсон посмотрел на подростка и снова покачал головой. Усевшись на диван, парень положил руки на колени, на виду у Томпсона. Старик сделал то же самое. Даже если Бобби их поведение показалось странным, он не подал виду.

Джонни Ракета и Страшила поджидали за домом, пока на белом фургоне не подъехал Мончо в сопровождении двоих мужчин на побитом «Форде Рейнджере». Мончо был молодой, высокого роста, его пассажиры – измученные жаждой, обгоревшие на солнце, со слезящимися глазами. После того, как Бугай с Токсином их обыскали, Томпсон и Страшила загнали их в дом. В гостиной стало очень тесно. Мончо жил там один, рассказывал, что получил небольшое наследство, но более вероятно, он зарабатывал на жизнь, проводя людей через пустыню.

– Сэр, я отвезу их в Финикс, – сказал Мончо Бобби. – Они ищут работу. Девчонка – моя кузина. В Финиксе у нас есть еще родственники.

– Томпсон как раз из Финикса, – сказал Бобби. – У него там был магазин. Как он назывался? «Крылатые мотоциклы»?

– Ну может быть, – Мончо вскинул голову, потом кивнул. – Вроде слыхал.

– А вот и врешь, – парировал Бобби, – он совсем не так назывался.

– Финикс – город большой, – ответил Мончо. У Томпсона как раз мелькнула та же мысль.

Может, там и был магазин-мастерская с названием «Крылатые мотоциклы». Он покосился на Бобби. С ним творилось что-то непонятное.

– Я просто хотел отвезти их в Финикс. Ну пожалуйста, – попросил Мончо.

– Нелегально, – ответил Бобби.

Мончо заколебался.

– В Мексике совсем некому подписать бумаги.

Он показал на пожилую женщину, которой разрешили налить воды и сделать бутерброды для вновь прибывших.

– Вон той женщине, Амалии, визу уже одобрили, но когда она пришла в офис, там никого не оказалось. Все разбежались. Пожалуйста, они все чуть не погибли в пустыне.

Томпсон выглянул в окно. Солнце уже садилось, раскрашивая стены соседнего дома лавандовыми и оранжевыми мазками, от которых он прямо преобразился, даже похорошел. Сумерки – это не проблема, ведь Бобби рассказывал, что вампиры могут расхаживать и среди бела дня.

Могут заявиться в «Штырь» и заказать выпивку, их отражение появится в треснутом зеркале. Они могут заглянуть в продуктовый магазинчик, посетить службу в церкви, заняться сексом. Они не превращались в летучих мышей или крыс, не умели летать. Лютер Суонн открыл всему человечеству, что вампиры ничем не отличались от людей, пока не наступает время еды. Тогда у них вытягиваются такие клыки, что запросто протыкают артерии. Жертвы погибают от потери крови.

Целых полгода в Сонрисе гибли от потери крови куры, козы, овцы и коровы, пока Бобби не казнил семью Мендоса. Народ держал живность на своих участках и выпускал в общественные места, где еще пробивалась хоть какая-то растительность – из-за кризиса городским властям было не до разборок с правами на землю. Но когда на песке начали находить высохшие скелеты, терпение у людей лопнуло.

Некоторые латинос проводили всякие мексиканские ритуалы – прикалывали изображения Девы Марии Гваделупской, сжигали травки, клали яйца в банки с водой и ставили их в стойла и загоны. Ничего не помогало.

После погребения четы Мендоса падеж скота на какое-то время прекратился, потом возобновился. Уокер грешил на чупакабр, козьих кровососов. Крылатые, красноглазые чудовища, рептилоиды, инопланетяне – никто толком не знал, как они выглядят, потому что «факты», свидетельствующие об их существовании, годились разве что для ночных радиопередач вроде «От края до края». Владелец винного магазина божился, что видел, как такая тварь спикировала на задний двор церкви, но отец Патрик заявил, что ничего подобного не видел. Потом по телевизору была передача про восточноевропейских вампиров, которых отпугивали кресты и святая вода. От этой новости всем стало не по себе. Оказывается, вампиры еще и разные бывают, вот это да! Вспышки вампиризма происходили по всему миру, но каждый раз появлялся новый вид. Так говорили эти кретины в ящике.

У Томпсона как-то возникала мысль о тайной эксгумации убитых Мендоса, чтобы понять, сможет ли он распознать в них вампиров. Но повода не было, кроме того, он толком не знал, что искать. Он готов был поклясться, что их можно определить по клыкам. Судя по тому, что Бобби даже как следует не осмотрел «болотного человека», Томпсон решил, что он или тоже без понятия, как вычислить вампира, или заподозрил Мендоса по какой-то другой причине.

– Пожалуйста, – сказал Мончо Бобби, – разреши им остаться в Америке. В Мексике небезопасно. Там ад кромешный.

– Приведите пару грузовиков, – приказал Бобби Томпсону и Токсину, – «Шеви» и «Бронко». А этих мы пока приготовим к отправке.

Приготовим, словно это была партия сыра или бараны.

– О нет, – тихо в отчаянии сказал Мончо.

Пожилая женщина перекрестилась. Девчонка снова расплакалась. Четверо мужчин-нелегалов уставились друг на друга.

Только Томпсон знал о ружье под диванной подушкой и по профессиональной привычке прикинул несколько вариантов развития событий – перестрелку, резню и даже чудо. Потом еще раз напомнил себе, что он секретный агент, а не социальный работник, и обнаружил, что делать это приходится все чаще.

Они с Токсином вышли на улицу, сели на мотоциклы и поехали обратно.

Уокер курил на крыльце. Он никогда не курил в доме.

– Нам нужны два грузовика, – сказал Токсин. – Бобби приказал.

– Ключи на крючке, – сообщил ему Уокер. – Томпсон, подожди здесь.

Токсин скрылся в доме. Томпсон решил, что ему просто не по чину соваться внутрь, и артачиться не стал. А может, Уокер хотел о чем-то поговорить с глазу на глаз.

Уокер протянул ему пачку сигарет. Томпсон взял одну, прикурил от предложенной зажигалки. Огоньки сигарет светились во тьме, поглотившей окрестности. Огромный крест на бирюзовой двери маячил, словно тень.

– Как думаешь, среди тех нелегалов вампиры есть? – спросил Уокер Томпсона.

Томпсон сообразил, что Уокер собирается втянуть его в свои разборки с Бобби. Не самое лучшее время для этого.

– Не знаю, – затянувшись, выдохнул Томпсон. Хорошая сигарета. Он правда бросил курить два года назад, но черт с ним. – Но они точно нелегалы.

Уокер задержал дыхание, как будто курил косяк. Наморщил лоб. Сделал вторую затяжку, подольше, выдохнул. Снял крошку табака с языка. Он явно нервничал.

– Бобби собирается их убить? – спросил он Томпсона.

– Не знаю, – повторил Томпсон. – Мы собираемся их отсюда вывезти.

– Да. Хорошая идея, – заметил Уокер. – Они, может, вампиры. Или зараженные. – Он уставился на свою сигарету. – Не верю я во все эти рассказы про то, как люди становятся вампирами.

– Ага, – протянул Томпсон. – Я все грешу на чупакабр.

Уокер с сомнением кивнул.

– Мы их повезем в грузовиках, – добавил Томпсон. – Хотя у Мончо есть тачка и фура.

Его просто бесило то, что Бобби собирался их бросить посреди пустыни без надежды на спасение.

– Они преступники, – печально сказал Уокер. – Они нарушили закон.

– После этого надо бы закатиться в «Штырь», – заметил Томпсон. – Спустить пар.

Там его мобильник ловил сигнал, может, на этот раз получится дозвониться до куратора, придумать план выхода из операции.

Он представил, что офис в Финиксе стоит заколоченный, как полицейский участок в Сонрисе. Представил, как звонит телефон в кармане мертвеца в гробу, а потом включается автоответчик. Если так пойдет и дальше, его мобильник скорее всего тоже окажется в гробу.

Может, остаться? Вдруг получится что-то изменить, предотвратить. Он вспомнил о мертвеце в пустыне.

«А если бы мне показалось, что он еще жив, решился бы я на что-нибудь?»

Он подумал о девчонке и о других, которых скоро бросят на границе, если у Бобби действительно были такие планы, – на милость тех, кто там остался: пограничников, проводников-контрабандистов, сутенеров.

– Да, в «Штырь» было бы неплохо, – заметил Уокер. – Я поговорю с Бобби.

– 4 –

Пригнав грузовики к дому 12 по улице Вьеха, Томпсон с Токсином обнаружили плачущих женщин, двоих мужчин на полу гостиной и еще двоих на полу кухни. Мончо сидел на диване под прицелом пистолета Бобби и тоже лил слезы.

В воздухе стоял густой смрад крови и пороха.

Подросток-идиот все-таки попытался воспользоваться ружьем в диване. Бобби прострелил ему плечо, а когда пожилая женщина попыталась остановить кровь голыми руками, Бобби ткнул ей в лицо стволом и отогнал прочь. Подросток заляпал кровью весь линолеум в кухне, но Мончо это уже не касалось – его Бобби тоже хотел выгнать за границу, хотя Мончо был гражданином США. Он родился в Сонрисе двадцать три года назад. Учился в той же школе, куда нынче детей возили на автобусе. Его мать родилась в Альбукерке и жила там же.

Бобби не было до этого дела. Мончо для него был частью этой чумы, эпидемии. Если уж он так любит мексиканцев, то пусть катится к ним.

– У меня же там ни родни, ни жилья, ни работы, – ныл Мончо, пока его загоняли в грузовик под конвоем байкеров. Бобби даже заставил его идти с руками на затылке, как пленного.

– А мне-то что? – сказал Бобби, наблюдая, как Томпсон и Токсин закидывают потерявшего сознание парня в кузов.

Всех мужчин согнали в один грузовик. Обеих женщин Бобби приказал посадить в другой, чтобы перестали выть, а Томпсон сел за руль. Бобби занял место рядом с ним. Может, почуял его внезапный порыв, сумасшедшую мысль заложить крутой вираж, скрыться во тьме с этими горемыками в кузове и удрать куда глаза глядят в поисках лучшей доли.

Если бы они позволили Мончо взять машину, его бы пропустили обратно в Америку просто по номерам. Ну и урод этот Бобби!

При звуке проезжающих грузовиков на улицу вышло несколько зевак, в основном белые, но попадались и смуглые.

Байкеры оставили мотоциклы у дома Мончо. Томпсон решил, что их никто не тронет. А может, сегодня случится революция. Хотя горожане небось так боятся вампиров, что до настоящих чудовищ, которые живут среди них, руки не дойдут.

– Куда ни плюнь, везде эти твари, – сказал Бобби через час, когда они свернули с шоссе и тряслись по руслу пересохшего ручья. Свет фар пронзал темноту, выхватывая чьи-то силуэты, проворно скрывающиеся в ложбинах, скрюченные за редкими валунами, чтобы их не заметили. Нелегалы, пересекающие границу. Теперь их гораздо больше, чем обычно. Сейчас бы «Королям пустыни» было сплошное раздолье, не то что раньше.

Бобби вытащил пистолет.

– Ну прямо как в тире, – заявил он, но стрелять не стал.

Томпсон затаил дыхание и постарался не стиснуть баранку мертвой хваткой. Перебрал в уме все приемы, которым обучали тайных агентов, чтобы при любом раскладе сохранить невозмутимый вид. Но уровень адреналина все равно зашкаливал.

– Уокер предложил после этого дела завалиться в бар, – заметил Томпсон.

Бобби уставился в темноту, выставив пистолет в открытое окно. Томпсон сидел спокойно, следя за дорогой.

– В бар, говоришь… – разочарованно хмыкнул Бобби, так ни разу и не выстрелив. – Мда…

Они молча ехали еще минут десять. Потом Бобби скомандовал:

– Тормози.

Томпсон подчинился. Второй грузовик тоже остановился.

– Стой тут, – Бобби вылез из машины и прошел к водителю «Бронко» что-то обсудить.

Фары «Бронко» погасли, остался только молочно-серебристый лунный свет, льющийся с небес на песок и редкий кустарник. Томпсон достал мобильник. Связи не было.

Он опустил окно. Раздался металлический скрежет, и тут же послышались чьи-то возгласы, плач, мольбы. Потом что-то метнулось во тьму. Человеческий силуэт, а за ним другой.

Мончо.

Бобби.

Томпсон спрятал мобильник в карман и потянулся за ключами в замке зажигания. Если тронуться с места, что дальше? Догнать и сбить Бобби? Спасти женщин? Бензина еще оставалось где-то четверть бака. Хватит ли этого, чтобы скрыться?

Послышался выстрел. Томпсон похолодел.

Когда вернулся Бобби, блеснув стволом в лунном свете, Томпсон только беспомощно теребил ключи.

Бобби проскочил мимо Томпсона к другому грузовику. Послышался разговор. Потом тишина. Бобби залез в кабину, захлопнул дверь и изучающе уставился на Томпсона.

Потом скомандовал:

– Погнали.

Томпсон включил зажигание и нажал на газ. Они ехали пару минут молча, потом Бобби сказал:

– Достал гада. Башку ему прострелил.

Томпсон кивнул, сдерживаясь изо всех сил, чтобы себя не выдать.

Бобби вздохнул:

– И чего этому уроду спокойно не сиделось.

Томпсон снова кивнул.

Бобби покосился на него.

– Чтоб ты знал – пока меня не было, Страш со своим «Узи» тебя на мушке держал. Но ты не подкачал, Рыжий кумпол.

– Спасибо, – спокойно ответил Томпсон, хотя у него на рыжем кумполе все волосы встали дыбом.

Они добрались до небольшого унылого пограничного пункта со шлагбаумом посреди ограждения из колючей проволоки. На другой стороне тоже стояли пограничники. Контрольно-пропускной пункт Мексики. Два «гринго» на американской стороне, два мексиканца на стороне «вампиро». Они с удивлением наблюдали за двумя грузовиками, что затормозили, не глуша моторов.

«Мончо – американский… был американским гражданином. Мог сболтнуть лишнего».

Подросток был уже при смерти. По безразличным взглядам пограничников Томпсон догадался, что они ждут его смерти. Девчонка кидалась к ним, рассказывая ужасную историю. Уверяла, что с ними был еще один человек, ее кузен, американец, которого выволокли из грузовика, заставили убегать, а вон тот бородатый его пристрелил.

Бобби обменялся рукопожатиями со всеми четырьмя пограничниками, украдкой передавая каждому то ли деньги, то ли наркоту. Взятки. Дружинники сбыли всех нелегалов, включая девчонку, надрывающуюся и кричащую о помощи. Когда оба грузовика покатили через пустыню обратно, Томпсон по-прежнему старался не стискивать руль.

– 5 –

В тот вечер они завалились в «Штырь». Томпсон их подбросил. На стене вещал телевизор, и, по какой-то злой иронии судьбы, показывали интервью Лютера Суонна, которое он давал Юки Нитобе.

– Эти люди не виноваты в том, что с ними происходит, – убеждал Суонн. – Нам надо набраться терпения, пока не найдем лекарство.

– Ага, на-ка, выкуси, – презрительно сказал Бобби, показав плоскому экрану средний палец.

Потом задрал локти на стойку, поднял стопку и осушил одним махом, запрокинув голову.

– Эти идиоты не знают, каково здесь, в окопах. Нелегалы же толпами через границу прут. Черт, вы их видели? Да они как кролики.

– Как крысы, – вставил Страш.

– А если Мончо начнут искать? – тихо спросил Уокер.

Лицо его казалось усталым и напряженным, он явно не одобрял брата. «Интересно, он когда-нибудь выходит из себя?» – подумал Томпсон.

– Кто? Ну кто вздумает его искать? – спросил Бобби, махнув Боди налить ему еще, и уточнил: – Две. Одну моему младшенькому братишке, а то ему как вожжа под хвост попала.

Боди принес пару рюмок и, заметив кивок Томпсона, пошел наливать и ему.

– Мы все еще считаем, что кризиса можно избежать, – с важным видом, как и все бюрократы, разглагольствовал какой-то генерал из Пентагона.

– Демагог сраный! – заорал Бобби. – У нас война!

– Давай, жги, Бобби! – крикнул какой-то забулдыга из дальнего угла бара, щербатый, сивый, похожий на отшельника.

– Да, война! – снова рявкнул Бобби. Четверо байкеров одобрительно заулюлюкали. Томпсон кисло улыбнулся, а Уокер уставился в пустую рюмку, потом мельком глянул мимо брата на Томпсона, перехватил его взгляд и уставился прямо в глаза.

Томпсон извинился, вышел в коридор, через который можно попасть в грязную кухню и загаженный сортир, достал мобильник и набрал номер.

Так и не дождавшись ответа куратора, он удалил набранный номер и вернулся в бар.

– 6 –

Когда Томпсон по предложению Бобби поселился в доме номер 12 по улице Вьеха, никто из горожан и пикнуть не посмел. Никто не спрашивал, куда пропал Мончо. Чужаков с расспросами о его исчезновении замечено не было. Байкеры стали называть номер 12 «домом Рыжего кумпола». Самим фактом предоставления жилья Бобби дал понять, что Томпсон зачислен в штат. И остальные бойцы невольно начали к нему относиться даже с бо́льшим уважением, чем то подобало новобранцу. Его это беспокоило, потому что все это делало его чересчур уж авторитетным. Никто не становился полноправным участником «Дружины», не пройдя испытания, обычно убийства. Может, в следующий раз, когда они повезут нелегалов к границе, ему самому придется носиться в темноте, сверкая стволом.

С куратором удалось связаться только через три недели, и Томпсон сразу заявил:

– Вытаскивайте меня отсюда нахрен.

Куратор ответил:

– Сиди, не рыпайся.

И повесил трубку.

Томпсон тщательно проверил почту Мончо. Он нашел зашифрованные письма – похоже, задания на перевод нелегалов через границу. Бобби он ничего показывать не стал, просто сжег все бумаги над ароматической ванильной свечой, что нашлась под раковиной в уборной. Он уже больше месяца прожил в доме Мончо, когда из налоговой пришло извещение о переплате со вложенным чеком на возврат двухсот девятнадцати долларов двадцати одного цента.

Томпсон зашел в туалет, поднял крышку толчка и уставился вниз, словно увидел там самого себя, барахтающегося, чтобы удержаться на плаву. Когда он встал и уже направлялся к двери, на него вдруг набросился Мончо с торчащими клыками в целый дюйм длиной и горящими красными глазами. В уборной было тесно, но на спецкурсах по самообороне Томпсона учили работать локтями и коленями, а выброс адреналина помог отбиться от наседающего Мончо сокрушительными ударами. Мончо отражался в зеркале, у него шла кровь. Томпсон ощущал теплую податливую плоть, слышал тяжелое дыхание.

Он с такой силой вышвырнул Мончо в прихожую, что тот шмякнулся спиной о стену, оставляя на ней кровавый отпечаток, но тут же отскочил и снова зашипел. Томпсон молотил его не переставая, расквасил все лицо и выбил один клык. Потом врезал так, что Мончо развернуло вполоборота, и тут заметил огнестрельное рану над ухом. Пуля Бобби его просто слегка зацепила.

Томпсон врезал еще раз, и Мончо рухнул на пол с каким-то странным тоненьким поскуливанием, похожим на плач, и выдавил разбитыми губами по-английски:

– Это… это мой дом.

Потом ярко-красный огонь у него в глазах погас.

Мусор. Часть 2

Джонатан Мэйберри.

– 6 –

Кристофер-стрит, Вест-Виллидж, Нью-Йорк.

30 сентября, 8:36.

За 13 дней до события В.

Когда детектив второго ранга Джерри Шмидт и его напарник, детектив третьего ранга Майк Янофф, прибыли на место преступления, у обоих было предчувствие, что дело дрянь.

Переговоры по радио были слишком сдержанными, а это всегда не к добру. Обычно это означало, что дело внутреннее, но этого не могло быть – тогда бы Шмидта уже предупредили по телефону. Или же дело могло украсить первые полосы газет… Карьеристы обожали дела, связанные с политиками, зато простые трудяги их терпеть не могли. Ничто так не застопоривало дело, как шумиха в прессе. Преступники тоже читают газеты. А новости в интернете появляются с такой скоростью, что преступник, который объявлен в розыск, быстренько садится в поезд, автобус или за руль и мчит подальше от города, прежде чем бригада криминалистов закончит сбор волосков и нитей с места преступления. Сколько грамотных расследований зашло в тупик из-за этой системы раннего оповещения!

А еще Шмидт не понаслышке знал, как эта шумиха бередит душевные раны родственников потерпевших. Он не раз наблюдал, как из-за нее страдают те, кто пережили самый плохой день своей жизни.

Теперь от прессы никуда не денешься.

Частенько эти мерзавцы оказываются способными сыщиками, постоянно лезут со своими расспросами к свидетелям и подозреваемым задолго до прибытия детективов, подкладывая им свинью, запутывают следствие, уничтожают улики.

Все это промелькнуло у Шмидта в голове, пока они с Янофф вылезали из своей неприметной «Краун Виктории» в переулке недалеко от места преступления. Полицейские в форме уже перекрыли улицу и старательно отгоняли зевак. Однако съемочных групп новостных каналов с репортерами пока видно не было.

– Скоро появятся, – заверил Янофф, словно читая мысли Шмидта.

– Точно.

Они нацепили значки, и их проводили в подъезд небольшого дома, где они поднялись по лестнице на третий этаж.

Войдя в квартиру, они сразу заметили повсюду кровавые отпечатки рук.

Шмидт с Янофф повидали всякого. Бандитские нападения, вскрытые вены самоубийц, разборки между бандами, видели кровавую бойню в десятки раз хуже этой.

Но все же, как только они вошли в квартиру, то молча остановились.

Кровищи было жуть сколько. Кто спорит, выглядит, конечно, ужасно. В их работе все ужасно. Если прикинуть по количеству нанесенных жертве травм, это дело не вошло бы и в десятку ужасов, виденных ими лично. И все же…

Они остановились.

Дело было не в крови, не в степени повреждений, нанесенных жертве.

Дело было не в этом.

– Боже, – прошептал Янофф.

– Господь всемогущий, – прошептал в ответ Шмидт.

Они повидали всякого, и все же…

Оба сразу поняли, что с таким они прежде не сталкивались.

– 7 –

Департамент полиции Нью-Йорка, шестой участок, 12 октября, 17:51.

За день до события В.

– Как ты думаешь, мне разрешат сигареты? – спросил заключенный.

– К сожалению, вряд ли. Курение в общественных местах запрещено.

Мужчина мрачно пробурчал:

– Да, говорят, вредно для здоровья, верно?

Оба засмеялись так коротко и сухо, словно смех треснул и осколками осыпался на пол.

– Это вы вызвали полицию? – спросил интервьюер.

– Да. Из телефона-автомата. А этих долбаных автоматов нынче днем с огнем не сыщешь.

– Так у всех же мобильники.

– Ну не мог же я со своего мобильного звонить.

– Это понятно, – согласился интервьюер. – Такой провал в памяти случился впервые? Такого рода, я имею в виду.

Молчание.

– Я… не знаю.

– Как это?

– Не знаю и все. Не могу ручаться за каждую ночь.

– Неужели можно забыть такую ночь…

– Нет, я не это имел в виду, – сказал заключенный. – Были и другие ночи, другие девчонки. Но… я никогда не просыпался в чужой квартире. Как в тот раз – никогда.

– А что происходило в те, другие ночи?

– Точно не помню. Вижу девку, подкатываю или жду, пока сама подойдет. Знаешь, в «Старбаксе» или на тусовке. Может, в клубе. Уж эту тему я вдоль и поперек знаю. Тут главное прикинуться. Все прикидываются.

– Сколько раз такое случалось?

– Говорю же, не помню. Как можно помнить провалы в памяти!

– Вы помните те случаи, когда просыпались в… такой обстановке? Как эта.

– Вроде да.

– Расскажите мне об этом. Как это было?

– Я же говорю. Подцепишь какую-нибудь телку и идешь к ней.

– Не к себе?

– Нет.

– Никогда?

– Нет, – сказал арестант. – Ни за что. Только приведи какую-нибудь к себе, она узнает, где живешь. Мало ли что еще пронюхает. Не хватало еще, чтобы какая-нибудь прицепилась и ждала под дверью. На фиг.

– Хорошо, давайте обсудим, что происходило, когда вы приходили к ним домой.

– А сам-то как думаешь? Вот то самое. Мы приходим, чего-нибудь еще выпьем, нюхнем, пыхнем, отбарабаню свое – и домой.

– Не ночуя?

– Я не люблю ночевать.

– А что так?

– Я уже говорил, чувак, это уже связь. Я же перепихнуться приходил, а не отношения завязывать. Плавали, знаем, до сих по шрамы остались.

– Ладно. А эти ночи? Тоже были провалы?

– Я же сказал, не знаю. При таком образе жизни почти все время поддатый. Когда доходит до дела, я уже такой бухой, что готов шпилить хоть королеву красоты, хоть летающего монстра. Трезвым так не получится, сечешь?

– Конечно, – сказал интервьюер, стараясь не показать эмоций. – Короче, все дело в сексе.

– Все дело в удовольствии. Когда день не задался, хоть закончить кучеряво.

– Но без ночевок?

– Без.

– Если вы каждый раз были… ну… не совсем трезвы… как же домой добирались?

– В основном, на такси, иногда сам за руль садился.

– И ни одной аварии?

– Ни одной.

– Ни одного штрафа за езду в пьяном виде?

– Ни одного.

– Что потом?

– Потом просыпаюсь утром.

– Были какие-нибудь признаки…

– Чего? – оборвал арестант с сарказмом в голосе. – Следы насилия? Кровь, царапины? Да, копы меня уже об этом спрашивали. Нет, не было.

– Никогда?

– Ни разу.

– А вы когда-нибудь искали встречи с этими женщинами?

– Упаси боже.

– А они с вами?

Пауза.

– Да?

– Конечно. Если я клеил их в кофейне, иногда они заходили, то ли проверить, есть ли что между нами, то ли повторить.

– И…

– Интересно бывает только в первый раз, второй раз – уже шаблон. Меня все устраивает как есть, на большее не претендую.

– Как-то… не особо весело.

Заключенный на секунду отвернулся. Он вздохнул, а потом медленно повернулся к одностороннему зеркалу.

– Ну что тебе сказать, парень? Жизнь – она не сахар, а потом и вовсе смерть, – он пожал плечами. – Но я хоть накувыркался вдоволь. Держу пари, тебе столько и не снилось.

– Тут же не в количестве дело.

– Да, такое только от психиатра услышишь.

– Я не психиатр.

Арестант искренне удивился.

– Что?

– Не в том смысле. Да у меня есть степень по психологии, но только бакалавра. Я вовсе не психотерапевт.

– Тогда кто же ты, черт возьми?

– Я преподаю курс по фольклору в Калифорнийском университете, – сообщил интервьюер.

– Фольклор?

– Да, – подтвердил интервьюер. – Пожалуй, можно сказать, что я один из лучших в мире экспертов по вампирам.

– 8 –

Отель «Марк», 77-я Ист-стрит, 25, Нью-Йорк, 30 сентября, 9:01.

За 13 дней до события В.

Юки Нитобе считала, что ее жизнь дала трещину и превратилась в мусор. Карьера, надежды на повышение. Слава, удача, должности.

Где они?

Она не заболела, не подсела на наркоту, просто карьера рушилась ко всем чертям. Пулитцеровская премия, полученная одиннадцать лет назад, стала пиком ее карьеры, и на этой волне она сменила множество мест, с каждым разом занимая все более высокую должность. Та история стала просто подарком судьбы, и Юки не моргнув глазом увела ее у своего коллеги прямо из-под носа, не погнушавшись получить гонорар и не особо переживая потом, когда тот репортер несколько недель обивал порог кабинета редактора со своими жалобами. Редактор у них был старой закалки: рассудил, что кто успел, тот и съел, а остальным нечего было рот разевать.

Юки же была изворотливой, и какое-то время ей это играло на руку.

Хотя одиннадцать лет ждать второго шанса – это перебор. Юки иногда казалось, что репортер, которого она подсидела, ее проклял. Очень похоже на проклятие. Юки три раза летала в Афганистан, и каждый раз возвращалась ни с чем. Смоталась в Ливию, чтобы написать о свержении Каддафи, но все затихло, и она вернулась домой. А на другой день восставшие нашли и убили диктатора.

Вот такая незадача.

Не то время, не то место, не те деньги.

Ее внешность помогала ей удержаться на телевидении. Великолепное лицо, гремучая смесь азиатской наследственности и американской диеты, фальшивая грудь, стоимостью в четыре тысячи долларов, и лучшая улыбка, которую можно купить за деньги. Юки знала, что она красавица. Но красавица-то тридцатичетырехлетняя, а ведь скоро будет и тридцать пять. Довольно скоро она пересечет тот ужасный рубеж, когда о ней будут говорить «все еще прелестная», или, что еще хуже, «интересная женщина». Если не удастся подтвердить свои успехи, ей никогда не видать кресла ведущего диктора. А пока, отправляя репортажи с мест неслучившихся событий, она только подливает масла в огонь.

Каждое утро она просыпалась с осознанием, что теряет изюминку. Репортер-неудачник без настоящих друзей и реальных перспектив. Даже собственная жизнь не потянет на приличный репортаж, так, банальная концовка плохого анекдота.

Она бы убила за сенсацию, которую могла выдать за свою. Вот бы первой оказаться там, где прошел мощный ураган или случилось землетрясение, и чтобы число жертв перевалило за сотню.

И тут раздался звонок от Сериты Санчес, приятельницы, что работала диспетчером в полиции. Точнее, не совсем приятельницы, скорее осведомителя. Причем не бесплатного. Юки ей платила, и весьма щедро.

Но, в основном, деньги уходили на ветер.

До сегодняшнего дня. Юки первой из репортеров узнала об убийстве в Вест-Виллидж и первой оказалась на месте преступления, узнав у Сериты адрес, номер телефона и фамилию потерпевшей. Серите нужны были деньги, кризис как никак.

Юки была в восторге.

Она мчалась на место преступления, превышая скорость, чуть не сшибая пешеходов и едва не устроив аварию. Ее оператор Муз уже спешил на встречу с ней, пробираясь сквозь утренние пробки. Юки приготовила довольно качественный профессиональный диктофон с выделенным каналом спутниковой связи. Если Муз опоздает, Юки сможет послать устный репортаж, который на студии пустят в эфир поверх заставки с ее фотографией. Может даже прокатит: будто она ведет репортаж из какой-то глуши на краю света.

Быстро приближаясь к оцеплению, она просияла, когда узнала Чарли Симса, одного из «прикормленных», который оказался старшим группы.

Чарли тоже заулыбался. У него было двое детей, а в наше время – это большие затраты.

– Рассказывай, – сказала Юки.

Симс огляделся по сторонам. Большая часть толпы сгрудилась впереди, но боковые улочки пустовали. Редкие зеваки слонялись поодаль, глазея на пустые полицейские машины у обочины, как будто надеясь от них узнать, из-за чего весь этот переполох.

– Там, наверху такое, просто бойня, – признался Симс. – Я только мельком глянул, но мне хватило – жуть какая-то.

– Выкладывай, – поторопила она.

– Помнишь дело Боддинджера пару лет назад?

Она прикусила губу, перебирая огромные залежи материала в голове. Каждое тяжкое преступление, несчастье, каждая капля крови, оказавшаяся в поле зрения – все было разложено по полочкам.

Она кивнула.

– Убитые муж с женой, да? Подозревали русскую мафию. Там что-то похожее?

– Нет, не русские, по крайней мере, мне так кажется. По почерку. Все в крови, то есть буквально все. Я там побывал, считай, только на пороге, но успел заглянуть в спальню. И дверь ванной была распахнута настежь, а там такое!

– Что там было такое?

– Девушка. В ванной и в спальне.

– В каком смысле? – запуталась Юки.

– Что?

– Так девушка находилась в ванной или в спальне?

– И там, и там, – сказал он, зловеще ухмыльнулся он, как Джек с фонарем из Хэллоуина. – Юк, ее просто разодрали в клочья.

Она ненавидела, когда ее звали «Юк», но сейчас было не до этого.

Вот это материал. То, что надо, самое то.

– Как бы туда попасть? – сказала она.

Симс засмеялся.

– Дохлый номер. Дело расследуют известные «пай-мальчики».

Юки выругалась. С другими детективами Юки бы справилась: могла подкупить, запугать, обольстить – подкупом и уговорами подобралась бы к месту преступления так близко, чтобы сделать фотографию или даже записать видео скрытой камерой. Только не со Шмидтом и Янофф. Эти прессу и близко не подпускали. От них ничего не добьешься. Ни словечка, ни малейшей уступки. Убогие придурки.

– Расскажи, что успел разглядеть, – попросила она. – Подробно.

– Как насчет расценок? – поинтересовался он.

– Ладно, Чарли, что за вопросы? А то ты меня не знаешь! Хотя давай договоримся так, – добавила она. – Если добудешь снимок места преступления, получишь сотню сверху.

– Да меня сразу прихлопнут.

– Только если вычислят, кто слил фотку, но ты-то стреляный воробей.

Симс лукаво взглянул на нее, отлично понимая, что с ним заигрывают. Но деньги бы были не лишними, и дружок-криминалист добудет ему все, что хочешь.

– Сотню за фото, – согласился он. – Но если что еще, тогда разговор отдельный.

– Если будет что обсуждать, договоримся.

Он еще подумал и кивнул.

– Ладно, – и рассказал все, что знал.

– 9 –

Бедфорд-стрит, 75, Нью-Йорк, 4 октября, 8:36

За девять дней до события В.

Это просто мусор.

Разорванный. Перемешанный. Раздавленный.

Отбросы.

Три часа назад оно было прекрасно.

Два часа назад оно пыхтело, стонало, впивалось в него ногтями и выкрикивало чье-то имя.

Не его. Не настоящее.

Час назад оно кричало.

А сейчас…

Оно превратилось в мусор.

Он наблюдал, как оно меняет цвет вместе с цветами ночи. Вот луна скрывается за набежавшими облаками. Вот ветерок лениво колышет изодранные забрызганные занавески, отбрасывающие на останки полупрозрачные тени. Таких цветов он никогда раньше не видел. Ничего черного. Ничего белого. Но зато десять тысяч оттенков синего, серого и красного.

Он даже не подозревал, что бывают такие цвета. А теперь ему была невыносима сама мысль, что он не увидит их снова. С такой красотой ничто не сравнится. Только не при дневном свете. Он не мог знать точно, ведь никогда не видел дневного света, но был уверен, что в нем все оттенки сольются в однородную туманную пустоту. По крайней мере, он бы так это воспринял. Так же, как они воспринимали ночь.

И как его другая сущность.

Прежняя.

Майкл Фэйн.

Фэйн. Тот самый, лишенный остроты ощущений. Боже, как он вообще умудрялся передвигаться по улицам с такими неразвитыми органами чувств? А как все остальные? Впрочем, он еще не превратился обратно в Майкла Фэйна. Не совсем.

Он обхватил руками голени. Не для того, чтобы защититься от пронизывающего октябрьского ветра. Нет, просто ему это нравилось. Очень нравилось. Сидеть, обняв колени руками, очень удобно. А если забраться на холодильник, еще удобней. Он сидел на холодильнике. Босой, голый. Размалеванный тысячами оттенков красного.

Уставившись на мусор на полу и на столе.

Он пересчитал ошметки. Потом нахмурился и пересчитал заново – все равно не хватает.

А где остальное?

Он взглянул на окно, вспоминая, не вышвырнул ли чего на улицу. Вполне возможно. Какое-то время он не особо следил за своими действиями, а просто существовал.

Сейчас он четко осознавал все цвета, запахи. Некоторые запахи он раньше ненавидел. Теперь все изменилось. В каждом запахе таились тысячи оттенков. Отбросишь один, тут же проявится другой. И так далее. Но самое обидное, что ему никак не удавалось их описать. И вдруг его осенило. У него еще будет время систематизировать все до последней мелочи. Если его догадка верна, то времени будет навалом.

Если же нет…

Его ужасало лишь то, что больше никогда не придется вкусить всех этих запахов, цветов, всех оттенков – боже, миллион тонких вкусовых различий.

И тут он понял, что это и впрямь единственное, что его пугало. Больше ничего. Ничего.

Ничего с тех пор, как он изменился.

Как давно это было?

Время для него почти ничего не значило. Он осознавал это, но его ничто не тревожило.

А вот и нет. Это все обман.

Время нельзя сбрасывать со счетов.

Время – это перемены. Череда дней и ночей.

Он посмотрел в окно на облачное небо. Стояла глубокая ночь.

Где-то часа два. Или три?

Вдруг подкрался страх, опухолью разрастаясь в груди.

А вдруг уже четыре или пять?

А если с рассветом все это исчезнет? Придет конец всем чудесным запахам, вкусам, звукам и ощущениям? И ему тоже?

Он зажмурился, стараясь уловить ритм ночи. Нью-Йорк такой шумный, полон всевозможных помех. Чудесная симфония, которой он наслаждался всего минуту назад, превратилась в какофонию звуков. Какую-то долю секунды назад он слышал тысячи голосов, несущих истины, а теперь на него обрушились такие вопли, что не разобрать ни единого слова. Насколько быстро и разительно все переменилось, и хоть он осознавал, что это происходит с ним не по-настоящему, переносить этот ужас было ничуть не легче.

Что же эта ночь от него скрывала?

Что значило для него время?

Силясь постичь эту неожиданную тайну, он вдруг заметил, что цвет ночи переменился. Кто-то плеснул крови на облака.

Он долго, не моргая, смотрел на них.

– О боже, – прохрипел он каким-то чужим голосом. Зубам было тесно во рту, в горле стоял слизистый комок, а язык горел от крови с примесью желчи.

Кровавые облака раскрыли ему ужасный секрет.

Было не пять утра, а уже рассвет.

И этот рассвет разорвет его в клочья, как он разорвал ту девушку.

Рассвет проникнет к нему в душу и вырвет то, что позволяет ему чувствовать десять тысяч запахов и видеть десять тысяч цветов. Ударит по всем чувствам, раздавит их, сломает, притупит.

Превратит их в мусор.

Превратит его в мусор.

Сделает прежним.

Он спрыгнул со своего места, вляпавшись в лужу крови на полу кухни, и уставился вниз, на свое отражение – голый, с раздутым от крови пузом и каким-то чужим лицом, совсем не похожим на то, с которым прожил тридцать четыре года.

Увидел зубы.

Увидел глаза. Только в этом смутном, приглушенном отражении существовали черный и белый цвета.

Белые, белые зубы.

Бездонные черные глаза.

Причем эти зубы менялись прямо на глазах. Непроницаемая чернота глаз блекла.

– Нет, – умолял он, все еще своим новым голосом.

Дико озираясь кругом, он нашел свою окровавленную одежду и рваную рубашку.

Неважно. Он поспешно оделся, надеясь поднажать и успеть добраться домой, пока свет настоящего дня не сорвал с неба волшебный покров.

Он быстро оделся. Может, еще получится смыть кровь, спрятать одежду.

А если он все забудет? Решит, что ему это приснилось?

– Пожалуйста, Господи, пожалуйста… – умолял он, даже не представляя, какому богу молится.

Он, то есть тот самозванец, который скоро займет это тело, ни во что не верил. Ну, разве что в деньги, может, в свой член, но больше ни во что. Ни во что возвышенное. Ничто таинственное просто не укладывалось у него в голове.

Но изменившись, став новым, самим собой, он понял, как много на свете тайн. Бесконечных, прекрасных тайн, что так и ждут, когда же их услышат. Тайн, жаждущих оторваться от плоти и разнестись с током крови по венам и капиллярам, чтобы их прочитали.

Прислушается ли бог того мира к его молитвам?

– Пожалуйста, – прошептал он, выбегая из квартиры на улицу. – Пожалуйста.

Если он действительно тот, кем себя ощущал, если эти перемены ведут к тому, на что он рассчитывал, значит должен существовать бог этого мрачного мира. Иначе все это полный бред.

Он закрыл за собой дверь квартиры и помчался вниз к черному ходу, к припаркованной за домом машине.

И вдруг очутился за рулем, не помня, как открывал дверь или садился в машину.

И вот в мгновение ока он уже в десяти кварталах от той квартиры.

Но как?..

Вот рука тянется к ручке двери. Его квартиры. Нет, своей.

Но как он так быстро сюда добрался?

Нет… когда небо успело так просветлеть? Облачная пелена озарилась розоватым по краям. Не может быть, до рассвета еще минимум полчаса.

Вот он уже у себя дома. Нет, у Фэйна.

Часы на стене. Шесть минут седьмого.

Не может быть. Еще и минуты не прошло, как он был у нее. Вот он в коридоре, голый и насквозь мокрый. Разве на улице шел дождь? Нет, мокрые следы вели из ванной. На часах шесть девятнадцать.

– Нет, – вырвался вздох.

– Да, – шепнул рассвет.

Он собрался бежать, но вдруг под щекой оказалась прохладная подушка, а ноги запутались в простынях.

– Не надо, пожалуйста.

Он уставился на исчезающие тени в комнате. Они были такими бледными, пустыми, бесформенными. В них не осталось того буйства красок. Не осталось тайн.

Он попытался ощутить их запах.

Ничего.

– Это не я, – сказал он пустым теням. – Я не такой.

Но это был он.

Майкл Фэйн удивленно уставился в открытое окно, не обнаружив за ним всполохов адского пламени.

– О, Господи, – простонал он. – Кто же я?

Любовь зла… Часть 1

Джон Эверсон

– 1 –

– Вот почему нельзя показывать слесарю ничего, кроме труб, – подытожила Даника Дубов, сверкнув в кадре идеально белыми зубами и удивительными бледно-голубыми глазами. По сигналу помощника режиссера, маячившего позади камеры номер два, аудитория разразилась бурными аплодисментами. Даника застыла с наигранной ухмылкой еще ровно на десять секунд, пока отъезжала камера, а потом поднялась и пожала руки гостям – смуглому блондину, подстриженному под ежик, и изящной девушке с темными длинными волосами, почти как у Даники.

На экране появились титры, пока ведущая ток-шоу улыбалась, болтала и провожала гостей из студии. Но как только они сошли со сцены, и ее продюсер Лон Лоренс вошел, чтобы их встретить, улыбка Даники испарилась.

– Мне нужен перерыв, – просто сказала она, и Лон кивнул.

Они давно работали вместе в Чикагском отделении телеканала Эй-Би-Си и понимали друг друга с полуслова. Лон был в курсе, что если Нике требуется перерыв, значит, нужно как можно быстрее спровадить гостей из студии. Не то произойдет что-то ужасное. Такое, что обозревателю Роберту Фидеру будет что рассказать в завтрашнем выпуске. Подобная реклама шоу не нужна. У Даники был не такой уж склочный характер для «звезды». Но у всех свои «тараканы».

Даника одарила улыбкой слесаря и его любовницу.

– Еще раз спасибо, – сказала она и поспешила в свой маленький кабинет в дальнем конце коридора.

Для популярной ведущей утреннего ток-шоу кабинет был бедноват, зато отдельный, с письменным столом и небольшим диванчиком. Там она могла уединиться. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, глядя в окно на пасмурное небо.

– Черт, – прошептала она, прижимая руку к животу.

Внутри все бурлило, даже чувствовалось через кожу.

Даника легла на диван. Он для нее был маловат, чтобы как следует вытянуться, поэтому она скинула туфли на каблуках и положила ноги на один подлокотник дивана, а голову на другой. Потом снова выругалась в пустоту.

– Как я устала от этой хвори, – пожаловалась она.

Что-то шевельнулось глубоко внутри, и вновь подступила тошнота. Перед камерой она еще умудрялась сдерживаться, но теперь… казалось, ее сейчас вывернет наизнанку.

Кто-то трижды постучал в дверь, но не стал дожидаться ответа. Дверь распахнулась до того, как затих последний стук, и вошел Лон.

– Что случилось? – спросил он. – По-моему, сегодняшний выпуск удался, но если ты еще раз вздумаешь узнать у слесаря скрытый смысл произведений Шекспира, я выскочу на сцену и тебя отшлепаю, честное слово.

– Да ладно, – усмехнулась Даника. – Прикольно же было наблюдать, как он мозгами скрипит. И вообще, ты часто видел, чтобы кто-то сравнивал «Сон в летнюю ночь» с фильмом Дженны Джеймсон?[5]

Лон не смог удержаться от улыбки.

– На приличном канале, и такая бесстыжая ведущая, – он прошел через комнату и встал на колени перед диваном. – Ну что с тобой? То же, что вчера?

Даника кивнула.

– Каждое утро того и гляди все кишки вывалятся!

– Ох уж эти жуткие кишечные расстройства. Похоже на грипп. Может, тебе сходить к врачу и попить антибиотики?

Она покачала головой.

– Не хочу показаться вульгарной, но… наружу ничего не выходит. По крайней мере, ничего необычного. А после обеда я опять буду как огурчик, уж поверь.

– Гм-м… а может ты внезапно начала волноваться перед камерой? Давно пора. Ты смотрела свои отснятые передачи?

Даника хлопнула его по плечу и показала язык.

– Держи его за зубами, если не собираешься со мной поупражняться, – ухмыльнулся Лон.

– Поработать языком? Да запросто! – сказала она. – Правда, это немножко не то, чего ты хочешь. Прикинь, как это дело о домогательствах будут разбирать на комиссии по этике: некий продюсер вламывается в кабинет приболевшей сотрудницы и использует ее язык, который не держится за зубами, в корыстных целях.

– Пожалуй, из-за твоего длинного языка у юристов и так проблем хватает. Ты в курсе, что католическая церковь не пропускает запись «На коленях: монахини-проститутки».

Даника пожала плечами и сверкнула фирменной зловещей улыбкой.

– Сестры делают это для собственного удовольствия!

– Ты неисправима, – засмеялся он и вскочил на ноги. – Помни, в два у нас предсъемочный прогон. Если что-то понадобится, только скажи.

– Все будет хорошо, – сказала она и, улыбаясь, проводила его взглядом.

Он искренне за нее переживал, и ей было приятно, что о ней беспокоятся.

Она понимала, что хоть он и старался свои подкаты и намеки обернуть шуткой, на самом деле все было серьезно. Ему хотелось чего-то большего, но она не испытывала к нему чувств. И дело не в том, что он ей не нравился. Лон напоминал Данике персонажа старого сериала «Семейные узы» Стивена Китона. Ростом он был где-то под метр восемьдесят, и под деловыми костюмами с зелеными галстуками угадывалась неплохая форма. У него была страсть к зеленым галстукам, даже если они не подходили к рубашке. Когда он приходил в сандалиях, старых джинсах и мятой футболке, это казалось протестом против корпоративного дресс-кода. Его шевелюра немного поредела и поседела, зато лицо было добрым и радушным, а за очками в черной оправе скрывались голубовато-серые глаза, и когда он внимательно слушал, этот взгляд словно проникал в самую душу.

Она испытывала к нему скорее родственные чувства, чем половое влечение. Может, это из-за густой, коротко стриженой бороды, обрамлявшей губы темным ореолом.

Он напоминал ей старшего брата.

Внутри опять что-то шевельнулось, и она заворочалась на диване.

Последние пару дней в такие моменты она мчалась в туалет, и все впустую. Ничего не выходило. И она перестала дергаться. Постепенно все пройдет. Может, она даже съест что-нибудь. Голод не отступал ни не минуту, но при виде тарелки с едой кишки будто сворачивались клубком змей.

Даника прикрыла глаза и представила свой любимый салат из курицы из бистро на углу. Но уже погружаясь в сон, вместо жареной курицы она вдруг увидела бифштекс с кровью.

– 2 –

От освещения на съемочной площадке было жарче, чем обычно. Даника чувствовала, как потек грим. Благо, его много не требовалось. У нее были широкие, славянского типа скулы и безупречная кожа. Гримерша всегда слегка подчеркивала черты лица румянами и оттеняла искрящиеся глаза подводкой, но сейчас на лбу у Даники выступили бисеринки пота.

– Помни, мы обещали не задавать вопросов о его ориентации, – напомнил Лон. Он показал на пачку листков в своей руке. – Не отклоняйся от темы «парень из Чикаго покоряет Голливуд». Спроси, как они ладили на съемках с Робом Лоу, Мелом Гибсоном и Дженнифер Энистон. Как парню, выросшему на Среднем Западе, живется в Лос-Анджелесе. Про геев даже не заикайся. Здесь его родина, и он не хочет муссировать эту тему.

– Будто его семья и друзья не читают «Пипл» и «Нэшнл инкуайрер», – Даника скорчила гримасу.

– Будь паинькой, ладно? – Лон ушел со съемочной площадки, когда помощник режиссера объявил группе: «Одна минута!»

Даника шагнула на сцену и устроилась в кресле ведущей в самом центре. Линни, гримерша, кинулась к ней, быстро промокнула тампоном лоб и снова исчезла, потому что начался отсчет: «Через пять, четыре, три, две…»

– Доброе утро, Чикаго! – улыбнулась Даника. Она подняла кружку кофе и сказала. – Надеюсь, вы уже приняли дневную дозу кофеина. Если нет, ничего страшного, мы приготовили для вас великолепное шоу, поэтому разбудим вас, несмотря ни на что. Сначала у нас в гостях Брайан Джеймс, восходящая звезда из Норт-Сайда, Чикаго, который покоряет Голливуд. Сейчас лето, а значит, появится очередной блокбастер Брайана. А чуть позже мы встретимся с Хетер Уэст, бывшей танцовщицей из Ригливилля, выпустившей собственную марку энергетических батончиков. Она настоятельно рекомендует держать их на тумбочке, они могут пригодиться после долгой бессонной ночи, чтобы хватило сил на «еще разок».

Даника удивленно и насмешливо подняла одну бровь, смотря в камеру.

– Ума не приложу, на что она намекает, а вы? Но мы постараемся это позже выяснить. А сейчас встречайте Брайана Джеймса!

Оркестр заиграл мелодию, приглашающую гостя, и на площадку вышел худой темноволосый актер, улыбаясь на публику пухлыми губами, от которых последние три года женщины просто сходили с ума. Даника поднялась, чтобы пожать ему руку, и едва сдержала гримасу ужаса, ощутив спазмы в животе. Она молила, чтобы микрофоны не уловили звука. Ее скрутило хуже, чем утром. Все тело ломило, даже десны набухли. Утром при чистке зубов она заметила кровь.

– Мы рады тебя видеть, – сказала она, начиная с обычных любезностей. А внутренне заволновалась, вдруг не дотянет до конца шоу.

– Я так рад, что приехал домой, – ответил Брайан, улыбнувшись при выкрике из аудитории: «Брайан, мы тебя любим!»

– Сколько у тебя фильмов вышло за последние пару лет, штук шесть? – спросила Даника.

– Да, верно.

– Когда же ты спишь? Небось, при таком плотном графике тяжеловато вести светский образ жизни? Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Да, запарка жуткая, конечно, – согласился он. – Но мне нравится. Сейчас я полностью сосредоточился на работе.

– Каково это работать с Робом Лоу? – спросила Даника, мечтательно взглянув в камеру. – Он такой сексапильный, верно?

Брайан не попался на приманку.

– Боб – отличный парень и прекрасный актер, – сказал он, а потом рассказал курьезный случай, как они на съемках в джунглях вместе взбирались на дерево.

– Наверное, сниматься в Бразилии так долго было жарковато. Часто Роб Лоу ходил без рубашки? От этого и я бы растаяла. Как у него кубики, выступают?

Брайан засмеялся.

– На тех съемках мы щеголяли чуть не нагишом, но там столько пиявок, что приходилось…

– Расскажи о Меле Гибсоне, – перебила Даника. – Он все еще хорош собой? Конечно, он уже в годах, но все же…

– 3 –

Через пятьдесят минут Даника через силу улыбалась в камеру, стоя с «энергетическим» батончиком Хетер в руках. Но как только на второй камере погас индикатор «запись», опрометью бросилась прочь со сцены. Во время съемок тошнота все усиливалась, и когда она беседовала с Хетер о сексе и фастфуде, ее бросало то в жар, то в холод. Ее тошнило от мысли, что можно съесть один из этих батончиков с добавкой женьшеня, который должен добавить сексуальным ощущениям остроты, или тот, что сделан из какого-то уникального растения якобы с эффектом как у кофеина, только с усилением либидо. В желудке урчало, но ей было нехорошо. – Ну молодец, – проворчал Лон, когда она проскочила в дверь. – После такой выходки нам Брайана Джеймса больше не заманить.

– Что такое? – Даника была сама невинность. – Я ни разу не спросила его о любовниках.

– Нет, – подтвердил Лон. – Ты просто пять раз спросила его о том, каких актеров он считает сексуальными. И вопрос как он любит есть бананы, быстро или медленно – просто хит сезона.

– Жаль, что я не догадалась оформить на него авторское право, – помечтала она.

– Господи, Даника, и чего ты на Брайана взъелась?

– Не сейчас, – оборвала она.

Тошнота подступала, и в животе продолжало урчать, глаза расширились и их заволокло красной пеленой. Даника почувствовала тяжесть в желудке, а потом к горлу подкатила жгучая волна, выплеснувшись кислой отрыжкой.

– Мне надо прилечь.

– Хотите энергетический батончик? – предложила Хетер.

Даника помотала головой, чувствуя рвотные позывы. Она стремглав бросилась в туалет и, как только открыла дверь, тошнота взяла свое. Изо рта на пол хлынула темная жижа, и Даника не стеснялась в выражениях.

– Твою мать, – вырвалось у нее, и она поплелась к раковине, оставляя след на полу.

– 4 –

– Ты что-то похудела, – заметила Мила Дубов, открывая дверь квартиры на третьем этаже. – Мне, конечно, льстит, что ты вспоминаешь про меня только когда болеешь. Знаешь, я ведь тут все время, а не только, когда тебе захочется доброго борща.

– Хоть бы обняла сначала, а уж потом нотации читала, – ответила Даника сестре.

Они были такие разные, словно день и ночь. Несмотря на одинаковые с сестрой точеные фамильные скулы, Мила была блондинкой и имела более бледный, хрупкий вид. Унаследованные от матери кристально голубые глаза у Даники выглядели обольстительно, а у Милы целомудренно.

Мила закрыла дверь и распахнула объятия. Даника прильнула к сестре и склонила голову ей на плечо. Мила была словно любимая подушка – теплая, мягкая, родная. От нее пахло домом, даже после стольких лет жизни порознь.

– Я так соскучилась, – сказала Даника, отстраняясь с урчащим животом и распухшим горлом.

– Интересный способ выражения, – заметила Мила.

– Лежачего не бьют.

– А если другого случая не будет?

– Да поняла я, поняла! – Даника зажала ей рот ладонью. – Сначала накорми, потом шпыняй. Мне надо срочно встать на ноги, а то уж целую неделю мучаюсь.

– А что, к врачу нельзя пойти?

– При такой простуде лучше бабушкиного супчика ничего не поможет, а варить его умеешь только ты.

– Скоро будет готов, – пообещала Мила и пошла на кухню помешать суп.

В комнате запахло чесноком и куриным мясом. При виде Милы, пробующей юшку и достающей из шкафчика специи, у Даники скрутило желудок. Ее кинуло в жар, и снова заболели десны. Раньше ее тоже кидало то в жар, то в холод, но разве при гриппе ноют зубы?

– Ты разговаривала с Дмитрием? – спросила Мила из другой комнаты.

– Сто лет назад, – ответила Даника.

Приходилось признать, что общение с родными у нее как-то не складывалось, хоть она их и любила. После того как брат в прошлом году переехал на восточное побережье, они созванивались всего пару раз.

– Ну, по крайней мере, ты игнорируешь не только меня.

– Да уж, своей стервозностью стараюсь никого не обделить, – засмеялась Даника.

И вдруг смолкла от резкой боли, пронзившей глотку и горло. Дыхание перехватило, и она скрючилась на диване. Живот словно опоясало и сдавило колючей проволокой. Из глаз посыпались красные искры, затуманивая взор, и Даника застонала.

– Боже, что случилось? – спросила Мила, вбегая в комнату.

И тут Даника клубком скатилась с дивана на пол, подергиваясь в конвульсиях всем телом.

Из горла вырвался гортанный стон, все тело словно занялось огнем. Мила склонилась над ней, положив руки на плечи. Огонь в груди Даники разгорался все жарче.

– Больно, – простонала Даника, пытаясь смотреть на Милу. – Все горло и желудок печет.

– У тебя глаза покраснели, – заметила Мила, глядя в лицо сестре. – Даника, тут не бабушкин супчик нужен, а врач.

Глаза Даники наполнились слезами.

– Не знаю, – прошептала она. – До сих пор так плохо не было. Пока сюда не пришла…

– Тебе нужно бы заняться своим здоровьем, милая, – заметила сестра, поднимая ее и крепко прижимая к себе. Обняв сестру в ответ и уронив голову ей на плечо, Даника ощутила новую вспышку боли во рту и горле. От тепла сестры, согревающего грудь, от знакомого запаха Милиной шеи, от щекочущих нос волосков у нее помутилось в голове. Даника открыла рот, чтобы зевнуть, но вместо выдоха изо рта вылезло что-то другое.

Острое.

Ненасытное.

И оно впилось Миле в шею, словно пиранья.

Мила закричала, но этот звук только подхлестнул Данику, и она впилась сильнее в плоть. Ее охватило доселе неведомое возбуждение, пронзившее все тело, острое, смертоносное, как электрический разряд.

Казалось, вселившийся в нее зверь полностью вытеснил остатки разума куда-то на задворки сознания. Чудовище овладело ее костями, а его зубы каким-то образом очутились вместо ее собственных. В тот момент Даника чувствовала лишь облегчение, впервые за столько дней терзавший ее голод и тошнота наконец отступили. Когда горячая кровь полилась в ее горло, она опьянела. Боль сменилась бурным наслаждением. В паху запульсировало, словно от оргазма, ноги окрепли и чуть не понесли неведомо куда, руки налились невероятной силой и словно тисками сжали спину визжащей и вырывающейся сестры.

– Даника, прекрати, – кричала Мила срывающимся, слабеющим голосом. – Да что с тобой происходит? Что ты делаешь? Мне больно… Даника, пожалуйста…

Сестра затихла. Мила смотрела на Данику, но уже не сопротивлялась. Даника снова и снова впивалась зубами в мягкую белую плоть за ухом Милы. Наконец она припала к одному месту и вволю нахлебалась густого нектара жизни, отдающего железом. Глаза заволокло красной пеленой.

Казалось, каждый глоток отдавался маленьким оргазмом в желудке и внизу живота. Она вся отдалась чувствам, не пытаясь понять, что происходит. Просто расслабилась. Настолько, что даже не видела перед собой Милу. Она видела одну кровь и машинально пила, пила ее, пока поток не иссяк, а живот не отяжелел от сытости.

Потом Даника села на корточки и, словно дикая кошка, слизнула кровь с ладоней и губ, пока туман в голове не рассеялся, и она не начала понимать, что сотворила.

Она вынула окровавленный палец изо рта и уставилась на алые пятна на руках.

Разум вернулся, и в груди все сжалось от ужаса. Перед ней на полу гостиной на спине лежала Мила, неловко подвернув ногу под неестественным углом, с неподвижным лицом и застывшими открытыми глазами. Под рваными ранами на шее цветастая розоватая блузка взмокла от крови. Из поблескивающих ран еще сочилась кровь.

– О Господи, – прошептала Даника и наклонилась, прижав ладони к щекам Милы. – Прости, детка. Прости, прости.

И впервые за многие годы Даника Дубов заплакала. Мила неподвижно лежала на том же месте. Даника поняла, что убила сестру.

Когда слезы иссякли, она глубоко вздохнула и взяла себя в руки. Стянув окровавленную блузку, она помылась в раковине и нашла в шкафу свежую рубашку.

Ее охватило безразличие, придав сил сделать все необходимое. Чувство было знакомо, оно приходило всякий раз, когда ей грозили неприятности. Холодная решимость еще ни разу не подводила, начиная со школы. Она помогала ей переступить через соперников, пытавшихся пробиться к заветному месту телезвезды, и удержать его.

Вспоминать о том, как обошлась с Милой, было невыносимо, но она не позволяла себе на этом зациклиться. Дело сделано, и теперь она знает то, что хотела.

Это вовсе не болезнь.

Даника выключила плиту на кухне, подумала, не взять ли с собой супа. Но при этой мысли желудок снова свело. Бедная Мила, ни к чему было варить этот суп, Данике он бы не помог. Вдруг она вспомнила, что последние несколько недель во всех выпусках новостей только и говорили о внезапных превращениях людей… во что-то непонятное… в каких-то чудовищ. Нет, это не болезнь.

Она теперь не человек.

Даника Дубов превратилась в вампира.

– Ничего, как-нибудь справлюсь, – поклялась она себе и, вооружившись бумажными полотенцами и моющим средством, протерла кухню, ванную, и гостиную, где наследила. Она видела много детективных сериалов, и ей хватило ума не оставлять явных следов. Прихватив с собой бутылку с моющим средством, свою окровавленную рубашку, и обернув ручку салфеткой, чтобы открыть дверь в подъезд, немного помедлила и бросила последний взгляд на тело сестры.

– Осталось только придумать как, – завершая начатую мысль, сказала она себе и закрыла дверь.

– 5 –

На следующий день коронная эфирная улыбка Даники вернулась на свое место. Она впервые за пару недель чувствовала себя хорошо, и хотя в последние дни притворная улыбка не сходила с ее лица, коллеги все равно заметили приподнятое настроение. После утренней планерки Лон подошел к ней и взял за руку.

– Ты сегодня бодрячком, – сказал он. – Но ты уверена, что сможешь провести шоу? Можем пустить какой-нибудь повтор и дать передышку на выходные. Еще не хватало, чтобы ты опять грохнулась в обморок.

Даника улыбнулась и покачала головой.

– Похоже, сон – лучшее лекарство. В последнюю ночь я вырубилась и проспала десять часов, как сурок, и сегодня все в полном ажуре.

– Ладно, – с сомнением согласился Лон. – Будем надеяться. Сегодня у тебя просто цирк. С этими неверными мужьями и любовными треугольниками вечно бардак начинается.

– Да, безумные, зато какие занятные, – засмеялась Даника. – Может, та дамочка, Ла Шондра, все-таки вцепится когтями в непутевого муженька, когда объявят результаты проверки на детекторе лжи.

– Лишь бы в тебя никто не вцепился. Осторожней там.

– Люди так предсказуемо глупы, – сказала она. – Я в любой момент могу их направить в нужное русло.

– Вот как раз этого-то я и опасаюсь.

– 6 –

Передача шла без сучка, без задоринки. И впервые за несколько дней Данику не штормило на съемочной площадке, она могла в полной мере наслаждаться ролью кукловода. Она любила натравливать людей друг на друга перед камерой. Получалось это у нее легко и естественно. Ей всегда удавалось во время разговора столкнуть лбами участников, разжечь страсти, и при этом сохранять невинный вид.

Но в этот раз, искусно манипулируя двумя парочками из трейлерного парка и грудастыми разрушительницами семейного счастья, Даника поймала себя на мысли, что смотрит на них как на скот.

Она разглядывала их шеи и прикидывала, что будет, если заманить их в темную подворотню и укусить, получит ли она такой же кайф, как при убийстве Милы? Ведь ей ни разу в жизни не было так хорошо, так приятно, даже несмотря на это кошмарное убийство сестры. Само собой, гостями своего шоу питаться не стоит, хотя тут легко было найти кандидатов – такой широкий выбор, но люди вскоре заметят, что среди гостей наблюдается высокая смертность, а это ей совсем не подходило.

Даника поняла и смирилась с тем, что превратилась в вампира. Жуткое открытие, но не такое уж невероятное – нынче вампиризм стал чем-то вроде СПИДа. Количество вампиров росло с угрожающей скоростью, об этом постоянно сообщали в новостях. Даника к этому относилась без лишних сантиментов, не жаловалась на эту вопиющую несправедливость, а просто прикидывала, удастся ли ей обеспечить себя всем необходимым для выживания в таком состоянии. И, конечно, у нее было много вопросов. Например… как часто придется убивать? Неужели каждый день? Или каждую неделю?

Хотелось знать, как можно пережить это скрытое незаметное превращение… к ее новой сущности инструкция не прилагалась. И ведь не к кому обратиться за помощью, чтобы во всем разобраться. «Помогите, я вампир, мне нужно знать, как часто придется убивать». После такого заявления одна дорога – за решетку.

– Дорогу Нике! – воскликнул Лон, отвлекая ее от раздумий.

Она шла по коридору после совещания по итогам выпуска и планам на будущее, погруженная в свои мысли.

– Все никак не разберешься, кто там с чьими игрушками баловался?

Даника усмехнулась. Во время проверки на детекторе лжи ей вдруг взбрело в голову спросить, пользовалась ли любовница вибратором, принадлежащим жене, когда муж привел ее украдкой домой в постель, ожидая, что та в ответ рассмеется. По крайней мере зрителям было смешно. Жена взвизгнула и подскочила как ошпаренная.

Просто… звери в модных шмотках и на дорогих тачках. Они добрались до выхода на парковку, и Лон придержал перед ней дверь.

– Ну вот и все, – сказал он. – Слава богу, пятница!

Даника согласилась.

– Хороших выходных. А с понедельника продолжим выворачивать наизнанку американскую мечту.

– 7 –

Суббота пролетела, как один миг: в повседневных хлопотах, беготне по делам, оплате счетов и прочих мелочах, до которых никак не доходили руки в течение недели. Она даже пробовала что-нибудь приготовить на скорую руку, но кусок в горло не лез, от одной мысли о еде подкатывала тошнота. В конце концов содержимое двух тарелок отправилось прямиком в мусорное ведро. Во всем остальном она чувствовала себя прекрасно, от хвори, терзавшей ее последние пару недель, не осталось и следа.

Наступило воскресенье, и она получила ответ на один из своих вопросов. Сколько она протянет без еды в своем новом положении? Очевидно, пару дней. Потому что проснулась она с тупой болью в челюсти и жаром в животе.

Она приняла душ и пошла на кухню, сердясь на саму себя за то, что не может управлять элементарными отправлениями собственного организма. Поджарила тост, намазала его маслом и запихнула в рот, несмотря на панику в животе. Пока она жевала тост, рот так переполнился слюной, что она чуть не захлебнулась, но не стала сплевывать, а сглотнула.

И улыбнулась, когда желудок протестующе заурчал. Еще чего, она не позволит долбаной болезни диктовать ей, чем питаться.

Но тост не помог. Голод в течение дня все усиливался. Данику то бросало в пот от жара, то в дрожь, словно она оказалась в холодильнике.

– Да что за бред, – проворчала она.

Хотя понимала, что рано или поздно проблему придется решать. Вопрос только в том, как быть с этим решением. Составить план не заняло много времени, только теперь пришлось ждать, пока наступит ночь. Напялив на себя самые старые потрепанные джинсы и футболку, она поехала в Саут-сайд и припарковалась. Даника оставила машину в переулке и прошлась по закоулкам позади бара «У Флинна». Здесь найдется то, что ей нужно. Здесь приют одиноких, пропащих и нищих. Кому понадобится разыскивать бродяг?

Не прошло и пяти минут, как она заметила первую жертву. На вид лет пятьдесят пять, высокий, худощавый, седовласый. Она еще не умела выслеживать добычу посочнее, но решила, что для начала и такой сойдет. Поменять-то всегда можно, найти получше, если этот не подойдет.

– Привет, – крикнула она, и бродяга поднял на нее мутные глаза. – Можно спросить?

Бродяга пожал плечами.

– Чо надо? – разинул он рот, обдав ее мощной волной перегара.

– А давайте обнимемся, – притворилась она. – День такой поганый.

Даника протянула руки, и алкаш зашаркал к ней. «Что-то слишком легко», – подумала она про себя.

Потом она коснулась губами его шеи и потерлась о жесткую щетину на подбородке. От него несло потом и перегаром, но шея была теплая, и под губами билась жилка. Даника медлила в ожидании того чувства, что возникло тогда, с Милой – нарастающей страсти, желания, пронизывающей боли в челюсти… но дождалась лишь сердитого урчания в желудке, как и целый день до этого, а забулдыга тем временем облапал ее задницу. Она открыла рот, чтобы его укусить, но никакой реакции не последовало – ни жара, ни наслаждения, ни тумана в глазах. Тем не менее, она решила попробовать. Широко открыв рот, она впилась зубами в шею.

Она ощутила кислый привкус, а пьяница громко заорал.

Он отшатнулся от Даники, теряя равновесие.

– Ш-шо за хрень? – орал он. – Фигасе цирк!

Пьяница с трудом поднялся, с неожиданной для такого состояния прытью бросился наутек и в мгновение ока скрылся за углом.

Даника пощупала пальцами резцы и нахмурилась. Почему не выступили клыки? В прошлый раз они вылезли сами, без каких-либо усилий, стоило только оказаться рядом с сестрой.

А вдруг ее вампирская сущность оказалась лесбиянкой? Даника фыркнула. Она, может, и изменилась, но не до такой же степени! Может, нужен кто-то, кто в ее вкусе? Не такой вонючий. Может, вампиров привлекает запах и вид жертвы? Вот еще вопрос.

Она вернулась к машине и прикинула, как быть дальше. Ей не хотелось вести завтрашнее шоу, чувствуя себя как в прошлый понедельник. Надо что-то делать. По улице сновали машины, и Данике вдруг пришло в голову, что пьяница мог позвать кого-нибудь на помощь. Надо уходить. Но домой ехать не хотелось. Рано еще. Пока есть возможность заглушить эту хворь еще на пару дней… Она завела мотор и проехала еще милю-другую, прежде чем нашла темную улочку для парковки. На углу находился бар, а неподалеку, на следующем квартале – ресторан. Она выключила зажигание.

– Ну что, еще одного на посошок? – сказала она себе и, выйдя, огляделась.

Вокруг никого не было видно, и она медленно направилась к ресторану. На углу была автобусная остановка с навесом – идеальное место для засады.

Довольно скоро ее ожидания были вознаграждены. Неподалеку послышались голоса и смех. Хлопнула сетчатая дверь, и вскоре к остановке подошел какой-то крепыш в шортах и синей футболке «Найк». Он кивнул и оперся о стальную опору крыши.

Даника оглядела его. Вроде здоровый, молодой, симпатичный. Небось, и не вонючий, если не возвращается с пробежки… ну и пусть, она ничего не имела против свежего пота. Она усмехнулась в темноте слову, которое пришло в голову: «Мужик!» Да, этот был лучшим кандидатом, чем бродяга. Желудок по-прежнему подвывал, но, может, он не заметит.

Она стала прикидывать, как бы его подманить, но не успела – он сам напросился, присев рядом.

– Вы не знаете, когда следующий автобус?

Даника покачала головой.

– Я вообще-то тут друга жду. А вы домой?

– Ага, – сказал он. – Был у своей девчонки. Но надо домой, а то завтра рано вставать.

– Круто, – сказала Даника и немного помолчала. Потом изобразила виноватый вид и начала, тщательно подобрав интонацию:

– Наверное, это покажется странным, ведь мы совершенно не знакомы… на этих выходных у меня столько всего стряслось. Пару дней назад умерла сестра, и… – Она сделала паузу и выдавила пару слезинок.

– Хоть бы обнял кто-нибудь, что ли?

– Боже, я вам сочувствую, – сказал парень и придвинулся ближе. – Не переживайте, тут стесняться нечего. Я сам через такое прошел, – сказал он. – У меня самого мама в прошлом году умерла, так я чуть одному типу из похоронного бюро на шею не бросился.

Он раскинул руки, и она прижалась к нему, пряча торжествующую ухмылку. Люди такие доверчивые.

– Спасибо, – сказала Даника и положила голову ему на плечо.

Потом прикрыла глаза и принюхалась, отметив резкую нотку его дезодоранта, аромат духов со слабым цветочным оттенком, а еще острую примесь свежего пота. И мускусный запах… секса? Снова подавила усмешку. Неужели она учуяла, что парень занимался сексом со своей подружкой? Раньше она не могла похвастаться острым обонянием, но этот запах казался довольно отчетливым. Очередной сюрприз из-за болезни? Надеясь на пробуждение своей вампирской сущности от бодрящих ароматов жизни, она стиснула объятия еще крепче, и парень ответил тем же.

– Вы справитесь, – пообещал он. – Тяжко, конечно, но все пройдет.

– Знаю, – ответила Даника, используя возможность открыть рот.

Она держала зубы в нескольких сантиметрах от бьющейся на шее жилки, и ничего не чувствовала, кроме тошноты и голодных болей. Тело ломило как в горячке. Никаких резких позывов, пронзающих от паха до самых челюстей и мгновенно приводящих ее в готовность впиться в жертву. Даника выждала минутку, нежно поцеловала парня в шею, надеясь, что этот жест станет толчком к пробуждению. Ничего подобного, и чтобы не затягивать неловкий момент, она отстранилась с грустной улыбкой.

– Спасибо, мне так этого не хватало.

– Был рад помочь, – отозвался он. – Сам такое пережил.

Она поднялась и направилась прочь.

– Эй, вы же вроде друга ждали?

Даника оглянулась и покачала головой:

– Вряд ли он придет. Спокойной ночи.

– 8 –

Пропажа Милы обнаружилась лишь в понедельник. На работе она так и не появилась, на звонки и сообщения не отвечала, и когда наконец одна из коллег в обеденный перерыв заехала к ней домой, то увидела, что машина была на месте. Не дождавшись ответа на стук в дверь, женщина попросила домовладельца вскрыть квартиру для проверки. Он вошел, потом вызвал полицию. На ковре в гостиной виднелась засохшая лужа крови, и на столе и диване – тоже кровавые пятна. Но тела Милы не было.

В тот же день Данике позвонили из полиции. Но она ничего не поняла.

– Повсюду кровь… сестра пропала? – повторила она за полицейским.

– Так точно, – подтвердил он. – Будьте добры подъехать для дачи показаний, может быть, вспомните что-нибудь такое, что поможет ее найти.

Она согласилась заехать через час, потом в растерянности бросила мобильник в сумочку.

Лон заметил.

– Что случилось?

Даника покачала головой.

– В квартире сестры обнаружили кровь… а Мила пропала.

Перед глазами снова и снова мелькали события прошлой недели. Широко открытые глаза Милы, глубокие раны на шее. Она убила сестру, это точно. Высосала несчастную девчонку досуха. «Мила мертва!» – твердил внутренний голос. Так куда же она делась?

– 9 –

Даника дала показания в полицейском участке и, придя домой, стала вспоминать все, что знала о вампирах. Судя по сообщениям в новостях о недавних вспышках вампиризма по всему свету, это то ли какая-то болезнь, то ли мутация, точно никто не знает. Но люди внезапно резко менялись и становились агрессивными. Про укусы не говорили. И все же… согласно легендам, превратиться в вампира можно от укуса другого вампира. Считается, что для превращения у жертвы должна остаться хотя бы толика жизненной силы. Данике казалось, что она высосала Милу до последней капли, но вдруг у нее осталось достаточно сил для превращения? И теперь Мила тоже рыщет по ночам, выслеживая жертву?

– 10 –

Во вторник Даника решила, что ей конец. Пульсирующая боль пронизывала все ее тело с головы до пят, в животе крутило, мутило и резало. Суставы ломило от малейшего движения.

На съемочной площадке она старалась улыбаться, но глаза вдруг заволокло пеленой, и ей стало трудно сосредоточиться на вопросах, которые она задавала гостям. Она будто позабыла свои привычные развязные манеры. Голову и живот то и дело простреливало внезапной резкой болью, и было нелегко сохранять невозмутимый вид, тем более перед камерой.

Положение стало критическим, когда она встала, чтобы поблагодарить гостей в конце шоу. Даника открыла рот, но тут ноги вдруг стали как ватные, и она рухнула на пол. Лон тут же бросился ей на помощь, а пока шли титры, камеры крупным планом показали зрительный зал. Один из помощников режиссера торопливо выпроваживал гостей со сцены.

– Даника, – позвал Лон, придерживая ей голову, и тут она распахнула глаза.

– Что случилось?

– Это ты мне скажи! – со смятением в глазах ответил он.

– Черт, – сказала она, опираясь на его руку, чтобы встать. – В обморок хлопнулась, да? – Потом застонала: – Господи… перед камерой!

– Об этом не беспокойся, – ответил Лон. – Просто пустим слух, что тебе нездоровится, а тут еще и сестра пропала… Все поймут, может, даже рейтинги вырастут.

– Черт, – снова прошептала она, потом помахала публике и крикнула: – Все в порядке.

Лон стащил ее со съемочной площадки и повел в кабинет. По пути Даника почувствовала, как разгорается жар во всем теле. Пекло так сильно, что она едва волочила ноги. Открывая дверь, Лон обнял ее за талию, и она прильнула к нему.

– Посиди здесь пару минут, потом я хочу, чтобы ты сходила к врачу. Ты не восстановилась после той болезни, что мучила тебя на прошлой неделе.

Глаза заволокло красной пеленой, но Даника еще раньше почувствовала, как она волной расходится по позвоночнику, и тут же челюсть будто охватило огнем. Даника уже поняла, что сейчас произойдет.

– Лон, – начала она, глядя ему прямо в глаза, когда он присел рядом на диван, и прошептала: – Мне от тебя кое-что нужно.

Ему померещился какой-то намек, и в глазах мелькнула надежда на осуществление давних желаний.

– Все, что хочешь, – ответил он, и Даника положила голову ему на плечо. Она чувствовала, как вытягиваются зубы, и все мучения последних трех дней сменяются симфонией ощущений, побуждающих к единственной развязке. Рот до боли жаждал действия, руки дрожали от желания обнять. Все произошло без малейших усилий, тело само сделало выбор.

Даника открыла рот и запустила дюймовые клыки в голую шею Лона. Он вздрогнул от боли, но на сей раз она не теряла ни секунды, ни капли крови. Накрепко присосавшись, она зажала ему рот ладонью, не дав даже пикнуть Он брыкался и отталкивал ее руками, но Даника вдруг почувствовала внезапный прилив сил и с легкостью пригвоздила его к месту, продолжая сосать, с каждым глотком его теплой крови ощущая в горле словно взрыв наслаждения. Вскоре он обмяк и перестал сопротивляться, не отрывая от нее взгляда, точь-в-точь как Мила. Если бы Даника не знала, как все бывает, то подумала бы, что он улыбается.

Тепло разлилось по животу и ниже, Даника подвинулась, оседлала бедро Лона и начала ритмично об него тереться. Почувствовав его эрекцию, она усмехнулась про себя – считай, одной ногой в могиле, а поди ж ты – готов как штык. От свежей крови на языке ее охватило такое возбуждение, какого еще ни разу не было ни с одним мужчиной, и через несколько секунд после первого прикосновения промежности к его бедру ее захлестнуло волной оргазма. К вампирской жажде крови добавилась животная страсть, и Даника едва не начала срывать с себя одежду, упиваясь наслаждением. Она с трудом оторвала губы от его шеи, запрокинула назад голову и застонала в экстазе. И тут же увидела бессмысленный взгляд Лона, который словно застыл в эйфорическом трансе. Она чувствовала, как с подбородка капает его кровь, видела, как она струится у Лона по шее, пропитывая рубашку.

Почти насытившись, с первыми проблесками разума сквозь пелену блаженства, Даника приказала себе остановиться. «Я не хочу его убивать», – сказала она внутреннему зверю. Слизав кровь с шеи Лона, она зажала пальцами раны, чтобы унять кровотечение. Она держала их несколько минут, но Лон не шевелился, хотя и дышал, грудь ритмично вздымалась. Обнимая его, она чувствовала его эрекцию. «Вот неугомонный.»

Хихикая от этой мысли, Даника соскользнула с дивана, направилась к столу и достала из нижнего ящика аптечку, перевязала его раны и подержала руку на них, надеясь, что так проколы от ее зубов скорее затянутся.

Но что ему сказать, когда очнется?

Наконец через несколько минут он пришел в себя. Она облегченно вздохнула, когда он в полном недоумении посмотрел на нее.

– Что за чертовщина? – прошептал он. – Чувствую себя отвратно.

– А ты не помнишь? – спросила Даника, и в груди ее затеплилась надежда.

– Я сидел вот тут, рядом с тобой, а потом…

Он явно силился собраться с мыслями.

– Нет, не помню, – признался он.

– Обмороки, похоже, заразны, – сказала она. – Ты упал ничком и зацепился шеей за угол кофейного столика. Я перевязала тебя, но рубашка совсем испорчена.

– Ну и ну, – сказал он, еще не очухавшись до конца. – И долго я провалялся в отключке?

– Всего несколько минут, – ответила она. – Наверное, тебе надо малость передохнуть. Давай я тебя домой отвезу.

– Ну да, и грохнешься в обморок за рулем? Хороша парочка посреди дороги.

– Да я уже ничего, – сказала она и вскоре вывела его через черный ход на стоянку, усадила в свою машину.

Проводив Лона до самой двери и заскочив на минутку, она налила ему стакан апельсинового сока.

– Тебе сейчас нужно обильное питье и витамин C, – объяснила она.

Донорам всегда дают сок, чтобы восстановить уровень сахара в крови.

А уж Лон крови «сдал» предостаточно.

Даника пообещала заехать за ним утром, ведь его машина осталась на работе, но на самом деле, чтобы проверить, доживет ли он до утра. И ее интересовало, станет ли он таким же, как она. Она же его не высосала до последней капли, как сестру, изменится ли он? Еще один вопрос.

Но главный вопрос не давал ей покоя – где же Милу черти носят?

– 11 –

В спальне было тесно и темно. И жарко. Мила сбросила покрывала и задрала ночную рубашку, оголяя ноги, но толку от этого было мало. Мила крутилась и вертелась в постели, скуля от бессилия, и наконец разделась догола и откинулась на подушку, глядя на вращающиеся лопасти вентилятора, висящего на потолке, и прислушиваясь к шуму его мотора. Очнувшись на полу гостиной в луже крови с разорванным горлом, она стала слышать малейший шорох, а нос улавливал даже самый слабый запах.

Мила точно не знала, что произошло, приезд сестры сохранился в памяти неясно, расплывчато. Но она понимала, что это сделала с ней Даника, и сестра даже не прикоснулась к супу, который она ей приготовила. Мила решила съесть все сама, как только соберется с силами и приведет себя в порядок.

Только… позднее она обнаружила, что не может.

Она перевязала себе шею и подумала, не вызвать ли скорую, но она ненавидела врачей. Мила понимала, что потеряла много крови, по луже на ковре это было совершенно очевидно. Но она также знала, что если отлежаться на диване, есть здоровую пищу и побольше пить, то кровообращение быстро восстановится. И вовсе не нужно вливать чью-то чужую, да и больница ей была все равно не по карману.

В домашнем лечении была только одна трудность – каждый раз, когда она пыталась съесть ложку бабушкиного лечебного супчика, ее начинало тошнить. Воду она пить могла, но стоило только проглотить что-нибудь со вкусом и запахом, как оно тут же лезло назад. А боль в шее была просто адская.

Первую ночь она провела на диване в тревожном забытьи. Пятница прошла как в тумане, потому что вокруг будто потеплело, и при малейшем движении все тело горело огнем. Она все-таки умудрилась проглотить немного супа и молока, но от этого только желудок свело.

Когда в воскресенье к ней заглянул приятель Адриан и обнаружил, в каком она плачевном состоянии, то сразу отвез к себе домой.

С тех пор там-то она и пыталась уснуть. А еще кое с чем боролась.

Мила не была дурочкой. Она прекрасно поняла, что означали следы укусов на шее. А поэтому, когда начались эти приливы жара, позывы и вожделение, особенно резко усиливающиеся с приближением Адриана, она сосредоточилась на единственной мысли – надо найти способ не поддаваться этому искушению.

Нельзя дать слабину, как сестра, и начать питаться своим лучшим другом.

Тут в спальню вошел Адриан, присел на край кровати и спросил, как самочувствие, откинув со лба слипшиеся от пота волосы. От его прикосновения Милу снова обдало жаром, и зубы словно зашевелились – клыки начали расти.

Нет, она не посмеет.

– 12 –

– Как бы нам заполучить на шоу Лютера Суонна, – сказала Даника.

Сидящий на пассажирском сиденье Лон, с самого отъезда из дома глазеющий в окно, бросил на нее хмурый взгляд.

– Лютера Суонна? Ты имеешь в виду этого спеца по вампирам?

– Вообще-то он преподает фольклор, – поправила его Даника. – Вчера вечером видела его на кабельном. Полный восторг.

– Да, он спец по вампирам, – повторил Лон. – Последние пару месяцев он не сходит с экрана благодаря своим работам о мифах про вампиров.

– Ну, сейчас уже их мифами и не назовешь, – заметила Даника. – Ведь люди превращаются в кровопийц практически каждый день.

– Это точно, – признал Лон. – Только зачем нам приглашать его на шоу? Дело действительно серьезное, вон что кругом творится. У нас, конечно, шоу тематическое, но не в том смысле. Просто развлекуха, не напрягающая мозги. Мы не освещаем текущие события.

– Так в этом вся и соль, – настаивала Даника. – Все уже знают, что вампиры – это не сказки, и с каждым днем их становится все больше. Но ведь это не просто новость. Это шокирует и пугает, как раз материал по нашей специальности.

– Лютер Суонн в последнее время просто нарасхват, – сказал Лон. – Не знаю, можно ли его поймать. Но даже если это возможно, зачем он нам?

– Как насчет рейтинга? – улыбнулась Даника. – Вампиры – такая актуальная тема. Надо бы и нам приобщиться.

Лон согласно кивнул.

– Ладно, это мне понятно. – Он поморгал, словно отгоняя наваждение. – Попробую кое с кем связаться.

– Отлично, – сказала Даника, с визгом покрышек загоняя свою миниатюрную спортивную «хонду» на парковку телестудии.

– Кстати, – добавила она, как бы между прочим, – как самочувствие?

Лон покосился на нее и пожал плечами.

– Не самое доброе утро.

Даника кивнула с понимающим видом.

– С меня кофе, – предложила она. – Надо тебя взбодрить, чтоб скорее раздобыл нам Лютера Суонна. И чем черт не шутит, попробуй еще разыскать этого Майкла Фэйна.

Выходя из машины, Даника Дубов размяла руки, сплетя пальцы.

– Чую, что неделя будет просто выдающаяся, – усмехнулась она, хищно обнажив зубы.

Лон простонал и потащился за ней к служебному входу.

– 13 –

Поиски Милы закончились в среду, когда она вернулась домой, до смерти перепугав домовладельца. Даника узнала об этом не от сестры, а от полицейских, которые позвонили ей, сообщив, что дело о пропаже без вести или инсценировке несчастного случая закрыто, потому что та вернулась домой целая и невредимая.

Поговорив с полицейским, Даника уже собиралась набрать номер Милы, но передумала. Что она ей скажет? «Господи, на прошлой неделе я перегрызла тебе горло и решила, что ты умерла?»

Она отдернула руку и отложила мобильник. Если Мила захочет, то сама позвонит. А пока… Нужно выяснить кое-что. Ей надо побольше узнать о том, во что она превратилась. Пожалуй, они обе превратились…

В четверг Даника проснулась в горячем поту, желудок словно взбесился. Значит, снова проголодалась. Она себе пообещала не идти у голода на поводу. Надо потерпеть до завтра. Потому что Лону удалось договориться с Лютером Суонном на пятницу. Может, наконец удастся что-нибудь прояснить о своем состоянии. Целый день ее припекало все сильнее, и она молилась, только бы выдержать. Когда Лон подходил близко, она чувствовала пульсацию в челюсти… словно зубы начинали расти.

– 14 –

В пятницу Даника молилась, чтобы ее грим не потек перед камерой. Она вся горела. Когда Лон подошел предложить возможные вопросы для интервью, она рявкнула:

– Я как-нибудь сама разберусь, ладно?

Лон ретировался, и Даника облегченно вздохнула. Как только он оказывался в одной с ней комнате, она чувствовала, как вытягиваются челюсти и начинается превращение. Ей не хотелось снова питаться за его счет. Сейчас он, кажется, восстановился после ее первого нападения и вроде не помнил, что произошло. Но она не была уверена, сможет ли остановиться не убив его, если повторит попытку. А голод был сильный.

Прямо убить была готова.

И по какой-то причине ее тянуло именно к нему. Какого черта? Эта мысль засела в голове как заноза, не отпуская даже на планерках, и ей приходилось заглушать урчание в животе и прятать клыки при улыбке, когда Лон сидел рядом. Какого черта? Какого черта?

– 15 –

– Лютер Суонн, вы уже давно занимаетесь изучением вампиров, и год назад мой первый вопрос, возможно, звучал бы так: «Вы верите, что вампиры существуют?»

Суонн усмехнулся, сидя в кожаном кресле, но перебивать не стал.

– Но сейчас вопрос стоит по-другому: откуда они берутся? И почему именно сейчас?

– Да, именно так, – согласился Суонн. – И ответа у меня нет. Я изучал легенды о вампирах, их существовавшие рядом с людьми на протяжении всей истории, и думаю, что они всегда жили среди нас, но в последние несколько веков лишь как редкий, вымирающий вид – раса мутировавших людей, балансирующая на грани исчезновения. И честно говоря, этот вид не единственный – одних только мутаций вампиров существует не меньше дюжины. А у вервольфов аж несколько рас.

– Так эти вампиры и вервольфы все еще считаются людьми, только имеющими заболевание?

Суонн прицелился в Данику пальцем, словно револьвером, и спустил воображаемый курок.

– В яблочко, – сказал он. – В этом-то все и дело. Некоторые считают, что причиной мутации является болезнь, которая передается через слюну и кровь как вирус СПИДа. Но мое мнение совпадает с исследованиями ученых университета Станфорда. Они считают, что это в действительности генетическая мутация, которая чем-то вызвана. Возможно, это врожденный контроль за популяцией. Когда территория перенаселена, у кого-нибудь активируется спящий ген, и вскоре популяция начинает плавно сокращаться.

Даника кивнула.

– Логично, как крысы до поры до времени живут мирно, а когда колония слишком разрастается, начинают пожирать друг друга.

– Точно, – сказал Суонн. – Вопрос в следующем: почему этот всплеск происходит именно сейчас, в данный момент? За всю историю человечества не отмечено вспышки такого масштаба.

– Догадываюсь, что на это у вас нет ответа.

Он покачал головой.

– Боюсь, что нет. Но поверьте, этой проблемой занимается множество ученых. Изучают гены инфицированных. Пытаются определить, почему у человека, еще вчера казавшегося нормальным, вдруг отрастают длинные клыки и возникает непреодолимое желание сожрать своего ближнего. Интересно то, что изменения действительно связаны с генетической историей инфицированного человека. Цзянши, или китайский прыгающий вампир, живет в темных местах и охотится ночью, передвигается прыжками, с вытянутыми в стороны руками. Вампир из России клыков не имеет, но под языком у него есть жало. Вампиры из Индии похожи на старух с двойными пятками. А у румынского стригоя – два сердца, и он может принимать облик разных животных. За последние несколько месяцев нам встречались представители всех этих видов, и что интересно – все вампиры, которых нам удалось обследовать, претерпели мутации в соответствии с фольклором конкретных народов. Другими словами, норвежцы не превратятся в цзянши, а индийцы – в русского вампира.

– Как часто вампирам нужно питаться?

Суонн покачал головой.

– Единого мнения на этот счет не существует. Судя по некоторым свидетельствам, раз в день или каждые два дня. Но есть истории о вампирах, которые питаются только в полнолуние, а другие могут обходиться без еды месяцами и даже годами.

Даника охнула от внезапной вспышки жара в животе. Неделю голодовки она себе представить не могла.

– Как же можно так долго выжить без еды? – спросила она.

Суонн пожал плечами.

– Некоторые считают, что вампиры вообще не живые. Это следует из большинства легенд. Однако судя по нашим недавним наблюдениям, они вполне живые, просто видоизменились.

– А правда, что им приходится питаться кровью, причем обязательно человеческой?

– Мутация действительно вызывает жажду и потребность крови. Существуют легенды о вампирах, питающихся кровью животных, способных даже сидеть со всеми за обеденным столом и употреблять обычную человеческую пищу. Но в пищеварительном тракте вампиров происходят определенные изменения… и те продукты, которые раньше служили источником питательных веществ, им уже не подходят. Для поддержания жизненной активности вампирам нужна кровь.

– А жертва вампира обязательно должна быть для него привлекательной? Или они просто могут есть любого?

Суонн засмеялся.

– Большинство историй о вампирах указывают, что подойдет любое живое существо. Как я уже упомянул, некоторые могут питаться животными. В некоторых преданиях говорится о жертвах-бродягах, которые, конечно, не входят в категорию привлекательных.

Историк замолчал, а потом поднял ладони вверх:

– И при всем при этом есть вампиры, которые вообще кровью не питаются. А такие, как русский вурдалак, могут кормиться только за счет своих любимых, что существенно ограничивает кормовую базу для тех, у кого мало друзей и родных.

– Ужас, – вздрогнула Даника. – Значит русские вампиры занимаются кровосмешением.

– Я бы так не сказал, ведь дело не в сексе, но… ход мысли верный.

Даника вдруг растерялась, не зная, что еще спросить у Суонна, ведь он только что дал ей подсказку. У нее были русские корни… и единственными, кто ее привлекал как источник пищи, были родная сестра и лучший друг. Возможно, когда мутация коснулась ее, она затронула дремавший ген вурдалака, доставшийся от дальних предков.

Но даже понимая собственное состояние… как это контролировать?

– Насколько вурдалак должен сблизиться с потенциальной жертвой?

– Трудно сказать, – ответил Суонн. – По-видимому, должна возникнуть некая эмоциональная связь, то есть нужно или довольно длительное общение, или симпатия с первого взгляда… трудно сказать.

– А если вурдалак нападет на родителей, братьев или сестер, они тоже станут вурдалаками? – спросила Даника. – Или эти старинные мифы о превращении в вампира от укуса уже не верны?

– Вы правы, – ответил Суонн. – Если вурдалак напьется крови у брата, тот тоже может очнуться вампиром. Если не вся кровь выпита. Когда вурдалак совсем опустошает жертву, все кончено. Несмотря на все эти фильмы и мифы – мертвый есть мертвый. За последние несколько недель мы поняли, что настоящие вампиры появились в результате мутации, а не восстали из могил. Но все легенды о вурдалаках свидетельствуют о стремительном распространении этой напасти, подобно лесному пожару. Целые семьи со всеми знакомыми вымирают за считанные недели.

– Вымирают? – переспросила Даника. – Что же с ними происходит?

– Вурдалаки обычно слишком быстро истощают запасы пищи, особенно когда твои мать, брат и сестра конкурируют за один и тот же источник еды… Довольно скоро настоящий вурдалак умирает из-за нехватки пищи.

Сердце Даники пронзила резкая боль. У нее почти не было родственников и едва ли кого она могла назвать другом. Накатила такая слабость, что она готова была упасть в обморок. Остаться в сознании ей помог адреналин и ожидание такой близкой разгадки ее состояния…

Даника подняла глаза и увидела, что Лон яростно жестикулирует у края сцены, и Даника знала почему. Красные цифры на часах, отмеряющих выделенное время, уже перевалили за ноль. Ей давно было пора закругляться.

– Так как же нам быть дальше? – спросила она. – Выследить и уничтожить всех этих новых вампиров? Ведь мы же с ними не уживемся.

Суонн в ужасе посмотрел на нее.

– Вы же не предлагаете организовывать батальоны смерти и охотиться на людей? Это геноцид! Помните, вампиры – те же люди… они просто… другие. Нам надо найти способ сосуществования. Они появились неспроста, на этот счет существует несколько теорий. Наша сила – в сотрудничестве, а разобщенность приведет к гибели.

– Вот вкратце и все, – улыбнулась Даника, приподняв одну бровь на камеру. – Полюбите вашего вампира. Особенно, если ночью он к вам залезет через окно. Только предупреждаем, проверьте, есть ли у него презерватив, а у вас – оберег на шее. На сегодня все, просто помните… вампиры – тоже люди.

Она повернулась к Суонну и встала, пожав ему руку под аплодисменты публики и бегущие титры.

– Я не совсем это имел в виду, – сказал он.

Даника пожала плечами.

– Вы считаете, что их не стоит уничтожать, но они нас точно уничтожат. Думаю, я это правильно поняла.

– Они могут стать новым шагом на пути эволюции, – предположил он.

Даника помахала рукой и улыбнулась на камеру, провожая Суонна к выходу.

– Тот шаг, кажется, будет самообороной, – заметила она.

– 16 –

Дверь в кабинет Даники распахнулась, и вошел скептически настроенный Лон.

– Ну, это было здорово, – заметил он. – Если до кого еще не дошло от каждой второй телепередачи за последнее полугодие, то мы сегодня успешно дали им полный курс основ по вампирским легендам. Я рад, что сегодня мы открыли новые земли.

Даника посмотрела на него с дивана, едва подняв веки.

– Да, так же, как открыли новую страницу с полиграфом и любовным треугольником, – ответила она и уронила голову обратно на подушку.

– Ты же понимаешь, о чем я. Интервью про науку и историю – это немного не то, чего ожидают наши зрители.

Спазмы в животе нарастали, кожа горела, во рту тоже что-то изменилось, и Данике стало трудно говорить.

– Я понимаю, – пробормотала она. – Но мне сейчас правда не до этого. И не хочу, чтобы и ты заразился… поэтому…

Ее голос стал невнятным, но намерения вполне ясными.

– Тебе лучше уйти.

Лон открыл было рот, чтобы возразить, но не нашелся, что ответить и подчинился.

Как только дверь закрылась, Даника взяла мобильник. У нее возник план.

– 17 –

– Вот уж не ожидал, что ты мне позвонишь, – сказал Крейг.

Он молча отсалютовал ей бокалом, и Даника ответила тем же, улыбнувшись мелодичному звону. Они обедали в одном из его любимых итальянских ресторанов в Норт-Сайде, и Даника почти физически ощущала его волнение. И в самом деле, как только она об этом подумала, то поняла, что чувствует запах его возбуждения. Не в плохом смысле, сквозь аромат дезодоранта чуть сильнее пробивался мускусный запах. Она поймала взгляд Крейга на вырезе декольте черного платья и слегка подвинулась на стуле, обнажая грудь чуть глубже и поддразнивая кружевной каймой лифчика.

– Я по тебе скучала, – соврала она. – Просто думала, что… ну… все мосты сожжены, а потом закружилась с делами, ну ты знаешь, как это бывает.

– А сейчас у тебя никого нет, – сказал он, вежливо прощупывая почву.

– Да, сейчас у меня никого нет, – призналась она. Даника опустила голову, но потом бросила пристальный взгляд. – Ты намекаешь на нехватку секса?

Крейг засмеялся и помедлил с ответом, приложившись к бокалу. Даника не сводила с него глаз.

– Ничего подобного я не говорил, – сказал он наконец. – Куда пойдем после обеда? К тебе или ко мне?

– К тебе, – ответила Даника. – У меня такой бардак. Кровать не заправляла неделю.

– Тем лучше, – ухмыльнулся он. – меньше хлопот.

После этого им уже было не до обеда, но для приличия они обменялись новостями. Когда официант принес меню десертов, Даника отказалась.

– Ты и до пасты не дотронулась, – заметил Крейг. – Не понравилась?

– Все просто замечательно, – улыбнулась она. – У меня голод другого сорта.

Он поспешил расплатиться и проводил ее в свою машину, по-хозяйски приобняв за талию. От каждого прикосновения его пальцев по спине расходились волны сладострастного тепла.

Из гаража до квартиры они хоть и не бежали бегом, но шли довольно быстро. Он стиснул Данику в объятиях, не успев даже захлопнуть дверь.

– Мне нравится, что ты сделал с квартирой, – прошептала она, упиваясь жаром его шеи.

– Да ты даже не взглянула, – засмеялся он.

– Все равно мне нравится.

Его пальцы были заняты застежками платья на спине, и она не отставала, сопровождая каждую расстегнутую пуговицу рубашки быстрыми страстными поцелуями. Даника выскользнула из платья и отшвырнула его к стене прихожей, а он бросил рубашку на пол. Потом Даника крепко прижалась к Крейгу. От волос на его груди стало щекотно, и она почувствовала, как набухают соски.

– Хочешь… посмотреть… квартиру? – выдохнул он, отрываясь от ее губ.

– Потом, – сказала она, прижимаясь к нему губами, и вдруг содрогнулась. Волна жара захлестнула от паха до самой шеи, разлившись по телу покалывающим теплом, и превратилась в невероятное наслаждение, от которого вырвался стон.

– Без меня не начинай, – засмеялся он.

– Об этом не волнуйся, – заплетающимся языком пробормотала Даника. – Ты мой обед и десерт. Челюсть вытянулась за какой-то миг, и Даника не теряя времени тут же разинула пасть и впилась ему в шею.

Крейг удивленно вскрикнул, но тут же смолк, когда клыки Даники попали в цель и перед поглощением его жизненных соков выпустили яд. После всего, что она узнала от Суонна и из прочитанных книг, она поняла, что с ее превращением у нее появилась крохотная железа за челюстью. Теперь с этим знанием и опытом она обратила внимание и почувствовала, как она пульсирует при укусе. Что выделялось с укусом, она не знала, но жертва тут же цепенела. Его кровь хлынула в горло таким бурным горячим потоком, что оторваться было просто невозможно, и она пила и пила. Она утоляла и голод, и возбуждение одновременно, и машинально терлась о него бедрами. Когда живот уже лопался от сытости, она дошла до оргазма, и, задыхаясь, оторвалась от его шеи.

Он неподвижно валялся возле двери, закатив глаза. Кровь продолжала сочиться из ран, но Даника была сыта. Она встала, немного пошатываясь от пресыщения и отголосков оргазма.

– Ну и ну, – сказала она, взглянув на его тело, прежде чем войти в гостиную.

С тех пор, как они с Крейгом последний раз встречались, в комнате появились новый диван и кресло. И телевизор с большим экраном. Даника подняла пульт и включила телевизор, устроившись на диване. Она провела рукой по взмокшей груди, измазав кровью край лифчика. Потом глубоко вдохнула и, развалившись на диване, оглядела комнату. Она не планировала оставаться надолго, но сейчас не хотелось даже шевелиться. Она переключила на седьмой канал и откинула голову.

– А квартирка стала и впрямь шикарная, – сказала она.

– 18 –

Когда ты вынужден питаться за счет людей, с которыми тебя связывают родственные или эмоциональные чувства, запасы пищи сильно ограничены. По крайней мере, так было у Даники. После обеда с Крейгом, всего за несколько недель она возобновила отношения еще с пятью бывшими поклонниками. Но ее черный список оказался коротковат. Даника была человеком общительным, а еще амбициозной карьеристкой. Из миллиона «знакомых» близкими были лишь единицы.

В последние годы она не приобрела ни друзей, ни любовников, сосредоточившись на карьере. Борьба за рейтинги была ее страстью, вот почему Лон стоял у нее в кабинете, скрестив на груди руки с таким видом, словно встал не с той ноги.

– Ученого? Ты хочешь пригласить на шоу ученого? Ты совсем чокнулась?

– Не простого ученого, – возразила Даника. – Мэгги Руис! Никто не знает больше о вампирах, чем Мэгги.

– Не сомневаюсь, – сказал он. – Но позволь тебе напомнить, что это не наш профиль! Мы исследуем людей из трейлерных парков, отбросы общества. Мужья, переспавшие с няньками. Любовные треугольники с почтальоном. Мы не говорим об эпидемии вампиризма с научной точки зрения.

Даника скрестила руки на груди.

– Ну, и зря.

Лон покачал головой. Иногда с ней бесполезно было спорить.

– Хорошо, я ее поищу.

– 19 –

– Вы уже давно изучаете феномен Майкла Фэйна. Что вы узнали о вампирах и что еще предстоит выяснить? – спросила Даника.

Оператор навел камеру на Мэгги Руис. Эпидемиолог за последние несколько недель уже собаку съела на этих интервью, так что отвечала без единой запинки.

– Прежде всего, мы узнали, что магия тут совсем ни при чем, – улыбнулась Мэгги. – Все эти байки, что вампиры боятся крестов и чеснока и не отражаются в зеркале… мягко говоря, чепуха. Вампиры – это живые люди или, по крайней мере, разновидность людей. Но они подверглись генетическим изменениям. Мы выявили у Майкла Фэйна генетическое отклонение, вызвавшее определенные изменения пищеварительного тракта, поэтому из всех источников пищи больше всего ему необходима кровь.

– Но почему именно он? Почему сейчас?

Мэгги кивнула.

– Да, это интересный вопрос. Ответа пока нет. Но мы точно знаем, что это не результат мистического укуса, и уверяю вас, сердце Майкла Фэйна все еще бьется.

– Подождите, – перебила Даника. – Вы хотите сказать, что люди не могут стать вампирами от укусов?

Мэгги заколебалась.

– Я бы не утверждала, что это невозможно… но подтверждений этому нашими исследованиями пока не выявлено. Жертвы либо погибали от потери крови, либо восстанавливались и продолжали нормально жить. Передачи при укусе какого-либо возбудителя генетических мутаций не обнаружено. Значит, причина мутаций кроется в чем-то другом.

– Значит, вампир не может своим укусом даровать бессмертие, – сказала Даника. – Вы растоптали все мои мечты о вечной жизни в замке какого-нибудь высокого смуглого красавца-вампира.

Мэгги рассмеялась.

– Ну, простите. Вампиры так же смертны, как мы с вами. Может, вы и найдете кого-нибудь и поживете чуть-чуть, но рано или поздно он вас прикончит, тут и сказочке конец. По-видимому, они не способны передавать свое заболевание. Конечно, мы заметили, что ген производит разные изменения у людей разных рас, так что, наверное, все может быть.

– Интересная точка зрения, – сказала Даника. – Мы с Лютером Суонном беседовали на прошлой неделе, и он упоминал о чрезвычайном разнообразии видов вампиров, даже рассказал о тех, что кормятся за счет близких им людей.

Мэгги кивнула.

– Я изучила все легенды после того, как началась эта эпидемия. В русских преданиях говорится о вурдалаке, который может кормиться только за счет семьи и друзей. Самое интересное, что это существо, по сути, обречено. Ведь при такой скудной кормовой базе твоя раса скоро будет на грани вымирания, по крайней мере, численность будет сильно ограничена. Род вурдалаков может продолжаться при переходе из семьи в семью, но одиночки очень быстро истощат запасы пищи и вымрут. Честно говоря, я не вижу биологических преимуществ в ограничении и подозреваю, что эта часть является художественным преувеличением вампирской реальности, а не настоящим ограничением для вида.

Даника кивнула и улыбнулась… но уж кто-кто, а она знала. Закончив интервью и проводив Мэгги со сцены, она предупредила Лона, что пропустит дневную планерку о завтрашнем шоу. У нее пара назначенных встреч, которые нельзя пропустить. Встречи с бывшими парнями, которых она убила.

У нее появилась теория.

Сначала она зашла на квартиру к Крейгу. Дверь он открыл сам.

Вид у него был бледноватый, но больше злой.

– Что за хрень ты со мной сотворила? – спросил он.

Потом схватил ее за плечо и затащил в квартиру.

– Очнулся я здесь, на полу, – он показал на ковер в прихожей. – Потом следующие пару дней меня рвало. А потом зашел в гости к матери… и я ее сожрал! Сожрал нахрен!

Даника кивнула.

– У меня первой была сестра. Понимаю, как ты злишься.

– Злюсь? Я тебя убью, сука проклятая. Мне надо было догадаться, когда получил твое сообщение. Скучала она по мне, как же! Да ты кроме себя в жизни никого не любила!

Крейг замахнулся словно для удара, но Даника улыбнулась и скользнула в его объятия.

– Я так по тебе скучала, Крейги, правда. И да, я была голодная.

– Я взял отпуск на эту неделю, – объявил он. – Работа ни хрена не клеится. Все думаю о том, что укусил маму. И Джинни.

– Да? Она мне всегда нравилась.

– Да, – признался Крейг. – Она заходила через несколько дней после убийства мамы узнать, почему я не отвечаю на звонки. Ну и вот… Из-за тебя я прикончил мать и сестру.

– Ты не разговаривал с ними после?

– Нет, – заметил он. – Думаю, это было бы сложновато. Я ведь их убил!

– Так и я тебя тоже, разве нет?

Крейг с ненавистью посмотрел на нее.

– Ты пыталась, но ясно, что не выпила все до дна.

– А выглядело именно так, – сказала она.

Его наконец осенило, и губы расплылись в улыбке.

– Так… может, они не…

– Может, – подтвердила она. – У человека в теле столько крови. Я тоже думала, что высосала вас с Милой до смерти. Но потом подумала, а вдруг нет? Может, от моего яда вы просто на несколько часов отключились. Вот почему я вернулась, чтобы проверить. Пожалуй, тебе тоже…

Он ее оттолкнул.

– Все равно, ты сука, и я тебя ненавижу, – заорал он.

– А пару недель назад ты пел совсем другое, – возразила Даника. – Просто помни, если об этом кто-нибудь узнает, на тебя устроят охоту. Здесь только один выход.

– Не трепаться на стороне?

– Правильно.

Даника улыбнулась, когда Крейг выскочил за дверь.

– 20 –

В тот день она посетила еще троих из бывших воздыхателей. И каждый оказался жив-живехонек, хотя она помнила, как они выглядели, когда она уходила от них. Эти закатившиеся глаза, высунутые языки. Никто из них ей не обрадовался. Ничего, это она переживет.

Разгадка была такова… Даника превращала людей в вампиров. Несмотря на то, что сказала Мэгги. Наука наукой, а в ее превращении в вурдалака была своя особенность, она могла передавать трансформирующий ген своим жертвам… то есть обедам!

Даника размышляла о последствиях. Не каждый был счастлив превратиться в вампира, никто из ее друзей, конечно. И хотя держать в тайне свое состояние было в их собственных интересах, но рано или поздно кто-нибудь проболтается. Их надо организовать в единое сообщество, чтобы просветить и направить в нужное русло.

Даника задумалась.

Потом достала мобильник и позвонила Маку. Он был ее третьей жертвой, и даже хотя она с ним не встречалась где-то год до того, как высосать у него кровь, он был ее любимчиком.

Она совсем не удивилась, когда он ответил. Злой, как собака, так же, как и Крейг.

– Короче, Мак, такое дело, – она рассказала ему свой план.

Схема пирамиды была не нова. Только обычно на пирамидах зарабатывали капиталы, а не пропитание.

Мысль Даники… состояла в том, чтобы выжить. Тайно. И в том, чтобы совместить несовместимое. Ток-шоу было прекрасной возможностью завести новых друзей. А чего как не друзей Данике не хватало больше всего?

– Нам всем надо как-то ладить, – объяснила она Маку. – Даже более того… они должны нам нравиться. Сначала нужно наладить связь, а уж потом зубы в ход пускать.

– Может, как-нибудь проведешь передачу о прекрасных спасателях? – спросил он. – Как-никак лето. А я бы не прочь привязаться к ним… если это девушки. И загорелые.

– А мне от этого какой прок? – спросила Даника.

У Мака на все был готов ответ.

– У них же парни есть. Спасательницы ведь не с троллями встречаются, верно?

– 21 –

Чтобы дом ломился от пищи, надо ее кормить. А в случае с вурдалаком – не убивать, пока кормишься.

Эту истину Даника, Крейг, Мак, Ханна и Сара уяснили довольно быстро. Первым провалился Крейг: он подружился с девушкой по имени Джулия и пил кровь слишком долго. Он оставил ее в коматозном состоянии в комнате, где они запирали свое человеческое стадо. Но в ту ночь, вместо того, чтобы очнуться слабой, но нормальной, она превратилась в вурдалака. Когда Даника, Крейг и остальные утром проснулись, вся их «пища» лежала на полу мертвой. Ну ясное дело, ведь у «человеческого скота», сидящего взаперти, возникла взаимная симпатия на почве общих невзгод.

После этого Даника установила принцип питания по часам. Никто не мог питаться, пока не установит таймер. Они оборудовали отдельные боксы для ночевки в доме Ханны, где был огромный подвал, который превратили в блок отдельных комнат. Никто не мог спуститься в подвал, не установив таймер. Через пять минут после запуска таймера срабатывал общий сигнал тревоги. Выключить его можно было нажатием кнопки, только поднявшись наверх. То есть кормежка успешно прерывалась, не давая вампирам окончательно озвереть и пойти вразнос.

«Семья» Даники мало-помалу росла. Каждый день после шоу она обедала с гостями и приглашала на свидание тех, кто ей приглянулся, потом еще и еще… пока в горле не возникало то самое знакомое жжение. В ее личном «садке» чуть ли не каждую неделю случалось прибавление. Но ей было необязательно всегда кормиться в боксе.

– 22 –

Пятница подходила к концу, а значит, на пару дней можно расслабиться и забыть о работе… вот только в животе опять заурчало. Она знала, что скоро придется кормиться. Из-за этого нового голода пришлось серьезно перекроить привычный уклад жизни. На этот раз она пошла к Ханне после работы просто посмотреть, как идут дела, и Мак встретил ее у порога. Его темные волосы казались темнее, обычно бледная кожа – бледнее. При взгляде на него у Даники возникло какое-то странное чувство, и вдруг вырвалось:

– Хочу тебя убить.

– Давай, – ответил он.

Она все еще могла кормиться за счет тех, с кем была близка, даже если они были вампирами. Они поцеловались, потом почти одновременно у них вытянулись челюсти. Через мгновение, разинув пасти, они впились друг другу в шею. Они пили кровь друг друга. Вкус был роскошный, упоительный. Через несколько секунд их захлестнуло желание, они тесно прижались бедрами к друг другу, продолжая пить.

– Я тоже хочу тебя убить, – прошептал он между глотками.

– Давай, – выдохнула Даника, впиваясь с удвоенной силой.

Мусор. Часть 3

Джонатан Мэйберри

– 10 –

Кафедра антропологии, Нью-Йоркский университет, 9 октября, 11:03.

За четыре дня до события В.

– Это вы спец по вампирам?

Лютер Суонн с улыбкой оторвался от ноутбука. Ему часто задавали подобный вопрос, но в этот раз он прозвучал не так уж оскорбительно.

На пороге кабинета стояли двое, не студенты и не сотрудники факультета, оба высокие, в стандартных неприметных костюмах фасона «на все случаи жизни», с одинаковыми усами и стрижками со скидкой под одну гребенку в «Суперкатс».

Они были типичными копами.

Тот, что повыше, унылый, темноволосый с проседью, выудил из внутреннего кармана пиджака кожаную «корочку» и, раскрыв ловким движением, предъявил ее Суонну. Профессор взглянул поверх очков на золотой жетон и удостоверение с фамилией.

– Детектив Шмидт, – представился мужчина и захлопнул корочку. – Это детектив Янофф.

– Ясно, – сказал Суонн. – Ну а я тогда, стало быть, спец по вампирам. Чем могу быть полезен?

– Давайте прикроем дверь, – попросил Шмидт.

– Ради бога.

Они прикрыли дверь и уселись в потрепанные кресла напротив стола. Суонн ободряюще улыбнулся, но оба детектива сидели мрачнее тучи.

– Доктор Суонн, – начал Шмидт, – вам приходилось работать консультантом полицейского управления или ведомства окружного прокурора?

– Выступать свидетелем-экспертом? Нет, не было спроса по моей специфике, – заметил Суонн. – Участвовал в нескольких телепередачах. Каналы «Дискавери», «История». Шоу про вампиров и сверхъестественное. Их каждый Хэллоуин повторяют.

– Да, – сказал Шмидт, – именно так мы и вышли на вас. У детектива Яноффа оказалась парочка видеозаписей. Очень интересно.

Сказано это было таким тоном, словно он имел в виду прямо противоположное.

– Вы и книги пишете?

Суонн кивнул на шкаф слева от него. Три верхние полки были набиты многочисленными копиями одних и тех же одиннадцати названий. В каждом названии появлялось слово «вампир».

Шмидт кивнул.

– Да, эти у нас есть.

Суонн откинулся в кресле.

– Правда? – сказал он. – Это комплимент?

Вместо ответа Шмидт спросил:

– Есть ли у вас время и желание поработать консультантом?

– Конечно, если это не помешает учебной нагрузке. Я могу дать вам копию расписания и…

– У нас есть, – впервые подал голос Янофф.

– Тогда конечно, – улыбнулся Суонн. – А эта халтурка оплачивается?

– Да.

От озвученной Шмидтом суммы Суонн чуть не подскочил, но постарался не подать виду. Книги давали неплохую прибавку к зарплате, чтобы не оказаться за чертой бедности, но это были всего лишь монографии по фольклору. С бестселлерами они и рядом не лежали.

– Прекрасно, – сказал он, стараясь сохранить невозмутимый тон. – По каким вопросам нужны консультации?

Шмидт и Янофф сидели молча.

– Давайте-ка отмотаем назад и начнем с другого вопроса. На каких делах вы специализируетесь? – спросил Суонн. – Что это, кража? Священные реликвии, старинные книги? Что-то в этом роде?

Снова гробовое молчание.

– Какой-нибудь ритуал? У меня была книга о современных почитателях вампиров.

Тишина.

– Ну хоть намекните. Что это за дело?

Янофф оглянулся, проверяя, не открылась ли дверь. За дверью никого не было видно сквозь матовое стекло, в коридоре тоже стояла тишина.

Шмидт сказал:

– Доктор Суонн, мы расследуем убийство.

Суонн не смог удержаться от улыбки.

– Убийство? И вам нужна помощь эксперта по вампирам? Серьезно?

Оба детектива молча сверлили его взглядами без малейшей тени усмешки.

– 11 –

Бедфорд-стрит, 75, Нью-Йорк, 8 октября, 9:46.

За пять дней до события В.

Майкл Фэйн сидел на полу своей квартиры, забившись в угол за комодом. Это было самое укромное место, где он мог спрятаться.

Висящий на стене спальни плазменный телевизор вещал ужасные новости. Репортерша, та узкоглазая телка, все никак не унималась, слушать такое было просто невыносимо. Но пульт лежал на кровати, а он не отваживался шевельнуться. Просто не мог.

«…источники в управлении сообщают, что до сих пор практически не сталкивались с настолько жестокими убийствами, – сказала Юки Нитобе. – Власти закрыли прессе доступ к месту преступления, но “Региональные спутниковые новости” располагают эксклюзивным видеоматериалом с места событий. Вниманию зрителей: сейчас мы покажем шокирующие кадры, которые не рекомендуются к просмотру несовершеннолетним и лицам с неустойчивой психикой».

«Боже, – подумал Фэйн. – Она раздувает шумиху только ради рейтингов».

Понятное дело, после такого заявления никто не оторвется от ящика.

На экране появились кадры, снятые явно скрытой камерой на лацкане пиджака или камерой в тюбике от губной помады. Изображение было смазанным, дрожало, расплывалось, но это лишь подчеркивало особую реалистичность жутких подробностей. В кадре виднелось что-то неясное, скорее намек, чем откровенный кошмар. Но Фэйн знал, что так даже хуже. Кровь на стенах, бесформенная масса на полу, вытянутая рука в кровавых разводах. Остальное додумают сами зрители, представляя самое ужасное и упиваясь этим, как та дьяволица под личиной репортерши.

Фэйн сжал кулаками виски, крепко зажмурился и стиснул зубы, сдерживая рвущийся из груди вопль. Он пытался.

Кроме него во всем здании, в остальных четырех квартирах, никого не было дома.

Никто не услышал его нескончаемых диких воплей.

– 12 –

Департамент полиции Нью-Йорка, шестой участок, 12 октября, 18:07.

За один день до события В.

Узнав, кем работает Суонн, заключенный надолго застыл с отвисшей челюстью, уставясь в зеркало, не в состоянии выдавить ни звука.

Обычно, когда Суонн представлялся антропологом, к нему сразу теряли всякий интерес. Когда сообщал, что он эксперт по вампирам, людям это казалось забавным, словно они встретили взрослого человека, который занимается какими-то глупостями. Так обычно смотрит персонал отеля на сборище фанатов «Звездного пути».

Наконец арестант закрыл рот, но на его глаза навернулись жгучие слезы. Он на мгновение отвел взгляд, уставясь в пустой дальний угол, потом спрятал лицо в ладонях и согнулся словно от удара под дых.

У Суонна промелькнула мысль, что такое описание недалеко от истины.

Суонн откашлялся.

– Извините, – сказал он.

Заключенный только помотал головой.

– Правда, – сказал Суонн. – Извините.

– За что? – спросил арестант, не поднимая головы.

– За то, что так бестактно и грубо вывалил это все на вас.

Мужчина медленно выпрямился, будто превозмогая боль. Все лицо в слезах и соплях, перекошено страданием. Он шмыгнул носом, но вытирать его не стал.

– Ну, наверное, пора назвать вещи своими именами?

– Мы пока не торопимся вешать ярлыки.

– Ага, конечно. Копы не притащили бы тебя сюда, если бы не знали, что происходит.

– Нет, – сказал Суонн. – Вы не совсем верно представляете. Полиция не знает, что творится. Никто не знает. Они пытаются понять.

Арестант фыркнул.

– Да ладно, – сказал Суонн, – вы же не станете спорить, что ситуация сложилась необычная и для вас, и для полиции.

– Может и так, но больно шустро они сгоняли за сраным Ван Хельсингом. Значит, у них есть какие-то соображения.

Суонн наклонился ближе к стеклу.

– Ладно, допустим. Но скажите, Майкл… Простите, как вас лучше называть, Майклом или мистером Фэйном?

– Как хочешь. Лучше «Майкл».

– Майкл, не Майк?

– Майкл.

– Ну тогда Майкл. Скажите, Майкл, как бы вы поступили на их месте, если бы расследовали подобное дело?

– Пожалуй, на такие вопросы мне лучше не отвечать.

– Почему?

– Это же подстава, да?

– Вовсе нет. По крайней мере, я не собирался вас подставлять, и не забывайте, что я не коп, я здесь, чтобы помочь, посоветовать что-то. Хочу понять, что происходит.

– Зачем?

– Потому что это необходимо понять. Полиции, да и вам, думаю, тоже.

Если случаются провалы в памяти, вас это наверняка сильно пугает. Я бы боялся.

Фэйн пожевал губу, потом кивнул.

– Майкл, – сказал Суонн, – расскажите мне о последнем. Последнем провале в памяти. Когда вас арестовали.

– 13 –

Трайбека, Нью-Йорк, 8 октября, 7:16.

За пять дней до события В.

В следующий раз все было хуже.

Гораздо хуже.

Он проснулся в переулке.

Голый, грязный.

Весь в крови.

Майкл Фэйн лежал на земле, переполненный странными ощущениями во всем теле. Он ожидал боли, каких-то травм. Но ощущения были просто… удивительные.

Поначалу.

Даже не открывая глаз, он понял, что не в постели. Не в своей, и… не в чужой. Он попытался собраться с мыслями. Он вспомнил несколько последних дней, вспомнил стыд и ужас. Сокрушительное чувство вины и лютую ненависть к самому себе. Вспомнил, что заходил в церкви. Четыре или пять. Он даже не обратил внимания, к какой конфессии они принадлежали, какие были открыты – лишь бы можно было поставить свечи. Вспомнил, как сидел на церковных скамьях, самых дальних от статуй Христа и святых, склонив голову, сцепив руки до хруста костей. Молился.

Молился.

Умолял.

В тишине этих безлюдных святилищ.

Вспомнил, как вчера вечером выходил из одной церкви. Кажется, католической. Величественное, просторное, гулкое сооружение, из тех, где за спиной мерещится шепот духов. Он положил деньги в коробку пожертвований для бедных и зажег дюжину свечек. Молился несколько часов, хотя не мог припомнить ни одной молитвы, которые учил в детстве. Тогда он не придавал им такого значения, чтобы зубрить наизусть. За спинками скамей нашлось несколько книг, и он перелистывал их все подряд в поисках ключевых слов.

Милосердие. Прощение. Отпущение грехов. Искупление.

Фэйн вспомнил, как оставил одну из этих книг открытой на холодной деревянной скамье. Или… может, уронил ее на пол?

Он не мог точно припомнить, потому что потом начало твориться что-то странное.

Словно стало темнее.

Не вокруг. Наоборот, зрение у Фэйна даже обострилось. Он мог разглядеть любую мелочь, услышать любой шорох, учуять любой запах.

Даже воздух приобрел какой-то вкус, а прикосновение к полированной скамье вызвало целую гамму новых ощущений.

Нет, зрение его не покидало.

Это был свет его разума.

Он изменялся, то слабел, то затухал.

Его место заполняла бесформенная, беспросветная тьма, непроницаемая для любого звука, запаха, вкуса или прикосновения.

На какое-то мгновения он даже запаниковал, решив, что умирает. «Не дай бог умереть с таким грузом на сердце», – подумал он. Или взмолился вслух?

Потом он почувствовал, будто покидает свое тело. Такое бывало, когда он проваливался в сон сидя в кресле. Ощущение падения, словно душа выскальзывает из привычной оболочки. При этом он обычно вздрагивал, просыпаясь, и душа бросалась обратно, становясь единым целым с очнувшимся телом.

Но не в этот раз.

Поскольку тьма все активнее захватывала разум, он понимал, что сам ускользает. Теперь он сам исчезал во мраке, заволакивающем разум.

В какой-то переходный момент возникло странное ощущение, будто его тело встает на ноги. Но в то же время это было не его тело. Оно двигалось само по себе, без его ведома.

Он пытался крикнуть: «Нет!»

Но его поглотила тьма.

Теперь он оказался непонятно где спустя неизвестно сколько времени. Тьма уходила, спадая с него, словно брезентовый чехол со старой машины, оставленной на хранение. Разум пробудился, пыльный и заброшенный.

Он проснулся в переулке.

Открыв глаза, он увидел над собой высокую серо-зеленую стену мусорного контейнера. За ним возвышалось грязное кирпичное здание с десяток этажей. На черных зигзагах пожарной лестницы мерцали капли утренней росы. Кругом стояла жуткая вонь. Воняло гниющим мусором, испражнениями людей и животных, потом, мочой и…

В голове что-то щелкнуло, и разум Фэйна со всеми чувствами вернулся на место.

Он вытаращил глаза.

Стенка контейнера была не просто серо-зеленой, кирпичи были не просто грязно-красными. Все было заляпано кровью.

Чужой, это Фэйн понял сразу же.

Он с трудом поднялся на ноги. Он был голым.

Длинный переулок выходил на оживленную улицу, где виднелись машины, даже в такую рань здесь были люди.

От одного их вида его захлестнула паника.

Как ему теперь попасть домой? Голому, в крови…

И тут он что-то заметил. Торчащее из-под крышки контейнера, словно какой-то мусор. Согнутое, перекошенное, изломанное под неестественным углом.

Едва похожее на женскую руку.

Она явно была оторвана, просто прижата металлической крышкой контейнера.

Фэйн не хотел к ней прикасаться. Ему хотелось завопить и убежать оттуда подальше. Он ощущал, как из горла рвется дикий вопль.

Но дотронуться все же придется. Не до руки, до крышки. Фэйн дрожащей рукой поднял крышку контейнера, огромную, тяжелую, но она сдвинулась под его рукой, словно пушинка.

Как только он поднял крышку, рука с глухим стуком скатилась ему под ноги. Фэйн взвизгнул и чуть не уронил крышку. Он долго не мог оторвать от нее глаз, но все-таки потянулся к мусорному баку и заглянул внутрь. Там, среди разорванных мусорных мешков, грязных подгузников и пустых коробок от пиццы лежали останки женщины.

Она была не…

Не целая. И не одна.

Из контейнера на него смотрели три бледных лица. Все незнакомые, и вдруг его пронзила безумная мысль, что это самое страшное. Что они мертвы, разорваны на куски, лишены жизни и крови… но он не знал, кто это.

Он почему-то был уверен, что даже не спросил, как их звали, потому и не знал имен сейчас.

Просто мясо. Кровь.

Пустое место. Отбросы.

Фэйн вдруг понял, что действительно допускал такую мысль. Точнее, верил где-то в глубине души, а это еще хуже.

Он совершил грех. Чудовищный грех.

Последняя капля, переполнившая чашу.

Его наконец прорвало. Фэйн развернулся, изрыгая дикий вопль в смрадный воздух переулка.

От того, что случилось дальше, в памяти остались какие-то обрывки.

Он помнил, как мчался нагишом, не разбирая дороги.

Помнил, как орали люди, шарахаясь от него в разные стороны.

Сигналы машин, визг тормозов.

Удары и скрежет сталкивающихся автомобилей, резко тормозящих, чтобы его не сбить.

Чьи-то вопли. Окрики полицейских.

Он бежал от них. Бежал к ним.

Одно время он просто стоял посреди улицы и выкрикивал имя Господа, проклинал его, умолял поведать, как же так, и почему это случилось.

Потом его схватили.

Вспомнил, как размахивал руками, отбивался, толкался.

Крики становились все громче, по-прежнему чужие, крики ярости и боли.

И боль, когда полицейские окружили его со всех сторон с дубинками, перцовыми баллончиками и шокерами.

Падая на землю, Майкл Фэйн понимал, что его скрутили не силой. Он просто поддался.

Он этого хотел и надеялся, что его забьют до смерти.

Явление. Часть 1

Ивонн Наварро

– 1 –

Пустыня – место красивое и опасное.

Говоря это, люди имеют в виду жару, а также гремучих змей, скорпионов, коварные кактусы с жуткими шипами, заполонивших все вокруг. В конце концов, откуда им знать, что может на самом деле случиться в бескрайней пустоши, пока утренний воздух еще хранит холод ушедшей ночи, где встречаются твари, что так и норовят урвать толику тепла и другие блага у любого живого существа, что им придется по вкусу.

Муни Лопес известно, что самый страшный хищник пустыни ходит на двух ногах и охотится не ради пропитания, а получает удовольствие, причиняя боль и страдания другим.

– 2 –

– Я согласилась дать тебе денег на поездку в большой город. Это из тех, что отложены на учебу в колледже, потому что я надеялась поднять твой дух и помочь развеяться, – говорит Мама Гасо.

Муни сидит на обшарпанном диване в темной комнате трейлера и молчит. В Селсе, Аризона, сейчас июль, и грузная пожилая женщина включила кондиционер на полную мощность и задернула шторки на окнах. Муни знобит, ей хочется выйти наружу и погреться на солнце. Вот уже неделя, как она вернулась из Нью-Йорка, и чувствует себя отвратно. Она повторяет:

– Развеяться?

Круглолицая, с морщинистым лицом, обрамленным длинными седыми волосами Мама Гасо невозмутимо кивает:

– Забудь. Что было, то прошло. Тебе надо жить дальше.

Муни не повышает голоса, но руки на коленях сжимаются в кулаки. Ничего не изменилось, ни у нее, ни в резервации. Ее народ – тохоно-оодхам – все такой же нищий, она несчастная сирота, которой ничего не светит, за которую никто из многочисленной родни не хочет отвечать, а ее опекунша до сих пор надеется, что она по какому-то волшебству вдруг заживет по обычаям своих так называемых соплеменников…

За полтора месяца до поездки в Нью-Йорк Муни изнасиловали в пустыне нелегалы из Мексики.

– Прийти в себя, – повторяет Муни. Она расслабляет пальцы, потом ловит себя на том, что скрежещет зубами. – Зачем это? Значит, я ничего не добилась, ни к чему не пришла.

Глаза щиплет, но она сдерживает слезы. Может, потом заплачет, но не сейчас, не здесь.

– Мне хотелось отвлечься, хоть какое-то время не вспоминать. – Она набирает воздуха. – Ничего не помогло.

– Вспомни, как жила до того, как на тебя напали, – стоит на своем Мама Гасо. – И продолжай в том же духе.

Муни встает.

– Серьезно, бабуля? Вот так просто взять и забыть… – Она щелкает пальцами в воздухе. – Вот так. – Ее губы кривятся. – Притвориться, что ничего не было, будто все про это забыли и не считают меня какой-то прокаженной.

Через три шага крохотное пространство комнаты заканчивается, и она рывком открывает дверь, наслаждаясь благословенным потоком горячего воздуха, ворвавшегося внутрь.

– Я выйду. Тут ледник, как в проклятом холодильнике.

Не слушая возражений Мамы Гасо, Муни выходит на улицу и захлопывает за собой дверь.

Сейчас температура воздуха сорок три градуса в тени, и солнце палит выжженную землю. Вокруг ничего, кроме пыли и пожухлых остатков желто-коричневой травы. Несмотря на суровый вид, пустыня согревает суховеем ее кожу, и закоченевшие в холодном трейлере суставы понемногу отходят. Муни потягивается, потом берет в руки подходящий плоский камень, чтобы отогреть пальцы. Он такой горячий, что на нем можно что-нибудь испечь, но приятный на ощупь, и она с удовольствием растирает им колени и локти. Хочется закрыть глаза, но она не решается, потому что знает, что увидит.

Их трое. Они потные и грязные от ходьбы по жаре и ночевок на холодной земле. Опекунша послала ее собирать стручки мескитового дерева для муки, поэтому Муни взяла полотняный мешок и ушла в пустыню еще до того, как солнце показалось из-за гор, надеясь закончить работу до дневной жары. Муни слушает плеер и ни на что не обращает внимания, глядя только себе под ноги, и вдруг поднимает голову и видит, что ее окружили. И некому услышать крик о помощи, кроме насильников, а остальное Мама Гасо требует выбросить из головы.

Через несколько часов ее находит пограничный патруль и сажает в машину. Муни очень хочет забыть, перешагнуть через это и «жить дальше», но городские сплетники, видевшие, как ее провожали к врачу, этого не допустят.

– 3 –

Через две недели Муни узнает, что она вампир.

– Потаскуха.

Муни направляется в магазин Circle K недалеко от Мэйн-стрит. Уже два часа дня, на улицах полно народу, и даже если они с ней не общаются, в их присутствии можно себя почувствовать в безопасности, насколько это возможно после случившегося. Покой нарушает едкий выпад какой-то незнакомки. Муни вздрагивает и чуть не спотыкается.

– Что?

– Что слышала, – огрызается девчонка на пару лет младше нее, вроде из местных, но незнакомая.

Муни ничего о ней не знает, даже имени, но девчонка, очевидно, воображает, что знает о Муни все. Несмотря на невыносимую жару, девчонка одета, как большинство людей в резервации: в джинсы и клетчатую рубашку с длинным рукавом к которой пришпилен бейджик с именем «Понка» и логотипом местного кафе. Муни отказывается следовать нелепым традициям и выбирает легкие шорты цвета хаки до колена и футболку с нарисованным динозавром.

– Потаскуха, – повторяет другая девушка, будто одного раза недостаточно, чтобы оскорбление запало Муни в душу.

С ней еще одна девушка того же возраста и двое парней постарше. Парни косятся в ее сторону и оглядывают с головы до ног. Она словно читает их грязные мысли и краснеет от унижения.

– Я тоже не прочь поразвлечься, – глумится тот, что пониже ростом.

У него темная от загара кожа и висящие сосульками черные волосы до плеч. Муни пытается напомнить себе, что в городе много добрых людей, но этот парень явно к ним не относится, его друзья тоже.

– Говорят, ты всем мексиканцам даешь. Ну а своим-то теперь сам бог велел.

Муни оцепенела и потеряла дар речи, не зная, что ответить. Они противно смеются, и второй парень, самый высокий из них, с ухмылкой направляется к ней.

– Иди ко мне, детка.

Не давая Муни опомниться, он хватает ее за руку и тянет к себе, а другой рукой вцепляется в косу у самой шеи, так что даже голову не повернуть. Она охает, уткнувшись носом ему в шею и чуя запах пота, земли и пустыни, такой же, как от… Муни открывает рот и впивается зубами в его шею.

Он орет, как ошпаренный кот, отшвыривает ее и зажимает рану рукой.

– У тебя кровь течет, – пронзительно вопит Понка.

Она и другая девушка, разинув рты, переглядываются, потом обе смотрят на Муни. Их лица словно ожившая картина Мунка «Крик».

– О, Господи, да она тебя укусила!

Первый парень словно хочет что-то сказать, но потом передумывает, и вся компания обступает раненого друга и смотрит на Муни с неприкрытой ненавистью. Муни делает шаг вперед, но не слышит свое шипение, пока все они не пятятся от нее. Через мгновение они разбегаются, словно перепуганные зайцы, а она стоит и смотрит им вслед, удивляясь, что же, черт возьми, только что произошло.

– 4 –

До сих пор Муни никогда не думала, что такое может с ней произойти, хотя новости слышала, да и как не услышать, если кругом только об этом и твердят. О чем там только не вещали: статистика, прогнозы, сообщения о нападениях, сопровождаемые иногда ужасными фотографиями. Она лишь невольно прислушивалась к этим сообщениям с каким-то нездоровым интересом, как бывает, когда по телевизору и радио начинают без конца вещать о каких-нибудь катаклизмах вроде урагана или серьезного лесного пожара. Слушаешь, потому что попросту не можешь оторваться. Если задуматься, не так уж трудно понять, где она подцепила эту заразу…

Майкл Фэйн, «нулевой пациент», работает в «Старбаксе», он бариста. Муни заходит сюда после бесконечных блужданий по Нью-Йорку. Муни вспоминает его сейчас, потому что тогда он ей показался красавчиком, словно фотомодель из журнала, но в то же время каким-то… странным, рассеянным, как бывает, когда еще держишься на ногах, но уже нездоровится.

Ничего особенного она в нем не заметила, хотя, стоя в очереди и наблюдая за ним, – красавчик, как-никак, – она заметила, как он пару раз непроизвольно потирал рукой подбородок. Очевидно, этой мелочи было достаточно для незримой передачи вируса обычным воздушно-капельным путем.

Она тысячу раз видела его по телевизору с тех пор, как он стал знаменитым первым вампиром. Старуха уверяла, что стоит только съездить развеяться, и все как-то наладится, но ничего подобного. Муни стоит в очереди, где людей больше, чем служащих в гастрономе ее родного города, и ждет, когда же все начнет «налаживаться». Поможет ли этот огромный город забыть о несчастье или о том печальном факте, что теперь она стала еще большим изгоем, чем раньше.

Уж конечно ей не помогут ни шоппинг, ни выставки, ни культура. Здесь она чужая, это точно. Муни недоступны ни шмотки, ни музеи, ни всякие цацки – любимое слово ньюйоркцев. Ведь на всем, кроме откровенной дешевки и ерунды, стоят заоблачные цены. Даже холодный ванильный кофе-латте, который она покупает, – это неслыханная роскошь. Дома она купила бы целую банку кофе дешевле, чем это претенциозное варево из фирменного кофе с ароматизаторами.

Все всегда признавали, что старая опекунша Муни умна, как лиса или gaso, поэтому ее так и прозвали. Мама Гасо не одобряет ни одного поступка Муни: от одежды до ее отношения к белым – «пора уже привыкнуть», – или к отказу от своего настоящего имени – Веги Машат. Имя в переводе звучит круто: «Красная луна», но на вкус Муни уж слишком старомодно. Может, Мама Гасо считает, что она отчебучит что-нибудь типичное для бунтующего подростка – свяжется с каким-нибудь парнем, уйдет к нему, будет пить и ширяться, откажется возвращаться домой. Как бы там ни было, Муни уверена: Мама Гасо не планировала, что ее подопечная вернется в резервацию тохоно-оодхам подцепив вирус, из-за которого весь мир стоит на ушах и который активировал какой-то загадочный участок ее ДНК. Вот незадача.

Муни слишком погружена в собственные мысли и не помнит, как шла домой из магазина. Помнит только, что шла быстро, но она не устала и даже не запыхалась, когда открыла дверь и вошла в переохлажденный трейлер. Хотя ей и неохота уходить с теплого яркого солнышка, здравый смысл подсказывает, что надо умыться. Губы и подбородок вымазаны в крови того парня, несколько капель попало на футболку и точками чернеют на темно-синей ткани.

Мама Гасо сидит в кухне за крохотным столом, перебирая бобы. Она бросает на Муни беглый взгляд, но та отворачивается и быстро проходит мимо, и старуха возвращается к работе, ничего не заметив.

Муни достает из шкафа чистую футболку и проскальзывает в тесную ванную, чтобы переодеться, умыться и почистить зубы. Зубная щетка и вода, которую она сплевывает, окрашены в красный цвет, вкус во рту даже приятен, а не противен, и у нее возникает желание попробовать еще.

Она полощет рот, пока вода не становится прозрачной, разглядывает в зеркале зубы и улыбается. Резцы длинные и тонкие, намного тоньше, чем она видела в смехотворных фильмах ужасов или в череде пугающих картинок, которые заполонили телеэкраны. Они похожи на зубы гремучей змеи, и она инстинктивно извивается, как змея, перед узким, в полный рост зеркалом на обратной стороне двери ванной. Танцовщица из нее никакая – нет ни чувства ритма, ни координации движений, – но сейчас ей нравится, как непринужденно сокращаются и расслабляются мускулы. Руки и ноги кажутся длиннее и крепче, словно обвиты мышцами, как тело гремучей змеи.

Муни наслушалась достаточно бесконечных телепередач на эту тему и теперь понимает, что вирус иногда пробуждает вроде бы отмершую часть ДНК человека – наследие с незапамятных времен, – и люди начинают изменяться. Ключевое слово, конечно, «иногда», что по-научному означает «редко».

Но люди есть люди, и простой народ сразу делает скоропалительные выводы, а уж потом начинает разбираться, и то далеко не всегда.

Конечно, без сюрпризов не обходится, потому что, согласно новостям, у тех, чья ДНК пробудилась, развиваются всевозможные сверхспособности. К сожалению, большинство становятся агрессивными, но все, о ком она слышала, на порядок физически сильнее и выносливее обычных людей. Гадая, какие же способности появятся у нее, она снова извивается перед зеркалом.

Всего лишь несколько минут активных упражнений – и движения становятся плавными, более изящными и угрожающими. Наблюдая за собой, она уже примерно представляет, какими качествами обладали ее древние предки.

Сквозь стену доносится шум мотора, и Муни поворачивает голову. Это не легковая машина, что-то потяжелее – грузовик, который въезжает на длинную пыльную подъездную дорожку.

Что ж, она его ждет.

– 5 –

– Мама Гасо, мне надо поговорить с Красной луной.

Трейлер небольшой: гостиная, крохотная кухня, ванная напротив спальни опекунши. Муни не боится, ей просто любопытно, что задумал начальник полиции, и она наблюдает через дверь, как Делгадо снимает шляпу, изображая почтение. Широкоплечий здоровяк без приглашения протискивается в узкую дверь трейлера, и Маме Гасо остается только пятиться до самой кухни. Не спрашивая разрешения, Делгадо усаживается на диван, где обычно спит Муни, потом выжидающе смотрит на пожилую женщину.

Взгляд Мамы Гасо бесстрастный и такой безмятежный, как поверхность песчаных скал, с которых начинаются горы далеко на севере. Ей нет дела до полиции резервации, пограничного патруля, дорожного патруля или каких других подразделений правоохранительных органов. Для нее это просто разные вещи, придуманные белыми для угнетения ее народа. Она верит в старые порядки, когда старейшины племени собирались, обсуждали проблему и находили способ решить ее самим.

– Она в ванной, – наконец говорит Мама Гасо.

– Я подожду.

Шеф Делгадо оглядывает комнату и Муни видит, что он начинает осознавать, что буквально занимает все ее жизненное пространство. Через несколько минут он чувствует себя неловко под пристальным взглядом Мамы Гасо.

– Скоро она выйдет?

– Не знаю, может быть.

Полицейский ерзает на диване, словно желает поскорее покончить с этим делом, но не знает, с чего начать. Видя, что старуха не хочет начинать разговор, он невольно заполняет неловкую паузу.

– Я не уйду, пока не поговорю с ней. Сегодня в городе кое-что случилось.

Старуха хмурится и морщины на загорелом лице становятся глубже.

– Что?

– Она человека укусила.

Наконец на лице старухи мелькает какое-то выражение. Но всего лишь на мгновение, было и пропало. Шеф полиции даже не замечает этого. Муни же замечает только потому, что, наблюдая за Мамой Гасо изо дня в день, знает ее как облупленную.

– Значит, тот человек сам первый начал.

Делгадо вздыхает.

– Дело не в этом. Вы же понимаете, нельзя просто так кусать людей. – Он замолкает, потом добавляет. – Тем более сейчас, когда кругом такое творится. Неважно, что парень сделал, она…

– Ах так? – спрашивает Муни.

Она так незаметно проскальзывает к ним, что оба вздрагивают от неожиданности.

– Вообще-то мне не нравится, когда меня лапают. А после недавнего случая мне категорически не нравится, когда меня на улице хватают за волосы с явно грязными намерениями. Значит, это все мелочи, начальник? Значит, это нормально?

Делгадо только смущенно топчется на месте, не находя, что ответить.

– Нет, – наконец признает он. – Не нормально. Если хочешь предъявить обвинение, я дам делу ход. Только имей в виду, что на его стороне целая разъяренная толпа. – Он медлит, потом наконец решается:

– Он говорит, что ты вампир.

Муни смеется.

– Наверное, так и есть.

– Что ты сказала? – спрашивает Мама Гасо.

Делгадо просто печально смотрит на нее.

– Сказала, что это правда, – повторяет Муни. – По крайней мере, мне так кажется.

– Когда это случилось? – спрашивает старуха. – Как?

Муни пожимает плечами.

– Наверное, когда ездила в Нью-Йорк. Зашла в кафе, где работал тот тип, тот, с которого все началось. Видать, от него и подцепила.

– Майкл Фэйн, – говорит Делгадо.

– Ага.

– То есть парень, которого ты укусила, тоже превратится в вампира.

Муни закатывает глаза.

– Да ничего подобного. Только не говорите, что сейчас поднимете панику на весь город из-за своих домыслов. Это вам не «Пропащие ребята», шеф Делгадо, и не «Дракула». Вы что, совсем не слушаете, о чем говорят в новостях?

Служитель закона теребит в руках свою шляпу, словно собираясь скатать ее в шарик.

– Редко. Никогда бы не подумал, что придется с таким столкнуться.

Муни снова смеется.

– Сюрприз!

Потом они долго молчат. Не дождавшись ответа, Муни недовольно качает головой.

– Значит, придется вас просветить. Вампиризм – это не зараза, понятно?

– Но ведь это вирус, верно? Значит…

– Это другое, – с бесконечным терпением объясняет Муни. – Тот вирус, о котором все говорят, не вызывает болезнь. Просто у некоторых активируются древние фрагменты ДНК. Со многими людьми вообще ничего не происходит. У очень немногих, как я, что-то внутри меняется и превращает их в тех, кем были их предки тысячу лет назад.

Делгадо фыркает:

– Ты думаешь, я поверю? Где доказательство?

Муни спокойно смотрит на него.

– У меня доказательств найдется побольше, чем у вас опровержений.

Не давая ему возразить, она подходит еще ближе и широко открывает рот. Как ни странно, ей это приятно. Челюсть опускается, губы растягиваются, и она чувствует, как шевелятся новые клыки, тянутся к человеку, стоящему перед ней. В этом есть нечто эротическое, и она не испытывала прежде ничего похожего. Оно наполняет ее предвкушением и отдаленным… покалыванием в животе, которое через мгновение оказывается голодом. Муни вздрагивает, вдруг осознавая, что забыла, когда в последний раз ела.

Вдруг Муни чувствует запах, исходящий от шефа Делгадо. Довольно приятный – остатки выветрившегося «Олд Спайс» и свежий пот с примесью ванильного смягчителя ткани от поношенной формы.

У шефа есть собака, а когда он утром целовал жену на прощание, она положила голову ему на плечо и обняла – от волос остался аромат шампуня, а от рук – запах того, что они ели на завтрак: чорисо[6] с бобами и жареный хлеб. В целом, выходит заманчивое сочетание, и в памяти всплывает вкус крови парня. Внезапно разыгрывается такой аппетит, что Муни едва не пускает слюни и облизывает острые выступающие резцы – ее клыки.

– Господи!

Шеф, спотыкаясь, пятится, но буквально через пару шагов упирается в стену, и дальше деваться некуда.

Такого расстояния достаточно, чтобы прийти в себя, и Муни улыбаясь закрывает рот.

– Да вы не беспокойтесь, – говорит она. – Вас я кусать не собираюсь, честное слово.

Мама Гасо стоит как вкопанная на кухне, лицо застыло, но ее глаза ярче, чем обычно, такого блеска в них Муни еще не видела – такое бывает от страха. Делгадо прикладывает титанические усилия, чтобы вернуть самообладание, обрести контроль над ситуацией. Но Муни понимает, что это бесполезно. Это так же ясно, как то, что солнце встает из-за гор на востоке. Ему она уже никогда подчиняться не станет. И никому другому.

– И что теперь?

Муни удивленно поднимает бровь.

– Простите?

Ее слух тоже обострился, и она слышит, как он сглатывает.

– Что ты собираешься теперь делать? Ведь ты же не можешь оставаться здесь. Поэтому…

Он умолкает.

Муни хмурится. Она понимает, к чему он клонит, но, как ни странно, страха совсем нет.

– Это еще почему?

– Ну, ты же… это самое. Если у тебя такая болезнь, то ничего хорошего в этом нет. Тебе надо поехать куда-нибудь полечиться.

Он сам понимает, что запутался. Мама Гасо все еще не сдвинулась с места, но Муни чувствует, как растет напряжение. Наверняка она на стороне Делгадо, а не собственной подопечной. Как всегда.

– Я не больна, – очень медленно произносит Муни, словно объясняя это растерянному ребенку. – Я изменилась, и все. Идти мне некуда. Даже если бы было, я никуда не собираюсь. Да, я закончила школу в мае, но мне только семнадцать, помните?

Она смотрит на Маму Гасо, но не ищет поддержки, просто хочет убедиться, что старуха понимает, о чем Муни говорит.

– Мне предстоят три года учебы в колледже Тохоно-оодхам. Занятия начинаются в следующем месяце. Я с нетерпением их жду.

Она перестала улыбаться после вопроса шефа полиции, но теперь снова расплылась от уха до уха, скаля клыки. Пусть все видят, и Мама Гасо тоже.

– У меня впереди большое будущее, шеф Делгадо. И это мой родной город.

– 6 –

Первый раз ее рвет прямо перед уроком геологии.

Сегодня у нее все впервые: первый день в колледже, первый урок, первый раз в жизни ее рвет. По иронии судьбы она стала жертвой перемен в организме, вызванных вампирским вирусом, хотя раньше не знала, что такое болезнь, даже не представляла. Многие таким хвастают, но на самом деле это брехня: у каждого в детстве было полно болячек – от назойливого насморка до загноившихся царапин. Но у Муни вообще такого не было – ни простуд, ни инфекций… Ни единого намека на жар или головную боль, и поэтому она пугается бурления в животе, так резко подкатывающего к горлу, и едва успевает добежать до туалета, который находится по коридору за углом.

Она отплевывается, скрючившись над унитазом.

– Что за черт? – спрашивает она себя вслух и ее снова рвет. Дальше все идет как по заколдованному кругу: ее рвет, запах и вид рвотных масс в унитазе вызывает новые позывы. Желудок выворачивает снова и снова, пока в нем ничего не остается, кроме судорожных сокращений мышц и тонкой ниточки слюны с примесью желчи, тянущейся изо рта к потемневшему фаянсу.

– Гадость, – пытается сказать она, но сил хватает только на шепот.

Она и не подозревала, что из нее может выйти так много, и судя по кусочкам курицы и белой фасоли вперемешку с жеваным пончиком, там оказался и сегодняшний легкий завтрак, и почти все, что вчера удалось проглотить за ужином.

Колледж крохотный, корпуса ненамного больше трейлера. Муни заперлась в одной из двух кабинок в женском туалете. Когда она ворвалась, другая кабинка была занята. Сейчас Муни слышит, как женщина моет руки, возится над раковиной, разыгрывая целый спектакль, притворяясь, что поправляет макияж, но Муни понимает, что для их маленького городка это целое событие, и та другая просто сгорает от любопытства, «Кто же эта Блюющая Девка» – вот прямо так, с большой буквы. Проходит несколько минут, и наконец – наконец! – невидимая любопытная студентка уходит, боясь опоздать на урок. Только тогда Муни выпрямляется, открывает кабинку и ковыляет к раковине.

Собственное отражение в зеркале ее ошеломляет.

Она ожидает увидеть бледное изможденное лицо – типичный образ больного, навеянный постоянно включенным телевизором в трейлере Мамы Гасо, который словно стал неотъемлемым атрибутом их никчемного существования. Но ее лицо так и пышет здоровьем – сияние ясных черных глаз, румянец на смуглых щеках, а пунцовые губы так лоснятся, будто накрашены блеском для губ. Муни расправляет плечи и отходит от раковины, вдруг понимая, что чувствует себя чертовски здорово благодаря тому, что избавилась от съеденного за последние восемнадцать часов. И что ей страшно хочется есть.

Не обращая внимания на голод, она идет на занятие. Опаздывает, но это первый день, и даже в группе из восьми студентов царит неразбериха, поэтому преподаватель ничего не замечает. Если девица, которая была в туалете, тоже здесь, вряд ли она сопоставит тяжелобольную незнакомку в туалете с пышущей здоровьем Муни.

Утром у нее только две пары, но до большого перерыва, когда можно сходить в кафе «Папаго», проходит словно целая вечность. Она берет четыре порции тако с говядиной, которые год назад просто обожала, а сейчас ее просто воротит от сыра и специй. Она съедает ихчерез силу, надеясь, что они не попросятся обратно посредине урока по малому бизнесу. Если все пройдет нормально, то первый учебный день закончится.

И следующие три недели такой порядок становится нормой новой жизни, пока она не соображает, что беременна.

– 7 –

Пока Мамы Гасо нет дома, Муни сбрасывает с себя одежду и осматривает обнаженное тело в зеркале ванной комнаты.

Десять недель.

Это не прикидка, она слишком хорошо помнит тот день в пустыне, тот самый день, когда трое мексиканцев бросили ее, избитую, истекающую кровью, в пустыне. Само собой, они забрали всю воду, рассчитывая на то, что она погибнет от жары и жажды. Наверное, так и случилось бы, если бы ее на обнаружил пограничный патруль. Она выслушала врача и психолога, к которому тот рекомендовал обратиться, и все равно решила поступить наперекор всему, что они ей насоветовали.

Первое знакомство с сексом обернулось насилием, болью и жестокостью. Муни хотелось обо всем забыть. Но, очевидно, это сделать ей не суждено.

Десять недель.

Три недели назад начался первый шестнадцатинедельный семестр ее учебы в колледже, а изнасиловали ее два с половиной месяца назад. А на вид как будто месяца четыре. Очень странно, мягко говоря.

На первый взгляд у нее все еще привлекательная талия. С волосами до бедер и гладким лицом она ничем не отличается от других подростков. Но если взглянуть сбоку – животик тут как тут, начинается тремя дюймами ниже грудины и аккуратно закругляется выше паха. На этом сроке у большинства женщин живот вообще незаметен, а тем, кто хочет, чтобы на них обратили внимание, приходится его специально выпячивать.

Она наклоняет голову, приблизившись к зеркалу, потом перекидывает волосы через плечо и рассматривает их. Одним животом странности не ограничиваются.

Волосы изменили цвет или… что? Теперь на волосах какой-то интересный рисунок, словно они выгорели от солнца, но по определенному шаблону, который, если присмотреться, симметричен – с перемежающимися пятнами темного и светлого коричневого цвета. Она пытается рассмотреть поближе, но от этого все только путается, и ей начинают мерещиться какие-то причудливо вытянутые прямоугольники.

Она трет глаза и отступает как можно дальше от зеркала, насколько позволяет ванная размером в чулан. Потом Муни замечает ручное зеркальце в корзине на бачке унитаза. Муни поднимает зеркальце и поворачивается так, чтобы разглядеть затылок, обнаружив еще один сюрприз, которые теперь, кажется, появляются один за другим.

– Ты чем тут занимаешься?

Муни аж подпрыгивает от скрипучего голоса Мамы Гасо.

– Что это ты вдруг растелешилась?

От старухи пахнет потом и пустыней, Муни поворачивается к ней лицом, не стыдясь наготы и даже не пытаясь прикрыться.

– Себя рассматриваю.

– Эка невидаль, – отвечает старуха.

Не дожидаясь ответа на свое двусмысленное замечание, опекунша протискивается мимо Муни по узкому проходу и вдруг замирает.

– Боже, девочка. Да ты беременна!

Поскольку Муни уже не удивить, она отвечает:

– Очевидно, да.

– Кто же…

– Ты что, издеваешься? – ледяным тоном прерывает ее Муни. – Ты когда-нибудь видела меня с парнем? В этом городе со мной никто даже не разговаривает, не то, чтобы встречаться.

Мама Гасо опускает голову и проскальзывает мимо Муни в спальню. Муни слышит, как та откладывает сумочку и переодевается в свежую блузку. Муни кладет зеркало и надевает джинсы, футболку, зачесывает назад волосы и закручивает их в узел на шее. Муни не боится – она знает, что всему свое время. Сейчас не лучшее время показывать, что на широкой пряди волос от шеи до самых кончиков появился узор как у гремучей змеи.

– К врачу бы тебе надо, – устало замечает мама Гасо, понизив голос.

Муни хмурится.

– Не хочу, – говорит она. – Я хорошо себя чувствую.

– Ты же беременна. Никуда не денешься, надо же что-то… с этим делать.

У Муни так резко и сильно вспыхивают щеки, что она отшатывается в сторону ванной и не сразу понимает, что ее охватил гнев, нет, даже ярость. Муни тут же бросается к двери спальни Мамы Гасо, загораживая проход и отрезая старухе путь к отступлению.

– Что значит «никуда не денешься»? – с трудом выдавливает она. – И «с этим»?

Сердце стучит так бешено, что она ощущает, как бьется жилка на шее, и в картинка перед глазами подрагивает с каждым ударом. Она еще никогда в жизни не чувствовала такой ярости, даже после изнасилования, когда психолог уговаривал излить свой гнев за то, как с ней обошлись, чего ее лишили. Получается, один из них дал ей что-то взамен, и ей вдруг захотелось сохранить «это», как выразилась старая стерва, стоящая перед ней. Да, это плод насилия, но это ее дитя, и она станет оберегать его даже ценой собственной жизни.

Мама Гасо поднимает глаза, но пренебрежение на ее лице исчезает, когда она видит выражение лица Муни. Мама Гасо столько лет говорила все, что думает, чего уж тут осторожничать. И все же ей не удается скрыть дрожь в голосе.

– Аборт, – отваживается она и добавляет, видя, что Муни молчит: – Ты ведь понимаешь, что так будет лучше? Мало того, что забеременела после изнасилования, так еще и превратилась в…

Судя по всему, Мама Гасо не в силах выговорить это слово, поэтому фраза повисает в воздухе.

– Это называется «вампир», – говорит Муни. – Попробуй. Произносится так: «Вам-пир».

– Издевками делу не поможешь. Ты не ответила на вопрос.

– Я оставлю ребенка, – язвительно сообщает Муни.

Мама Гасо смотрит на нее и пожимает плечами.

– Дело твое. Ну раз уж решила смолоду жизнь поломать, хотя бы ребенка пожалей, чтоб был здоров. – Она умолкает, давая Муни время обдумать слова, потом добавляет. – Если с тобой этот вирус такое сотворил, кто знает, что станет с ребенком.

Мама Гасо нерешительно шагает вперед, и Муни ее пропускает, невидящим взором глядит, как та ковыляет в гостиную, включает телевизор, достает из холодильника кастрюлю с остатками фасоли с говядиной и ставит разогревать обед. Ярость угасла, и теперь голова пухнет от внезапно навалившихся раздумий, мечущихся туда-сюда, оставляя кровоточащие ранки.

Заявление о своем прекрасном самочувствии – не совсем правда. Все хорошо, пока не поест. После этого жизнь превращается в пародию на старую рекламу шампуня: «Намылить, смыть, повторить» – она ест, ее рвет, и она чувствует себя здоровой.

Усваиваемых питательных веществ едва хватает, чтобы не умереть с голоду. Если не рядиться в мешковатую одежду, то живот уже заметно, так что приходится выбирать футболки на несколько размеров больше. Но в остальном, кроме живота, она очень похудела – щеки ввалились, джинсы болтаются везде, кроме талии, но при этом странно жилистая, как бегун или кикбоксер, и, когда ее не выворачивает наизнанку, она быстрее, сильнее, выносливее, чем раньше. Можно сказать, она в полном расцвете сил, в лучшей форме.

Если бы только не рвота. И еще мелочь, что она беременна.

Она открывает рот и смотрит на зубы… нет, не зубы. Клыки. Они ослепительно белые, около дюйма длиной, как у щенка, широкие у корня, заостренные и прячутся, когда закрывается рот. При разговоре их почти не видно, но если разинуть рот и задрать верхнюю губу, вот как сейчас, они выдвигаются вперед… точь-в-точь как у гремучей змеи. Она всю жизнь прожила в Аризоне и много знает о гремучих змеях: места обитания, поведение, способы питания. Зубы у ядовитых рептилий – словно иглы для подкожных инъекций, чтобы впрыскивать яд жертвам. Интересно, а в ее зубах тоже есть каналы, но для совсем другой цели? «Боже, – думает она. – Во что это я превращаюсь?»

Час назад она собой гордилась. Отвергнутая всеми, да, но какое это имело значение? Ее мать с отцом были такими же – изгоями. Но они отличались не в физическом смысле – их изгнали из общества резервации, потому что они поженились вопреки желаниям своих семей, а потом отказались следовать устаревшим обычаям и строгим правилам. Точно так же они воспитывали Муни, прививали ей убеждение, что время шло не вперед, улучшая жизнь коренных американцев, а мимо них, и назад дороги нет. Какой смысл возиться в грязи и жить в бедности, когда перед тобой весь мир, манящий множеством возможностей? Но пять лет назад родители погибли, после того, как подвезли ее в школу. У старого папиного грузовика лопнула шина на переднем колесе, и он перевернулся. Отношение племени к родителям распространялось и на Муни, и, хотя она состояла в кровном родстве чуть не с сотней человек в резервации, в конечном счете, ни один из них не вызвался ее приютить. Итак, в двенадцать лет Муни познакомилась с весьма захватывающей государственной системой заботы о сиротах.

Коренной американец.

Мир белого человека.

Так она и осталась неприкаянной.

Неожиданно нижнюю часть живота пронзает острая боль. Муни ахает и хватается за край раковины, стараясь держаться прямо, потому что комната такая тесная, что даже скрючиться негде. Через секунду ей удается закрыть дверь, потом она садится на опущенную крышку унитаза и тихонько раскачивается, и ей кажется, что в животе под кожей что-то шевелится. Неужели у нее будет выкидыш? Непонятно почему, но эта мысль вызывает у нее мучительное чувство потери, и она беззвучно плачет, заткнув рот кулаком. Ей не хочется, чтобы старая ведьма слышала плач, хотя вряд ли ее можно услышать из-за надрывающегося зомбоящика.

Однако через пять минут боль утихает, и странное ощущение движения в животе исчезает. Теперь она готова выйти и провести остаток дня, словно ничего не случилось.

– 8 –

Через неделю Муни приходит в кабинет доктора Гуарина, пожилого мужчины с типично смуглой кожей народа тохоно-оодхам, но почти без морщин, потому что он работает в помещении, а не на солнце. Он кладет руки на стол и внимательно на нее смотрит. У Муни нет друзей ни в этом городке, ни где-нибудь еще, но из всех жителей доктор, наверное, единственный, кто ей не противен. Она не знает, взаимно это или нет, но он один из немногих старожилов, кто зовет ее так, как ей нравится, а не Красная луна.

– По моим подсчетам и результатам анализов у тебя срок не больше шестнадцати недель, – сообщает он.

Врач прекрасно знает, когда ее изнасиловали, но его взгляд ничуть не осуждающий. Своим профессионально бесстрастным видом он как бы намекает, что с ним можно быть до конца откровенной, он никому этого не расскажет, согласно законам о врачебной тайне и другой современной политкорректной ерунде.

– На меня напали менее трех месяцев назад, – напоминает ему Муни.

Он молчит.

– Я была девственницей, – говорит она, хотя все это уже сообщала ему в тот день, когда ее привез пограничный патруль. – До этого у меня ни с кем секса не было.

Он молчит, она тоже. Каждый стоит на своем, и разговор заходит в тупик. Муни уступать не собирается, она убеждена в своей правоте. Поверит он, или нет, факты от этого не изменятся.

– В сегодняшних анализах крови есть необычные отклонения, – наконец сообщает он.

Ага, думает она. Наконец-то переходим ближе к делу. Похоже, он уже давно понял: она не врет о своей половой жизни, точнее, ее отсутствии, и то, что сейчас скажет, вертится у него на языке с самого окончания осмотра.

– Я так и думала, – говорит она.

– У меня нет здесь оборудования, чтобы полностью проанализировать результаты, – продолжает он. – Придется их отправлять в медицинский центр Тусона и ждать, что они скажут.

– Вы прекрасно знаете, что они скажут. Весь город уже это знает.

Они молча смотрят друг на друга, потом она замечает, как он сгорбился. Он откидывается на стуле и вздыхает.

– Муни, – говорит он, – дело очень серьезное. Селс просто не готов к таким, как ты. Люди не знают, как к этому отнестись, как себя вести, чего ожидать. Реакция может быть враждебной…

– Я уже в курсе, – перебивает она.

– Ну, хорошо, – спокойно говорит он. – Тогда давай посмотрим с другой стороны. Я не знаю, чего ожидать.

– Я тоже не спец.

– Речь не только о тебе, – упрямо повторяет он. – А о беременности. Ты жалуешься на мучительные приступы тошноты, но я бы не стал тебе выписывать какой-нибудь препарат, потому что не знаю, как ты будешь реагировать. Мне неизвестна твоя физиология, а учитывая ребенка, которого ты хочешь сохранить, прием любых сильнодействующих препаратов связан с огромным риском.

Он умолкает, ожидая ответа Муни, но та не говорит ни слова. Она не знает, что сказать. Она думала, что он будет взволнован, как она, – теперь у него в пациентах не просто вампирша, а еще и беременная. Она понимает, что такого можно ожидать от подростка, а не от юной женщины, у которой в организме происходят огромные изменения, и ей становится стыдно.

Взглянув на дело с другой стороны, она понимает, что доктор Гуарин уже немолод, лет пятидесяти с лишним, благодушный и лишенный воображения. Он привык к спокойным, предсказуемым пациентам с насморком, диабетом, иногда с переломами или злоупотреблением алкоголем, и его несомненно все устраивает. Небось, уже много лет не сталкивался с таким серьезным случаем, как изнасилование.

После долгого молчания он наконец советует:

– Тебе нужно ехать туда, где есть возможность получить помощь, например, в Тусон или Финикс. Не знаю, было ли у них что-то подобное или нет, но, в любом случае…

– Из Селса я не уеду, – обрывает его она. – Идти мне некуда. Никто меня не примет, вы знаете. К тому же в январе мне исполнится восемнадцать, на меня перестанут выплачивать пособие, и Мама Гасо выставит за дверь. А страховки у меня нет.

Кроме этого в голове у Муни вертелось множество других мыслей, таких же раздумий, какими, наверное, постоянно заняты все взрослые – забот выше крыши, ответственность, бесконечный выбор «если… тогда» и так далее. Ей больно выкладывать все это человеку, который для нее чуть больше, чем незнакомец, но он должен понять причину. Она недостаточно хорошо с ним знакома, но в предстоящие месяцы он может стать единственным, кто ее поддержит, даже если не одобряет ее выбор.

– Ничего не могу обещать наверняка, но можно попробовать добиться лечения за счет государства.

Муни чувствует, как кровь приливает к щекам и учащается пульс. Усилием воли она заставляет себя сдерживаться, не давая разгореться ярости, как в тот раз, когда Мама Гасо обозвала ее будущее дитя «этим». Врач просто предлагает варианты без особых раздумий. То, что происходит с Муни, оказалось для него двойным сюрпризом, так что все осмыслить ему было просто некогда. По крайней мере, так она себе это объясняет, и этого достаточно, чтобы охладить пыл, привести пульс в норму – плевать, значит ли для нее это сейчас хоть что-то или нет.

– Нет, – наотрез отказывается она. – Это все равно, что завещать свое тело на благо науки. Меня запрут в каком-нибудь медицинском учреждении, и один Господь знает, что со мной будут делать ради поисков «лекарства». Вы видели панику и слышали эти сумасшедшие истории. Сначала их передают в новостях ради сенсации, а на следующий день опровергают, мол, слухи не подтвердились, но уже поздно. Все равно что выложить на «Фейсбуке» свою фотографию, где ты нагишом, а потом убрать. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь, – несколько секунд Муни молчит, потом тихонько добавляет: – Доктор Гуарин, а вы представляете, что сделают с моим ребенком ради науки?

У него на лице мелькает странное выражение, но Муни успевает заметить. А еще, как ни странно, чует новый запах, выброс феромонов, сигнализирующих о страхе. Страх за нее? В таком случае, это первый намек на сочувствие за все время ее жизни в Селсе. Он снова смотрит в бумаги, лежащие на столе, поднимает один лист, просматривает, потом еще один и еще.

– Я не знаю, что предложить тебе от тошноты, – снова говорит он. От следующих слов она удивленно поднимает брови, но он не поднимает глаз от бумаг, а значит, говорит абсолютно серьезно. – Ты когда-нибудь пробовала непрожаренное мясо? Почти сырое? Совсем сырое рекомендовать не могу, это противоречит всему, чему меня учили. Но твой обмен веществ, и то, о чем я читал в научных журналах… Похоже, все указывает…

Он умолкает, но продолжать и не нужно, Муни и так понятно.

– Нет, – отвечает она. – Не пробовала. Еду покупает Мама Гасо, она же получает на меня пособие. Деньги небольшие, так что мы не особо шикуем. И на карманные расходы мне мало перепадает.

Доктор Гуарин кивает.

– Я все понимаю, но ей придется пересмотреть твою диету. Муни, ты на грани истощения. Чутье подсказывает, что с обычной едой ты не получаешь всего необходимого. Если так будет продолжаться, то ребенку не будет хватать питательных веществ. Может случиться выкидыш или того хуже.

– Хуже?

– Ребенок может родиться недоношенным, недоразвитым, даже уродцем. Я не знаю. Но не стоит испытывать судьбу. – Он наконец поднимает на нее глаза. – Необязательно покупать бифштекс.

Можно какие-нибудь гамбургеры, что угодно. Как можно более сырое, с минимальной тепловой обработкой. – Он складывает бумаги в папку с ее именем, закрывает и проводит пальцем по настольному календарю. Потом берет карандаш и пишет ее имя. – Приходи на прием через две недели, если до этого не станет хуже. Просто забеги после занятий. И помни…

– Мясо с кровью, и побольше.

– 9 –

Случай с кроликом происходит так быстро, что Муни не успевает даже опомниться, как все уже кончено. Муни даже не ожидала, что Мама Гасо начнет так стараться. Муни думает, что старуха проигнорирует рекомендации доктора Гуарина, ведь красное мясо такое дорогое, а деньги – это основа их существования. Муни считает, что опекунше плевать на ее здоровье, и уж конечно ей нет дела до вампиренка, или как там она и другие старые кошелки теперь его называют. Но, невзирая на личное мнение Мамы Гасо, на следующий день после того, как Муни озвучила рекомендации врача, в холодильнике появляется большая упаковка дешевого говяжьего фарша, и у Муни на тарелке каждый раз появляется мясо. Как и предложил доктор Гуарин, никаких изысков, слегка обжаренная котлета, в четверть фунта, с кровью внутри.

Поначалу кажется, что это хорошо, лучше, чем было… но все-таки этого мало. Мясо ей нравится, но вот кровь – Муни трудно в этом признаться – гораздо вкуснее. Она не сразу ее глотает, а долго смакует, перекатывая во рту, подавляя рвотные позывы, когда приходится есть гарнир. После еды ей становится лучше, особенно если есть одно мясо, не притрагиваясь к остальному: бобам, рису, хлебу. В конце концов Мама Гасо не кладет больше на тарелку ничего, кроме мяса. Не чудесное исцеление, но практически сразу Муни начинает понемногу прибавлять в весе. Она больше не голодает, не бродит как тень, которая наблюдает, как тело пожирает само себя, но живот при этом все растет.

Так вот, о кролике.

За три дня до назначенной консультации у доктора Гуарина Муни возвращается домой из колледжа, и дорогу ей перебегает кролик. Сначала она видит мелькнувшее серое пятно в четырех футах от себя…

И вдруг уже впивается ему в шею.

Рюкзак валяется в пыли, где она его уронила. А она стоит на обочине, вцепившись в кролика, как измученный сорокаградусной жарой ребенок во фруктовое мороженое. Во рту что-то солоноватое, густое, словно горячая подливка, с сильным металлическим привкусом – такого пробовать ей еще не доводилось Кровь стекает в горло, заполняя пустоту, которая ждала ее месяцами, и этот вкус не похож ни на что.

Вкуснее этого она ничего в жизни не ела.

Ноздри щекочет кисловатый звериный запах, и Муни плотнее зарывается лицом в шерсть, сильнее вгрызается в плоть. Он бьется у нее в руках, и от этой агонии, возможно, от выброса адреналина, пахучая жидкость, стекающая в горло, становится еще вкуснее.

Муни не помнит, как быстро высосала зверька досуха, кажется, всего за секунды. Оторвавшись от его горла, она чувствует покалывание на губах, языке и в руках, а осязание на кончиках пальцев становится настолько острым, что она буквально ощущает сквозь шерсть, как остывает маленькое тельце.

Она смотрит на него, потом швыряет в сторону пустыни на поживу падальщикам, спокойно наблюдая, как от легкого взмаха руки он отлетает на добрых сорок футов и исчезает в густых зарослях.

В кои-то веки у нее вполне сносное самочувствие. Она не наедается до отвала, но и не голодает – словно ей дали только половину бутерброда, когда запросто умял бы и целый. Она далеко не дура и понимает, что это значит, даже если не желала признаваться себе в этом.

До сих пор.

С точки зрения человеческого начала, до сих пор управлявшего всеми ее помыслами, употребление человеческой крови – омерзительное и грязное дело. Ее новая сущность, загадочное порождение ее ДНК, что впервые дорвалось до нормальной еды, считает новый продукт настолько восхитительным, что у нее постоянно текут слюнки. Перед глазами проносятся тысячи кадров из фильмов ужасов, словно презентация слайдов на повышенной скорости, и конец у всех один – кровавое месиво и смерть. Неужели она хочет стать такой же, убивать людей, чтобы выжить самой? Кролик, хоть и маленький, дал ей понять, что она с легкостью может проделать то же самое с любым человеком. У нее есть все для этого: скорость, сила, зубы, а чутье подсказывает – чем больше питаться необходимой ей кровью, тем сильнее она станет. Но как бы она ни презирала почти всех жителей городка, ни к кому в Селсе она не испытывала такой ненависти, чтобы желать смерти.

Но какой у нее выбор? Кровавые сцены перед глазами вдруг затмевает эпизод из старой комедии «Любовь с первого укуса» с Джорджем Хэмилтоном, и Муни хохочет при мысли о том, что под покровом ночи она ворвется в хранилище донорской крови. Она не припомнит, когда в последний раз смеялась над чем-нибудь – анекдотом, телепередачей, книгой, и на душе становится легче. В хорошем настроении она поднимает лицо к солнцу, наслаждаясь его теплом и почти полным желудком. Впервые она отваживается подумать о себе не как о человеке и принять это как должное. Что есть, то есть – она не человек, она лучше. Ей есть чем питаться: кролики, койоты и прочие обитатели пустыни. Может, ей и хочется человеческой крови, но пока она не готова на такое решиться, ведь пути назад не будет.

Пока не готова.

– 10 –

– А что у меня с волосами?

Она сидит на кушетке в кабинете доктора Гуарина, болтая ногами, как непоседливый ребенок. Блестящая черная грива, унаследованная от предков, по крайней мере, человеческих, исчезла. Теперь на голове растет что-то неописуемое – до самого пояса ниспадают словно тончайшие блестящие полоски змеиной кожи. Это все еще волосы, но такого безупречного рисунка никто еще никогда не видел.

– Я не могу ответить на этот вопрос, Муни, – доктор поднимает прядь шириной в дюйм, внимательно разглядывает и наконец отпускает. – Если ты их не красила, очевидно это связано с химическими процессами, протекающими у тебя в организме. В прошлый раз я предупреждал тебя: у меня нет никакой информации.

Он слушает ее сердце, измеряет давление и температуру, потом просит лечь на спину для осмотра живота и прикладывает к нему стетоскоп.

– Ты выглядишь намного лучше, – наконец говорит он. – Поправилась на несколько фунтов, давление в норме. Ты изменила рацион, как я советовал?

– Да.

– И что?

– Помогло немного, – отвечает она.

Хотя она не лжет, но дома она ничего не ела с тех пор, как поймала три дня назад кролика. Раньше она думала, что знает пустыню, ее климат, ее обитателей, пользу и опасности, светлые и темные стороны. В конце концов, она родилась в пустыне Сонора, терпела палящий зной днем и холод по ночам, играла с четырехдюймовыми кузнечиками и рогатыми ящерицами, избегала гремучих змей и дорожных ос. В пустыне погибли ее родители, в пустыне же ее изнасиловали. Но она никогда не обращала внимания на то, какой это богатый источник пищи, пока два дня назад не вышла на рассвете из трейлера и не отправилась впервые на охоту.

Не дождавшись подробностей, доктор Гуарин прищуривается.

– Ты что-то не договариваешь, – говорит он, – Я признаю, что у меня недостаточно знаний, чтобы тебе помочь, но, если будешь скрытничать, тебе же хуже, Муни. Невозможно починить мотор, если водитель не расскажет о возникших в пути неполадках.

Муни смотрит на свои руки, потом просто выпаливает:

– Я ловлю зверушек в пустыне.

Она думает, что он будет в шоке, но он спокойно говорит:

– И тебе становится лучше.

– Да.

– Тогда продолжай, только будь осторожнее.

Заметив ее озадаченный взгляд, он добавляет:

– Муни, в наших краях бешенство – не редкость. Знаешь, что будет, если ты выпьешь кровь бешеного зверя?

– Нет.

– Я тоже. Вот и давай не будем выяснять. – Он что-то пишет в ее истории болезни. – Сколько крови ты выпиваешь в день?

Муни колеблется. Начала она с кролика, потом быстро перешла на животных посытнее, тут же обнаружив, что более крупному зверю проще сразу свернуть шею, чем с ним бороться. Хоть старина док и настаивает на полной откровенности, ей кажется, что не стоит ему рассказывать, что прошлой ночью она голыми руками задушила рысь весом двадцать пять фунтов и высосала досуха.

– Смотря что попадется. Вчера была пара койотов.

– Ну что ж, по крайней мере, скот целее будет, – замечает он. Он ловит ее взгляд. – Сердцебиение у ребенка ровное. Но есть какой-то странный шум, как будто эхо. Не знаю, с чем это связано, но ты на всякий случай постарайся особо не напрягаться.

– Хорошо, – соглашается она, отметив это «постарайся». Разве хищник в погоне за жертвой может «не напрягаться»? Она выскальзывает из-за стола и встает, собираясь переодеться в свою одежду, но доктор Гуарин, похоже, не собирается оставлять ее одну.

– Муни, – говорит он. – Ребенок растет с поразительной скоростью, намного быстрее, чем при обычной беременности. Настоятельно рекомендую съездить в клинику на УЗИ.

Она трясет головой.

– Это невозможно. Даже если государство покроет расходы, в чем я очень сомневаюсь, из-за этого может подняться шумиха. Мы ведь только что говорили, к чему это может привести.

Она пожимает плечами и ей хочется как-то передать то ощущение благополучия, которое охватывает ее в последние дни.

– Чувствую я себя великолепно. Правда. Ребенок растет быстро, ну и пусть. Я могу скрывать его еще немного, но задержать рост не могу. – Она смотрит на врача в упор. – Уж каким родится, тут ничего не изменишь.

Он направляется к двери, но на пороге грустно смотрит на нее.

– Ты уверена, Муни? Абсолютно уверена? Потому что я понятия не имею, чем это может обернуться.

Она кивает.

– Да. Мама Гасо вчера смотрела старый фильм, и там главная героиня, блондинка, пела французскую песню, все время повторяя одну строчку. Теперь от этой дурацкой строчки никак отвязаться не могу: «Que sera, sera».

– Дорис Дэй, – говорит он. – «Будь, что будет».

Муни снова кивает.

– Да, точно.

Мусор. Часть 4

Джонатан Мэйберри

– 14 –

Департамент полиции Нью-Йорка, шестой участок.

12 октября, 17:51.

За один день до события В.

– Вас избили? – спросил Суонн.

Фэйн пожал плечами:

– А вам не все равно?

– Нет.

– Вранье. Всем наплевать.

– Вам не все равно, Майкл, – заявил Суонн. – Вы явно не хотите, чтобы вас казнили, не хотите умереть. Допустим, тогда, в запале, в ужасе от содеянного, в окружении полицейских вы могли желать смерти, но потом… сейчас… умирать вам явно неохота.

– Наверное.

– И что это значит?

Фэйн снова пожал плечами.

– Я-то, может, и хочу умереть, но он нет.

– Он?

– Он, оно, хрен его знает, как назвать. Та тварь у меня внутри. Та сволочь, что убила девять женщин. Боже.

Суонн наклонился вперед, и внезапно увидел наложение двух изображений в полупрозрачном зеркале – своего собственного отражения по одну сторону и Фэйна по другую. При таком освещении его собственное лицо выглядело бледным и призрачным, как и лицо напротив. Неприятное открытие. «Только этого еще не хватало», – подумал Суонн, откинулся в кресле и закинул ногу на ногу.

– Майкл, говоря о какой-то «твари», что вы имеете в виду? Вам мерещатся голоса?

– Нет, ничего подобного.

– Тогда что это? Объясните.

Фэйн вдруг вскочил и подошел прямо к стеклу, остановившись так близко, что оно запотело от его дыхания.

– Слушай, ублюдок, ну давай, говори уже! Что ты там надумал? Что решил?

Фэйн стукнул по стеклу ладонями так сильно, что оно задрожало в раме.

– Кто я такой?

– Майкл…

Фэйн снова стукнул по стеклу. Сильнее. Дверь комнаты наблюдения открылась, и туда ворвались детективы Шмидт и Янофф.

– Что тут, черт возьми, происходит? – спросил Шмидт, но Суонн сделал им знак молчать.

– Давай! – заорал Фэйн и снова с такой силой врезал по стеклу, что, казалось, задрожала вся стена. – Выскажи свое профессиональное мнение, ты, самодовольный козел. Что за тварь в меня вселилась? Чудовище? А? Я что, треклятый вампир?

Еще удар по стеклу.

Суонн прикрыл микрофон и прошептал Шмидту:

– Он может разбить стекло?

– Да ну, – сказал Янофф. – Это каленое стекло полдюйма толщиной. По нему стулом можно врезать, и ничего…

– Кто я? – кричал Фэйн и снова и снова лупил по стеклу.

В местах ударов стекло вдруг покрылось паутиной трещин.

Фэйн замер. Суонн и детективы тоже.

Фэйн отшатнулся и оглядел руки. Никаких следов. Потом поднял глаза на трещины, как будто видел, что происходит за стеклом. Он было повернулся, чтобы отойти, но вдруг застыл, дрожа всем телом от внутреннего напряжения. С жутким яростным ревом Фэйн бросился на стекло и врезал по нему еще раз.

Оно разлетелось вдребезги, Суонн и Янофф со Шмидтом шарахнулись назад, прикрывая лица руками от осколков. Кусками закаленного стекла им посекло плечи, руки и ноги. Порезы были неглубокие, но Суонну показалось, что на нем не осталось живого места. Под градом из миллионов осколков он попятился, рухнул на составленные в ряд кресла и, не удержавшись, сполз на пол. Один из осколков, острый и узкий, словно лезвие меча, вонзился Яноффу в правое бедро до самой кости. Тот вскрикнул и свалился, обливаясь кровью из зияющей раны.

Только Шмидт устоял на ногах. Суонн и Янофф находились ближе к стеклу и своими телами закрыли его от серьезных ран. У него тоже текла кровь, но он со стоном распахнул пиджак и выхватил из кобуры пистолет.

– Стой! – взревел Шмидт. – Стой, сукин сын, пристрелю!

Фэйн уже застыл на месте, потрясенный таким невероятным эффектом и тем, что это все означало. Он замер с поднятыми руками, широко расставив ноги, и так и стоял с открытым ртом, выпучив глаза.

– Господи… – глухо, обреченно выдохнул он в полном отчаянии.

– Господи, – эхом повторил Суонн, глядя на него.

– 15 –

12 октября, 3:18.

Нью-Йоркская пресвитерианская больница.

Ноль дней до события В.

Суонн сидел на краю каталки в больничной робе и носках. Болело все: тело, голова, душа. С тех пор, как в распахнутые двери комнаты допросов и наблюдения ворвались орущие толпы вооруженных полицейских, прошло девять часов с небольшим.

Фэйн не сопротивлялся, но копы все равно навалились на него с дубинками, сшибли на пол и связали по рукам и ногам пластиковыми стяжками. Один из офицеров стоял над ним с тазером, мол, пошевелись только. Лицо Фэйна было в крови, что текла из раны на голове и из носа.

Он все вопил не переставая, но не затем, чтобы его освободили, а просто вопил.

Остальное Суонн помнил смутно. Вокруг него толпилось много людей. Сперва полицейские всех мастей, фельдшеры скорой, потом больничный персонал. Он помнил, как ему делали уколы, ковырялись пинцетами, накладывали швы, но вот сейчас, пока он тут сидел, казалось, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим. В конце концов, он профессор колледжа. Не могло же его изранить осколками стекла в полицейской комнате дознания после допроса подозреваемого в зверских убийствах как минимум двух человек, который на самом деле мог оказаться…

Кем?

Даже теперь, после всего, что он услышал и увидел, Суонн не решался употребить то самое слово. Пойти на это означало пересечь какую-то грань. Он предпочитал оставаться на стороне здравого смысла. Вне этого здания вампиры были явлением культуры, выдумкой суеверных людей, которые иначе не могли объяснить некоторые явления, например, эпидемии, синдром внезапной смерти младенцев, каталепсию или порфириновую болезнь. Вампиризм был темой сказок и фильмов, поп-культуры и его собственных, щедро снабженных сносками монографий.

Вампиров не держат в камерах полицейских участков Нью-Йорка.

Нет. Так не бывает. Это уж совсем за гранью разумного, полный бред.

Суонн был ученым. Для людей его склада ничего подобного быть не могло. Просто не могло.

Он сидел там, обмотанный бинтами, под которыми скрывались доказательства его заблуждения. Суонн прикрыл глаза, пытаясь ничего не видеть. Он услышал тихое шарканье и, открыв глаза, увидел перед собой Шмидта. Кроме линии пластырей на левой стороне лба, никаких других ран у детектива не было видно. Он нахмурился, даже посуровел, и смотрел мрачным взглядом.

– Профессор, – поприветствовал Шмидт.

– Детектив, – ответил Суонн, и они молча долго изучали друг друга.

Глядя со стороны, Суонн понимал значение этого момента. Оба были там, видели, что произошло, оба знали остальные детали. Отчеты с мест преступлений, результаты анализов. Все досконально. Однако до сих пор это был только набор бессвязных, странных, необъяснимых фактов.

Но теперь?..

Теперь придется все это обсудить, дать этому название. От этого разговора зависели не только их собственные судьбы, но и жизнь окружающего мира.

Суонну не хотелось в этом участвовать, и он всячески старался оттянуть разговор.

– Как там детектив Янофф?

– Отдыхает, – ответил Шмидт.

– А его нога?

– Ампутация не потребуется. Может, будет прихрамывать.

– А его работе это не повредит? Я имею в виду, ему разрешат…

– С ним все будет в порядке, профессор, – резко оборвал Шмидт, глядя потухшими глазами.

Они надолго замолчали, уставясь друг на друга.

– Ну, говорите, – тихо сказал профессор.

– Нет, – ответил Шмидт. – Сами скажите. Вы были в той комнате, разговаривали с ним. Скажите мне, что происходит.

– Я не понимаю, что происходит.

– Чушь собачья. Вы изучали историю болезни, разговаривали с ним…

– Я видел анализ крови, детектив. Хотелось бы взглянуть на анализ ДНК.

– Результаты будут готовы через несколько дней.

– Знаю. Тем временем нужно собрать группу специалистов в этой области. Гематологов, физиологов, патолога, может, эпидемиолога и лучших диагностов города. Нам нужно проделать полное клиническое исследование. Исчерпывающее.

– Профессор, все это мы проделаем, но прямо сейчас мне нужно не это.

– Я знаю, что вы хотите от меня услышать, детектив, но…

Шмидт неожиданно задернул шторы и закрыл дверь в смотровой кабинет. Он тихо и торопливо заговорил:

– Послушайте меня, профессор, – с жаром сказал он, – Фэйн разбил то стекло голыми руками, и я хочу знать, как. Понимаете… Я видел, как обдолбанные торчки и трехсотфунтовые байкеры швыряли в него стульями – и ни единой царапины, хоть бы хны. Знаю, что три года назад в той комнате стреляли, и пуля калибра девять миллиметров просто срикошетила от того стекла. Так может объясните мне, как баристе весом в сто семьдесят фунтов удалось разнести вдребезги пуленепробиваемое стекло голыми руками?

Суонн ничего не ответил. В горле было сухо, как в пустыне.

– Как ему это удалось, профессор? – спросил Шмидт тихим взволнованным голосом. – Как такое вообще возможно? С чем мы столкнулись? Кто он?

Лютер Суонн прикрыл на секунду глаза и вздохнул. Ярость и страх Шмидта отдавались в груди, словно удары кулаков.

– Детектив, – медленно начал Суонн, – я ни во что подобное не верю.

Открыв глаза, он обнаружил, что Шмидт склонился прямо к его лицу.

– Это нереально, – сказал Суонн. – Этого не может быть.

– Тогда что это? Кто он?

– Я…

– Скажите же, ради бога.

Глаза Шмидта безумно сверкали, казалось, он вот-вот разрыдается или закричит.

Но Суонн только покачал головой.

– Выслушайте меня, детектив, очень внимательно. В таком деле спешка ни к чему, нужно быть очень осмотрительным. Если ошибемся с диагнозом – нам обоим крышка. Вас с позором вышибут из полицейского управления, а мне очень повезет, если я получу место учителя английского для иностранцев в каком-нибудь захолустье. Если же это… действительно то, о чем мы подозреваем… то как ни назови, это перевернет весь мир с ног на голову. Не просто это дело, и не только наши жизни. Вы меня понимаете, детектив? Это гораздо масштабней простого расследования убийства, даже особо тяжкого со множеством жертв. Если все это правда, мы на пороге будущего, которое никто из нас не в состоянии даже представить. Мы покидаем наш привычный мир и погружаемся в неведомое. Вам это понятно?

Шмидт кивнул, но ничего не ответил.

Суонн облизал губы.

– Нам необходимы результаты анализа ДНК и специалисты. Обеспечьте их, добейтесь проведения всех исследований, тогда услышите от меня все, что хотите.

Детектив снова кивнул.

– Надеюсь услышать от вас, что мы ошибаемся.

– Знаю, – сказал Суонн. – Знаю.

– 16 –

12 октября, 5:22

Офис «Всемирных спутниковых новостей», Нью-Йорк, Ноль дней до события В.

– Привет, – сказал Симс, – это я.

По высветившемуся номеру Юки уже знала, кто звонит. – Что у тебя?

– Достаточно для премиальных, – прямо сказал он.

– Если материал хороший, можешь рассчитывать, – быстро сказала Юки.

От записи, которую она сняла камерой, спрятанной в губной помаде, ее директор отдела новостей чуть не выпал в осадок. Они настолько обскакали других со своей сенсацией, что некоторые сулили за этот сюжет круглые суммы и даже взятки. Однако «Региональные спутниковые новости» уступали права на показ только кабельным каналам и не стеснялись драть с них три шкуры. Юки компенсировали расходы на информаторов.

– Короче, – сказал Симс, у меня есть имя, номер страховки, домашний адрес, и информация, куда его перевели.

– Перевели? Он не в камере полицейского участка?

– Уже нет, – с усмешкой ответил Симс. – Но это уже другая история. За такое и удвоить не грех.

– Слушай, Чарли, я не люблю вымогательства.

– Поверь, Юки, когда я расскажу тебе, что произошло, ты поймешь, что тебе предлагают чистое золото по бросовой цене.

– Не пудри мне мозги, Чарли. Я не шучу.

– Правда. Это золотая жила, без дураков. Там творится что-то очень-очень странное. Аж до мурашек.

– Ладно, – неохотно протянула она, стараясь скрыть волнение. – Давай, выкладывай.

Он начал рассказывать. Когда он закончил историю про Майкла Фэйна, доктора Лютера Суонна, и происшествие в комнате дознания, у Юки Нитобе закружилась голова. Ей даже пришлось притащить стул и сесть. Сердце бешено колотилось.

– Его только что перевели, – подытожил Симс. – В психиатрическое отделение больницы Беллвью.

– Почему?

– Ну, если навскидку, скорее всего из-за коек с ремнями для рук и ног, стен с мягкой обивкой и широкого выбора транквилизаторов на любой вкус.

– Так, погоди, погоди… – сказала Юки, перелистывая свои записи. – Этот профессор? Суонн?

– Ага.

– По какой теме он спец, говоришь?

– Ты же слышала, – засмеялся Симс. – По вампирам, детка. Граф Дракула. Гламурные кровососы. Вам-блин-пиры.

– Боже, Чарли, если ты меня дуришь, то я тебя кастрирую.

Полицейский Симс со смехом нажал отбой.

Юки схватила сумочку и пулей вылетела из кабинета собирать съемочную группу.

– 17 –

12 октября, 18:55, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

– Не вздумайте тут шутки шутить, – предупредила энергичная миниатюрная дама за столом.

Лютер Суонн с детективом Шмидтом стояли плечом к плечу в просторном кабинете Элис Фельдман, заведующей психиатрическим отделением больницы Беллвью. Целая стена кабинета была увешана сертификатами, полка ломилась от наград. Ее труды рекомендовали лучшие медицинские вузы, она часто появлялась на канале «Дискавери» и Медицинском телевидении.

– Это не шутка, – твердо заявил Шмидт не допускавшим сомнения тоном.

Фельдман так пристально уставилась на него своими голубовато-зелеными глазами, с такой укоризной поджав губы, что Суонну захотелось проверить, нет ли у него грязи под ногтями.

Она изучала гостей еще несколько секунд, потом коротко кивнула:

– Присаживайтесь.

Они, как послушные школьники, присели на краешки кресел для посетителей, вытянувшись в струнку. Сидя по ту сторону необъятного полированного стола, она не спускала с них глаз. Между ними лежали заключения, фотографии, рентгеновские снимки, таблицы, результаты лабораторных анализов, содержащиеся в досье Майкла Фэйна. Суонн знал, что там же лежало его резюме. Доктор Фельдман взяла его, мельком просмотрела и молча отложила в сторону. Пока они ожидали, она с невозмутимым видом изучила каждый документ, лишь изредка приподнимая бровь и тихонько хмыкая. Закончив, она откинулась в кресле и допила давно остывший кофе.

– ДНК? – спросила она.

– Ждем результатов, – ответил Шмидт. – Возможно, будут завтра. Я просил поторопиться.

Она снова хмыкнула.

– Я поручу своим сотрудникам повторить все эти анализы.

– Да, – сказал Суонн. – Мы примерно на это и рассчитывали.

Она прищурилась.

– Почему? Не доверяете собственным результатам? Ну еще бы. Кто бы такому поверил?

Они ждали.

– Какие травмы он получил, когда разбил стекло? Что-то не вижу протокола освидетельствования в деле.

Шмидт откашлялся.

– Подозреваемый не получил существенных травм.

Фельдман нахмурилась.

– Интересная формулировка, детектив. Что бы она означала?

– Это значит, что сначала нам казалось, что у подозреваемого было несколько порезов, при осмотре в отделении неотложной помощи никаких свежих ран не обнаружено.

– Значит, врач их не заметил.

– Нет, мэм, – возразил Шмидт. Он потянулся за своим портфелем, извлек из него папку с документами, потом, покосившись на Суонна, вздохнул и передал ее доктору Фельдман.

– Перед отправкой подозреваемого в больницу был составлен акт с описанием имеющихся травм и приложенными снимками.

Доктор Фельдман взглянула на стопку фотографий и начала их медленно перебирать, внимательно рассматривая поверх очков, сдвинутых на самый кончик носа. Последним был макроснимок ладоней Фэйна, сделанный перед самой отправкой в больницу, и на нем она задержалась дольше всего. На этом фото ладони возле запястий были исчерчены тонкими светлыми пересекающимися шрамами.

Суонн напрягся, ожидая протеста, который подобное свидетельство могло вызвать. Но доктор Фельдман закрыла папку и аккуратно положила ее в центр стола.

– Мне потребуются письменные показания под присягой от всех причастных – каждого полицейского, побывавшего в комнате дознания, бригады скорой помощи, персонала приемного отделения. Всех до единого. Возможно, некоторых придется проверить на полиграфе.

Суонн и Шмидт кивнули.

– А еще… – она помедлила, прежде чем продолжить, – пожалуй, стоит попытаться воспроизвести эти явления в клинических условиях. С видеофиксацией с нескольких ракурсов, при свидетелях, с проведением анализов.

Они снова кивнули.

В наступившей тишине она еще раз взяла резюме Суонна.

– Профессор Суонн, – тихо сказала она, – скептик мог бы решить, что все это какая-то фальсификация ради того, чтобы прославиться.

– Я… – начал он, но она его перебила.

– Вы слишком испуганы, чтобы притворяться.

– Испуганный – не то слово, – он потянулся вперед, упершись локтями в колени. – Если я попал впросак, то будет лучше выкинуть все это из головы. Упоминать о таком в книгах – просто идиотизм. Меня ждут крупные неприятности – карьере конец.

– А если не ошибаетесь?

– Тогда у нас у всех крупные неприятности.

Любовь зла… Часть 2

Джон Эверсон

– 23 –

Иногда часы тянулись как дни. Его ломало, как никогда. А ведь он половину своей жизни не обходился без дозы того или другого наркотика. Но этот последний… он желал его больше, чем когда-то дорожку кокаина или затяжку крэка.

Пит был наркоманом и не стыдился этого. Вот почему он согласился прийти на ток-шоу несколько недель назад. Он уже тогда знал, что его пагубные привычки до добра не доведут. Эта наркота оказалась какой-то особенной, но конец все равно один. А раз уж помирать, лучшего способа не найти. С последним пристрастием он обрел крышу над головой, пропитание, оказался в тепле и безопасности. Примерно сутки без дозы, начиналась такая ломка, что ощущалась даже в жилах. По телу словно бегали тысячи крошечных тараканов. Он расчесывал руки до крови, но легче от этого не становилось. Иногда он смотрел телевизор вместе с другими и ему удавалось избавиться от наваждения. Они его понимали – до того, как попасть сюда, некоторые тоже были наркоманами. Иногда он играл в видеоигры с девчонкой-латинос Челси. У той случай совсем тяжелый… до этого она сидела на мете… а теперь, когда ждать новой дозы становилось совсем невмоготу, ее начинало трясти так, что она даже ходить не могла. Иногда Пит держал ее на диване, пытаясь унять судороги.

– Ночь уже скоро, – обещал он, борясь с желанием разодрать ногтями кожу. – Ты же знаешь, они скоро придут, – шептал он, убирая слипшиеся волосы от ее глаз.

Однако сегодня Пит ждал в своей кровати. У него не было сил утешать Челси. Его собственное желание стало непреодолимым, он даже чувствовал его вкус. Странно, как симптомы старых пристрастий легко подошли к новому.

Щелкнул замок.

Пит открыл глаза в темноте и уставился на расплывчатые очертания двери. Дверь распахнулась, ослепив его светом, но быстро снова закрылась, и он услышал слабый шорох сбрасываемой одежды. Потом ощутил тепло тела рядом, легкое прикосновение шелковистой кожи бедра.

– Соскучился? – прошептала Даника.

Пит обвил ее руками, наслаждаясь плавными изгибами тела.

– Да, – выдохнул он, когда ее пальцы, примериваясь, скользнули к паху.

– Скорее, – сказал он.

Даника открыла рот и поцеловала его в губы… Потом оторвалась и скользнула острыми клыками по щеке к шее.

Вот и вся прелюдия.

Даника легко, не торопясь запустила в него клыки.

Когда теплый яд потек из ее зубов в его жилы, Пит застонал. Она то убирала клыки, то вонзала их снова, вливая в него драгоценные капли яда, словно имела в шею. Лучшего наркотика у него в жизни не было.

Жар расходился волнами вниз по телу до самого члена, словно электрический разряд. Серая мгла озарилась калейдоскопом потрясающих оттенков. Он даже не заметил, как Даника оседлала его в постели, направляя внутрь себя. Ей от него была нужна не только кровь.

А его волновало лишь погружение в удивительный тоннель ярких цветов и звуков. Он был полностью ею одурманен.

Бедра Даники медленно ходили вверх-вниз, она стонала… и пила.

– 24 –

Мила Дубов с отвращением отвернулась от экрана. Она подмечала перемены в сестре, почти физически ощущая, как ее распирает от жажды крови. Как Данике удается так ловко притворяться? Она вампир. Кормится за счет тех самых людей, которых развлекает. Они обе прокляты.

Мила посмотрела на своего парня, безмятежно развалившегося на диване. Иногда от собственного лицемерного негодования насчет сестры ей становилось смешно. Ей ли было ее осуждать? Она покалечила Адриана, и он неосознанно ей служил. Но она знала, что долго это не продлится.

Она чуть не убила его в первый раз, когда пила кровь, и с тех пор продолжала кормиться за счет него маленькими порциями. До сих пор казалось, что он все еще человек, хотя большую часть дня он ходил как в тумане. Она старалась не убить и не превратить его в вурдалака. Не хотела, чтобы он стал таким же, как она.

Но Мила постоянно голодала. Долго ли еще получится сдерживаться, неизвестно. Зато она знала, что больше не может есть бабушкин куриный супчик. Это была такая же мучительная кара, как необходимость причинять боль, чтобы поесть. Суп она всегда любила.

Мила отвернулась от неподвижного тела Адриана, ненавидя и себя, и сестру. Нахмурившись, она взяла мобильник и набрала номер Даники. Они не разговаривали с того дня, когда Мила сварила куриный супчик, чтобы вылечить простуду сестры. Мила не просила у нее помощи, когда столкнулась с переменами в своем организме. Она не собиралась просить и сейчас. Но ей необходимо было кое-что узнать. Она посмотрела на мужчину на диване, и горько покачала головой.

– Я виновата, – прошептала она.

– 25 –

– Давненько ты не появлялась, – сказала Даника.

– Помнится, я тебе говорила что-то похожее, когда мы виделись последний раз, – огрызнулась Мила.

Они сидели в уличном кафе, на столике перед ними стояло два нетронутых стакана с холодным чаем. Мила пыталась отпить немного, потому что считала, что организму нужна жидкость, не обязательно кровь. Но организм сопротивлялся. Она поперхнулась, стараясь удержать выпитое.

– Я могла бы спросить, за что ты со мной так, но уже сама поняла, – сказала Мила, справившись со спазмом. – Потому что ты эгоистка. Всегда была. Лишь бы насытиться, а на чужую жизнь плевать.

– Я же не знала, – начала Даника и тут же осеклась, вскинув руки. – Я не собираюсь с тобой спорить. Ты не для этого сюда пришла.

– Не для этого, – согласилась Мила. – Я пришла выяснить, как тебе удается жить припеваючи. Я видела твои шоу. Внимательный зритель сразу заметит что-то неладное. Похоже, в последнее время некоторые твои гости начали пропадать. А ты стала брать интервью у экспертов по вампирам. И это я заметила. А еще иногда заметно, как ты вздрагиваешь, глядя в камеру… Может, большинство людей не сообразят, что к чему, но я-то вижу, что происходит.

Даника засмеялась.

– Ты даже понятия не имеешь.

– Ну так расскажи.

Даника ухмыльнулась.

– И испортить тебе весь кайф? Ты должна разобраться во всем сама, как я. Вся эта история с вурдалаками для меня была сюрпризом, и, честно говоря, есть кое-какие ограничения, из-за которых перспективы у этого дела весьма туманные.

Даника закатила глаза, усмехаясь одной ей понятной шутке.

– Вурдалак? – спросила Мила.

– Вампир, который питается за счет близких, – пояснила Даника. – Ты же не думаешь, что мне хотелось тебя съесть? У меня не было выбора.

Даника посмотрела сестре в глаза, словно проверяя ее реакцию, а потом продолжила.

– Кстати, раз уж мы заговорили об этом, как ты питаешься? Мне кажется, ты голодная. По глазам заметно – покрасневшие и с желтизной.

Даника протянула сестре руку.

– Хочешь червячка заморить, сестренка?

– Ну ты и сука, знаешь? – зашипела Мила, стараясь не показывать, как злится от того, что Даника ее раскусила. Пальцы так и тянулись к этой руке. Она почти чувствовала трепетание синеватой жилки на запястье сестры.

– Если хочешь, я помогу тебе, – прошептала Даника. – Совсем не обязательно морить себя голодом. Просто надо завести новых друзей… и хорошенько припрятать.

– И сколько же ты успела припрятать? – ошарашенно спросила Мила.

Даника улыбнулась.

– Поначалу было тяжело, потому что я не понимала, как это работает.

– Сколько?

Даника пожала плечами.

– Пятнадцать или двадцать? Несколько первых удрали, я и оглянуться не успела. С тех пор я всегда держу их под рукой.

– Убийца.

– Еще никто не умер, – сказала Даника. – После моего поцелуя все оклемались. Запомни главное – если выпьешь слишком много, они умрут. И больше не очнутся. Если же пьешь немного, они слабеют… но через пару дней восстанавливаются до нормального состояния. Если выпьешь чуть больше… некоторые спят целый день, а потом отращивают собственные клыки.

– А у тебя сколько было? – искренне полюбопытствовала Даника.

Мила шепотом призналась:

– Один.

Даника нахмурилась.

– Сколько-сколько? Один?

Мила кивнула.

– Как же так… ведь столько времени прошло.

– Мне хватает, – ответила Мила. – Но мне не по себе из-за того, что я с ним сделала.

– Да, да, – призналась Даника. – Я тоже чувствую себя отвратно. Но хочешь не хочешь, а выживать как-то надо.

– С этим надо кончать, – сказала Мила. – Нельзя же так с людьми.

– Выбирать не приходится, – возразила Даника и поднялась из-за стола. – Мне пора на работу. Но мое предложение остается в силе. Если хочешь поесть…

Она улыбнулась и вытянула руки. Мила не удержалась и уставилась на набухшие вены на запястьях. Даника потянулась к сестре, поддразнивая ее:

– Обнимемся?

У Милы забилось сердце от желания прильнуть к шее сестры, но она отказалась.

– Ты хочешь, чтобы я укусила тебя прямо здесь, на людях, а? Прекрасная реклама для тебя, и ты пойдешь, как раненая героиня.

Даника подмигнула.

– Нам всем пиар не помешает.

– Некоторым хочется просто любить, – заметила Мила.

Даника фыркнула.

– Люби меньше, ешь больше.

– 26 –

Об этом в новостях говорили и раньше, но Мила просто не замечала. А потом, после специального репортажа, все встало на свои места: «Вампиры: осиновый кол или бифштекс с кровью?»

Камера показала опустевший дом, периодически выхватывая кровавые пятна на полу и стенах. Жилища погибших.

– Странно… в доме пусто, – комментировал репортер Бэрд Лэнг, привлекательный, лет тридцати с небольшим мужчина с блестящей черной шевелюрой, за которую многие женщины убить готовы. Он прекрасно сыграл на камеру растерянный взгляд, когда в кадре мелькнули окровавленные стены, пустой коридор из кухни в спальни.

– Власти подтвердили, что в штате в прошлом месяце было обнаружено более трех десятков домов в похожем состоянии… и число их растет с угрожающей скоростью. Из некоторых мест поступали сообщения о криках и беспорядках, но каждый раз, когда вызывали полицию и она прибывала на место, ни жертв, ни нападавших уже не было. Мы побеседовали с капитаном Джошем Брантом из полицейского участка Южного района. Он выдвинул свою версию.

– Слушайте, ни для кого не секрет, что за последние несколько месяцев по всему земному шару началось массовое появление вампиров и даже вервольфов. Судя по обнаруженным уликам и с учетом текущего положения дел, мы считаем, что эти исчезновения связаны с вампирами. Это либо похищения, либо убийства. А может, и то, и другое.

– Но капитан, разве вампиры не высасывают жертву досуха и не бросают на месте?

Полицейский кивнул, драматически сверкнув синими глазами на камеру.

– Так точно. Судя по тому, с чем мы встречались до сих пор, так оно и было. Но какой у нас опыт в этом деле? В легендах говорится о событиях тысячелетней давности, а в действительности мы впервые столкнулись с вампирами лишь несколько месяцев назад. Давайте признаем, что мы имеем дело с весьма сообразительными существами… Если группа вампиров решила замести следы и забирать улики с собой – что ж, это, конечно, ограничивает наши возможности в плане преследования и предъявления иска, верно? Тела не обнаружены, так что невозможно даже установить личности пострадавших. Однако мы заметили некую связь между многими опустевшими домами. Дом, перед которым мы сейчас стоим, принадлежит Лукасу Брэнсону. Они с женой исчезли три дня назад. Их считали очень дружной семьей. Вчера вечером из своего дома неподалеку отсюда исчезли родители Лукаса, оставив следы крови на простынях в постели. И, судя по всему, почти одновременно с ними исчезли брат и невестка жены Лукаса, Наоми. Их квартира сейчас пустует, с момента исчезновения прошло больше двенадцати часов, и кровавое пятно ясно просматривается на полу рядом с диваном в комнате отдыха.

– 27 –

Мила с отвращением выключила телевизор. Происходившее не было для нее тайной. Она изучила информацию по подсказке, которую Даника подбросила ей во время обеда, узнала больше о вурдалаках и теперь все понимала. Все стало ясно как день. Генетическая перемена у сестры означала не только ее превращение в существо, питающееся за счет людей. Физиологические перемены превратили ее в переносчика вируса.

Когда она кусала друзей и любовников, не высасывая их кровь до последней капли, то сначала парализовала их на некоторое время и как-то передавала им ретровирус, который внедрялся в их гены, вызывая роковую мутацию. Хотя природой вурдалак был ограничен своими родственными, либо дружескими отношениями, Даника, как обычно, придумала, как обойти препятствие, и благодаря своей жадности породила целую орду вурдалаков. Мила не сомневалась, что если проследить связи любого чикагского вурдалака, ниточка неизменно выведет к Данике. Вопрос теперь был только в том, что с этим делать?

– 28 –

Лон принес Данике пакет, доставленный почтовой компанией FedEx, с таким видом, что Даника тут же его вскрыла. Главный офис Network в Нью-Йорке нечасто рассылает заказные письма ведущим ток-шоу из Чикагского филиала.

– Должно быть что-то важное, – заметил Лон.

Даника отложила список кандидатов на участие в передачах на следующую неделю, и, взяв тонкий конверт, надорвала его. Внутри лежало сообщение на одном листе.

Письмо было от президента компании, и суть его сводилась к следующему: «Нам бы хотелось, чтобы вы приехали и раскручивали ток-шоу на следующей неделе не в Чикаго, а в Нью-Йорке. Нам кажется, из вас может получиться звезда».

– Трансляция на всю страну! – ахнул Лон.

– Уехать из Чикаго, – ответила Даника со страхом в голосе.

– А что, собственно, тебя удерживает… – спросил он.

Даника не ответила. Откровения о действующей, снабжающей кровью ферме, которую трудно будет быстро чем-то заменить в другом городе, не предназначались для чужих ушей.

– Как считаешь, а мне с тобой можно? – спросил Лон. – Мне бы хотелось помогать с шоу.

– Наверняка меня об этом спросят, и я хочу, чтобы ты тоже участвовал. Короче, пакуй чемоданы, мы едем в «гнилое яблоко», детка.

– «Большое яблоко», – поправил он.

– Да черт с ним, – заявила она, – загниет, когда я за него возьмусь!

– 29 –

Мила усмехнулась в темноте. Ее зубы сияли молочной белизной, но никто ее не видел. Она проскользнула за угол небольшого бунгало и подошла к парадной двери, которая легко открылась, как только Мила повернула ручку. Так она и думала. Лукас Брэнсон второпях не станет запирать двери.

Войдя в темную прихожую, Мила осторожно прикрыла за собой дверь. Потом выскользнула в коридор и прокралась к кухне. Оттуда исходил слабый желтый свет, и Мила знала, что Лукас там, потому что она видела в окно со двора, как он впился сестре в шею.

Мила достала пистолет из заднего кармана. Серебряных пуль у нее не было, осиновых кольев тоже, но она была уверена, что для современной версии вампира и это сгодится. Без башки все мертвяки.

– Тем, кто обедает за одним столом, друг друга жрать не стоит, – сказала она и шагнула в комнату. Лукас склонился над седовласой женщиной, распростертой на кухонном столе. При звуке ее голоса он удивленно отпрянул, роняя капли с подбородка, и кровь, хлеставшая из раны на шее сестры, тонкой струйкой оросила его щеку.

– Вызови скорую, – скомандовала Мила, нацелив пистолет на него, а потом на телефон.

– Она все равно умрет, – пожаловался он.

– Может быть, – сказала Мила, – но это будет не на моей совести. Звони.

С минуту он стоял неподвижно. Мила взвела курок пистолета, и Лукас поднял руку.

– Ладно, ладно, – заворчал он, поднял мобильник и набрал 911.

– Это моя сестра. Она ранена.

Отложив телефон, он посмотрел на Милу и спросил:

– Как ты меня нашла? Откуда узнала?

– Когда у тебя в пустом доме полицейские обнаружили кровавые пятна, поискала в сети информацию о твоих родных. А потом каталась туда-сюда на машине пару дней, наблюдая за полудюжиной домов.

Он был озадачен.

– Ты не из полиции? Зачем тебе все это?

– Да потому что я такая же, как ты, – сказала она. – И думаю, что больше таких быть не должно.

– А ты попробуй, – оскалился он окровавленными зубами. – Вдруг понравится?

– Своих любимых я предпочитаю видеть живыми, – ответила она.

– А чего им сделается? Мои покусанные все оклемались.

– Ага, – согласилась она. – И отправились искать новые жертвы. Это же чертова пирамида, но у меня для тебя новость… вот кончатся у тебя родственники и друзья, за счет кого ты кормишься, и что дальше?

– Наверное, буду голодать, – пожал он плечами.

– Да, будешь с голоду пухнуть, а потом сдохнешь, – заключила она. – Вы все постепенно вымрете. Умрете от голода, когда кругом будет полно еды. Такова судьба вурдалака. Все родные и близкие обречены на медленную, мучительную смерть. Ты этого хочешь для своей семьи? Неужели?

– Чтоб тебя… – выругался он. – Моя семья – не твое дело.

– Кто тебя превратил? – спросила Мила.

Он засмеялся.

– Ты просто не поверишь.

– Давай посмотрим.

– Ладно, – согласился он. – Прикинь, мой шурин попал на прошлой неделе на ток-шоу к Данике Дубов, потому что изнасиловал племянницу. Даника вела большую программу с разоблачением про кровосмешение. Видать, он ей приглянулся, и она пригласила его на обед. Потом он просыпается в своей квартире в окровавленной рубашке. Через некоторое время его начинает тянуть к моей сестре, и вскоре после этого она укусила меня.

– То есть вы уже сообразили, что для кормежки годится не каждый встречный?

– Ага, – ответил он. – Такой вариант не проходит.

Мила покачала головой.

– Да, это правда. Но неужели ты можешь спокойно убивать своих родных?

Он с ненавистью посмотрел на нее.

– Слушай, я не знаю, кто ты, черт возьми, но катись-ка ты отсюда. Моя семья тебя не касается. Это мое личное дело.

– Неправда, – возразила она. – Ты даже представить себе не можешь, насколько все это меня касается. Но не буду с тобой спорить. Твой шурин насилует племянницу. Какая вы к черту родня? Короче, слушай сюда. Сейчас приедет скорая. Может, успеют спасти сестру. А может, и тебе бы помогли. Но мне это выяснять недосуг.

И тут же раздался резкий хлопок выстрела. Лукас рухнул на пол, из раны под правым глазом хлестала кровь.

– Прости, парень, но с этим пора кончать. За этим я и пришла.

Мила выскользнула из дома, думая, как выследить родственников Лукаса Брэнсона.

Лишь бы патронов хватило.

– 30 –

– Наши гости умирают, – сказал Лон.

Даника посмотрела на продюсера и улыбнулась.

– Ну и пусть, главное, чтобы не на съемках.

– У тебя нет сердца…

– И вообще, – заметила она. – Мы переезжаем в Нью-Йорк. С первого августа мы в штате самой крупной телесети на свете… а Чикаго – просто сон.

– Да, кошмар еще тот, – уточнил Лон.

Даника улыбнулась:

– Точно.

– 31 –

Цвета были неописуемые. Даника говорила, что пока она пила его кровь, он смотрел на нее, но он никогда не видел ее лица. Он видел багрянец и зелень, и синеву, которые кружились в вихре, словно воронка в миксере. Но это было еще не все. Эта пляска цветов каждый раз возбуждала центры удовольствия в мозгу. Оранжевый вызывал вкус чистого сахара, розовый будто обволакивал его кожу мягчайшим бархатом. Лиловый напоминал тот самый момент разрядки, когда ты глубоко вошел в женщину и больше не можешь сдерживать стонов. Черным было мгновение, когда игла под кожей выпускает содержимое шприца.

Пит видел и ощущал все цвета и чувства сразу, когда Даника пила его кровь и трахала в крохотной каморке. И наслаждение не покидало его спустя несколько часов после ее ухода. Это был наивысший кайф в его жизни.

– Пит, – позвала его Даника.

Он вдруг понял, что она его трясет.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Ага, – он сглотнул, пытаясь разглядеть ее сквозь пелену бесконечного галлюциногенного оргазма. Ее волосы взмокли и спутались, на груди блестели капельки пота. Сегодня она с ним развлекалась дольше обычного.

– Мне придется уехать, – сообщила она.

– Ладно, – прошептал он. Ему уже было достаточно.

– Не просто сегодня, – уточнила она. – Навсегда.

Боль от страха, пронзившая сердце, вывела его из ступора.

– Что?..

– Я еду в Нью-Йорк, – сообщила она. – С тобой останется Ханна. Она о тебе позаботится.

– Нет, мне нужна ты… – умолял он.

– Она ведь пила твою кровь раньше, – кивнула Даника. – Разве тебе не нравилось?

Пит должен был признаться, что наркотик Ханны был таким же мощным. Он кивнул.

Даника поцеловала его в губы.

– Дай ей все, что нужно, – сказала она и встала с кровати.

– 32 –

Мила кралась вдоль старого дома и останавливалась через несколько шагов, чтобы прислушаться. С превращением ее слух обострился, и она старалась воспользоваться этим преимуществом, прильнув к дому и прислушиваясь, нет ли внутри какого движения. Сюрпризы ей были не нужны.

Их там и не оказалось. Через окно кухни было видно, что происходит в доме. Кровь сразу бросилась в глаза. А больше ничего и не требовалось. Мила направилась к парадной двери.

Она шагнула в дом, оглядывая темный ковер и стены, пока не привыкли глаза. Потом быстро зашагала по паркету в гостиную, где над мужчиной на полу склонилась женщина с торчащими клыками… которые ритмично погружались ему в шею, словно работала нефтяная вышка.

Мила вершила правосудие без лишних колебаний. Она прицелилась в мочку уха женщины и молча спустила курок. Мозги женщины забрызгали стену словно розовым киселем, как раз над мужчиной, которого она собиралась есть.

– Простите, – тихонько сказала Мила. – Хватит с нас вурдалаков.

Она быстро и тихо выскользнула из дома и прошептала себе под нос:

– Я никогда не хотела быть такой.

В мыслях она представляла себя ангелом… мстительницей… и преступницей. Она словно уже потерпела поражение. Она ходила, выслеживала, искореняла порождения алчности сестры. Но при каждом новом столкновении приходилось снова и снова задавать себе вопрос: «Надолго ли меня еще хватит?»

И каждый раз, вспоминая образ Даники, отвечала:

– Да. Да, я должна. Пока не закончу.

– 33 –

Даника Дубов уложила в чемодан последнюю футболку и, выпрямившись, огляделась. Чувство опустошенности и страха не покидало. Тяжело было оторваться от «фермы изобилия». Но не возьмешь же ее с собой. Подруги Сара и Ханна Керстин займутся человеческим загоном. Ханна – большая любительница «дойных коров». Клыки так и чешутся от нетерпения. А Саре нравилось их кормить, у нее разыгрывался материнский инстинкт. Благодаря ей корм до сих пор не передох.

А что Даника? В Нью-Йорке будет больше возможностей, чем в Чикаго. Поначалу, наверное, будет непросто, но она справится, не впервой.

Тихий, но настойчивый стук в дверь перебил размышления Даники. Она поднялась, все еще витая в мечтах о нью-йоркской студии, где все камеры направлены только на нее. Наконец она этого добилась. Она едет туда.

Даника рассеянно пошла открывать дверь, пробираясь через нагромождение коробок и чемоданов. Не успела она повернуть ручку, как дверь распахнулась и в квартиру ворвалась ее сестра.

– Далеко собралась? – спросила Мила, глядя на горы коробок.

– Ты говоришь, что смотришь шоу, значит должна знать, куда я еду, – сказала Даника. – Какие проблемы?

– Никаких, – ответила Мила. – Кроме того, что ты, кажется, завела дурную привычку превращать людей в вампиров.

– Вурдалаков, – уточнила Даника, отступая. – А привычки – это не обязательно плохо.

Мила казалась взвинченной.

– Нет, – согласилась Мила. – Кроме тех, что включают убийство.

– Я никого не убила! – возразила Даника.

– Какая у вампиров память короткая, – засмеялась Мила. – Ты убила меня, ты чертова самовлюбленная сука… или уже забыла?

Даника тоже засмеялась.

– Убила? Тогда чего ты тут торчишь, в дорогу собираться мешаешь?

– Ты же не развлекаться едешь, а резню устраивать.

– Боже, какой драматический талант пропадает! – засмеялась Даника.

– Нет, – возразила Мила. – Мне до тебя далеко. Я просто не хочу, чтобы из-за тебя еще кто-нибудь пострадал.

Даника улыбнулась и подняла бровь.

– Ну, – сказала Мила, доставая из-под рубашки пистолет и приставив его к левому виску Даники. – Без мозгов уж точно никого не укусишь.

– Чего ты хочешь? – прошептала Даника, морщась от прикосновения металла к холодной коже виска.

– Показывай, где прячешь свои припасы, – потребовала Мила. – Я хочу посмотреть.

– Ты ведь не сможешь питаться кем попало, пока не подружишься, – предупредила Даника.

– Да, я в курсе, – ответила Мила. – Еда меня не волнует.

Она вытянула руку и прицелилась сестре в лицо. – У меня другие цели.

– 34 –

Даника была на распутье. Ей никогда не хотелось обижать Милу, даже сейчас. Но в то же время ей не хотелось подставлять Ханну и ее соседку Сару. У них и так хватало проблем, они постоянно придумывали, как сохранить «ферму» в тайне. Не хватало еще стычек с Милой после переезда Даники в Нью-Йорк.

Конечно, есть возможность, что она никогда не попадет в Нью-Йорк, потому что Мила совсем чокнутая. Но Даника этому не верила. Сестра была настолько мягкотелой, что краснела сильнее Красного моря после нашествия саранчи. Да она и мухи не обидит.

– Хорошо, – сказала Даника. – Хочешь увидеть пищу, я покажу тебе «шведский стол».

– 35 –

Всю дорогу Мила держала сестру на прицеле. Когда они наконец въехали в гараж большого дома на пустынной, окруженной лесом улице, она впервые заговорила:

– Замечательно. В лесу никто твоих криков и не услышит.

Даника протянула руку, закрываясь от пистолета.

– Пожалуйста, – сказала она. – Мы за их счет только питаемся, не мучаем… не убиваем, это же невыгодно. Наша «пища» здесь счастлива. И между кормежками они спокойно занимаются своими делами.

– В клетке, – напомнила Мила.

– Ну да, очень уютно обустроенной, – согласилась Даника. – Это хорошая жизнь. И волки сыты, и овцы целы. Мы очень хорошо о них заботимся, иначе, ты же понимаешь, схема не сработает.

– Какая же ты извращенная стерва, – прошептала Мила. – Какая там, в задницу, забота.

– Я и не подозревала, что ты такие выражения знаешь, – сказала Даника, едва заметно улыбаясь.

– Это потому, что ты кроме себя в зеркале никого в упор не видела.

– Да еще и завистливая!

– Показывай уже, что вы тут устроили, – скомандовала Мила, и Даника пожала плечами.

– Как хочешь. Только, знаешь ли, мне еще на самолет надо успеть.

Даника повела сестру через гараж в подвал большого дома. Чтобы открыть электронный замок, понадобилось набрать код, и когда дверь отворилась, она с гордостью оглядела пышногрудых женщин. С полдюжины полуголых, только в трусах и лифчиках девиц лежали в комнате, на некоторых были рваные, грязные футболки.

– У девушек кровь вкуснее, – сказала, улыбаясь Даника, видя смущение Милы. – Так говорит Мак, по крайней мере.

Даника медленно прошла по комнате, и женщины почти не обращали на них внимания. Большинство не отрывало глаз от экрана телевизора, где крутили старую серию «Спасателей Малибу».

– Главное, поддерживать низкий уровень сахара в крови, – объяснила Даника. – Тогда они не рыпаются, а лежат себе тихонько в одном белье.

– Мечта студенческого братства, – тихонько сказала Мила. – Жаль, что тут нет никаких парней.

– А вот и есть, – пообещала Даника. – Я держу их наверху.

Даника вставила ключ в закрытую дверь и подождала, пока Мила прошла, прежде чем закрыть, и проверила, что дверь заперта.

– Может, эти экземпляры тебе больше понравятся, – засмеялась она. – Самцы. Признаюсь, я люблю поиграть со своей пищей, а не только есть.

Она вошла в комнату, окрашенную в темно-синий цвет. Она очень походила на женскую «клетку» внизу. В комнате стояло несколько диванов и телевизор с большим экраном. Там лежали трое мужчин и смотрели авторалли. Двое не сдвинулись с места, казалось, не заметив вошедших. Светловолосый парень в футболке без рукавов медленно поднялся с дивана и улыбнулся Данике.

– Привет, мамочка! – сказал он.

– Как дела, Пит, – с улыбкой ответила Даника.

– Заходи посмотри, – Пит, шатаясь, двинулся к ней.

Он нахмурился, а потом снова потерял равновесие, почти дойдя до Даники. Она подхватила его, протянув руки, а когда он выпрямился, шлепнула по заднице.

– Он был у тебя в меню вчера? – с отвращением спросила Мила.

Даника кивнула.

– Небольшая прощальная вечеринка.

– Что же будет с твоими любимчиками, когда ты уедешь?

– Сара, Ханна и Мак уже подружились с ними, – сказала Даника. – Мы тут уже все как родные, хочешь, могу познакомить…

– Как мило, а я-то с самой маминой смерти искала приличную семью, чтобы устроить рождественский обед. И не подозревала, что новая семья будет моим обедом.

– Боже, сколько горечи, – ответила Даника. – Пора уже принять себя такой, как есть.

– Я стала такой из-за тебя!

Даника пожала плечами.

– Я же не нарочно. Я и не представляла, что такое случится.

– Сколько из них тоже превратятся? – спросила Мила.

Даника снова пожала плечами.

– Сейчас или потом? Может, все. Может, никто. Я не знаю. Мы стараемся не брать слишком много крови… и ночью держим их отдельно, если они вдруг действительно превратятся. Но я на самом деле не знаю, от чего они превращаются. Например, я пила кровь у моего продюсера на студии несколько раз понемногу, так он вообще не превратился.

– Скольких же ты превратила в вампиров?

– Несколько человек.

– Больше я тебе не позволю, – заявила Мила.

– Вряд ли ты меня остановишь.

– А вот пистолет другого мнения, – сказала Мила, целясь сестре в лицо.

– Что ты делаешь? – закричал Пит, с трудом пытаясь встать с дивана, куда он только что упал.

– Решаю проблему, – ответила Мила, не отводя от сестры взгляда.

Даника улыбнулась.

– Вряд ли у тебя получится.

Чьи-то пальцы сомкнулись на запястьях Милы, вскинув ее руки к потолку.

– Познакомься с Ханной и Сарой, – сказала Даника, шагая вперед, чтобы обнять Милу.

Мила боролась, пытаясь освободить руки, но женщины держали ее крепко. Даника положила голову на плечо Милы, медленно вдыхая ее запах и прижимая сестру плотнее к себе.

– Ты у меня вкуснее, чем другие, что-то в тебе есть особенное, – прошептала она ей на ухо.

От слов Даники Миле в пах ударил жар, во рту заныло от голода. От близости сестры Мила почувствовала, как раздвинулись губы, что-то шевельнулось в челюсти. Живот скрутило, и она больше не могла бороться за пистолет.

– Совсем отощала, – заключила Даника. – Я же чувствую, какая ты голодная. Я тебе нужна больше, чем ты мне. Бери, – предложила она.

Даника наклонила голову, подставляя Миле шею. Мила открыла рот, чтобы отказаться.

– Не могу.

Но она уже не могла сдержаться.

Ее клыки выступили вперед. Не успев договорить, она впилась сестре в шею. Внутри нее все сопротивлялось – нет, нет, нет, не за тем она сюда пришла. Но новая ее часть, созданная сестрой, зашлась от восторга. Пистолет вынули у нее из рук, Мила обняла Данику за талию, упиваясь ее кровью. От горячих струек, стекающих в горло, низ живота пронзило словно электрическими разрядами страсти, и в то же время потеплело во рту и желудке. Такого наслаждения от еды она еще не испытывала. Каждый нерв звенел на все лады от удовольствия, и Даника улыбнулась, глядя на жадно пьющую Милу. Может, теперь она наконец ее поймет.

Кровь сестры оживила организм Милы, слабость и боль, преследовавшие ее последние несколько недель, растворились. Мила все пила кровь, и глаза словно застило огнем. Она даже не пыталась остановиться, как с Адрианом. Весь мир плыл в дымке наслаждения. Откуда-то издалека доносились голоса, зовущие ее, умоляющие остановиться. Потом ее схватили за плечи и оттащили от Даники, которая без чувств рухнула на пол, истекая кровью и оставляя пятна на ковре. Фейерверк удовольствия погас, и пелена спала с глаз.

– Ты слишком много выпила, – посетовала одна из женщин. Другая, хорошенькая, с каштановыми золотистыми волосами, наклонилась над Даникой, подставляя ей свою шею.

– Даника, это Ханна, – говорила девушка, слегка шлепая ее по щекам, пытаясь приподнять. – Пей мою кровь, – потребовала она, но Даника не отвечала.

Ее глаза закатились. Вторая женщина, Сара, наклонилась, чтобы помочь Ханне, и Мила, к которой вернулось сознание, с минуту помассировала руки… и увидела пистолет. Девушки оставили его на кофейном столике рядом с диваном. Мила схватила пистолет и прицелилась в Сару.

– Извини, – пробормотала она себе под нос. – Знаю, ты в этом не виновата.

Потом нажала на курок. От грохота выстрела Ханна отпрянула от Даники, но Мила не стала медлить. Она снова выстрелила, и изо лба Ханны брызнула кровь, заливая неподвижное тело Даники. Ханна упала на пол рядом с ней.

– Что ты делаешь? – спросил Пит, ковыляя к ней. – Оставь их в по…

Пуля пробила ему горло, и слово «в покое» превратилось в предсмертный хрип. Двое других мужчин в комнате едва шевелились, и Мила вышибла им мозги без малейшего сопротивления с их стороны. Рисковать она не собиралась.

Она торопливо ходила по дому, пока не нашла всех. Выстрелы звучали один за другим, и чтобы довести казнь до конца, оружие пришлось перезаряжать.

Мила стояла в кухне. Слезы текли по ее щекам, губы и подбородок были в липкой крови, от которой еще несколько минут назад по телу разливалось живительное тепло. Теперь же Милу тошнило.

Она смотрела на руку и серый металл оружия, забрызганные кровью. Мила не рвалась в мстительницы. Она смотрела на плиту и вспоминала бабушкин суп. Здесь бы должна стоять кастрюля супа. Она могла бы всех угостить. Всю жизнь ей хотелось заботиться о людях. Как учила ее бабушка.

Но супом эту простуду не вылечить. Единственное средство было у нее в руке. Мила знала, что поступает правильно. Миру не нужны новые вурдалаки.

Она еще раз обошла тихий дом, выключая телевизоры и гася свет в комнатах с неподвижными телами. Она понимала, что придется остаться здесь на ночь, подождать, пока оставшиеся вурдалаки придут домой. Из слов Даники она поняла, что Мак жил тут, а Крейг часто и надолго захаживал, а то и оставался ночевать. Мила не хотела их убивать. Правда не хотела. Но она соберет свою волю в кулак.

Наконец она вернулась туда, где оставила Данику. Сестра лежала на полу в окружении друзей. На шее кровь свернулась, и веки Даники затрепетали. Она едва начала приходить в себя.

Мила наклонилась и поцеловала сестру в лоб.

– Знаю, ты не хотела, чтобы все так обернулось, – прошептала она. – Но я не позволю тебе превратить кого-нибудь еще.

Она прицелилась, и глаза Даники расширились от ужаса. Шаря одной рукой по полу, она пыталась отползти в сторону.

– Прости, дорогая, – Мила нажала на курок. – Но в Нью-Йорк ты не полетишь.

Баллада о Большом Чарли. Часть 1

Кит Р.А. ДеКандидо

– 1 –

Входя в кабинет окружного прокурора Бронкса Хью Чарльза, журналистка из нью-йоркской «Дейли ньюс» Мия Фитцсиммонс сразу поняла, как тот получил прозвище «Большой Чарли». Кабинет, расположенный в прямоугольном здании окружного суда Бронкса на сто шестьдесят первой Ист-стрит, был несомненно тесноват для самого большого прокурора района. Звание «Самый большой» обретало совершенно новое значение, когда двухметровый великан выпрямлялся во весь рост. Окно за его спиной выходило на парк Джойса Килмера и проспект ГрандКонкорс. В этот солнечный весенний денек люди сидят в парке, а машины с гулом проносятся мимо высоток на Конкорсе.

Плечи у Большого Чарли были широченные, как аэродром, и он возвышался над Мией, у которой рост был всего метр шестьдесят. Она подошла к металлическому письменному столу, на котором лежали документы, маленький планшет, айфон, и стояли два компьютера – ноутбук и большой настольный.

Голова прокурора была продолговатая и расширялась книзу, а шеи будто не было вовсе, и казалось, что щеки сразу переходят в гигантские плечи. Он протянул руку, которой Мия почти не коснулась, опасаясь, что ее крохотная ручка потеряется в этой огромной ладони.

«Неудивительно, что он хороший прокурор. Попадись я такому в суде, сразу бы созналась во всех грехах – того и гляди живьем сожрет».

Потом он широко улыбнулся, обнажив крупные зубы, и Мия сразу успокоилась. Он говорил с легким гаитянским акцентом.

– Рад с вами познакомиться, мисс Фитцсиммонс.

Она убрала руку.

– Спасибо, господин окружной прокурор.

Ладони у него были теплыми, огромными, но рукопожатие мягким.

Потом он вопросительно посмотрел на нее.

– Или мы уже встречались?

Мия кивнула, поразившись его памяти.

– В Музее искусств Бронкса на открытии выставки «Голоса бездомных».

Это был один из первых репортажей Мии для газеты, а потом она перешла на освещение местной политики.

– Конечно, я должен был вспомнить, – повинился он, хотя отчего он должен был ее помнить, непонятно.

Показав на гостевое кресло огромной рукой, он пригласил:

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Она уселась напротив него и выудила из сумочки диктофон.

– Можно я буду записывать?

– Конечно.

Включив запись, Мия сказала:

– Вчера вы объявили о своем решении баллотироваться на четвертый срок на пост окружного прокурора Бронкса. Прежде всего, почему вы сделали это в День матери, стоя рядом со своей мамой?

Большой Чарли снова улыбнулся. Мия пропустила эту пресс-конференцию, потому что обедала со своей матерью в Вудлоне. Вряд ли она одна пропустила воскресную праздничную пресс-конференцию, но потом просмотрела репортажи на каналах «Нью-Йорк 1» и на двенадцатом.

– Мама приехала сюда с Гаити на седьмом месяце беременности, – сказал он. – Отца убили тонтон-макуты[7] Папы Дока, и мама решила уехать. Она хотела лучшей жизни для своего будущего ребенка, поэтому села на корабль и поплыла в Нью-Йорк. Она трудилась денно и нощно, чтобы я получил лучшее образование, лучшие возможности. Благодаря ей я здесь, благодаря ей я баллотируюсь снова.

Мия кивнула.

– Вы так поздно выставили свою кандидатуру тоже из-за нее?

Предварительные выборы прошли в сентябре, и хотя технически выборы были всеобщими, судьба всех местных избранников в четырех из пяти районов решилась в первый день. Кроме Стейтен-Айленда, город был в значительной степени оплотом демократов.

Большой Чарли поднялся и подошел к окну, смотря вниз на парк и двойные ряды припаркованных машин на 161-й улице.

– В 1977 году я был мальчишкой. Вспоминаю, как смотрел игру «Янкиз» в чемпионате США по бейсболу по телевизору. Южный Бронкс – район, который сейчас за окном, был взбудоражен беспорядками. Говард Коселл вел репортаж и сказал:

– Дамы и господа, Бронкс горит.

Мия не удержалась и хихикнула, услышав характерную отрывистую монотонную речь покойного спортивного комментатора с гаитянским акцентом Большого Чарли.

Он продолжал:

– Тогда я подумал, что это неправильно. Там, где принимаются законы, не должно быть беспорядков. Я хотел защитить этот район, чтобы закон по-прежнему торжествовал.

Повернувшись, он снова одарил Мию улыбкой.

– Я был ребенком и рассуждал по-детски наивно, но эти мысли остались со мной до сих пор. Однажды, после третьего срока, я усомнился в своих силах сдержать обещание, и мама отвела меня в сторону и сказала:

– Хью, не дури, я не для того проехала три тысячи миль, чтобы воспитать дурака.

Мия, нахмурившись, заметила:

– Но… расстояние от Гаити до Нью-Йорка меньше двух тысяч миль.

Большой Чарли от души расхохотался:

– Да, знаю, мама всегда плохо определяла расстояния.

– Значит, вы здесь благодаря ей, и она следит, чтобы вы не дурили.

– Да, – Большой Чарли уселся в кожаное кресло у стола, в окне за ним виднелся парк Килмера. – Я закончил школу, потом получил стипендию в спецшколе Бронкс-Сайенс, учился на юридических факультетах Колумбийского и Фордемского университетов.

– Прежде чем стать помощником окружного прокурора Бруклина, вы три года специализировались на корпоративном праве. Почему вы сменили профиль?

– Мне вспоминается первое дело, когда я начал работать в офисе окружного прокурора в Бруклине. Оно досталось мне от моего предшественника и было связано с наркотиками. Вот наконец оно дошло до суда. С момента ареста прошло два года. За это время все свидетели-полицейские уже получили повышение, но тот арест на эти повышения практически не повлиял. Так, обычная проверочная закупка. Обвинения по таким делам заканчиваются сделкой с адвокатами, чтобы более серьезное преступление не осталось безнаказанным. Но на этот раз вышло по-другому: судебная система на целых два года застопорилась из-за продажи мелкой партии героина. Это было немыслимое разбазаривание ресурсов, и клянусь, такого не случилось бы, будь я на месте окружного прокурора.

– Хорошо, – с усмешкой кивнула Мия. – Но это не ответ на мой вопрос.

Он хохотнул:

– Наверное, мне не верилось, что я смогу воплотить мою детскую мечту об охране закона, если я буду сидеть за столом красного дерева в кабинете с видом на центр города. Предпочитаю железный стол и двойные ряды парковки под окном, чтобы ощущать себя в гуще событий, а не наблюдать свысока.

Это уже больше походило на ответ, и Мия поняла, что большего она не добьется.

– Впервые мы с вами встретились на открытии выставки изобразительного искусства, и она явно не первая из тех, что вы посетили. Каждый раз, когда происходит какое-нибудь событие в зоопарке Бронкса, в парке или музее, вы тут как тут. Вы проявляете больше заботы о нашем сообществе, чем обычный окружной прокурор.

– Мне не хочется оставлять о себе впечатление жесткого борца с преступностью, потому что это непосредственная обязанность. Для меня «страж закона» на посту окружного прокурора – это просто человек, который появляется на работе каждое утро. Хотелось бы, чтобы меня помнили не только за это.

– Вы наняли Бэрел Гриндберг руководителем избирательной кампании…

Айфон Большого Чарли издал три ноты, и его экран осветился, перебив вопрос. Чарли взглянул на экран и нахмурился.

– Прошу прощения, мисс Фитцсиммонс, это одна из моих помощниц, я должен немедленно с ней переговорить. Просто скажу, что Бэрел и до этого руководила всеми моими кампаниями, она прекрасный работник, и мне повезло, что она снова мне помогает.

Мия выключила запись, положила диктофон в сумку, еще раз потеряла руку в огромной лапище Большого Чарли и быстро вышла из кабинета.

Она надеялась узнать побольше о Гриндберг, которая много лет была заметной фигурой в нью-йоркской политике, но для обзорной статьи цитаты будет вполне достаточно. Она ведь не собирается использовать это интервью с какой-то грязной целью. Когда-нибудь может и да, но сейчас она напишет хвалебную статью, чтобы польстить кандидату и добиться от него большего. Если грязь появится, ей легче будет ее обнаружить. А если нет, Мия проложит дорожку к обожаемому всеми кандидату. В любом случае, вариант беспроигрышный.

– 2 –

Новости Бронкса в нью-йоркской «Дейли ньюс»:

«Несколько жителей Эденвальда сообщили об огромной собаке или волке, который бродил по Нидхем и Де Раймер авеню около Бэйчестер авеню и Бостон-роуд. Много мусорных контейнеров было перевернуто, мешки разорваны, и одна жительница, пожелавшая остаться неизвестной, заявила, что волк или собака ранила ее кота.

Отдел по контролю за животными департамента полиции Нью-Йорка уведомили о происшествии, и источник из сорок седьмого участка отметил, что полицейские смотрят в оба. О пропавших из зоопарка Бронкса животных не сообщалось».

– 3 –

– На данный момент у нас большое поле деятельности. Единственная загвоздка была с Аялой, и теперь он в команде, особенно если вы дадите ему повышение, которое обещаете уже год.

Бэрел Гриндберг оторвалась от записей в блокноте и увидела, что Большой Чарли уставился на экран айфона, который лежал на столе конференц-зала.

– Ау, у нас тут вроде как встреча вообще-то.

– А? – Большой Чарли поднял глаза. – Простите, Бэрел, я беспокоюсь о маме. Что-то от нее ничего не слышно весь день, а пропадать надолго совершенно не в ее духе. Что мы обсуждаем?

– Берни Аяла. Он согласился выйти из игры и поддержать вас, если вы его повысите до начальника убойного отдела.

Большой Чарли потряс головой и выдохнул.

– Я откладывал его повышение только из-за нехватки бюджета. Если согласится на громкое название должности без прибавки к зарплате…

Бэрел усмехнулась.

– Может, устроит сцену, но согласится. Хочет заниматься убийствами, чтобы потом баллотироваться, когда вы наконец решите уйти в отставку.

– Это будет через четыре года.

– Да, точно. То же самое вы говорили четыре года назад.

– Мама изменила мои…

Подняв руку, Бэрел сказала:

– Ради бога. Это оставьте для репортеров. Между прочим, мне понравилась статья Фитцсиммонс для «Дейли ньюс».

Большой Чарли широко улыбнулся.

– Маме тоже понравилась. А она обычно репортеров не жалует.

Бэрел отметила это для себя. Хотя она подтрунивала над своим начальником, пристрастия и предубеждения Мари Чарльз часто имели огромное влияние на решения сына. Если Фитцсиммонс понравилась Мари, значит, Большой Чарли скорее всего приблизит ее.

Бэрел сделала пометку поручить парням проверить журналистку.

Встряхнув рукой копну «стальной мочалки», как она в шутку окрестила свои волосы, Бэрел краем глаза заметила кое-что необычное и открыла рот.

Окна конференц-зала на восточной стороне штаба предвыборной кампании, расположенного на Бостон-роуд, выходили на главный корпус. В дальнем конце его распахнулась стеклянная дверь, что вела на Бостон-роуд, пропустив Джуди Алехо – пресс-секретаря окружного прокурора, миниатюрную латиноамериканку с очаровательным, обезоруживающим лицом. Правда, такое лицо она держала только для публики или журналистов… И только одна привычка выдавала ее настоящее настроение: если она нервничала или была чем-то озабочена, то кусала губу с правой стороны, если же злилась – с левой.

– Что-то не так, – заметила Бэрел, когда Джуди ворвалась в конференц-зал с диском в руке.

– Вы не поверите, – выпалила она без предисловия, распахивая дверь.

– Что случилось, Джуди? – спросил Большой Чарли.

Ни говоря ни слова, Джуди подлетела к DVD-плееру и, вставив диск, взяла пульт и включила телевизор.

Это была запись сводки новостей двенадцатого канала. Судя по указанному времени в нижнем левом углу экрана, она вышла в эфир всего пару часов назад.

«Если вы решили, что предвыборный марафон за пост окружного прокурора Бронкса закончился, когда занимавший это кресло в течение трех сроков Хью Чарльз объявил, что снова выставляет свою кандидатуру, то ошибаетесь. У большого Чарли появился соперник, причем давний, Мики Солано. Рассказывает Нишан…»

– Нет, вы меня разыгрываете, черт побери, – разозлилась Бэрел.

Джуди нажала на «паузу».

– Я думала, вы с ним разобрались.

Стараясь не скрежетать зубами, Бэрел ответила:

– Вот и я так думала.

Большой Чарли отреагировал гораздо спокойнее:

– Ну что же, это не так уж плохо. Джуди, давайте досмотрим историю до конца.

Кивнув, Джуди включила запись. Со своей стороны, Бэрел решила, что еще мягко выразилась, но промолчала и стала досматривать.

«…да Генри».

На экране вместо диктора появилась Нишанда Генри, высокая эффектная афроамериканка. Бэрел всегда считала, что та растрачивает свой талант, работая на местном канале, потому что у нее было хорошее чутье и фотогеничность, но она как-то призналась, что ей нравится работать в родном районе.

«Мики Солано много лет не выступал адвокатом в суде, хотя и является полноправным партнером в местной юридической фирме, но сейчас он выдвинул свою кандидатуру на пост окружного прокурора Бронкса».

Бэрел закатила глаза.

– Этот мамзер никогда не работал защитником в суде. Он появлялся в зале суда только в качестве присяжного.

Теперь на экране появился Мики Солано: квадратная челюсть, прилизанные волосы и широко распахнутые глаза.

«Настало время перемен. Хью Чарльз – человек хороший, он сделал много полезного для города, но большая часть его деятельности не имеет отношения к борьбе с преступностью в нашем районе. Статьи в СМИ должны нас убедить, что мистер Чарльз сделал многое для упорядочения процесса и расчистки судов, но это произошло лишь потому, что те, кто заслуживает наказания, получили сроки».

Бэрел встала и махнула рукой в сторону телевизора.

– Не дай боже этот пишер начнет высасывать мишигасы за смертную казнь из своего тухеса.

Джуди уставилась на нее, потом посмотрела на Большого Чарли.

– Надо же. Четыре слова на идише в минуту. Теперь согласны, что дело плохо?

– Когда это я говорила на идише? – смутилась Бэрел.

Снова включив паузу, Джуди улыбнулась.

– Пишер, мишигас, тухес, и мамзер.[8] Я даже не знаю, кто такой мамзер, но по контексту догадываюсь…

Замахав руками, Бэрел засучила рукава кардигана и сказала:

– Да включай уже эту треклятую запись!

Она ненавидела себя, когда становилась похожей на дядюшку Илая.

На экране вновь появилась Нишанда.

«Солано выступал в поддержку закона о применении смертного приговора в Нью-Йорке, принятого в 1995 году и…»

– А что я говорила? – вскрикнула Бэрел.

«…выступал ярым противником постановления Верховного суда штата от 2004 года о том, что тот закон противоречит конституции. Он потратил много времени и денег на борьбу за повторное вступление в силу закона и разрешения смертной казни в Нью-Йорке».

– Вот с чем этот мамзер… – Она осеклась. – Вот с чем этот ублюдок идет на выборы? Выберите меня окружным прокурором, а я отменю запрет на смертную казнь, хотя за те десять лет, что закон был в силе, не было вынесено ни одного смертного приговора?

Снова заговорил Солано:

«Мистер Чарльз правильно указал на снижение количества преступлений, но он просто приписывает себе заслуги общего снижения уровня преступности в городе и стране. Продвинутая технология, улучшенные методы борьбы с преступностью, единая информационная система – вот что помогло снизить уровень преступности, а не человек, оказавшийся в нужном месте в нужное вре…»

Джуди заговорила, заглушая слова Нишанды:

– Нет, вы только послушайте! Он три года вставлял палки в колеса, выступая против внедрения единой информационной системы, а теперь разглагольствует о том, как она работает вместо вас!

Снова заговорил Солано:

«…очень уважаю Большого Чарли. Он мне очень нравится. Но тут ничего личного, только дело. И я принимаюсь за это дело, чтобы в Бронксе был лучший окружной прокурор».

Бэрел повернулась к Большому Чарли, который все так же неотрывно смотрел на айфон.

– Вы согласны, что это плохая новость? Он для вас – реальная угроза. Вот почему я думала, что с ним договорились. Проблема только в том, что вы баллотируетесь сейчас, а он через четыре года. Что же, черт возьми, изменилось?

Большой Чарли поднял грустные глаза.

– Ничего не изменилось, Бэрел. Он просто разозлился, когда я выставил свою кандидатуру после нашего разговора в апреле.

– Какого разговора? – сердито спросила Бэрел?

– Я сказал ему, что не буду баллотироваться. Он собирался выставить кандидатуру в День поминовения погибших в войнах.

– А когда именно вы собирались мне об этом рассказать? – язвительно осведомилась Бэрел.

– Или мне? – Джуди уже закусила нижнюю губу слева. – Боже, Чарли, нельзя же замалчивать такие вещи. Мы должны быть в курсе. К чему нам такие сюрпризы?

– Ну если вам будет от этого легче, Мики тоже мною недоволен.

Он поднял айфон, и Бэрел выхватила его из руки.

Уставившись на экран, она увидела письмо от Мики Солано.

«Ты, наверное, уже видел новости. Извини, Хью, но ты ОБЕЩАЛ мне, что больше не будешь баллотироваться. Я не стану вываливать твою подноготную на всеобщее обозрение, я в такие игры не играю, но черт бы тебя побрал, ты сказал, что не будешь выставлять свою кандидатуру! Ты ЗНАЛ, что у меня группа изучения общественного мнения, что я подыскивал места для агитационных выступлений, почему ты так со мной поступаешь? Что ж, прости, но я слишком долго планировал этот шаг, чтобы от него отказаться. Пришла моя ОЧЕРЕДЬ, и ничего ты с этим не поделаешь, даже не мечтай».

– Подноготную? – Бэрел вернула Чарли айфон. – Он что, издевается? Или вы ему правда что-то пообещали?

Большой Чарли пожал своими необъятными плечами.

– Я только сказал, что не планирую участвовать в выборах, что на тот момент было чистой правдой, и что дорога для него открыта, если есть желание.

Джуди покачала головой, и Бэрел испугалась, что она разорвет в кровь левую сторону нижней губы.

– Зачем вы вообще с ним связались? Это же Мики. Он змея.

– До змеи ему далеко, – покачала головой Бэрел. – Он просто на побегушках у настоящих мерзавцев. А вот теперь он сядет нам на тух… на хвост. Надеюсь, вы счастливы. – Она отложила блокнот. – Ну теперь нам все равно, кто выбыл, потому что теперь борьба будет нешуточная.

– Бэрел, а когда было легко?

– Да ну, то было плевое дело. Тогда вашим противником была мелкая сошка. Мы даже дебатов не устраивали с теми… теми ребятами. – Она едва сдержалась, чтобы не выдать очередное словечко на идише. – А вот теперь нам точно предстоят дебаты.

Большой Чарли поднялся, возвышаясь над женщинами.

– Ну раз надо – так надо.

И потом вышел из конференц-зала и зашагал к выходу.

– Похоже, пошел домой. Здорово.

Бэрел посмотрела на Джуди, которая теперь закусила правую сторону губы.

– Я подготовлю сообщение для прессы, скажу, что мы приветствуем здоровое соперничество, публичные обсуждения вопросов и так далее. Так, обычная брехня.

– Да, – Бэрел потрясла головой. – Вы знаете Мию Фитцсиммонс из «Дейли ньюс»?

Джуди кивнула.

– Да, учились в одной школе.

– Вы дружили?

Джуди усмехнулась.

– Нет. Я была крутая латинос, а она – сильно заумная ирландка.

– Она хорошо проявила себя при выдвижении кандидатуры Чарли, у нее вышла неплохая статья… Пожалуй, Мию стоит привлечь. Если Мики бросает вызов, любые положительные отзывы в прессе лишними не будут.

– 4 –

Миа Фитцсиммонс стояла на крыльце здания Окружного суда Бронкса под палящими лучами полуденного июньского солнца и гадала, о чем будет пресс-конференция.

Большой Чарли и Мики Солано еще даже не приступали к дебатам, хотя первая встреча была назначена через две недели. Подошел Джек Наполитано, выпятив челюсть. Раньше он работал диктором на двенадцатом канале, потом стал политическим обозревателем на пятом канале местного филиала телекомпании «Фокс», и при своей модельной приятной внешности явно скоро займет кресло диктора и там, если не перейдет на какой-нибудь федеральный канал. Небось, решил напомнить о себе на случай, если Мия вдруг забыла.

– Ходят слухи, что второй вопрос удалось заполучить вам?

Мия нахмурилась.

– Простите?

– Джуди рассказала, что после важного заявления он ответит только на два вопроса, а сорока на хвосте принесла, что второй отдали вам.

На самом деле, из письма Джуди Мия поняла, что вопросы задавать будет только она. Но, если задуматься, так явно об этом не говорилось. Ее слегка раздражало, что придется работать рядом с этим болваном, но пятый канал славился огромной аудиторией зрителей, которые смотрели местные новости, поэтому логика была вполне понятной.

– У вас есть какие-нибудь мысли, о чем пойдет речь? Я старался хоть что-нибудь разузнать, но все словно язык проглотили.

– Тоже без понятия.

– Он, должно быть, выходит из игры, – покачал головой Джек, и Мии захотелось пригнуться, чтобы ее не зацепило его вездесущей челюстью. – Иначе почему все молчат?

Мия покачала головой.

– Он не выйдет из игры.

– Откуда такая уверенность?

Джек, казалось, обиделся, что она с ним не согласилась. Разговаривала бы она с тем, кто ей нравился, кого она уважала, и если бы ей не хотелось заткнуть этого балабола с банальными поговорками, Мия сказала бы что-то вроде: «Мать хочет, чтобы он баллотировался, а он самый большой в мире маменькин сынок», но вместо этого только пожала плечами.

– Считайте это чутьем.

– Если вы настаиваете, – вздохнул он. – Надеюсь, это ненадолго. У меня еще собеседование в РСС. Кажется, это уже вопрос решенный.

На Мию неожиданно напал приступ кашля, который скрыл отвращение. Юки Нитобе добыла историю о вампирах для Региональной спутниковой сети, и этим добилась повышения. Правда, только после того, как ее выпишут из больницы. Сама Мия считала эту историю очередной уткой, но потом Мик Маккарти рассказал ей и другим репортерам в студии о том, чего насмотрелся в тот вечер в Беллвью. От одних только рассказов Мика Мии стали сниться кошмары, а каково было Юки, она не могла даже представить.

Но та обнародовала эту новость и теперь стала большим спецом по вирусу I1V1, превращавшему людей в вампиров. «Событию В» – так какой-то урод из отдела маркетинга РСС окрестил это. Повышение Юки означало появление вакансии, поэтому Мия совершенно не удивилась, что Джек смахнул пыль со своего резюме, чтобы попытать удачу.

– Ну вот, начинается.

При этих словах Джека Мия подняла голову и увидела, как Джуди Алехо подошла к сцене, устроенной на ступеньках здания суда. Большой Чарли стоял в нескольких футах от нее и выглядел намного торжественнее, чем можно было ожидать от общительного прокурора.

Когда публика успокоилась, Джуди заговорила:

– Дамы и господа, благодарим вас за то, что вы собрались здесь. Не будем вас задерживать, давайте поприветствуем окружного прокурора Бронкса Хью Чарльза.

Мия моргнула от удивления, услышав немногословное вступление и рубленую четкую речь Джуди, которая обычно была красноречивее. Странность заключалась не только в этом: обычно в присутствии «четвертого сословия», или прессы, лицо ее не покидала улыбка. Но не в этот раз, перед выборами на четвертый срок. Последний раз Мия видела у Джуди такое кислую мину еще в школе, когда Паоло Сандовал обскакал ее на выборах президента школьного латиноамериканского клуба.

Тут явно что-то случилось. Она набросала несколько заметок в маленьком бумажном блокноте. Джек, у которого в руках был планшет, удивленно хмыкнул.

– Бумага? Это же прошлый век.

– Благодарю вас, Джуди, – сказал Большой Чарли. – Всю свою жизнь, работая на разных постах, я старался быть честным с людьми, и собираюсь продолжать в том же духе.

Вот это уже интересно. Мия заметила, что репортеры как-то странно притихли. Если бы не шум машин и автобусов на 161-й улице и на проспекте Конкорс, тишина была бы зловещей.

– Я полагаю, многие из вас знают о вирусе I1V1, который распространяется по всему миру. Некоторые из присутствующих, стоящие сейчас передо мной, писали о несчастном Майкле Фэйне, убитом в больнице Беллвью только несколько месяцев назад. В нашем чудесном городе вирус особенно силен, и, судя по всему, я оказался одним из зараженных.

Сообщение разорвало тишину. Все вокруг начали одновременно выкрикивать вопросы, голоса накладывались один на другой, сливаясь в неразборчивый гул.

Но Мия просто молча смотрела на Большого Чарли, когда он продолжил:

– Пожалуйста, успокойтесь, друзья. Я отвечу на ваши вопросы, как только закончу свое обращение. Спасибо.

В голове Мии пронеслись миллионы вопросов и среди них – самый важный: «Как я этого не заметила?». Она общалась с Большим Чарли около месяца и не уловила ни единого намека на то, что он вампир. Однако это не тот вопрос, который можно задать, когда придет ее черед.

Когда шум стих, Большой Чарли продолжил:

– Кажется, у нас в роду были оборотни. Когда мать рассказывала истории о людях, которые могли превращаться в волков, я и понятия не имел, что сам стану одним из них.

Мия заметила, что Джек бешено стучит по планшету, пытаясь поймать сигнал беспроводной сети из здания суда, чтобы почитать про оборотней. Мия собиралась сделать то же самое, когда вернется в офис, но ей можно было не спешить. Джек через минуту окажется перед камерой, а Мия будет писать статью до позднего вечера.

– Прежде всего, хочу убедить вас в следующем. Во-первых, я сохраняю полный контроль над превращением. Оно не вызывается ни полнолунием, ни стрессом, ни другими внешними факторами, которые мне не подвластны.

Один из репортеров, стоящих за спиной Мии, пробормотал:

– Значит, не видать нам ни Лона Чейни, ни невероятного Халка.

Мия фыркнула от смеха.

– Я могу превратиться в волка исключительно по своей воле. На самом деле, я мог бы продемонстрировать вам это сейчас, но превращение настолько меняет форму, что этот довольно дорогой костюм придет в полную негодность…

Послышался хохот. Мия наблюдала коронные обезоруживающие приемы Хью Чарльза в действии. Приятный голос, улыбка, манеры в духе «да, я великан, но вообще-то милый». Но на этот раз Мия не купилась.

– Во-вторых, я ходил к врачу, хотя вирус I1V1 до сих пор мало изучен, я получил полный отчет о том, что здоров, само собой, результаты обследования будут обнародованы.

Джек насмешливо фыркнул.

Миа оглянулась на него и увидела, что у репортера пятого канала слюнки текут от удовольствия. Этот репортаж будет хорошим дополнением к тому, что он послал в РСС.

– И наконец, я не изменился. Я тот же человек, что и был раньше. Я все еще окружной прокурор Бронкса, этот пост я намерен сохранить в течение еще четырех лет. Итак, я готов ответить на пару вопросов.

Несколько репортеров подняли руки, хотя шанс, как подозревала Мия, получат только она и Джек.

– Да, Джек?

Сначала Миа разозлилась, что он выбрал Джека спрашивать первым, но потом сообразила, что понятия не имеет, о чем спрашивать. Все приготовленные вопросы основывались на выборах, такой она предполагала тему пресс-конференции. Новость о том, что Большой Чарли стал жертвой вируса I1V1, стала полной неожиданностью.

– Итак, давайте проясним, вы продолжаете участвовать в выборах?

Дурацкий, но необходимый вопрос, на который Большой Чарли ответил:

– Конечно. Никаких серьезных изменений нет. Еще вопрос, Мия?

И тут ее осенило, о чем нужно спросить.

– Если вы полностью контролируете превращение, как говорите, зачем вообще сообщать об этом?

Джек посмотрел на нее почти уважительно.

– Спасибо за вопрос, Мия, – сказал Большой Чарли, и казалось, он говорил искренне.

Мия не смогла сдержать самодовольной улыбки.

– Я всю свою жизнь считаю себя частью этого сообщества, кроме краткого пребывания в Бруклине. Я всегда был мальчишкой из Бронкса, никогда не лгал людям этого района, Мия, и не вижу причин начинать сейчас. Некоторые могут сказать, что я могу потерять все, обнародовав эту информацию, но скажите на милость, какой у меня выбор? Да, я мог это скрыть, и что тогда? Что если мистер Солано или предприимчивый адвокат узнают правду и ее откроют? Я больше не смогу работать, более того, буду не достоин заниматься этим делом. Правда в том, что вернейший путь к провалу – утаить это обстоятельство.

Мия набросала в блокнот еще несколько заметок. Она стала свидетельницей исторического события в политике.

– На земном шаре много людей, которых преследуют за то, что на самом деле только является состоянием здоровья человека. Я не собираюсь менять образ жизни, чтобы показать пример другим, доказать, что и они на это способны. Благодарю вас, друзья.

Кто-то пытался задать еще вопросы, но Большой Чарли покинул подиум, а на смену ему вернулась Джуди с уже не настолько кислой физиономией.

– Спасибо всем, мне очень жаль, но вопросы больше не принимаются. Никаких вопросов!

– Держу пари, теперь вопросов будет еще больше, – ответил Джек.

– 5 –

Джуди Алехо специально позвонила старшей сестре за пять минут до начала новостей с Хелен Лашмар, чтобы разговор этими пятью минутами и ограничился, поэтому Перле пришлось ужать все вопросы о том, когда Джуди заведет себе парня, начнет снова ходить в церковь, перестанет заниматься этой ужасной работой и найдет что-нибудь более полезное.

– Слушай, мне пора, – сказала Джуди по-испански, когда на экране пошли завершающие титры утреннего ток-шоу на канале Региональной спутниковой сети.

– Вечно ты куда-то торопишься, – ответила сестра.

– Я пресс-секретарь Окружного прокурора, который баллотируется на следующий срок. У нас дел по горло. Пройдет первый этап – будет легче.

В этот момент в кабинет вошла Бэрел. Несмотря на лето, она надела еще один кардиган, которых у нее, казалось, было несметное количество.

– Джуди, ты все время обещаешь, но…

– Мне правда надо идти.

– Но…

Джуди опустила мобильник и нажала «отбой». Потом повернулась к Бэрел и сказала:

– Эта женщина доведет меня…

– Что вы сказали?

Встряхнув головой Джуди поняла, что говорит с Бэрел по-испански. Переходя на английский, она ответила:

– Ничего. Давайте посмотрим, как все пройдет.

Джуди боялась этой передачи. Сначала Лашмар будет говорить о Большом Чарли, и ее продюсеры собрали весьма впечатляющую группу экспертов, чтобы разобрать дело по косточкам.

– Хорошая новость, – заметила Бэрел. – Джуди Гомес отказалась участвовать, так они пригласили Мию Фитцсиммонс.

Джуди широко раскрыла глаза. Мия была просто находкой, она обеспечивала им отличную поддержку. Более того, она писала о Большом Чарли как о человеке, а не о явлении или проблеме. Конечно, пока выборы местного окружного прокурора не считались важным событием, она единственная освещала его в таком ракурсе. Зато теперь эта история оказалась в центре всеобщего внимания, и каждый считал своим долгом высказать личное мнение, но всем им мало было дела до самого Хью Чарльза.

Прозвучала мелодия, возвещающая начало передачи, и в кадре появилась Лашмар, привлекательная брюнетка, лет тридцати с лишним. Она всегда хорошо выглядела на экране и обладала невероятным умением никогда не высказывать личного мнения. В сочетании с хорошими навыками ведения интервью, это помогало заполучить на передачу интересных гостей.

– Доброе утро, – приветствовала она приятным контральто. – Мы начинаем передачу за круглым столом, где гости прокомментируют новости дня. Сегодня с нами Джон Дженерико из «Политического блога Дженерико», Миа Фитцсиммонс из «Нью-Йорк Дейли ньюс», бывший окружной прокурор Манхеттена, а ныне журналист «Ньюсуик» Аллен Реймолд и Преподобный Майкл Сукдео, заведующий кафедрой религиоведения Колледжа Святого Павла.

Джуди нахмурилась.

– Религиоведение? Какого черта?

Бэрел пожала плечами.

– Верующие разных мастей лезут изо всех щелей. Вампиры, кресты…

«Наш первый рассказ, – начала Лашмар, – из Нью-Йорка. Нулевой пациент, зараженный вирусом I1V1, там родился. А теперь еще и первый политик, публично признавшийся в том, что заразился этим вирусом, тоже из Нью-Йорка. Окружной прокурор Бронкса Хью Чарльз, известный как «Большой Чарли», признался, что он вервольф. Начнем с Джона… каковы после этого сообщения шансы Большого Чарли на победу в перевыборах?»

Джуди заметила, что Мия облегченно вздохнула, когда ей не пришлось отвечать первой.

Нет, она не была в восторге, что вопрос достался Дженерико. Он, в зависимости от спроса, был либо хрестоматийным примером триумфа интернет-журналистики, либо доказательством, что интернет уничтожил профессию журналиста. Вообще-то Джуди склонялась к первому варианту, но разглагольствования в блоге Дженерико в ее представлении были исключением.

Дженерико, как говорится, был создан для радио, такого большеротого, нервного ведущего с блестящими глазами-бусинками лучше было слушать, а не смотреть на него. Тем не менее, это не мешало каждому кабельному новостному каналу его приглашать, поскольку его блог еженедельно посещал миллиард человек.

В ответ на вопрос Дженерико сказал: «Ниже плинтуса. Серьезно, неужели он думал, что из этого получится что-нибудь, кроме полного фиаско? Таких людей преследуют, убивают – тех, кто не охотится сам. Да и откуда нам знать, что он не кромсает людей ночью в полнолуние?»

Джуди покачала головой.

– Ну, приехали.

За последние несколько недель ей пришлось проштудировать кучу легенд о вервольфах, выискивая крупицы информации среди досужих выдумок, но большинство людей, как и Дженерико, не прикладывало столько усилий, а просто следовали очевидным стереотипам поп-культуры.

Тут подала голос Мия: «Ну, во-первых, он сам управляет своим превращением и…»

Дженерико ее перебил: «Это же просто его слова».

«Как и то, что у него вирус! И его никто не заставлял об этом рассказывать».

Порывисто отмахнувшись от нее, Дженерико посмотрел на Лашмар.

«Он поначалу даже не собирался баллотироваться. Теперь он струсил, вот и признался, да еще наверняка из-за этого он столько тянул с выдвижением своей кандидатуры. Вероятно, сначала просчитал, что соперников нет, проскочит, а потом, когда появился Солано, стал искать повод, чтобы дать задний ход».

Первая работа Джуди была в мэрии, где она познакомилась с Алленом Реймолдом, когда тот был Окружным прокурором Манхеттена. Он всегда ей нравился, конечно же больше, чем тот осел, что сейчас занимает это место, и она была рада услышать от него слова в защиту Большого Чарли: «Вот только он не собирается выходить из игры. Хотел бы – давно бы уже отозвал свою кандидатуру. Но за последние три дня после того заявления Чарльз наоборот стал выступать еще чаще».

Дженерико покачал головой: «Мне все-таки кажется, это прикрытие, чтобы его ни в чем не могли обвинить. Народ его уважает, вот он и старается держать марку».

«Дело не только в популярности, – сказал Реймолд. – Он хороший организатор. Оптимизировал работу окружного суда, в результате среднее время от ареста до суда сократилось на несколько месяцев, что повлияло на снижение уровня преступности. Я пытался проделать такую же работу в Окружном суде Манхеттена, но не слишком продвинулся, потому что накопилось слишком много незакрытых дел, а ему это только сыграло на руку».

Бэрел кивала:

– Замечательно.

Руководитель избирательной кампании несколько дней ворчала, что на этом шоу Чарли совсем заклюют, особенно Дженерико, и Джуди не могла развеять ее беспокойства.

Потом вступила Мия: «Важно признать, что он, в отличие от подавляющего большинства политиков, говорит правду».

Дженерико фыркнул: «Наверное, есть причина, почему они так себя ведут? Политик, режущий правду-матку, обычно терпит фиаско».

«Как раз наоборот, Джон. Крах ждет тех, кого ловят на вранье. В наше время новости распространяются в течение суток. Репортеры следят за каждым шагом любого политика, даже местного окружного прокурора. Черт, я наблюдаю и пишу о Большом Чарли с момента его заявления. При таком внимании прессы вести двойную игру просто невозможно. Шила в мешке не утаишь. Как недавний пример, вспомните крах карьеры Элиота Спитцера».

Джуди нахмурилась. Ее наставник работал в штабе избирательной кампании Спитцера на пост губернатора и раньше верил ему. В тот день, когда карьера губернатора рухнула из-за обвинений в домогательствах, Джуди пришлось выслушать двухчасовую речь по телефону о том, как можно жестоко ошибиться в, казалось бы, хорошо знакомых людях.

«Вот тут я совсем не уверен, Мия, – ответил Реймолд. – Насчет Спитцера вы правы, но история полна других примеров: многие политики скрывали от общественности состояние своего здоровья».

Бэрел фыркнула.

– Дженерико сейчас упомянет либо Вудро Вильсона, либо Франклина Делано Рузвельта.

Джуди кивнула. Вудро Вильсон перенес инсульт, и в последние дни страной фактически управляла первая леди. Франклин Делано Рузвельт скрыл тот факт, что заболел полиомиелитом, он был прикован к инвалидной коляске, когда управлял страной во время Второй мировой войны.

Конечно, Дженерико сказал: «Вудро Вильсон».

– Я же говорила! – улыбнулась Бэрел.

«Я хотел упомянуть Рузвельта, но…» – начал Реймолд.

Тогда впервые подал голос преподобный Сукдео: «Франклин Делано Рузвельт был, однако, в состоянии выполнять свою работу».

«Да, но ни одному из них не приходилось иметь дело ни с телевидением, ни с интернетом. При Вильсоне даже радио еще не было», – возразила Мия.

– Так бы и расцеловала ее, – заметила Бэрел и от восторга воздела глаза к потолку.

«А никого не волнует, что он будет делать, если проиграет?»

Это был Дженерико.

Джуди видела его страдания оттого, что целых тридцать секунд ему не давали вставить слово. «А вдруг он превратится в вервольфа в суде?»

Реймолд захохотал: «Очевидно, вы никогда не были окружным прокурором в Нью-Йорке, Джон. Тут, как только добираешься до самого высокого поста, уже нет времени на выступления в суде». «Конечно, он также может стать вервольфом, как сказал Джон, и отомстить противнику», – с усмешкой добавила Лашмар.

«Если такое возможно, – тихо проговорил Сукдео, – тогда дело действительно серьезное».

Улыбка спала с лица Лашмир. «Ваше преподобие, я пошутила».

«Я знаю, Хелен, – ответил он, хотя Джуди засомневалась. – Однако ваша шутка закономерно поднимает вопрос. Тот, который озвучил Джон. Мы ведь не знаем истинной природы преображения мистера Чарльза. Мики Солано – один из его старых друзей. Если мистер Чарльз нападет на мистера Солано, когда будет в волчьем обличье…»

«Мы даже не знаем, как это выглядит», – вставила Мия.

«Разве в этом суть? – ехидно спросил Дженерико. – Мы ничего не знаем о том, в кого он превращается, но если это нечто подобное вервольфам, о которых я читал в детстве…»

«Тогда вервольфов не было, Джон, их можно было увидеть только в кино».

– Молодец, Мия, – гордо сказала Бэрел.

«Да я не то хотел сказать», – пробормотал Дженерико.

Не успела Мия ответить, как вмешался преподобный: «На самом деле, это довольно важный вопрос, мистер Дженерико, потому что мистер Чарльз превращался не в вервольфа, а в лугару».

«Извините, ваше преподобие, – сказал Реймолд, – но разве это не просто название вервольфа по-французски?»

Джуди заскрипела зубами. Если бы кто-нибудь каждый раз в этот момент ей давал пять центов, она бы давно бросила работу и отдыхала на Багамах.

«Не совсем, – Сукдео сложил руки на столе, и вдруг Джуди поняла, почему на дискуссию пригласили профессора религиоведения. – Существует много легенд о лугару, но во многих превращение происходит сознательно и не всегда связано с насилием, как это нам преподносит Голливуд».

«А как насчет…»

Лашмар, благослови ее Господь, перебила дурацкий вопрос Дженерико.

«Джон, извините, нам придется прерваться на рекламу, и у нас еще три новости, к которым мы перейдем. Следующая тема: как те, кто не верит в глобальное потепление, объясняют распространение вируса I1V1? Мы вернемся через несколько минут»

На экране пошла реклама. Джуди взглянула на Бэрел.

– Ну как она вам?

– Пожалуй, Мии надо послать корзинку фруктов. Если полемика пойдет в этом направлении, мы прорвемся.

– 6 –

Проповедь преподобного Джосайи Манна

Святая Церковь Просвещения, Де-Мойн, Айова.

Прямая трансляция в сети «Благая весть».

«Библия гласит: “Ведьмы не оставляй в живых”. Только не стоит толковать ее так буквально. Видите ли, в оригинале на древнееврейском Исхода 22.18 упоминается слово mekhashefah, ворожея, колдующая над людьми. Понимаете, Господа не волнуют зеленые старухи в остроконечных шляпах верхом на метлах. Нет, Господь имел в виду тех, кто занимается сверхъестественным ремеслом. Господа беспокоят те, кто идет против Его воли, связывается с темными силами, не предназначенными для людей, которых Он создал по Его образу и подобию. Господа беспокоят те, кто занимается колдовством.

Смотрите, в мире развелось много колдунов. Те же ученые, пытающиеся убедить нас, будто мы произошли от обезьян, те ученые, которые лгут о глобальном потеплении, словно человеку под силу изменить мир Божий, теперь начали рассказывать про какой-то вирус, дают ему причудливое название. I1V1, пытаются убедить нас, что это грипп. Постельный режим, пара таблеток аспирина – и никаких превращений в клыкастую смертоносную тварь!

Но, знаете, это не болезнь! Не хворь, которая пройдет, если принять антибиотики, помолиться или полежать в больнице! Это люди, которые живут вопреки воле Божьей!

Мы должны быть бдительными! Эти люди – чародеи, колдуны, да и ведьмы в том числе, питаются божьими созданиями. Калечат нас, кормятся нами, убивают!

Мы не можем оставить их в живых.

Дамы и господа, уверяю вас, это чудовища. Они прикидываются больными и убогими. Заявляют, что заражены вирусом, и надеются, что их вылечат, как Господь лечил больных в Генисарете. Но это не десять прокаженных! Не Лазарь, которого Он воскресил из мертвых! Это колдуны, и нельзя позволять им осквернять мир Божий.

Конечно, сейчас мне могут возразить: «Преподобный Манн, не понимаю, я читал двадцать вторую главу Исхода, где говорится об отцах, отдающих дочерей замуж, о жертвоприношениях другим богам, о многом, что сейчас, в наше время уже не актуально». Да, дамы и господа, люди, которые это говорят, правы. Библия была написана в те времена, когда это считалось важным. Но, видите ли, в двадцать второй главе Исхода также говорится о зоофилии, которая до сих пор считается не только грехом, но и преступлением, а также о поджогах, воровстве и нарушении клятв – все это имеет значение и в наши дни.

Понимаете, для людей того времени восемнадцатый стих был весьма злободневным, как и наставления про скот и приданое, и на какое-то время люди перестали заниматься ворожбой, по крайней мере так, как описано в Исходе.

Но времена изменились. Нечистая сила снова среди нас, и мы вновь обращаемся к Библии, как иудеи в древности, чтобы она направляла нас в повседневной жизни, и мы должны следовать заветам Божьим.

Теперь вы видите, в Нью-Йорке живет человек… Знаю, знаю, что во многих отношениях это обитель зла, но для большинства город является сердцем великой страны, в конце концов, именно здесь находится Статуя Свободы.

Живет там человек, который уже двенадцать лет работает окружным прокурором Бронкса и борется с преступностью.

Видите ли, я не сомневаюсь в том, что когда-то Хью Чарльз был порядочным человеком… когда-то. Но он признался, что превратился в одно из этих существ. Признался, что может противоестественным образом превращаться из человека, созданного по образу и подобию Господа, в нечто иное, злое и ужасное. И он намерен остаться на этом посту. Представляете, в это самое время, пока я стою перед вами, мистер Хью Чарльз из Нью-Йорка участвует в выборах на этот пост. Он намерен стоять на страже человеческих законов, когда само его существование попирает закон Божий.

Мы не можем позволить этому человеку жить».

– 7 –

– Нет, вы видели это?

Бэрел Гриндберг немного опешила. Не успела она переступить порог кабинета Большого Чарли в здании суда, как его хозяин встретил ее вопросом.

– Ну если вы имеете в виду проповедь преподобного Манна, я вам писала о ней полчаса назад. Если нет, тогда я не понимаю, о чем вопрос.

– Извините, Бэрел, почту я еще не просматривал. Я просто вне себя от ярости из-за этой передачи. Этот человек призывает меня убить.

Не удержавшись от усмешки, Бэрел ответила:

– Слушайте, так это же здорово!

– Не вижу в этом ничего смешного, Бэрел.

– Шутите? Это же золотая жила. На «ютубе» уже около сотни разных клипов на эту тему. Все записаны с РСС, многие уже удалены, но кажется, запрещать уже бесполезно.

Бэрел осеклась, увидев выражение лица Большого Чарли. Она вздохнула. Он ведь не видит положительного момента, чему ж удивляться?

– Бэрел…

Она подняла руку.

– Слушайте, я знаю, как неприятно все это выслушивать.

Теперь Большой Чарли совсем помрачнел.

– Он призывает меня убить.

– Ну, формально – да, но что-то я не вижу толпы его приверженцев с вилами наперевес. Зато его слушают миллионы на Среднем Западе, и это значит, что вся Америка говорит о вас, и мы получаем дополнительное бесплатное освещение в прессе. Сейчас о нашей скромной избирательной кампании говорит вся страна, и они говорят о вас. Если имя Солано кто-нибудь и вспомнит, то лишь вскользь.

– Я полагаю…

Она подняла обе руки.

– Слушайте, я понимаю вашу озабоченность, но люди, которые внимают каждому слову этого осла, все находятся далеко, в других штатах. Никто из них не зарегистрирован в списках избирателей-демократов из Бронкса, а это ваши люди, которых только разозлит чокнутый святоша, призывающий вас убить. Мы только на одних голосах возмущенных поднимемся в рейтинге пунктов на пять.

Большой Чарли несколько секунд смотрел на нее и Бэрел. И, признаться, она не знала, что он ответит.

Наконец он глубоко вздохнул, взявшись рукой за голову.

– Можно с ума сойти.

– Поймите, вы же сами решили баллотироваться, зная о вирусе. Мы знали, что поднимется шумиха, так нужно ее обернуть себе на пользу. Я попрошу Джуди пересмотреть ваше расписание – мне уже обрывают телефон с предложениями, чтобы вы выступили.

– Но что мне отвечать, если спросят о моем отношении к этому сумасшедшему?

– Ну, во-первых, не называть его так.

– Бэрел…

– Мы выше этого. Называйте преподобного Манна порядочным, досточтимым духовным лицом, что просто высказал свое мнение.

– Который желает моей смерти.

– Поверьте мне, я и раньше сталкивалась с болтологией Святой Церкви Просвещения. Они будут пиарить этого самодовольного идиота до конца света. Как только кто-нибудь по-настоящему припрет их к стенке за клевету, они идут на попятную. Мы абсолютно ничего не выиграем, опускаясь до их уровня, просто будьте выше этого, используйте возможности новых интервью и покажите, какой вы замечательный.

Тут Большой Чарли наконец улыбнулся, его необъятные плечи содрогнулись от хохота.

– Очень хорошо.

Он пробежался пальцами по клавиатуре компьютера.

– Ага, вижу ваше сообщение. О, да вот еще, от Мики с темой «преп. Манн».

Бэрел удивилась и забеспокоилась. Солано, по крайней мере, заявлял, что он ревностный католик, и трудно было поверить, что он выступит против духовного лица. Кроме того, католики вечно носятся со своим всепрощением.

– Что он сказал?

Большой Чарли зачитал с экрана:

– «Ну и наворотил преподобный Манн. От меня этот козел не дождется ни слова поддержки, ни за что. Извини, что тебе приходится выслушивать это дерьмо».

Бэрел вскинула вверх кулак.

– Отлично. Мы не только получили бесплатное эфирное время, но и Мики, согласного с вами, когда ему надо бы разорвать вас на куски. Просто здорово!

– Надеюсь, вы правы, Бэрел, – Большой Чарли говорил, как всегда, серьезно. – Слова преподобного не возникли на пустом месте, и я не поверю, что он единственный имеет особое мнение насчет зараженных вирусом I1V1.

– Что я всегда вам говорила? – сказала Бэрел, сверкнув глазами. – В избирательной кампании нельзя загадывать наперед. Решай проблемы по мере появления. Сейчас сыграем теми картами, что есть. Манн дал нам три туза.

Мусор. Часть 5

Джонатан Мэйберри

– 18 –

12 октября, 19:28, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

Юки старалась не думать о деньгах, которые она тратила, чтобы подмаслить кого следует. Премия, обещанная Чарли Симсу – сущий пустяк по сравнению с потраченным на то, чтобы пробраться в самое нутро больницы, где держали Майкла Фэйна. В какой-то момент переговоров с одним из длинной цепочки приятелей Симса, начальником охраны психиатрического отделения, белым грузным здоровяком по фамилии Дженкинс, Юки уже было решила, что одним кошельком ей тут не отделаться. Дженкинс был из тех мерзких типов, которых надо держать под присмотром и не подпускать к ним детей, если не хочешь потом лет сорок оплачивать дорогущие сеансы психотерапии.

Но в конце концов жадность громилы пересилила похоть.

Так Юки оказалась внутри при полном параде – в белом халате с бейджиком приглашенного специалиста с китайской фамилией из Медицинского центра Калифорнийского университета. Стоило только стереть красную помаду, собрать волосы в гульку, напялить очки в роговой оправе, припасенные в сумочке с предметами маскировки, что всегда лежала в багажнике, и на нее совершенно перестали обращать внимание. Пара мужчин глянули на ее ноги, но никто не узнал в ней роскошную, вылощенную Юки Нитобе из «Всемирных спутниковых новостей».

Дженкинс снабдил ее пропуском врача, который укатил в отпуск на остров Сент-Томас.

– Чарли намекал на кое-какие премии, – сказал Дженкинс, загораживая выход из кабинета.

Юки уставилась на него, держа руки в карманах. Она сумела положить в правый карман халата электрошокер, пока Дженкинс искал карту, и теперь держала палец на выключателе.

– Что за премии вы имеете в виду? – осторожно спросила она.

Он противно хихикнул.

– Когда Чарли позвонил, чтобы предупредить, я проверил журналы в регистратуре и установил, куда поместят того парня.

– Об этом мы договаривались изначально.

– Номер палаты – это да, само собой… только я там побывал еще до того, как его привезли, и подложил игрушечку.

– Какую… игрушку?

Он широко ухмыльнулся и открыл ящик письменного стола, чтобы показать ей дюжину маленьких черных цилиндров. Скрытые камеры.

– Изображение посылается на переносной жесткий диск со встроенным роутером. – Он жестом фокусника извлек его из кармана и показал. – Через кабель можно просматривать на чем угодно. Даже к айфону подойдет. Этот получает изображение из палаты Фэйна.

– Эти камеры устанавливают в каждой палате?

Он фыркнул:

– Нет. Мы… м-м… их используем, чтобы незаметно следить за пациентами.

– Кто это «мы»? Вы говорите о врачах или о своих изобретательных дружках?

– Какая тебе разница? – холодно спросил он, вроде бы обижаясь, однако оба прекрасно понимали, что официального разрешения на использование таких камер быть не могло. От мысли о том, сколько таких камер натыкано в палатах с молодыми женщинами, Юки стало дурно. Ей захотелось ткнуть Дженкинса электрошокером в известное место. Но вместо этого только кивнула.

– Двести, – предложила она.

– Да ну, что ты, – возразил он. – Меньше чем за кусок даже говорить не о чем.

– Кусок? Ага, размечтался, Дженкинс. Пять сотен, и этот диск в придачу, это мое последнее слово.

Дженкинс еще порывался набить цену, но уже было ясно, что он и сам больше ни на что особо не рассчитывал. Она отдала ему деньги и забрала диск.

Выйдя из его кабинета, Юки осторожно пробиралась по лабиринту коридоров и постов охраны в самые изолированные участки отделения для буйных пациентов. Маскировка оказалась настолько удачной, что она будто стала невидимкой в этом улье, кишащем врачами, медсестрами, санитарами и родственниками пациентов.

Она чуть не попалась, когда прямо на нее из какого-то кабинета вышли трое. Двое были ей незнакомы – невысокая дама властного вида, долговязый, похожий на шотландца мужчина в очках с тонкой проволочной оправой и детектив Шмидт.

Юки быстро свернула направо и вошла в палату, пока троица прошагала мимо. Через секунду стало ясно, что детектив ее не узнал, может, даже не заметил, что вовсе не удивительно при таких обстоятельствах. Юки могла это понять.

Она также заметила, что на обоих мужчинах были свежие повязки, что подтверждало рассказ Симса. Часы показывали почти половину восьмого. Боже, весь день потрачен впустую. Она пропустила шестичасовые новости, а если она не выдаст что-нибудь интересное, то похерит и выпуск в одиннадцать. Если не подфартит, все, чего она за сегодня добилась, пойдет прахом.

– Вы пришли поговорить о космических дельфинах? – послышался с кровати старческий голос.

Юки повернулась к старику. Ему, наверное, было не меньше тысячи лет, столько морщин она еще не видела. Он с надеждой смотрел на нее.

– Космические дельфины? – переспросила она.

– Да. Разве вы их не видите? – сказал он, кивая в пустоту рядом с кроватью.

Юки улыбнулась.

– Конечно, вижу. Какая прелесть!

Старичок моргнул и тоже расплылся в улыбке.

– И правда. Особенно зеленые.

– Зеленые всегда самые симпатяги, – согласилась она.

Она покинула улыбающегося старика и продолжила поиски того, кого считали такой же выдумкой, как и дельфинов. А вот поди ж ты.

– 19 –

12 октября, 20:11, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

Доктор Элис Фельдман стояла в дверях палаты в окружении санитаров. Лютер Суонн никогда в жизни не встречал таких крупных мужчин, как санитар по имени Макс. В Максе было добрых два метра роста, больше всего бросались в глаза мощная грудь и широкие плечи. Он, словно атлант, легко удержал бы на них весь штат Нью-Джерси.

Трое других санитаров столпились вокруг Майкла Фэйна. Каждый из них тоже был огромен, и Суонн подумал, что набирали сюда одних «качков». Наверное, так и было.

Разговаривал с пациентом Макс.

– Мистер Фэйн, – сказал он, – сейчас эти люди наденут вам на руки и ноги фиксаторы. Вы меня понимаете?

Фэйн кивнул.

– Мистер Фэйн, ответьте, пожалуйста. Вы понимаете?

– Да, – хрипло пробормотал Фэйн, – мне все равно. Делайте что хотите.

– Вы ведь не собираетесь сопротивляться, верно? – спросил Макс.

– Нет.

– Мистер Фэйн, вам никто не желает зла, – заверил Макс.

На это Фэйн фыркнул и покачал головой:

– Черт, да приступайте уже.

Макс кивнул другим санитарам, и они ловко надели мягкие фиксаторы.

– А эти ремни прочные? – шепнул Суонн на ухо доктору Фельдман.

Макс слегка улыбнулся.

– Еще никто не вырывался.

– Он гораздо сильнее, чем кажется.

Великан покачал головой.

– Кожа, цепь, авиационный трос, мистер. Они любого удержат.

Суонн кивнул, – но, к сожалению, без особой уверенности. Он взглянул на Шмидта, который стоял, опираясь всем весом на левую ногу.

По правилам он сдал оружие, но Суонн подозревал, что на лодыжке у него припрятан запасной ствол. Шмидт поймал взгляд профессора, и когда тот нарочно стрельнул глазами на его лодыжку и быстро поднял глаза, детектив едва заметно усмехнулся. Усмешка успокоила надежнее, чем фиксаторы, но отнюдь не совсем.

Доктор Фельдман легонько кивнула, и санитары отступили. Четверо обступили кушетку, словно глыбы Стоунхенджа. Суонн и Шмидт переминались у дальней стены. Только доктор Фельдман приблизилась к кровати, на которой лежал Фэйн, отвернувшись к стене. В маленькой мрачной палате окон не было, стены не были обиты мягким материалом и выкрашены в безжизненный желтоватый цвет, и Суонну казалось, что для создания уюта и успокаивающего эффекта хуже подобрать было просто невозможно.

– Мистер Фэйн, – сказала доктор Фельдман. – Вы меня слышите?

Фэйн молча смотрел на голую стену.

– Вам удобно, мистер Фэйн?

Фэйн фыркнул.

– Вы понимаете, почему вы здесь? – спросила Фельдман.

Фэйн очень медленно повернул голову и уставился ей в лицо. Суонн заметил, как Элис Фельдман слегка вздрогнула и нахмурилась. Потом покосилась на санитаров и оглянулась на Суонна.

Суонн и Шмидт приблизились на полшага и замерли. Даже оттуда им было видно, как изменился Майкл Фэйн. Шмидт застыл, а Суонн почувствовал, как заледенела кровь в жилах.

Фэйн понимал, что перемены не остались незамеченными, и скорчил странную гримасу, похожую на улыбку, но не совсем. Губы кривились как бы в ухмылке, но чувствовалось, что он мучается от боли.

– Я знаю, за что сюда попал, – ответил он.

И голос его тоже изменился, стал глубже, ниже.

Фельдман тихонечко откашлялась.

– Так почему же вы здесь, мистер Фэйн?

Арестант прикрыл на секунду глаза, все еще слегка улыбаясь.

– Уж явно не из-за подозрения в убийстве тех девок.

– Нет? Тогда почему же?

Он попытался поднять одну руку, но ремни были затянуты достаточно туго. От этого движения кровать затряслась и громко задребезжала, словно рывок был гораздо мощнее, чем казалось. Чем это было возможно в принципе.

– Меня сюда упекли, потому что здесь вот такие койки, бригады костоломов и куча всякой наркоты. Вот почему, – сказал Фэйн.

Он открыл глаза, и Суонн с внезапно заколотившимся сердцем подался вперед, чтобы рассмотреть его получше. Радужная оболочка его глаз сменила цвет с карего на темно-красный, стала цвета закопченных кирпичей. Почти черной. Белки тоже потемнели, налившись кроваво-красным.

– Господи, – ахнул Макс, – док?..

– У него кровоизлияние! – воскликнул Суонн.

Санитары ринулись вперед.

– Нет! – зарычала Фельдман. – Не трогайте его.

Все застыли, уставившись на молодого человека на кровати.

Шмидт схватил Суонна за руку, то ли останавливая, то ли ища точку опоры, чтобы самому не свихнуться от происходящего.

Майкл Фэйн окинул взглядом доктора, детектива, санитаров и человека, который изучал чудовищ. И разразился жутким хохотом.

Такого странного звука Лютер Суонн, пожалуй, никогда и не слышал – утробный рокочущий хохот на такой низкой частоте, что, казалось, волнами расходился по полу и отдавался дрожью в груди. Все в комнате замерли.

В этом смехе было столько оттенков.

Безумие.

Сумасшедшее ликование.

Полный ужас.

И тайная бесконечная надежда.

– Ерунда это все, – сказал Фэйн, и теперь этот рокочущий бас проявился во всю мощь. – Вы уже знаете, что я их убил.

Шмидт крепче сжал руку Суонна.

– Я разорвал их на куски. Высосал досуха.

В голосе звучал смех, но на щеках серебрились дорожки от слез.

Трое санитаров отступили от кровати, только Макс не сдавал позиций, но утратил былую уверенность, то и дело растерянно переводя взгляд с Фэйна на доктора Фельдман.

– Вы это хотели от меня услышать? – спросил Фэйн тихим, но страстным голосом. – Этого от меня добивались?

– Нет, – ответил кто-то, и Суонн понял, что это его голос. Сказать по правде, ему хотелось, чтобы этот человек больше вообще ничего не говорил. Ни единого слова.

Доктор Фельдман сохраняла спокойствие.

– Мы хотим знать правду, мистер Фэйн. Хотим знать, что же произошло.

– Не врите мне, – зарычал Фэйн громовым голосом, и этот полный ярости звук будто отдавался настоящими ударами.

Все отшатнулись, двое санитаров закрыли уши руками, доктор Фельдман вскрикнула и резко повернулась, одной рукой нашаривая в кармане платок, а другой зажимая нос, из которого хлынула кровь, пузырясь между дрожащими пальцами и стекая ярко-алыми каплями по губам и подбородку на безупречно белый халат.

Фэйн пристально уставился на нее, и Суонну послышался низкий безнадежный звук, похожий на стон.

Боли?

Или голода?

– Ах ты господи… – тихо вздохнула Фельдман, пытаясь унять кровь. – Мистер Фэйн…

При виде крови у Фэйна загорелись глаза, и он потянулся к ней, стараясь сесть на кровати.

– Я… Я…

Макс подошел ближе и уперся широченной лапищей Фэйну в грудь, прижимая его к постели. Он явно рассчитывал уложить пациента на лопатки без особых усилий, но его толчок возымел действие далеко не сразу. На руке вздулись рельефные мускулы, лицо побагровело от натуги и раздражения. А еще на нем промелькнуло удивление.

– А ну быстро лег на место, и чтоб не рыпался, – прорычал Макс.

Фэйн через силу оторвал взгляд от окровавленного носа Фельдман, посмотрел на Макса и взмолился абсолютно прежним, человеческим голосом:

– Убей меня, – прошептал он.

Все застыли.

– Что? – спросил Макс.

– Убей меня, – умолял Фэйн. – Немедленно. Пожалуйста, ради бога.

Макс на мгновение смутился.

– Послушайте, сэр. Успокойтесь. Перестаньте… дурака валять, ведите себя прилично, ладно? Никто не хочет вам зла, так что…

– Господи, какие же вы тупые бараны, – прошептал Фэйн. Он повернулся к Суонну. – Слышь, ты! Ты же в курсе, в чем дело. Ну объясни им, ради бога, скажи, чтобы меня прикончили.

Санитары посмотрели на Суонна, и Элис Фельдман, которой наконец удалось унять кровотечение, тоже.

– Скажи им, кто я! – заорал Фэйн. – Объясни им, что я проклятый вампир!

– 20 –

12 октября, 20:24, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

Юки Нитобе вскрикнула и чуть не уронила мобильник.

Скрытая камера передавала на ее айфон изображение отменного качества с ясным звуком. Она все видела и слышала.

До мельчайших деталей.

– О боже!

Так и подмывало расхохотаться. Это же безумие. Какой-то балаган. Наверняка это копы подстроили, чтобы развести психически больного.

И в то же время хотелось бежать. Эти бездонные темные глаза. Голос.

Но деваться некуда, надо было наблюдать. Записывать. Готовиться к лаврам самого знаменитого корреспондента в истории журналистики. Поэтому она осталась в пустом кабинете и продолжала наблюдение, не обращая внимания на бисеринки холодного пота, скатывающиеся по горлу в ложбинку между грудей под бешеный стук сердца.

– 21 –

12 октября, 20:28.

Ноль дней до события В.

– Вампир? – хохотнул рыжий бугай-санитар. – Что за хрень ты…

– Молчать! – одновременно рявкнули Суонн, Шмидт и Фельдман.

В палате воцарилась зловещая тишина.

– Расскажи им, – просил Фэйн слабеющим, тихим, срывающимся голосом.

Макс выудил из кармана несколько салфеток и передал их Фельдман.

– Док, вам бы выйти отсюда. Надо бы заняться собой.

Элис Фельдман раздраженно замотала головой.

– Профессор Суонн? – обратилась она.

Суонну нестерпимо хотелось выскочить за дверь и свалить отсюда ко всем чертям, как можно дальше.

– Лютер, – прошептал Шмидт, впервые обратившись к нему по имени.

Суонн набрал побольше воздуха, стараясь не подавать виду, как ему страшно.

– Мистер Фэйн… Майкл… – начал он, – вы понимаете, что происходит? Хорошо понимаете?

В темных глазах Фэйна не осталось ничего человеческого, кроме слез. Он медленно покачал головой.

– Мы не можем поспешно вешать ярлыки, Майкл, – продолжал Суонн. – Вы это прекрасно понимаете, верно?

Фэйн кивнул. Из его груди вырвался всхлип.

Суонн шагнул вперед, немного помедлил, переводя дыхание, потом решительно направился к кровати. Он осторожно обошел Макса и остановился рядом со связанным арестантом.

– Я представляю, как это все выглядит со стороны, – продолжал Суонн, – но поймите, мы хотим не просто раскрыть какие-то преступления и…

– Убийства, – резко перебил Фэйн. – Нечего миндальничать, называй вещи своими именами. Надеюсь, хоть на это у тебя достанет мужества.

Суонн взглянул на Шмидта, который едва заметно кивнул.

– Убийства, – неохотно повторил Суонн, и как ни странно, это слово придало ему уверенности. Убийства – все еще, как никак, часть этого мира. – Мы не просто убийства расследуем. Вам это понятно, да? Если бы речь шла только о них, меня бы не пригласили, и вас бы сюда не привезли.

Фэйн подумал немного и кивнул.

– Дело-то гораздо сложнее, – продолжал Суонн. – Гораздо глубже. Нам надо знать причину.

– Причину?

Суонн кивнул.

– При нашем прошлом разговоре вы упомянули, что это происходит во время провалов в памяти, и что эти провалы, именно такого рода, появились сравнительно недавно. Вы помните эти слова?

Фэйн снова кивнул.

– Это правда?

– Да, – ответил Фэйн совершенно нормальным голосом, только тихим, каким-то по-детски потерянным и срывающимся.

Он прикрыл глаза.

– Мы должны узнать, как это произошло. Когда и почему, – пояснил Суонн.

Фэйн с отвращением помотал головой, не открывая глаз.

– Да блин, ты что думаешь, я до сих пор об этом не задумывался? Если бы знал, с чего все началось, нафига мне было это скрывать? Да я бы всем рассказал! Господи! По-твоему, меня какой-нибудь сраный граф Дракула цапнул, что ли?

– Нет. Дракула – выдумки, а то что происходит с вами – реальность.

Суонн услышал, как Макс за спиной шепчет Фельдман:

– Что он, черт побери, несет?

Фельдман на него шикнула.

– Если все происходит на самом деле, – продолжал Суонн, – то этому должно быть объяснение. Материальное подтверждение. То есть… вы же чувствуете изменения в собственном теле?

– Да, – сдавленно бросил он, словно ругательство.

– Значит, это проявление чего-то материального, измеримого. Доктор Фельдман собрала лучших специалистов и собирается повторить анализы крови, сделанные при вашем аресте. Причем не только крови. Майкл, она проведет полное обследование. Компьютерную томографию, анализ ДНК. Все, чтобы обнаружить какое-нибудь объяснение происходящему.

– Какое объяснение? Крохотных летучих мышей, порхающих у меня в крови? – усмехнулся Фэйн.

– Нет, – ответил Суонн. – Что-нибудь, более приземленное. Бактерии, или вирус. Какая-нибудь инфекция, генетическая аномалия.

Фэйн наконец открыл глаза. Белки глаз почти посветлели, а на радужках сквозь кирпично-красный местами проглянул карий цвет. Сердце Суонна забилось спокойнее.

Фэйн недоверчиво скривился.

– К чему ты клонишь? Хочешь сказать, это какая-то зараза?

Суонн попытался выжать улыбку.

– А почему бы и нет? – спросил он.

– Глупости, ты знаешь, кто я.

– Нет, Майкл… В том-то и дело. Мы не знаем.

– Я вампир! – не выкрикнул, а прошептал Фэйн, словно это был их общий секрет. Словно проклятие, которое проявляется в полную силу, только если произнести его во весь голос. Словно грешник, признающийся в самом серьезном проступке.

– Вампир.

Санитары и детектив Шмидт беспокойно затоптались. Удоктора Фельдман наконец унялось кровотечение, и она комкала в руках окровавленные салфетки. Суонн посмотрел на них, а потом перевел взгляд на Фэйна.

– Допустим, – согласился он, – но что это значит? В смысле… Кто такой вампир?

– Я… – начал было Фэйн, но только покачал головой, не в силах подобрать слова.

Суонн оглядел комнату.

– А кто-нибудь из вас знает? Если вампиры существуют, кто-нибудь из вас верит, что они относятся к сверхъестественным силам?

Никто не ответил. Никто даже не кивнул.

– Вот так-то, – многозначительно подытожил Суонн. – Никто не знает. Если вампиры действительно существуют, если вы, Майкл, вампир, то к делу надо подойти с умом, а не бросаться в крайности, ведь нельзя же начинать со сверхъестественного. Ни в коем случае. Начинать надо с позиций здравого смысла, с общепризнанных фактов. С того, что можно потрогать, взвесить, измерить и сфотографировать. Вот что такое наука. Прагматичный подход.

Присутствующие, арестант, привязанный к кровати, и все остальные, внимали каждому слову, прислушивались. Суонн вздохнул:

– Я всю жизнь изучаю вампиров. Я написал о них больше книг, чем кто-либо. Меня привлекли к расследованию, потому что обстоятельства дела… и жертвы, и сам подозреваемый, натолкнули полицейских на мысли о вампиризме. Согласен, от такого поворота событий немудрено и с ума сойти. Но все-таки надо взять себя в руки. Даже вам, Майкл. Будь вы каким-то сверхъестественным чудовищем, разве нам удалось бы вас тут удержать?

На лице Фэйна мелькнуло сомнение, и он ухватился за него как утопающий за соломинку.

– В преданиях вампиры превращаются в животных или растворяются в воздухе. Вы ведь этого не умеете, верно?

– Я… не знаю, – ответил Фэйн.

– Ну конечно знаете. Если бы умели, вас бы тут не было. Превратились бы во что-нибудь такое, что никакими фиксаторами не удержишь.

Фэйн промолчал, выжидая.

– Здесь вас не держат ни волшебными заклинаниями, ни святыми реликвиями, ни амулетами из палисандра или чеснока. Ничего этого нет.

– Нет, – тихо признал Фэйн.

– Господи, – прошептал Макс, и Суонн быстро взглянул на него и предостерегающе слегка качнул головой.

Суонн присел на краешек кровати. Нарочно, чтобы продемонстрировать уверенность санитарам, но главное – дать понять Фэйну, что он его не боится.

Однако он боялся. Просто до ужаса. И, подобно остальным присутствующим, цеплялся за собственные слова, как за спасательный круг, чтобы не кануть в пучину безумия.

– Выслушайте меня, Майкл, – спокойно сказал Суонн, – вот уж в чем нас, ученых, не переплюнуть, так это в способности найти всему весьма логичное и порой чрезвычайно занудное объяснение. Мы сопоставляем фольклор с наукой, чтобы понять причину тех или иных суеверий. Множество легенд о вампирах основано на искаженных фактах, потому что те, кто их сочинял, пытались описать явления, выходящие за рамки их понимания, представлений об окружающем мире.

Он попытался привести пример.

– Возьмем СВДС – синдром внезапной детской смерти. Представьте, как пытались его понять в двенадцатом или шестнадцатом веках. Родители укладывают спать здорового ребенка, а наутро находят его мертвым. Нет никаких признаков, следов болезни, укусов насекомых или хищников – ничего, но ребенок умер. Умер под покровом ночи.

Теперь представьте себя на месте этих людей. Крестьян в эпоху до промышленной революции, истово верующих в то, что Господь со своими ангелами оберегает невинных младенцев. Они не могут, просто не в состоянии представить, что Господь решил отнять жизнь у этого ребенка или допустил его смерть по каким-то «естественным» причинам. Вся их вера, все устои пошатнутся, если они в это поверят, примут, что это просто случайность.

Чтобы хоть как-то объяснить случившееся, лучше предположить, что кто-то преднамеренно убил ребенка. Какая-нибудь злая сила, исчадие зла, прокравшееся ночью и унесшее детскую жизнь. Священник только подтвердит предположение, если сам не предложит его. Люди будут молиться о спасении от чудовища, а поскольку СВДС редко случается в одной семье дважды, следующий ребенок родится и вырастет здоровым и невредимым. Каков вывод? Они верят, что молитвы защитили нового ребенка от зла, это укрепит их веру в Господа и в злых чудовищ.

– Но как это связано с нашим случаем? – спросил Шмидт.

Суонн только сердито взглянул на него, и тот сразу замолчал.

– Большинство чудовищ, в которых мы верим, легко объяснимы с научной точки зрения. Даже слово nosferatu, которое Брэм Стокер в «Дракуле» неправильно перевел как «нежить», означает совсем другое. Это «переносчик чумы». Большинство эпидемий чумы связаны с увеличением популярности преданий о вампирах и других чудовищах.

Глаза Фэйна почти совсем пришли в норму.

– Он прав, – кивнул он в сторону Шмидта. – Меня это никак не объясняет.

– Нет, – согласился Суонн, – но это отметает почти все сверхъестественные аспекты вампиризма и разрушает девяносто девять процентов мифов о вампирах.

– А остальное? – заинтересовался Фэйн, поймав Суонна на слове.

Суонн предложил:

– Ну, давайте сначала рассмотрим аналогичный случай. Годами существовали поверья о племени крохотных диких хищников. Ростом они были меньше пигмеев, меньше метра, нападали под покровом ночи, крали детей, чтобы съесть. Чудовища. Наука отрицала их существование, как и большинства прочих «чудовищ». Это было похоже на искаженное описание очевидцев, которые не в состоянии были понять увиденное, или на сплетни, раздутые сверх всякой меры. Но в 2003 году австралийские и индонезийские ученые нашли пещеру на острове к востоку от Бали с костями существ, которые соответствовали описаниям этих чудовищ. Не примерно, а точно. Эбу-гого. «Нэшнл джиографик» снял о них фильм. Сейчас маленький народ известен как Homo floresiensis, ученые дали им прозвище «хоббиты» в честь маленького народа у Толкиена.

– Да, – кивнул Фэйн, – я видел тот спецвыпуск. Маленький народ. Были найдены кости.

– Кости, орудия труда и все такое.

– Но… при чем тут?..

– Ученые установили, что эбу-гого вовсе не выдумка, а отдельная ветвь человеческого рода Homo sapiens. Так же как Homo heidelbergensis, Orrorin tugenensis и Homo ergaster были альтернативными отпрысками предков Homo sapiens. Разные эволюционные пути.

Повисла звенящая тишина, пока все пытались это переварить.

Суонн продолжал:

– Наука пыталась разобраться, что случилось с неандертальцами. Почему они неожиданно исчезли? Что с ними случилось? Ну, благодаря таким программам, как проект «Геном человека», теперь мы знаем, что наши братья не просто вымерли, и кроманьонцы не истребили их всех. Мы с ними породнились, стали одной крови. Все, чей род никогда не покидал Африки, имеют неандертальскую ДНК. Все.

– Но…

– Итак, а что если с вампирами случилось то же самое?

– Они… неандертальцы? – спросил Макс.

– Нет, – ответил Суонн, – а вдруг вампиры были еще одной ветвью человеческой эволюции? Вдруг они и впрямь существовали? Не как нечто сверхъестественное, а как другая разновидность людей? Существовали, но со временем их ветвь вымерла? – Он коснулся своей груди, потом Фэйна. – У нас обоих могут быть гены вампиризма. Или что там превращает человека в вампира.

– Но… как?

Элис Фельдман откашлялась.

– ДНК. Карта генома человека уже создана, но до классификации и толкования еще очень далеко. Мы не знаем, за что отвечает большинство генов в человеческой ДНК. Там еще столько белых пятен.

– А еще, – добавил Суонн, – там полно всякого мусора.

– Мусора? – удивился Фэйн.

– Неправильная ДНК. Те наши гены, назначение которых просто непонятно. Может, как ДНК неандертальцев и черт знает, кого еще. Но мы можем попытаться найти объяснение того, что с вами происходит.

Фэйн надолго закрыл глаза.

В комнате воцарилась полная тишина.

Не открывая глаз, Фэйн сказал:

– Пожалуйста.

– Что, – спросил Суонн. – Что вы хотите?

– Делайте все, что потребуется. Берите кровь, делайте биопсию, какие угодно анализы, только выясните, что за хрень со мной происходит.

– Обязательно, – пообещала Фельдман. – Я уже запланировала полное обследование…

– И поторопитесь, – предупредил Фэйн.

– Эй, все в порядке, – успокоил его Суонн. – Вы здесь в безопасности. Никто вас не обидит, и вы не беспокойтесь, что кого-то обидите. Вы здесь в безопасности.

– Нет, – прошептал Фэйн. – Не в безопасности.

Он распахнул глаза с кроваво-красными радужками.

– Поторопитесь.

– 22 –

12 октября, 20:41, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

– Не вешай мне лапшу на уши, Юки, – сердито сказал Мюррей Голд, главный редактор «Региональных спутниковых новостей». – Понаобещала с три короба, а у меня до сих пор только дырка от бублика.

– Неправда, Мюррей, – огрызнулась Юки. – Я же добыла запись с места преступления.

– Так то было когда? Утром. А сейчас вечер. Чем порадуешь?

– Иногда ты такой зловредный. У меня нет слов, кроме ругательных.

– Да ты что? А знаешь, как пишется «зловред»? Начинается на «г» и заканчивается на «д»: «главред».

– Ну прям оборжаться. Уж в сотый раз слышу, а все как впервые.

– Кроме шуток, Юки, или выкладывай, что путного нарыла, или объясни, почему бы тебя не засадить за написание некрологов.

– Мюррей, кончай выпендриваться, лучше послушай. Я такое нарыла, что ты просто не поверишь.

– Хочешь втереть мне очередную сенсацию века? У меня таких штук десять в неделю.

– Таких точно не было. И я говорю на полном серьезе – ты офигеешь. Не поверишь… но придется.

– Что за бредятина.

Юки хохотнула. Нервно, отрывисто, взволнованно.

– Джерри Шмидта знаешь?

– А как же. Один из неподкупных пай-мальчиков.

– А доктора Элис Фельдман из Беллвью?

– Да. Это туда они упекли парня, который ту девку на куски порубил? К Фельдман на козе не подъедешь, она журналистов на дух не переносит, она с тобой и разговаривать не станет.

– Да черт с ней, Мюррей, не очень-то и хотелось. Они со Шмидтом у меня оба на видео. И еще с подозреваемым и каким-то типом по имени Лютер Суонн, профессором антропологии Нью-Йоркского университета.

– Тоска зеленая. Ну и что?

Юки ему рассказала.

Мюррей Голд слушал молча и не перебивал, пока она не закончила. Потом повисла такая долгая напряженная пауза, что Юки уже зажмурилась в ожидании разноса.

Вместо этого Мюррей спросил:

– У тебя это все на видео?

– Да.

– Все? Все лица? И можно без вопросов опознать всех участников?

– Да.

– А этот… подозреваемый. Фэйн. Глаза прямо видно? Со всей этой чертовщиной?

– Все там видно, Мюррей. Могу тебе послать с мобильника.

– Вампиры? – пробормотал Мюррей.

– Вампиры, – согласилась Юки.

Она почти чувствовала, как забилось сердце Мюррея.

– Так, – выдавил он, задыхаясь, словно взбежал по лестнице на двадцатый этаж, – давай сделаем вот что.

– 23 –

12 октября, 22:19, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

Лютер Суонн вышел из палаты Фэйна и прислонился к стене. Он резко выдохнул и потер глаза. Шмидт стоял рядом, скрестив руки на груди и поигрывая желваками. В коридоре сновали люди, но никто из них не был связан с этим делом.

Доктор Фельдман наконец разрешила осмотреть нос, продиктовав медсестре длинный перечень анализов дрожащим от страха голосом. Она выпалила медсестре ряд каких-то загадочных медицинских терминов, из которых ему показались знакомыми лишь пять-шесть названий.

На двух усталых мужчин в коридоре никто не обращал ни малейшего внимания: ни санитары с каталками, ни медсестры, снующие с историями болезни из палаты в палату, ни врачи в белых халатах, уткнувшиеся в результаты анализов, болтающие по телефону или что-то вполголоса обсуждающие между собой. Никто даже не подозревал о том, что произошло в маленькой палате за спиной Суонна и Шмидта.

– С ума можно сойти, – тихо сказал Шмидт, бросив взгляд на Суонна. – Как вы, Лютер? Вид у вас какой-то растерянный.

Суонн вымученно усмехнулся:

– Растерянный – это очень мягко сказано.

Шмидт кивнул.

– Скажите-ка… вот вы там говорили, мол, это естественно, научно объяснимое явление, это вы мозги пудрили?

– Нет, – сказал Суонн. – В смысле… а как же иначе-то?

Вместо ответа Шмидт сказал.

– Надо доложить капитану и ввести его в курс дела. Нормальный мужик и дипломат. Он придумает, как все устроить, чтобы это дело не всплыло в прессе. И с журналистами обращаться умеет, впарит им какую-нибудь туфту, чтобы нас не доставали, пока док проводит анализы.

Суонн кивнул в сторону палаты, из которой они только что вышли.

– Как думаете, может, одних санитаров маловато будет?

– Да уж. Надо будет подобрать надежных ребят и упросить капитана, чтоб прислал их ко мне на подмогу, – Он помолчал. – А у вас какие планы?

Суонн тряхнул головой.

– Надо смотаться на кафедру и забрать из кабинета ноутбук. Там у меня куча собранных материалов и контакты коллег-экспертов, с кем можно связаться при необходимости.

Они двинулись к выходу, обсуждая детали.

Одна из врачей, улыбчивая стройная милашка, что сосредоточенно изучала стопку документов на планшетке у них за спиной, выпрямилась и проводила их взглядом.

Когда двое мужчин повернули за угол, Юки Нитобе спокойно направилась к двери палаты Фэйна, постучала, и санитар открыл дверь.

– 24 –

12 октября, 22:22, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

– Доктор, оставить вас с ним наедине я не могу, – придерживая дверь в палату Майкла Фэйна, заявил санитар, черноволосый здоровяк с фамилией Риддл на бейдже.

– Я знаю, – сказала Юки, стоя в коридоре.

Она стояла рядом с Риддлом, довольно близко, чтобы он заглянул за вырез блузки и учуял запах духов. – Доктор Фельдман сказала, что мы должны соблюдать строжайшую безопасность. Да я всего на пару минут, уточнить кое-какие мелочи.

Риддл шагнул поближе и понизил голос.

– Будьте осторожны с этим пациентом, доктор. Он немного нервный. Врачи тут с ним намучились.

Юки уставилась на Риддла огромными щенячьими глазищами и легонько коснулась ладонью его груди.

– Благодарю вас. Я буду очень осторожна… но если что, вы ведь будете рядом?

– Да, мэм.

– Все время? – с легким намеком на улыбку уточнила она.

– Да, мэм, – ответил он, но на этот раз совсем другим тоном.

– Благодарю вас, – повторила она.

Риддл заулыбался и отступил, впуская ее.

Юки направилась прямиком к кровати Фэйна, который лежал, отвернувшись в сторону, но даже так было заметно, что в белках его глаз не осталось ни проблеска белого.

– Мистер Фэйн? – спросила она тихим приятным голосом.

Фэйн сказал:

– Вы не врач.

Он понизил голос, чтобы только она могла его услышать.

– Что? – спросила она.

– От вас не пахнет лекарствами, – ответил он, не глядя на нее.

– Я…

– Кто вы? Знакомая кого-то из убитых?

– Нет, – удивленно ответила Юки.

Частично вопросом, но больше тем, с какой болью он прозвучал. Она с улыбкой взглянула на Риддла. Тот улыбнулся в ответ. Юки еще тише заговорила с Фэйном.

– Я здесь, чтобы узнать правду.

– Какую?

– О вас.

Он язвительно фыркнул:

– То есть о том, во что я превратился?

– Да.

– А вы как думаете?

Она притворилась, что делает пометки в блокноте.

– Мистер Фэйн, в этой палате установлена камера. Я все видела и слышала.

Фэйн повернулся к ней, но прежде закрыл глаза.

– Вы… что? Еще один коп, добивающийся от меня признания?

– Вряд ли.

Фэйн скривил губы, похоже, в раздумьях.

– О, – сказал он наконец, – дошло. Вы репортер.

Юки быстро взглянула на Риддла, но очевидно санитар не расслышал этих слов.

– Да.

– И все записали?

– Да.

– И собираетесь показать на телевидении?

Помедлив, Юки наконец решилась.

– Да.

– Здорово, – едко бросил он. – Всю жизнь мечтал прославиться.

– Моя компания… мы наймем для вас лучших адвокатов, лучших врачей, – сказала Юки. – Мы сможем вас защитить.

Он не ответил. Глаза его все еще были закрыты, можно было подумать, что он спит, только губы время от времени подергивались.

– Мистер Фэйн?

– А знаете, я ведь и правда это сделал.

– Что?

– Я убил этих девушек, – ответил Фэйн. – Всех.

Она промолчала.

– Раньше не помнил, потому что все это творил в беспамятстве. Вы знаете про провалы в памяти?

– Что-то такое слышала. Значит, вот как это происходит? – спросила она. – Вы… отключаетесь?

– Да. Майкл Фэйн исчезает. Когда это творится, его в этом теле нет. Он не понимает, что происходит. Он боится того, что происходит.

– Я…

– Но я нет.

Юки нахмурилась.

– Не понимаю.

– Нет, – сказал Фэйн странно спокойным и необычно низким голосом, как раньше, когда Юки смотрела изображение со скрытой камеры. – Они тоже не понимают. Ни врачи, ни полицейские, ни тот идиот Лютер Суонн. Они не понимают, потому что не в состоянии.

– Я хочу понять, – настаивала Юки.

Она дотронулась до его руки, стараясь загородить этот жест собой от Риддла, подпиравшего стену с таким видом, будто он тут совсем не при делах.

Фэйн противно хихикнул.

– Вам только кажется… но на самом деле нет. Я даже чую, насколько вам безразлично. От вас так и разит равнодушием. Слышу, как стучит ваше сердце. Нет, вы не хотите понять.

– Хочу, – настаивала она предательски дрожащим голосом.

– Даже Майкл Фэйн этого не понимает.

– Но… вы и есть Майкл Фэйн, – удивилась она, пораженная внезапным подозрением: а вдруг полицейские арестовали не того человека.

Мужчина на кровати снова рассмеялся. На этот раз громче.

– Все нормально? – спросил Риддл, отходя от стены.

– Да, – поспешно отмахнулась от него Юки. – Все хорошо.

Риддл нахмурился и остался на месте.

– Мистер Фэйн, не бузите. Хватит нам на сегодня хлопот.

Пациент ответил:

– Мистера Фэйна здесь нет.

– Ну, как знаете, – буркнул Риддл себе под нос.

Юки склонилась чуть ближе.

– Что это значит? Разве вы не Майкл Фэйн?

Мужчина поджал губы и ухмыльнулся.

– Больше нет.

Сердце Юки заколотилось сильнее.

– Тогда… с кем же я разговариваю?

Человек на кровати открыл глаза. Не карие с белоснежными белками. И не кирпично-красные. Теперь в них была лишь чернота. Бездонная, бесконечная тьма. Юки ахнула.

Ухмылка расплывалась все шире, и губы разошлись, обнажая зубы. Его… зубы.

– Боже! – закричала Юки.

Риддл отпрянул от стены.

– Кто… кто же вы? – вскрикнула она.

Человек на кровати заговорил голосом, вовсе не похожим на голос Майкла Фэйна. Голос был вообще ни на чей не похож, ничего подобного Юки ни разу в жизни не слышала. В нем не было ничего человеческого.

– Я не знаю, – ответил голос. – А давайте вместе выясним?

Когда тварь, в которую превратился Майкл Фэйн, вырвалась из оков, Риддл был только на полпути к кровати.

Юки Нитобе завизжала.

Риддл завопил.

Тварь вскочила с кровати и с ревом бросилась на них.

Бессердечный

Скотт Николсон

Никогда не доверяйте проклятому индейцу.

Артус Мейтсон не мог сказать это прихожанам Баптистской церкви Баркерсвилля, которая проповедует, что Господь любит все цвета радуги. Будто Артус так и поверит такой ерунде. А что, Мейтсоны, как и многие семьи, живущие у Грейт Смоки Маунтин, рабов никогда не держали. И не потому, что денег не было, или не доверяли чужакам.

И, черт, черные даже уходили в горы, когда убегали с плантаций на прибрежной равнине. В округе Пикетт была даже гора Мулатов, где они селились и доживали дни в относительном покое и на свободе, если можно так сказать, ведь работы было мало, и только земля помогала людям как-то выжить.

Ох уж эти чертовы индейцы.

И неважно, что они были здесь первыми, селились на гранитных горных хребтах и охотились в лесах тихой золотой осенью. Профессора в колледже говорили, что индейцы даже не жили здесь круглый год, потому что у чероки хватало ума с первыми морозами спускаться на равнину.

Но профессора также заявляли, что на этих холмах когда-то бродили бизоны, а ловкие белые охотники, как Дэниел Бун, поднимались вслед за стадами и превращали их в бифштексы и шкуры. Говорили таким тоном, словно Бун делал что-то плохое. Они даже дали ему кличку «первый турист». Проклятые профессора, когда дело касалось обмана, не уступали индейцам.

Артус прищурился и посмотрел в окно. Смеркалось, через черную полоску пастбища он едва различал сарай на соседней ферме. Артус решил, что коровам ничего не грозит, потому что не слышал сообщений о мертвых коровах. Кроме той, что стащил жалкий старый Сонни Абшер и разделал, как сердцеед.

Но сердцеедам, очевидно, доставалось более легкое мясо.

Не надо было Артусу ходить в сарай Макфолла. Ни к чему совать нос куда не просят, даже если он не видел Дельфуса Макфолла целую неделю. Но Артус списал это на счет хорошего соседа, который проверяет, все ли в порядке.

В сарае он обнаружил жертв, валяющихся по лошадиным стойлам и загонам для свиней, как стадо обкуренных мулов. При свете фонаря они выглядели бледными, и Артусу потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть и осознать, что видят глаза. Люди лежали на спине, на боку, пара с кровавыми повязками на горле сопела и стонала. Но самое жуткое зрелище ожидало в хранилище для кукурузы, где сидели трое мужчин с руками, связанными за спиной крепкой веревкой. Нет, один из них не был связан. У него были длинные черные волосы, которые висели жирными прядями, когда он наклонился к шее одного из мужчин. Это был индеец, сжимавший свою жертву грубыми коричневыми пальцами, словно мясник бекон.

Индеец, наклонившийся над одним из мужчиных, был так занят, что поначалу не заметил Артуса. И только когда Артус задел фонарем столб из акации, индеец оторвался от своего занятия. Кровь стекала струйкой из перекошенного рта, в нем сверкнули два длинных клыка, а на шее жертвы открылась рана, словно широкая красная ухмылка, оказавшаяся не на месте.

Артус помчался домой не чуя под собой ног. Он не мог ни о чем думать, кроме индейца, ухаживающего за окровавленными пугалами. Как за скотом.

А если проклятый индеец покончит с теми жертвами, следом в меню будут Артус и его жена Бетти Энн.

– Видел что-нибудь? – спросила Бетти Энн. Он ненавидел дрожь в ее голосе.

Она вязала крючком маленький чепчик для внучки, но это была кропотливая работа, а она из этого делала черт знает что.

– Нет, – сказал Артус. – Может, он сегодня не придет?

– А если он не один такой?

Артус допускал это, поэтому и держал заряженную двустволку наготове у черного хода. Большинство индейцев покинуло территорию, а профессора подняли целую бучу из-за Дороги слез, будто кто-то будет оплакивать несколько тысяч чероки, упавших замертво. Черт, да они все равно мрут как мухи, а места всем не хватает, это ясно как день.

Но что, если не только индейцы превращались в сердцеедов?

Телевизор стоял в углу, звук приглушен. На крыше дома была проволочная антенна, ловившая два канала, а при удачной погоде целых три, но Артус подозревал, что на всех каналах крутили одни и те же истории, даже тем городским богачам из Флориды со спутниковыми тарелками на четыреста каналов.

Говорящие головы с нью-йоркским акцентом гудели и гудели в ящике, толкая длинные речи, и все это продолжалось день за днем.

Сначала это была небольшая история о том, как один парень подцепил странную инфекцию, которой они стали пугать всех, чтобы люди продавали свои акции. Или покупали, или черт его знает, зачем им нужно было запугивать людей. У Артуса никогда богатств не было, кроме живности, а с правилами управления по санитарному контролю за качеством пищевых продуктов и налогами, да высокими тарифами на бензин, чтобы везти их на убой в Уилкесборо, он снизил поголовье до минимума, лишь бы самому хватало холодильник набить.

– В новостях говорят, что их все больше, – сказал Артус. – Но это все в большом городе. В городах всегда хуже.

– Несут какую-то ахинею.

Бетти Энн подцепила крючком и протянула нить желтой пряжи, и Артус надеялся, что маленькой Джо-Джо никогда не придется носить этот чепчик – с такими огромными дырами, что может свободно пролететь колибри. У Бетти Энн руки явно росли не оттуда.

– Во всем виноваты проклятые профессора, – сказал Артус. – Выдумывают разные теории, а сами не отличат ослиного дерьма от ежевичного пирога.

– Кто-то из них сказал, что это как вспышка, эпидемия, – вспомнила она.

Бетти Энн смотрела новости без остановки, но Артус не мог переварить такую гору информации. Он всегда был занят на ферме: то поправлял столбы у забора, то готовился к осеннему урожаю. Тыквы и кормовая кукуруза зрели, бобы и помидоры надо было закручивать, если Бетти Энн встанет с кресла, чтобы вскипятить воду. А картошка – она так и лежала неубранная, давала новые ростки и вяла. Если он не опустит ее в погреб, то зимой придется обходиться одной капустой.

– Ну, раз это эпидемия, лучше сидеть здесь, – заключил Артус.

– Может, надо бы проведать Гринов.

Гораций Грин две недели назад одолжил у Артуса бензопилу, да так и не вернул. Грины были неблагополучной семьей, так же, как и Абшеры, а если что-то одолжили и не вернули, считай, что украли. Но этот безмозглый Гораций, похоже, решил, что воровать можно, если сначала попросить.

– Вообще-то лучше не лезть в чужие дела, – ответил Артус, хотя на самом деле боялся идти пятьдесят ярдов в темноте к своему «Форду пикапу», стоящему на подъездной дорожке из гравия, а еще больше боялся увидеть, во что мог превратиться Гораций, если сердцееды добрались и до него.

– Пока ты ходил в сарай, по телику выступал президент, – сообщила Бетти Энн, и Артус наконец отвернулся от окна.

– И чего же этот лопоухий сукин сын рассказал?

Президенту Артус доверял так же, как и Горацию Грину.

– Сказал, чтобы мы сохраняли спокойствие – он привлекает все ресурсы для решения проблемы.

– Решения проблемы? Так всегда говорят, когда нихрена не знают о том, что творится. Когда они могут что-то сделать, то делают. Когда видят, что беде нет ни конца, ни края – называют «проблемой», брешут о ней до выборов, а после напрочь о ней забывают.

– Нет, тут вряд ли забудут. Говорят, гибнут важные люди. Знаешь, телезвезда подхватила вирус и погибла.

– Телезвезда?

– Да из этих ток-шоу.

– Гм.

Артус снова посмотрел в окно. Очертания огромного двухэтажного сарая – с сеном наверху, конюшней внизу, курами, давно усевшимися на насест, лежащими повсюду ранеными людьми, ожидающими своей участи, – едва просматривались.

Он выбросил из головы образ Билли Стойкого Оленя.

– Да, – сказал он, – если так будет продолжаться, то зрелище будет хоть куда.

Он посмотрел на экран, и, хотя звук был приглушен, мог разобрать, что показывали прямой репортаж из какого-то города, наверное, Нью-Йорка. Та японка, которая просто не сходит сегодня с экрана, читая новости, что-то вещала в микрофон, внизу экрана шли титры.

Артус бросил школу еще в девятом классе, потому что буквы у него вечно выходили задом наперед. Учительница подчеркивала ошибки и заставляла переписывать, а потом ругалась, когда он сдавал то же самое. А он ведь правда считал, что все исправил. К тому времени, когда он сдал анализы и начал заниматься с преподавателем для особенных детей, над ним уже потешалась вся школа. Больше всех изгалялись Абшеры, и он не смог этого вынести.

Да и потом, он собирался заниматься скотоводством и выращивать табак, как отец, не зная, что проклятое правительство обложит производителей сигарет драконовскими законами, и табак станет таким же нелегальным, как наркотики, но выращивать травку было гораздо прибыльнее.

Он не мог прочитать слова на экране, но Бетти Энн зачитала некоторые для него.

– Центры по контролю и профилактике заболеваний, – сказала она, немного самоуверенно, зная, что Артус читать не умеет. – Атланта, Джорджия.

– Центры? Так их нужно несколько? Выходит, дело совсем швах.

– Президент сказал, это его первостепенная задача, и для ее решения привлекли лучших специалистов.

На экране теперь появился солдафон в темно-зеленой военной форме с таким количеством медалей на груди, что их хватило бы на приличный самогонный аппарат. Офицер шел быстро, распрямив плечи и наклонив голову к идущей рядом женщине в костюме и белом пальто. Вокруг них роилась толпа журналистов с камерами и микрофонами, значит люди были важные.

– Мы так далеко от Вашингтона, придется самим о себе позаботиться, – сказал Артус.

Он немного смущался, посвящая Бетти Энн в свой план, но не хотел признать, что боится.

– Почему ты думаешь, что это Билли Стойкий Олень? – спросила она.

– Он всегда рассказывал эту чушь про воронов-пересмешников. Помнишь легенду чероки, где злой дух приходит в дом к умирающему и крадет оставшиеся дни жизни. Если он съест сердце человека, то добавит те дни к своей жизни.

– Блю Хартли умер естественной смертью, так сказали.

– Интересно, а что еще они могут сказать? Эти тупицы в графстве учатся у федерального правительства. Брехня тоже заразна.

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Он не хотел ей рассказывать, что видел, как Билли Стойкий Олень пировал в сарае над каким-то беднягой.

– Когда я был позавчера в городе, то разговаривал с Фрэнки Фаулером из похоронного бюро. Он рассказал, что, когда они поехали одевать Хартли, его грудь была разодрана.

– Я думала, они вынимают внутренности.

– Да, если они есть.

– Думаешь, Билли взял его сердце? Как будто он верит в ту легенду?

– А то ты не знаешь этих индейцев. Они никогда не перестанут обвинять нас в том, что мы отобрали их земли. Но сами ими не пользовались. Только охотились да собирали корешки и все такое.

– Я вообще не понимаю, на что они жалуются. Правительство создало для них резервации, у них там это блестящее казино.

Артус не хотел говорить о том проклятом казино. Они ездили в Куалу, когда оно впервые открылось, и Артус заплатил восемь долларов за маленький стаканчик виски, и потом сверкающие шумные машины проглотили еще почти двадцать долларов, пока он не схватил Бетти Энн за руку и не уехал обратно в графство Пикетт – два часа на дорогу потратил.

– Замолчи и сделай погромче, – сказал он, глядя на сарай. Никакого движения.

Бетти Энн заворчала, поднимаясь с кресла. К старости она растолстела, и артрит давал о себе знать. Артус не загадывал на будущее, но и умирать был не готов, и, если тот, кто поедает сердца в графстве Пикетт, попытается проникнуть сюда, его ждет двойная порция дроби двенадцатого калибра.

Дикторша-японка говорила низким голосом, произнося слова с легким акцентом. Для японки она говорила довольно хорошо, но уж больно молодо выглядела для того, чтобы лопотать о чем-то серьезном, как сердцееды или кровопийцы, гуляющие на свободе.

«…президент создал комитет советников, чтобы исследовать мутации, которые некоторые называют вспышкой инфекционного заболевания», – сказала она.

Затем пошла запись из торгового центра, где люди, нагруженные товарами, толкались в очереди.

«В некоторых городских районах от таких новостей поднялась паника – люди запасаются батарейками, едой, даже оружием, несмотря на уверения президента, что ситуация под контролем», – прокомментировал запись репортер.

– Да под каким в задницу контролем! – пробормотал Артус. – Фрэнки сказал, что в Шепчущих соснах нашли человека в пикапе без единой капли крови. Не знаю, что делал индеец в сарае, но что-то необычное. И какая уж это болезнь так действует. Как бы там ни было, все это сейчас происходит здесь.

– Думаешь, Билли подхватил ее, и теперь ведет себя как ненормальный? Может, если у него была лихорадка, он начал верить в легенды.

– И мстить за предков? Да ну, что ты.

«По некоторым источникам, тела находят группами, предполагают, что убийцы как-то сгоняют жертв в стадо и держат взаперти. Генетическая мутация способна привести к такому хищническому поведению». Японка еще выдала охапку длинных слов, но Артус уже не слушал – на крыше что-то загремело.

– Ты слышал? – спросила Бетти Энн.

– Тише, – зашипел Артус.

Бетти Энн хоть и закончила школу, но иногда была глупа как пробка.

Японка начала говорить быстрее: «Инфекцию назвали «вампирским вирусом», потому что из возможных мутаций…»

Артус одной рукой схватил дробовик, с трудом пересек комнату, скрипя коленями, выключил телевизор, и в доме воцарилась тишина.

Артус вслушивался в ночную тишину: легкий ветерок качал ветви деревьев, но ему больше ничего не было слышно, кроме стука собственного сердца.

Потом раздался пронзительный вопль, так бывает, когда завывает ветер. Или гигантский ворон разрезает крыльями воздух.

– Думаешь, это он? – прошептала Бетти Энн.

– Ну, ворон-пересмешник – это ворон, верно? – фыркнул он, зная, что рассердился только от страха. – Кроме того, это птица. А птицы умеют летать.

– А по телевизору их называют вампирами…

– Вампиров в жизни не бывает, только в сказках. Это знает любой дурак.

Вампиров может и не бывает, а вот вороны-пересмешники… кто знает?

Над головой гнулась и гремела жестяная крыша.

Артусу не хотелось думать, что Билли Стойкий Олень бродит по крыше, ведь люди с той болезнью не могли отращивать крылья и летать. Но прямо рядом с домом рос огромный дуб. Чокнутый индеец мог вскарабкаться на него, пролезть по ветке и сигануть на дом.

Артус прогнал из головы образ молодого чероки, который сидит на ветке с развевающимися на ветру длинными черными волосами и заглядывает в освещенные окна.

Пока Артус крался к лестнице, Бетти Энн подошла к окну, сжимая в руках вязанье. На крыше что-то стукнуло, металлический скрежет пронзил Артуса до костей.

– На улице кто-то есть, – сообщила Бетти Энн.

Артус застыл с одной ногой на лестнице.

– Это Билли.

– Ты сказал, что Билли на крыше.

– Да, и Билли – единственный из них. Если он на крыше, то больше никого там не может быть. Поэтому замолчи.

– Ты слышал, что говорят по телевизору? Оно распространяется.

– В городах только, где люди все в куче, один на другом.

Она все еще смотрела в окно.

– У сарая Макфолла кто-то ходит.

Артус подумал, что Билли, держась за карниз, вполне пролезет через одно из окон верхнего этажа, прислушался – шаги раздавались над спальней мальчиков, в которой никто не жил с тех пор, как они выросли и уехали. В комнате ничего не было, кроме пустых картонных коробок и одежды в стенном шкафу. Окно наверняка открыто для проветривания от сырости.

Артус собрался подняться наверх, в коридор, и подождать у двери спальни, как вдруг услышал над головой шаги еще одного человека.

– На кукурузном поле появились еще двое, – со странным спокойствием сообщила Бетти Энн, словно смотрела телевизор. – Вороны любят кукурузу, да?

Артус не выносил высокомерие жены, но его отвлекли проклятые индейцы, пытавшиеся проникнуть в дом. Дэниел Бун и его сородичи когда-то поселились в этих краях, потеснив чероки к западу. А Артус тут причем? И он ничего не имел против индейцев, пока они держались на задворках графства. Но не семья Стойкого Оленя.

Билли Стойкий Олень встречался с женщиной из семьи Олдридж. И хотя семье не везло со времен «сухого закона» и самогонки, они были местными белыми, пара достоинств, которые не стоит разбавлять кровью чероки. А двоих братьев индейца даже пригласили учиться в местном колледже.

Индейцы продолжали придерживаться национальных обычаев, по крайней мере во время ежегодных ярмарок, когда Ассоциация истории графства устраивала на пастбище Мелвина Эггерса праздник, как бы возвращая историческое прошлое. Чероки наряжались в шкуры и перья и исполняли танец дождя за десять баксов в час, и Билли Стойкий Олень танцевал вместе с ними.

На празднике рассказывали легенды, тогда Артус и Бетти Энн впервые услышали легенду о вороне-пересмешнике от самой бабушки Стойкого Оленя, такой старой, что казалось, зубы у нее прорезались сразу после сотворения мира. Правда сейчас от зубов ничего не осталось.

Легенда не легенда, но Артуру не нравились люди, гуляющие по его крыше. И что бы там ни делал индеец в сарае, это не значило, что появились другие такие же.

– Они приближаются к дому? – спросил Артус.

Ему уже не хотелось подниматься наверх. Даже с дробовиком – все равно было страшно.

– Один подошел к забору, – сообщила жена. – В его глазах отражается свет фонаря над крыльцом.

В тумбочке наверху лежал пистолет. В прихожей в шкафу висело ружье для охоты на белок, и он раньше показывал Бетти Энн, как целиться и стрелять, хотя у нее и недоставало ловкости для стрельбы. Но все-таки, пока не прояснится, кто там шастает, лишний ствол не помешает.

– Достань ружье из шкафа, – приказал он, поднимаясь на несколько ступеней по лестнице, – Патроны на верхней полке. Помнишь, как заряжать?

– Я ни в кого стрелять не буду, – ответила она.

– Это просто индейцы, – напомнил он.

– Они все ближе.

– А ежели они вампиры, пальнула бы? – спросил он, медленно поднимаясь еще на пару ступенек.

– Ну разве что они захотят напиться моей крови.

– А ворон-пересмешник съест твое сердце – один черт.

Зашевелилась все-таки. Он ее не видел, потому что добрался до верхней ступени, но услышал скрип дверцы шкафа. Вся крыша ходила ходуном под двумя парами ног.

Артус поднялся на площадку и нащупал выключатель. Правительство отключило телефоны, но свет, по крайней мере, не вырубили. Может, и зараза была делом рук правительства?

Но какой в этом смысл? Только если запугать чест-ных налогоплательщиков. Небось, Стойкому Оленю на налоги наплевать.

Дверь в комнату мальчиков была в десяти футах перед ним. Шаги на крыше прекратились, но тут поднялся ветер, дом заскрипел и закряхтел, не давая услышать необычные звуки.

– Дорогая, как ты там? – прошептал он.

– Лучше некуда, – съязвила она.

Тоже самое она говорила ему в их медовый месяц, когда он таких дров наломал, что довел ее до слез.

– Еще кто-нибудь из них подошел?

– Небо черное как смоль, – ответила она. – Если вороны и летают, их все равно не видно.

Артус не разобрал, шутит она или нет. Кажется, она не боится так, как он. Но она-то не видела в сарае Билли с безумной улыбкой, словно он упивался вкусом человеческой крови. А его глаза с красным блеском при свете фонаря…

«Черт бы побрал этого Билли и все его проклятое племя сердцеедов. Я ему приготовил «трубку мира» двенадцатого калибра». Сердце Артуса гулко билось, пока он крался по коридору, стараясь не вспоминать, что по телевизору говорила про вампиров та японка.

Если Билли – вампир, может, нужны серебряные пули и осиновые колья, или еще что-нибудь?

Но Артус в вампиров не верил. Здесь, в Южных Аппалачах, есть только две причины для беспокойства – вороны-пересмешники и правительство.

Дверь была перед ним. Не заперта. Протяни руку и поверни ручку – только и всего. Но он не мог себя заставить.

Он снова слышал шаги, но даже сквозь шум ветра в деревьях разобрал, что шагали не по железу, а по деревянному полу.

Дверь затряслась.

Должно быть сквозняк. Окно, наверное, открыто.

Дверная ручка повернулась, и дом, казалось задрожал от осеннего ветра.

Артус даже повернуться не мог, не то, что бежать – его ноги словно превратились в узловатые столбы из акации и завязли в каменистой почве. Дробовик в руках будто налился свинцом, в горле пересохло, грудь сдавило. Сердце бешено колотилось о торчащие ребра как птица в клетке.

Дверь приоткрылась вовнутрь, и в проеме виднелась лишь темнота. Артус пытался вспомнить те байки, что бабушка Стойкого Оленя рассказывала на ярмарке. В них говорилось о том, как одолеть ворона-пересмешника. Она сказала, что убить их могут только шаманы, а чего еще от нее было ожидать? Мол, убьет и бледнолицый с юридическим образованием?

А что, дробовик – тоже народное средство. Уж лучше старый добрый ствол, чем эти пляски с бубном и совиные перья.

Бабушка рассказывала, что ворон-пересмешник приходил в дома слабых людей и отбирал их оставшиеся дни, украв у них сердце. Артус с повышенным давлением и диабетом не мечтал о долгой жизни, но уж голыми руками его не возьмешь, черт побери. Дверь открылась еще на дюйм шире, и дом содрогнулся от неожиданного порыва ветра. Хлопали ставни, и противно скрежетал лист ржавой жести.

Интересно, что там происходит снаружи? Кто там подходит – вороны-пересмешники, вампиры или просто индейцы? Вряд ли Бетти Энн сумеет удержать их. Не сумеет.

Жена-тихоня – это, конечно, хорошо поначалу, когда он устанавливал свои порядки, а она повиновалась или получала удар по почкам, если требовалось проучить. Женщины, в некотором роде, те же индейцы: всегда хотят получить больше, чем заслуживают, или равноправия, которого не заслуживают уж точно.

По крайней мере, тот, кто сейчас высунется из спальни, поймет, кто тут хозяин, или отправится прямиком в ад.

Дверь приоткрылась еще на пару дюймов, и Артус поднял ствол дробовика. Он казался тяжелее, чем обычно, и его сердце снова застучало и сжалось. Он сделал глубокий вдох, чтобы рука не дрожала, но это не помогло.

Октябрьская ночь вступала в свои права, горы будто разверзлись и выпустили древних богов. Земля задрожала под ногами. Свет вспыхнул и погас, и сердце на мгновение замерло.

Если проклятое правительство решит отключить свет…

Он нащупал пальцем двойной курок: если станет темно, он выстрелит целым облаком дроби вслепую, и что бы там ни скрывалось за дверью, его размажет по всей комнате, как лопнувший пакет супа.

Дверь открылась на шесть дюймов, оттуда высунулась смуглая рука, обычная на вид, если бы не черная земля под жуткими когтями.

«Ну же, старый дурак, стреляй!»

Но любопытство взяло верх, захотелось поглядеть, во что превратился индеец после встречи в сарае. Артус никак не мог поверить в то, что видел. Может, это была просто группа мексиканцев-мигрантов с ферм, где выращивают рождественские елки, которые напились дешевой дряни и обкурились? Может, Билли был наркодилером и раздавал наркоту из сумки?

А кровь? Как объяснить кровь?

Артус почувствовал, как в спину уткнулось что-то твердое и холодное в тот момент, когда дверь распахнулась настежь. Боль, пронзившая почку, затмила боль в груди, и дробовик в руке был бесполезен и тяжел, как сырое дубовое бревно.

Напротив, криво ухмыляясь, стоял Билли с черными, как у птицы, зрачками, белками с красными прожилками и двумя длинными клыками.

Но Артус не мог сосредоточиться из-за этой штуки, толкающей его в спину. Как ни трудно было оторвать взгляд от Билли, Артус все-таки оглянулся, повернув голову на тощей шее.

Бетти Энн со зловещим видом тыкала его в спину стволом ружья. Он никогда не замечал раньше, но у нее были голубые глаза, холодные, как глубокая зима, и мрачные, как лед на кладбище.

– Б-Бетти? – растерянно прошептал он.

Он перевел взгляд на Билли, чья кожа будто стала еще темнее в освещенном коридоре. Страшнее всего были глаза: глазницы, наполненные черным и красным, и ни малейшего проблеска белого.

«Подними ствол, старый дурак…».

Руки стали словно ватные, и он не смог даже приподнять дробовик и прострелить Билли колени, чтобы его остановить.

– Пристрели его, – прохрипел Артус, надеясь, что у Бетти Энн больше силы воли, чем у него, хотя он всегда ее защищал. Как хозяин. Как главный в доме.

Вместо этого, она еще раз стукнула его по почкам.

– Брось оружие, – приказала она ясным уверенным голосом, хотя стены вокруг них сотрясались.

– Что? – прошептал Артус, ноги у него подкосились, и он прислонился к стене. Дробовик стукнулся о пол. Артус попытался понять, что за огонь занялся в его груди.

Он скользнул по стене, сел на пол и ловил ртом воздух. Билли уже уходил по коридору, ступая беззвучно, словно парил по воздушному ковру.

Как ворон…

Артус посмотрел на Бетти Энн, и она наставила ружье на его лицо. Она держала ружье уверенно, словно хорошо умела с ним обращаться. Наверное, она тренировалась за его спиной. «За моей спиной…» Это было бы смешно, если бы не было так больно…

Шум на лестнице отвлек его от страданий, и он увидел остальных. Один из них был братом Стойкого Оленя, а пару других индейцев Артус не узнал. Зрачки их были такими же черными, как стеклянные детские шарики, отлитые во тьме веков.

– Берите его, – закричала Бетти Энн, и она говорила не с Артусом.

Дробовик упал Артусу на колено. Мысли метались в голове, пока Билли и остальные окружили его.

Грудь пронзило словно раскаленным острием штыка, только что выкованного в кузне…

Кривая усмешка не сходила с лица Билли Стойкого Оленя, и его губы стали похожи на темный клюв…

Бетти Энн, как всегда, сохраняла спокойствие, и Артус засомневался, смотрел ли он на нее когда-нибудь по-настоящему за сорок лет совместной жизни…

Но он все вспоминал, что японка рассказывала по телевизору про вампиров. Хорошо, что у них вместо вампиров были вороны-пересмешники, потому что ему не хотелось после смерти превратиться в индейца-кровососа. Или чтобы его держали в стойле грязного индейца для кормежки, когда тот проголодается.

Потом Билли наклонился к груди Артуса за его измученным горячим сердцем, и тот задумался, как они поделят его украденные годы между собой и возьмут ли следом годы Бетти Энн.

Вокруг столпились другие индейцы, ожидая своей очереди. Бетти Энн отошла в сторону, уступая им место.

Но прежде, чем первый сердцеед добрался до сердца, Артус решил, что у Бетти Энн осталось много лет, и они, может, будут лучшими годами ее жизни.

А ему уж и так… недолго оставалось.

Мусор. Часть 6

Джонатан Мэйберри

– 25 –

12 октября, 22:33, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

Добравшись до кабинета доктора Фельдман, Лютер Суонн рухнул в кожаное кресло для посетителей. Шмидт остался на ногах, сунув руки в карманы и подпирая плечом набитую до отказа книжную полку. Перед Элис Фельдман на столе лежала толстая папка.

– Кажется, есть зацепка, – сказала она.

На ее лице не было следов крови, но она заметно побледнела. «Интересно, – подумал Суонн, – что на нее подействовало сильнее – потеря крови или такой неожиданный поворот событий?»

Она постучала ногтем по папке.

– Здесь медицинские заключения по анализам Майкла Фэйна. Я их запросила факсом из Пресвитерианской больницы. Фэйна госпитализировали туда в марте прошлого года на два дня с симптомами лихорадки и острого обезвоживания из-за вирусной инфекции.

– Что за вирус? – спросил Суонн.

– I1V1.

– Ледниковый вирус? – выпалил Шмидт. – Я-то думал, что это выдумки.

Фельдман поджала губы.

– Что вам о нем известно?

– То же, что и всем, – ответил Суонн. – В новостях сообщили, что вирус происходит от тающих полярных ледников. Какой-то доисторический штамм. Распространился довольно быстро, и заболело много людей…

– Но никто не умер, – добавил Шмидт.

– …а потом все вроде утихло, – подытожил Суонн.

– Это сильно упрощенная версия, – подтвердила Фельдман. – I1V1 – это один из многочисленных новых, а точнее, старых вирусов и бактерий, которые попали в современную биосферу при таянии полярных ледников. Когда его выявили, медицинское сообщество сильно обеспокоилось, особенно вначале, пока не смогли установить источник вируса. Естественно, возникли опасения, что этот штамм выведен искусственно.

– Почему?

– Возможно, потому что появился на пустом месте, – предположил Суонн, – и резко отличался от любых известных видов.

Фельдман согласно кивнула.

– Как «свиной грипп» в 2009 году, тогда возникла угроза пандемии. Каждый день огромное количество людей в мире мигрирует.

– Самолетами, поездами, автомобилями, – сказал Шмидт.

– В 1918 году вирус «испанки» так широко распространился благодаря международным перевозкам. Большинство крупных вспышек инфекционных заболеваний, разросшихся до пандемий, можно связать с миграцией или перевозками товаров. – Фельдман положила руку на папку. – А случаи заражения вирусом I1V1 отмечены повсюду, на всех континентах. После изучения истории болезни Фэйна, я проверила данные и нашла, что количество инфицированных по всему миру гораздо больше, чем сообщают в новостях. – Она помолчала. – По самым скромным подсчетам Всемирной организации здравоохранения, симптомы, характерные для этого вируса, наблюдались у двадцати восьми процентов населения планеты.

– Боже праведный, – вздохнул Суонн.

– Центры по контролю и профилактике заболеваний дают цифру ближе к пятидесяти процентам.

– Но никто не умер, – настаивал Шмидт.

– У большинства людей симптомы были выражены слабо: насморк, головная боль и тому подобное, – сказала Фельдман. – Но летальные случаи несомненно были, детектив. Понятно, что большинство таких случаев происходили на территории стран третьего мира и маскировались симптомами обезвоживания. Но самое важное – после большинства таких заболеваний возможны осложнения, и центры по контролю и профилактике заболеваний и Всемирная организация здравоохранения их отслеживают.

– Какие осложнения? – спросил Суонн.

– Генетические нарушения, – сказала она. – А именно, возникновение генетических расстройств, которые не проявлялись у пациентов до инфицирования вирусом I1V1. У многих людей есть генетическая предрасположенность ко множеству заболеваний, но это никак не проявляется до поры до времени. Например, болезнь Паркинсона, серповидноклеточная анемия и другие заболевания развиваются не у всех к ним предрасположенных. Такое наблюдается практически в каждой семье, и по-обывательски называется «пропуском поколения», то есть генетическая предрасположенность имеется, но ген, ответственный за развитие симптомов, не активирован.

Я понятно излагаю?

– Да, – сказал Суонн.

– Вроде того, – отозвался Шмидт. – Представьте на минутку, что я коп, а не ученый.

Она снисходительно, почти сочувственно ему улыбнулась.

– Придется принять во внимание возможную справедливость гипотезы профессора Суонна о том, что феномен вампиризма может быть присущ нашему запутанному генеалогическому древу. Если отбросить самые странные и абсурдные аспекты преданий о вампирах, может быть, удастся составить перечень возможных симптомов даже при текущем уровне осмысления человеческой генетики. Вполне может оказаться, что потенциал вампиризма содержится в ДНК каждого человека.

– Мусор, – сказал Суонн.

– Точно, – подтвердила Фельдман.

– Что? – спросил Шмидт.

– Генетика, – объяснила Фельдман, – пока не может объяснить назначение многих участков человеческого генома. Термин «мусорная ДНК» введен в 1972 году Сусуму Оно, известным генетиком и эволюционным биологом. Одним из выдающихся исследователей в сфере молекулярной эволюции. Некодирующие сегменты ДНК не кодируют последовательности белков. Недавними исследованиями установлено, что большая часть этого «мусора» все-таки выполняет значимые биологические функции, например, транскрипционную и трансляционную регуляцию белок-кодирующих последовательностей. Со временем мы поймем все это, но сейчас мы многого не знаем. Исследования показывают, что одни мусорные последовательности ДНК могут проявлять неустановленную функциональную активность, другие, возможно, проявляли ее в прошлом. Некоторые же могут быть полностью нефункциональными.

– Возможно, – подчеркнул Суонн.

Фельдман кивнула.

– В науке даже предположительно неактивные гены никогда не сбрасывались со счетов. При всех своих успехах генетика – еще молодая наука.

– Так при чем здесь этот ледниковый вирус? – спросил Шмидт.

– Известно, что вирусы оказывают разнообразное влияние на функционирование генов. Иногда даже благоприятное, – объяснила Фельдман.

– Но Фэйн – не единственный, кто заболел ледниковым гриппом, – сказал Шмидт.

Фельдман снова постучала по папке с медицинскими заключениями.

– Нет, но есть один важный момент. Мистер Фэйн – актер и участвовал в съемках одного фильма на Аляске. Он оказался одним из пятидесяти первых пациентов больниц Северной Америки с симптомами I1V1 и одним из шести, у кого эти симптомы были выражены настолько ярко, что потребовалась госпитализация для наблюдения. На текущий момент он эталонный пациент, на котором будут проводиться все исследования и основываться любые выводы.

– Точка отсчета, – сказал Суонн, и Фельдман коротко и неохотно кивнула.

– Означает ли это, что поведение Фэйна, его поступки и провалы в памяти – все это проявления заболевания? – спросил Шмидт.

– Вполне возможно, – ответила Фельдман, – и, предвосхищая дальнейшие вопросы, мы действуем вслепую, так что до завершения полного обследования, более определенного ответа вы не получите.

– А можно на него как-то повлиять? – уточнил Шмидт. – Купировать эти… припадки каким-нибудь препаратом?

– Об этом еще рано говорить, – ответил Суонн, и Фельдман согласно кивнула.

– Мы делаем только первые шаги, господа, – сказала она. – Мы понятия не имеем, как Фэйн отреагирует даже на обычные болеутоляющие, что отпускаются без рецепта. Если он разойдется настолько, что станет опасным для себя и окружающих, можно попытаться его усыпить, но даже в этом случае я бы не торопилась с какими-то процедурами. Это совершенно неизученное заболевание, если его вообще можно считать заболеванием. Больше всего меня беспокоит то, какие яркие у Фэйна симптомы. Наследственные особенности внезапно не проявляются. С ним это происходит уже давно, по крайней мере несколько недель, а то и месяцев. Это неприятная новость, поскольку дает пищу различным домыслам.

В наступившей тишине все трое переваривали сказанное.

Суонн догадывался, что мысли у них одни и те же. Невеселые мысли, тревожные. Первым заговорил Шмидт:

– Если Фэйн – нулевой пациент, – спросил он, – значит ли, что он такой не один?

Фельдман собралась ответить, но дверь кабинета резко распахнулась, и на пороге появился Риддл, одной рукой цепляясь за дверную ручку, другой сжимая собственное горло.

Или то, что от него осталось.

Риддл шевелил губами, пытаясь выговорить какое-то слово. Имя.

Но с таким горлом это уже было бесполезно. Из-под пальцев толчками хлестала кровь.

Фельдман закричала. Суонн тоже.

Шмидт вскрикнул от ужаса и ярости, рывком засучил штанину и выхватил из кобуры на голени миниатюрный запасной пистолет тридцать второго калибра. Он передернул затвор и прицелился, как раз в тот момент, когда у Риддла подкосились ноги.

– Фэйн! – закричал Суонн.

И они бросились в коридор, где уже творился сущий ад.

– 26 –

12 октября, 22:45, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

– Не высовывайся, – приказал Шмидт, но Суонн не отставал от него ни на шаг. Суонну вовсе не хотелось туда – так бы и убежал куда глаза глядят, спрятался в укромном уголке, но тело не желало внимать робким доводам рассудка, и Суонн несся по коридору вслед за детективом.

Где-то впереди сработала сигнализация, кругом с воплями носились люди. Пациенты в отдельных палатах выли, как собаки.

К палате Фэйна вел длинный, извилистый кровавый след. Врачи и медсестры жались к стенам, у многих халаты были в кровавых пятнах.

Когда они завернули за угол, Шмидт споткнулся о тело, распростертое на полу и упал. Это была медсестра. Голова свернута набекрень под неестественным углом, вместо трахеи сплошная рваная рана. Застывшие глаза смотрели в потолок, и Суонн, рухнув рядом с ней на колени, сразу понял, что помочь ей уже невозможно.

Шмидт стоял на коленях с пистолетом в одной руке и мобильником в другой, и орал в трубку, вызывая подкрепление спецназа.

«Боже всемогущий», – подумал Суонн, потянувшись, чтобы закрыть глаза медсестры. В кино всегда так делали. Он провел пальцами по векам, и они закрылись, но стоило их отпустить, как они открылись опять. Суонн, словно ужаленный, отдернул руку.

Все двери в коридоре были открыты. Из нескольких палат выглядывали пациенты, в основном, перепуганные до чертиков, но некоторые даже смеялись. Один указал на тамбур, ведущий в соседнее крыло.

– Оно помчалось туда, – сказал пациент тихим срывающимся голосом.

«Оно, – подумал Суонн. – Не он».

Пациент добавил:

– С ним была девушка, оно ее поволокло туда.

Боже.

Шмидт сунул мобильник в карман, с трудом поднялся на ноги и поспешил к двойным дверям. Они были закрыты, но там было маленькое окошко из оргстекла. Шмидт мельком заглянул в окошко и тут же пригнулся, словно уворачиваясь от пули.

– Видели его? – прошептал Суонн.

– Нет.

Обливаясь потом, Шмидт сжимал пистолет обеими мускулистыми руками, но дрожь унять не удавалось.

– Долго еще ждать вашу подмогу?

За дверями раздался пронзительный крик. Женский визг, громкий и отчаянный, полный ужаса. Суонн никогда не слышал в голосе столько страха.

– Хрен они успеют, – прорычал Шмидт, резко развернулся, пинком распахнул дверь и бросился в коридор.

Суонн ринулся за ним и как раз добрался до двери, когда прогремел первый выстрел, и тут же послышался еще один крик, уже мужской.

Это был не Фэйн.

Это был голос Шмидта.

Второго выстрела не последовало.

Даже сквозь рев сигнализации Лютер Суонн расслышал вой приближающихся сирен, заглушаемый грохотом собственного сердца.

– 27 –

12 октября, 22:51, Больница Беллвью.

Ноль дней до события В.

Суонну пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы заглянуть в окошко на двери.

Он увидел троих. Три фигуры.

Сначала симпатичную азиатку, съежившуюся на полу и оцепеневшую от страха. Ее одежда вся была перепачкана кровью, только непонятно, своей или чужой. Потом он увидел Джерри Шмидта, свисающего навзничь поперек каталки с раскинутыми руками, бесполезный уже пистолет повис на подергивающемся правом указательном пальце. Он весь дергался в конвульсиях, непроизвольно суча ногами в предсмертной агонии.

И тут он увидел Майкла Фэйна, или чудовище, которое раньше было Фэйном, склонившееся над детективом и раздирающее его горло клыками. Все вокруг было залито кровью.

Это зрелище можно было описать одним словом.

Кровь.

Кровь и смерть.

Неожиданно Фэйн поднял голову и через весь коридор, сквозь маленькое окошко уставился Суонну прямо в глаза. Он оторвался от умирающего детектива, роняя с губ капли крови.

И расплылся в улыбке.

Даже если в твари и осталось хоть что-нибудь человеческое, разглядеть это за звериным оскалом было уже невозможно.

Суонн видел только чудовище.

Вампира.

Поглаживая изорванные, брызжущие кровью сосуды, вампир прорычал лишь одно слово:

– Мое.

Суонн застыл как вкопанный, захваченный врасплох, пораженный бездонной тьмой этих глаз.

Суонн стоял, словно примерзнув к месту, околдованный мощью тех черных-пречерных глаз. В этой новой реальности он чувствовал себя беспомощным, растерянным и никак не мог отвести взгляда от чудовища, реального воплощения того, на изучение чего он потратил всю свою жизнь. Иногда он втайне мечтал, чтобы они существовали на самом деле. Они стали его кумирами, воспетыми в его работах, смыслом всей жизни. И вот оказалось, что это не миф и не легенда, не герой фильма или сказки.

Наяву.

Рядом.

Сейчас.

– Боже…

Слова Шмидта, сказанные буквально несколько минут назад, вдруг всплыли в памяти с устрашающей ясностью: «Если Фэйн – нулевой пациент, значит ли, что он такой не один?»

Суонн все не мог сдвинуться с места, даже когда со стороны лестниц в коридор ворвались вооруженные автоматами рослые люди в черных бронежилетах. Он не протестовал, когда его оттолкнули в сторону, проходя мимо. Он настолько оцепенел от ужаса, что был не в состоянии пошевелиться или вымолвить хоть слово. Какой-то полицейский заставил его лечь на пол, он подчинился без малейшего возражения, и тут все прочие звуки потонули в грохоте автоматных очередей.

– 28 –

Секокус, Нью-Джерси, Настоящее время.

26 дней после события В.

После пятого гудка Лютер Суонн взял мобильник. Его телефон просто разрывался недели напролет. Он подумывал даже сменить номер. Или вообще выбросить чертову игрушку.

Но на экране отобразился знакомый номер.

– Алло, – спокойно произнес он.

– Лютер?..

– Элис? Как вы?

– О боже, Лютер, – тоненьким голоском пропищала доктор Фельдман. – Где вы?

– Я в Лос-Анджелесе, – ответил он. – Просматриваю отчеты. Пока… ничего.

– Нет, – настойчиво потребовала она. – Включите новости. Боже, Лютер… Детройт, Мехико, Каир…

– Что? О чем вы?

Фельдман всхлипывала.

– Они везде, Лютер. Господи… Они повсюду.

Смерть на дороге. Часть 2

Нэнси Холдер

– 8 –

Проклятье. Томпсон так и не стал «своим» после убийства Мончо, потому что он никому не рассказал о его возвращении с того света, не рассказал и о превращении Мончо в вампира. Уж в этом-то сомнений не было. Не рассказал даже Бобби: тому начали повсюду мерещиться вампиры – за прилавком винной лавочки, за баранкой школьного автобуса, среди пассажиров автобуса. Бобби видел, как по ночам они пролетают на фоне луны, слышал, как пьют кровь у последних уцелевших коров и кур.

Всем, казалось, уже было понятно без слов, что Бобби сходит с ума.

Несмотря на заверения Лютера Суонна, что вампиры не умеют летать, Бобби заявлял, что видел их над своим домом, пролетавшими целыми косяками, как гуси, что улетают зимовать на юг. Никто Бобби не перечил.

Все только многозначительно переглядывались.

Посреди ночи Бобби выскакивал из дома в одних джинсах, размахивая винтовкой, и ночное небо озарялось вспышками выстрелов. Однажды ночью он убил кошку, другой раз убил старика, утверждая, что тот был вампиром. Говорил, что по ночам Мендоса заглядывали в окна, глумились над ним и угрожали выкрасть своих детей, чтобы обратить их в вампиров и воссоединиться на веки вечные. Он вроде решил разобраться с ними, а вместо этого погиб старик.

Мендоса больше никто не видел. Пигалица с Мануэлем, если даже и слышали о ночных выходках Бобби, то виду не подавали. Или, может, забыли, что вампиры, о которых он говорит, когда-то были их родителями. Кресты на стенах и бирюзовой двери дома Морриси все прибывали – Бобби уверял, что они отпугивают вампиров, несмотря на заверения Юки Нитобе, что это не так.

Со временем Пигалица стала все больше времени прооводить с Уокером, к величайшему огорчению «Мэнни», и Томпсон его понимал. Никто другой не уделял ему особого внимания. Сначала Мануэль таскался за сестрой целыми днями и ночами. Потом демонстративно не замечал, делая вид, что скорешился с байкерами. Томпсон понимал, что так из него вырастет очередной беспредельщик, но даже не думал вмешиваться. Нянчиться с Мануэлем в его обязанности не входило.

Настал день рождения Пигалицы, «золотые шестнадцать», и «дядюшки» осыпали ее подарками, в основном украшениями и косметикой в магазинной упаковке, наверняка крадеными, ведь для бандитов это обычное дело. Томпсон не стал умничать, мол, у латиноамериканцев для девочек самым главным считается пятнадцатилетие, quinceañera.

Пигалица обвешалась побрякушками и с важным видом дефилировала в укороченной футболке и обрезанных джинсах с заниженной талией, в общем, практически в чем мать родила, но никто к ней и близко не подходил. Может, Уокер застолбил участок. В старину в таких случаях на ней где-нибудь на видном месте было бы тату, что-нибудь типа «Собственность старины Уокера». Сегодня пилить до ближайшего приличного салона пришлось бы дня три, не меньше.

Сам Уокер днем постоянно дремал, а когда просыпался, молчал как рыба. Вид у него был усталый, осунувшийся. Томпсон несколько раз подкрадывался к их дому, прячась в тени, и убеждался, что Уокер не смыкает глаз все ночи напролет – то ли в надежде заметить Мендоса, то ли не дать Бобби застрелить какого-нибудь случайного прохожего. Уокер не находил себе места, постоянный стресс иссушал его, словно вампир.

Когда они приехали в город, Бобби под завязку затарился кофе, мол, для Уокера, на что тот заметил:

– Да ты его сам больше хлещешь.

– Только по утрам. Это ты конченый торчок, – ответил Бобби.

Томпсон прослыл горьким пьяницей, потому что не вылезал из кабака.

Там он зарабатывал на жизнь мытьем посуды и варкой мета. Поначалу постоянно названивал куратору, который обещал скорую эвакуацию, а пока советовал не рыпаться. Сиди, мол, не дергайся, с тобой свяжутся.

В конце концов Томпсон перестал звонить.

– 9 –

– Да он же вампир, сразу видно! – орал Бобби в телевизор, висящий в баре.

Томпсон, Бобби, Страш и Уокер смотрели популярное шоу «Борцы за свободу». Действие происходило во время Второй мировой войны, потому что при всех последующих войнах за патриотические высказывания можно было запросто схлопотать оплеуху. Даже когда весь мир летит в тартарары, попробуй ляпни на людях что-нибудь этакое про президента, вампиров или мутации – глядишь, и нагрянут в гости ребята из Национальной безопасности. Конечно, если не живешь какой-нибудь дыре вроде Сонрисы. Сонрису потихоньку наводняли другие гости – «родня» местных, а на самом деле – беженцы из Мексики, которые не подозревали, что Бобби Морриси был сумасшедшим правителем Сонрисы. Бобби, который ждал, когда они попытаются скрыться из города. Тогда Бобби и его сотоварищи мчались за ними по пустыне и убивали. Беглецы дохли как мухи.

Прикончить их было гораздо проще, чем Мончо, даже если считать огнестрельную рану простой царапиной. Эти отчаявшиеся жертвы расставались с жизнью, как обычные люди. Томпсон умудрился до сих пор никого не убить, потому что стрелял не целясь, и ему это сходило с рук. Как и Уокеру, судя по наблюдениям Томпсона. Вести точный подсчет жертв было просто невозможно, хотя многие пытались, хвастались своими подвигами. Уокер при этом в основном помалкивал и старался улизнуть под предлогом проведать Пигалицу и Мануэля.

Детям не разрешалось участвовать в клубных собраниях или кровавых вылазках в пустыне.

Когда по телевизору очередной деятель толкал речь про чудесную страну Америку, все байкеры немедленно опрокинули рюмки. Бобби со Страшем начали дурачиться – улюлюкать как обезьяны. Уокер казался пьяным и измотанным, а Томпсон сохранял невозмутимый вид. У них в баре под эту передачу была такая игра – большой глоток пива при словах «Америка» или «эти Соединенные Штаты», а за смерть каждого нациста, француза-предателя или симпатичной японки-агитаторши – стопка виски. Правила игры обновлялись в интернете, и Бобби, каким-то образом, всегда был в курсе.

Они все еще ездили на почту, и Бобби получал свои таинственные посылки. Томпсон так и не узнал, что в них было, но начинал подозревать, что ЛСД или какой-то другой галлюциногенный препарат. Потому что Бобби уже совсем съехал с катушек.

– Вон тот актер – точно вампир, – снова заладил Бобби, и пьяные завсегдатаи бара кивнули, – Эти голливудские либералы их покрывают. Терпят.

– Точняк, Бобби, – сказал седой старик на другом конце бара. – Боди, налей Бобби стаканчик за мой счет.

– Текилы, – сказал Бобби, усмехаясь и кивая старику.

Томпсон прикинул, сколько же спиртного завозят в Сонрису. Он наблюдал, как приходили грузовики с выпивкой, продовольствием, другими товарами. Как единственный городской мусоровоз собирал мусор, как школьный автобус возил учеников в учебные дни. Колеса цивилизации крутились безостановочно. Инфраструктура в США еще не разрушилась основательно, как это случилось в Мексике.

Настолько, как в Мексике.

Четверо байкеров ждали возвращения с охоты Бугая, Токсина и Джонни Ракеты. Эти бандиты – вот настоящие вампиры Сонрисы. Они рассекают на своих грузовиках по пескам, задают взбучку нелегалам, нападают на транспорт проводников-контрабандистов, что еще осмеливаются перевозить живой груз через обширные безлюдные пустоши. Может, контрабандисты и нелегальные иммигранты слышали о «Дружине Окотильо», а может, решили, мол, да ну нахрен, их на всю пустыню всего-то семеро.

Семеро вооруженных байкеров на грузовиках с запасами еды и питья. Даже Уокер перестал молиться за упокой тех, кого перестрелял Бобби.

Боди поставил стаканчик с текилой на выщербленную деревянную стойку. Бобби оторвался от плоского экрана, чтобы сделать глоток. Он взглянул на Боди и вдруг замер, не донеся стопку до рта, потом прищурился, разглядывая бармена, и глубокие морщинки в уголках его глаз напомнили Томпсону мексиканского «болотного человека». Томпсон почувствовал, как напряжение вокруг Бобби заискрило, словно его окутало пламенем.

Боди ничего не заметил. Он смотрел телевизор, одобрительно восклицая вместе со всеми, когда один из «Борцов за свободу» придушил нациста. Потом отошел, насвистывая мелодию из заставки сериала, пока расставлял рюмки в ряд для очередного раунда игры.

– Господи, и Боди туда же. И до него добрались, – пробормотал Бобби себе под нос и сунул руку в карман, где держал ствол.

Уокер оторвался от телевизора, посмотрел на брата и проследил за его взглядом. Тот явно уставился на бармена, и Уокер покосился на Томпсона, получив ответный пристальный взгляд.

– Они добрались до Боди, – бормотал Бобби непослушными, онемевшими от выпивки губами.

Томпсон уже привык воспринимать пьяного начальника всерьез и сосредоточенно притих. Уокер последовал его примеру.

– Надо же, превратили его в чертова вампира, – продолжал он.

Бобби нащупал тридцать восьмой и начал вытягивать его из кобуры.

– Нет, с Боди все нормально, – возразил Уокер.

Томпсон покачал головой, намекая ему, чтобы не вмешивался.

Такое ведь не впервой, давно пора бы уже понять, что с упившимся до чертиков братом спорить бесполезно. Наверное, Бобби резко обернулся к Уокеру и в дикой ярости ощерился, как питбуль. Уокер расправил плечи. Пан или пропал. «Да не лезь ты в бутылку, заткнись нахрен», – подумал Томпсон, жалея о том, что он не телепат.

– Какого черта? – наконец выдавил Бобби. – А ну глянь в зеркало за стойкой, что там видно? – Тут он перевел взгляд на Томпсона. – Ты тоже.

Томпсон подчинился. Сначала в глаза бросилась трещина от той бутылки, что он швырнул больше года назад, потом разглядел лицо Боди – все тот же старина Боди, ничего необычного, преспокойно закупоривает бутылку текилы.

– Ну заметно же, – настаивал Бобби. – Вон, видишь как глаза горят.

– Да нет же, Бобби, – сказал Уокер, оглядываясь на Томпсона. – С ним все нормально. – Он поджал губы. – Скажи ему, Томпсон.

«Да как ты смеешь меня втягивать в эти разборки», – подумал Томпсон.

Вместо выброса адреналина на него просто навалилась усталость. Наверное, он это заслужил.

Бобби повернул голову в сторону Томпсона.

– Ну как, хочешь стать своим по-настоящему?

Уокер и Страш оба уставились на Бобби. Страшила сидел с непроницаемым лицом. Уокер заволновался.

Томпсон остался невозмутимым, так же, как в пустыне, так же, как когда убил Мончо. Приказы начальника мотоклуба исполняются беспрекословно, иначе какой же он начальник.

– Нынче времена лихие, – сказал Бобби Томпсону. – Новобранцу просто так не свалить.

«Спорю на свой байк, что свалю», – подумал Томпсон, но, спасибо спецподготовке, и глазом не моргнул. Он уже просчитал в уме все эти варианты, как бы на воображаемой рулетке с именами всех, кто только мог прийти в голову, которую запускал по несколько раз в день.

А вдруг Бобби возомнит отца Патрика вампиром? Что если он кинется на Джонни Ракету? Мануэля? Или Пигалицу?

– Небось свою кровь подмешивает нам в пойло, – предположил Бобби.

«Вампиризм не заразен, – без конца твердил Лютер Суонн. – Подхватить его нельзя, и никто вас не заразит».

Но вампиры могли убивать людей. И они их убивали. За последние полгода в Сонрисе погибло семь человек, не считая тех, которых банда Бобби уничтожила в пустыне, а также старика, которого он застрелил случайно, пока гонялся за Мендоса. Сообщество разделилось на кучки сплетников. Маленькая поликлиника закрылась, и выяснять причину смерти стало некому. Обезвоживание, несчастный случай с бензопилой, сердечный приступ. Или потеря крови. Некоторые начали косо поглядывать на «Дружину Окотильо». Кому в Сонрисе взбредет в голову пользоваться цепной пилой?

– Убей его, – тихо приказал Бобби Томпсону, – а не убьешь, значит, ты не наш человек, и деваться тебе некуда.

«А я ставлю свой байк, что есть, правда, тогда в этой проклятой пустыне их будет шестеро против одного, и кто знает, может, Бобби уже повредил ему тормоза или пробил дыру в бензобаке. Да, и у них узи».

– Если прикажешь, убью, – спокойно ответил Томпсон. – А может, стоит за ним понаблюдать? Вдруг он еще кого обратил. Или вычислим, кто обратил его самого.

Он вскинул голову, словно эта мысль только что пришла ему на ум, но сколько раз он репетировал эту «случайность» перед зеркалом в ванной Мончо.

Бобби покачнулся на стуле.

– Это и так можно выпытать. Крест ему в глотку запихнуть или чесноком напичкать, пока кишки не вытекут.

На вампиров такие штуки не действовали. Это была просто мутация.

Просто закодировано в ДНК. Это вам не Брэм Стокер или «Дневники вампира». Бобби сказал, что Суонн и эта сучка, репортерша Нитобе и все, кто у власти, врут людям. Сговорились с вампирами – отдали им простой народ на заклание, чтоб шкуру свою спасти, и спокойно врут себе дальше.

– А ну выбей из него все про них, – вскочил Бобби со стула с «тридцать восьмым» в руке и прицелился в Томпсона. – Живо.

– Бобби, не надо, – сказал Уокер.

Боди застыл как вкопанный за стойкой, остальные посетители замолкли. Страшила стоял за спиной Бобби, сунув руку за пазуху. Томпсону пришла в голову шальная надежда, что Страш собрался пристрелить Бобби в спину, если тот пойдет вразнос. Хотя это навряд ли.

– Парни, что происходит? – с дрожью в голосе спросил Боди.

Он, очевидно, не слышал ни слова, и ему было невдомек, что стычка возникла из-за него.

На улице послышался рев трех мотоциклов. Бобби опустил руку с револьвером и остекленевшими глазами уставился на дверь кабака. Вскоре там послышался смех, тяжелый топот сапог байкеров. Первым ворвался Джонни Ракета, ухмыляясь во весь рот – славно поохотились сегодня.

– Есть! – закричал Джонни. Раздался одобрительный гул. – Одного подстрелили и домой привезли.

– Какого черта? – спросил Уокер.

– Он там, на улице. Говорит, что брат Боди, – объявил Джонни Ракета.

Все уставились на Боди. Бармен побелел и поставил стакан, который вытирал полотенцем.

– Есть у меня брат. Стэном зовут, – сказал он.

Он вышел из-за стойки и направился к выходу. Бобби двинулся за ним, потом гуськом вышли остальные байкеры и все посетители.

На залитой лунным светом захламленной стоянке возле бара с остатками асфальта, казавшимися крупными островками гравия, стоял на коленях связанный человек, понуро свесив светловолосую голову.

По бокам его стерегли Бугай и Токсин.

– Стэн? – окликнул Боди.

Бугай наклонился, запустил пятерню пленному в волосы и запрокинул ему голову, показав лицо, похожее на лицо Боди. Человек застонал от боли. На мужчине была джинсовая куртка, пропитанная кровью. Крови было столько, что он давным-давно должен бы умереть, если она была вся его.

– О Господи. Что вы с ним сделали? – закричал Боди.

Собравшись вокруг, посетители бара наблюдали, как Боди кинулся к Стэну, но Джонни Ракета схватил его за руки и рванул назад. Боди вырывался.

– Пусти меня! Ему больно, – закричал Боди.

Бугай потянул сильнее за волосы, и Стэн сморщился, обнажив острые клыки вампира. Толпа ахнула и отпрянула назад. В заплывших глазах на покрытом синяками лице Стэна мелькнуло красное свечение. Да, он точно был вампиром. Томпсон переводил взгляд со Стэна на Боди, потом на Уокера.

– Боди, – слабо, отчаянно позвал Стэн.

– Как же ты в это вляпался? Кто тебя так? – спросил Боди.

– Я не знал, куда мне еще податься, – признался Стэн. – Как только я понял, то бросил Джейн и поехал…

– А, что я говорил? – заорал Бобби. Он махнул рукой на Боди. – Он такой же кровосос!

– Нет, нет, ничего подобного, – сказал Боди испуганно… и неуверенно.

– Это в крови, – заявил седой старик, который угощал Бобби текилой. – Это в роду.

– Нет, надо, чтобы они на человека напали, – возразила женщина.

– Это все гены, – добавил еще один.

Томпсон взглянул на Уокера, мысленно запустил свое воображаемое колесо фортуны, и оно остановилось на секторе «Пигалица».

Конечно, никто не забыл о том, что если родители Мендоса были вампирами, то их дети тоже могут превратиться в кровопийц. Просто об этом никто не заикался, ведь Пигалицу с Мэнни крышевали байкеры.

Стэн зашипел. Хуже этого нельзя было и придумать: страшный зловещий звук, от которого женщина в обтягивающем топике и самой короткой юбчонке в Аризоне испустила истошный визг.

– Ну, дошло наконец? – закричал Бобби толпе. – Соображаете, что мы для вас делаем? Спасаем вас!

Он поднял пистолет, прицелился в Стэна и спустил курок. Под истошный рев Боди пуля пробила Стэну грудь. Вампира отбросило назад, и он рухнул навзничь. Он извивался, шипя, как ядозуб, словно чихал. Кровь фонтаном била из раны.

– Смотрите, чтобы на вас не попала кровь! – заорал Бугай, уворачиваясь от брызг.

Потом примчался седой старикан с бейсбольной битой, которую Боди держал под барной стойкой, и врезал Стэну по лицу. У кого-то нашелся кусок трубы, она тоже пошла в дело. Прогремел еще один выстрел. Уокер отвернулся, его вырвало. Потом он побежал к мотоциклам, завел свой и уехал. Никто даже не заметил.

Томпсон проделал то же самое. Его тоже вряд ли кто заметит.

Томпсон ехал за Уокером, который мчал к дому, оглядываясь через плечо, когда увидел, что его догоняют. Уокер не захлопнул за собой бирюзовую дверь с крестами, и Томпсон вошел в дом за ним следом.

Уокер прошел по коридору к спальням, тихо постучал в дверь, на которой висел лист бумаги с корявой надписью карандашом «Анхела» и позвал:

– Анхела, это я.

Из-за двери послышался ответ, Уокер вошел в комнату, многозначительно взглянув на Томпсона и на этот раз притворив за собой дверь. Томпсон остался в коридоре, прислушиваясь, не идет ли кто из других байкеров. В клубе еще до его появления наверняка прикидывали и так, и сяк, стоит ли опекать детей Мендоса, ведь если у них родители вампиры, они и сами могут в них превратиться.

А если Мендоса никто никогда не считал вампирами? Может, они погибли из-за чего-то другого – разборок между бандами, сорванной сделки с наркотой? Может, их убили из-за посылок, получаемых по почте?

В первую очередь надо было разобраться с почтовыми отправлениями. Из-за них-то его и внедрили в эту банду. Томпсон знал, в какой комнате живет Бобби. Конечно, она должна быть заперта. Но нет, она оказалась открыта.

Томпсон еще раз прислушался. Сверчки стрекотали как ни в чем не бывало. Удивительно, но несмотря на столько смертей, в пустыне все равно кипела жизнь. Совы, летучие мыши, зайцы.

Поворачивая ручку двери, он все старался себя убедить, что содержимое посылок, приходящих Бобби почтой, его совсем не интересует, но это было неправдой. Просто интересовало не настолько, чтобы так рисковать. Только, может, на этот раз ничего не выяснится.

Дверь чуть приоткрылась. Кроме света из коридора, внутри было темно. А свет включать он не мог.

Он снова закрыл дверь, и в этот момент открылась другая. Появившийся на пороге Мануэль хмуро посмотрел на Томпсона, а потом расплылся в хитрой улыбке, от которой у того волосы встали дыбом.

– Что ты там делал? – спросил Мануэль, окинув его проницательным взглядом.

– Я туда не входил, – сказал Томпсон.

Мануэль усмехнулся:

– Ага.

Томпсон стоял спокойно, расслабленно. И как ни странно, вдруг он вспомнил, как сильно проголодался. Они же поехали в бар за бургерами. А Боди их так и не приготовил. Интересно, что они с ним сделали. Со Стэном все было ясно, такой же крепкий орешек, как Мончо. Может, в этом хоть какой-то плюс вампиризма, только сегодня все равно не поможет.

– Что ты хочешь? – спросил он мальчика.

– В следующий раз возьми меня на охоту, – ответил Мануэль.

«Эх, не совался бы ты куда не следует. Серьезно», – подумал Томпсон, но знал, что он ошибается.

Мануэль понимал, что это не игрушки, и все равно хотел участвовать. У Томпсона на душе стало погано.

Рев мотоциклов заглушил стрекотание сверчков. Сейчас заявятся байкеры.

– Обещаю замолвить за тебя словечко, – сказал Томпсон.

Мануэль оттопырил губу – в конце концов, ему было всего девять лет.

– Скажи ему, чтоб меня взял.

– Не могу же я ему приказать, – сказал Томпсон. – Это ведь Бобби.

И вдруг по наитию выпалил:

– А что Бобби забирает на почте?

Мотоциклы уже приближались к дому. Мануэль помедлил в раздумьях и наконец решился:

– Если меня возьмут на охоту – расскажу.

– Я сам тебя возьму, – пообещал Томпсон.

Он подошел к двери Пигалицы и постучал.

– Уокер, – позвал он.

Уокер показался из комнаты Пигалицы, весь всклокоченный, распространяя запах дешевых духов, и тут с грохотом распахнулась входная дверь.

Вошел Бобби в сопровождении остальных. Он уставился выпученными глазами на Томпсона с Уокером, но вряд ли их признал. У Страшилы и Джонни Ракеты были бледные лица, практически безжизненные. Бугай отставал. Токсина с ними не было.

– Жрать охота, – объявил Бобби.

Они пошли в кухню, и Страш вытащил хлеб и салями из холодильника, а Джонни Ракета притащил из кладовки две бутылки текилы. Бобби плюхнулся на металлический стул и ухватил салфетку – из тех, что Пигалица купила во время поездки в город, разрисованную медвежатами с сердечками на груди, вытер лоб и сжал ее в ладонях.

Томпсон подошел, чтобы не показаться невежливым, но старался держаться поодаль. Подальше от того, что бы они там ни затевали. Уокер поколебался, потом обошел Томпсона и встал рядом со стулом Бобби. Братья не перекинулись ни единым словом.

Джонни Ракета передал открытую бутылку Бобби, тот сделал большой глоток и вручил ее Уокеру, который пить не стал, а вяло поинтересовался:

– Прикончили его?

– Ну и живучий оказался, падла, – ответил Бобби. Он поднялся, шатаясь поплелся в коридор и скрылся у себя в комнате.

Тут Томпсон вспомнил, что Мануэль до сих пор торчит в коридоре, обернулся и увидел, что мальчишка все слышал и теперь стоит, сжимая кулаки, словно на что-то решаясь. Мануэль умоляюще смотрел на Томпсона, забыв от испуга о своем шантаже и напускной храбрости. Томпсон промолчал.

– А где Токсин? – совсем по-детски пискнул Мануэль.

– Тише, – предостерег его Уокер.

Джонни Ракета выхватил у Уокера текилу и основательно приложился к бутылке, подрагивающей в руке.

– Козел был этот Токсин.

– Да где он? – не унимался Мануэль.

– Пойдем-ка спать, – сказал Уокер и повел мальчишку прочь.

– Ты че, за Пигалицу впрягаешься? – сказал им вслед Бугай.

Уокер замер, резко повернулся кругом и пригвоздил Бугая ледяным взглядом, как бы говоря: «Знаешь, кто у меня брат?» В кухне остались только Бугай, Страшила, Джонни Ракета и Томпсон. Джонни вручил бутылку текилы Томпсону. Томпсон сделал глоток, и тут потянуло густым едким дымом. Он не спрашивал, что происходит.

– Винный магазин полыхает, – заметил Бугай, уставясь на салфетку. – И еще несколько домов.

– У нас их и так немного, – вставил Страшила.

– Не у нас, а у них, – поправил Джонни Ракета. – Наш дом – дорога.

– У нас «Штырь», – сказал Бугай. – И лаборатория.

– Да если захочется, мы их спалим нахрен! – гнул свое Джонни Ракета.

Страш стиснул зубы, не поднимая глаз от салфетки.

– Этот Стэн, вампир, который ну прям бессмертный какой-то. – Он ткнул пальцем в сердечко нарисованного медвежонка. – А другие от одной пули дохли.

– Ну от силы двух, – вступил Бугай.

Они переглянулись, потом опустили глаза.

– Эй, уроды, вы к чему клоните? – спросил Джонни Ракета. – Что другие не вампиры были? Бобби же сказал…

И осеекся. Томпсон заметил, как до него со скрипом доходит очевидное – Страш и Бугай не доверяют собственному боссу.

– Эй, ну это не смешно, – сказал Джонни Ракета, подняв подбородок. – На него самого эти кровососы нападали, вы же шрамы видели. Он в вампирах разбирается.

– Боди от одной пули дуба дал, – пробормотал Страшила.

– И ни клыков, ни остальной фигни у него не было, – добавил Бугай.

– Да что вы несете? – Джонни Ракета шагал туда-сюда по кухне. Томпсон видел, что он так же был ошеломлен, как и они. – Ах вы шкуры. Да я Бобби расскажу…

– И что ты ему расскажешь? – раздался из-за спины Томпсона голос Бобби.

Он с выпученными глазами ворвался на кухню и, скрестив руки на груди, навис над Бугаем со Страшилой. Пальцы на бицепсе оказались как раз над теми самыми шрамами.

– Ну, чего языки проглотили? Слышь, стажер, что за хрень тут творится? – он посмотрел на Томпсона.

Томпсон про себя глубоко вздохнул. Столько стараний, чтобы не привлекать к себе особого внимания, и все впустую.

– Просто в голове не укладывается, когда такое случается с тем, кого знаешь. Или думал, что знаешь, – пояснил Томпсон.

Бобби пристально уставился ему прямо в глаза. Томпсон остался спокоен.

– Вот-вот. Верно подмечено, – сказал Бобби. – Думал, что знаешь.

Он презрительно усмехнулся, глядя на двоих байкеров, сидящих за столом.

– Мы на войне. А на войне с дезертирами разговор короткий.

– Черт возьми, Бобби, – обиделся Бугай. – Уж я с тобой катаюсь дольше всех. Просто… тут место какое-то проклятое… может, лучше в другое податься?

– Хренушки, – сплюнул Бобби на пол. – Это мой город.

– 10 –

«Твой город горит, ты, псих хренов», – думал Томпсон, пока ехал к дому Мончо. Дым становился гуще, но огня видно не было.

Он завел мотоцикл в гараж и собрался войти в дом, как вдруг почувствовал, что там уже кто-то есть. Вариантов были сотни – бандиты, делегация от горожан или даже вампир. Теперь у Томпсона был собственный ствол – «тридцать восьмой», как у Бобби, купленный с рук в том городке, куда они с Бобби ездили на почту за посылкой.

Томпсон достал пистолет из кобуры и пинком распахнул дверь.

Отец Патрик поднялся с дивана Мончо, вскинув руки вверх. Убирать ствол Томпсон не стал, а просто ждал объяснений.

– Пожалуйста, закройте дверь, – сказал отец Патрик, пытаясь сохранять спокойствие, хотя получалось это у него слабо.

– Она все равно выбита, – ответил Томпсон.

– Прошу прощения, – сказал отец Патрик и сделал глубокий вдох, – но вы мне кажетесь человеком рассудительным. По крайней мере, самым здравомыслящим из них. Вот я к вам и пришел.

– Могли бы постучаться. Или записку оставить.

– У меня к вам очень важное дело, – сказал отец Патрик.

Томпсон оглядел священника. Плечи напряжены, нервничает, боится. Под глазами круги – не спит. Беспокоится.

Томпсон убрал оружие, и отец Патрик сел на диван.

Томпсон не то чтобы запер дверь, просто впихнул обратно в проем. Потом сходил на кухню, налил пару стаканов воды себе и отцу Патрику, вернулся в гостиную и протянул ему стакан. Тот отхлебнул воды.

– Я думал, после такой ночки вам захочется чего-нибудь покрепче.

– Ночь как ночь, ничего особенного, – возразил Томпсон, хотя понимал, что он один из «ДО», а значит, замешаны все. Круговая порука, так сказать.

Отец Патрик сложил руки на коленях и подался вперед, открыто и честно смотря ему в глаза. Настоящий католический священник.

– Бобби платят за то, что он не пускает нелегалов через границу, – сказал священник. – Но мне кажется, он чересчур увлекся этим делом.

Томпсон подумал о поездках на почту. Неужели в тех посылках были деньги от правительства?

– Откуда вы знаете? – спросил его Томпсон. – Даже я этого не знаю.

– Священники чего только не слышат, – сказал отец Патрик и пожал плечами. – Сидел однажды в туалете в баре, а туда Бобби с Уокером зашли дела обсудить, думали, что там никого. – Он глотнул воды. – Выходит, Бобби со своими не делится.

– Вообще-то у нас в баре дела неплохо идут, да и сторонний бизнес тоже, – сказал Томпсон, имея в виду лабораторию. Это ни для кого тайной не было, просто об этом не распространялись.

– Так может ваш босс злоупотребляет продукцией, – заметил отец Патрик. – На вид вылитый торчок.

Томпсон не мог с ним поспорить.

– Я уже давно наблюдаю за Бобби Морриси, – сказал отец Патрик. – И у меня есть свои соображения. Мать Анхелы и Мануэля, Эмилия Мендоса, была знахаркой. С этого она начинала. Потом втянулась в шаманство, варила смертоносные зелья, чтобы отправлять людей на встречу с духами. Она продавала клиентам много мескалина, грибов и всякого такого. Запасы ее хранились в сандаловой шкатулке из Святой земли. На исповеди она мне все это рассказывала.

Он промочил горло.

– И рассказала, где все это хранит. После ее смерти я заходил домой к Мендоса. Шкатулка была на месте, но совершенно пустая.

– Значит, вы думаете, что Бобби подсел на мескалин?

Отец Патрик пожал плечами.

– Может, он и не подозревает об этом.

Томпсон крутанул воображаемую рулетку.

– С чего бы Анхеле Мендоса травить Бобби всякой дурью?

От стакана отца Патрика на столе Мончо остались мокрые следы.

– Месть?

– Он же ее покровитель.

– Ее защитник – Уокер, – поправил его священник.

– Все равно тут что-то не сходится. Бобби и в своем уме – довольно опасный тип. А уж свихнувшийся – просто ужас. Что мы и наблюдаем. Она из семьи Мендоса, а ему вампиры мерещатся в каждом углу.

– Может, она не понимала, чем это обернется, – заметил отец Патрик. – Она еще ребенок.

Томпсон на секунду задумался.

– А может, Уокер как раз на это и рассчитывал.

Священник с интересом посмотрел на Томпсона.

– Он что, хочет избавиться от Бобби? – спросил отец Патрик.

– Очень может быть. Ему не нравится, что происходит в клубе. Может, он хочет так накалить обстановку, что остальным придется избавиться от Бобби вместо него.

– Уокер мог бы просто уехать, – возразил священник.

– Бобби тут устанавливает правила, и у него в руках гранатомет. Мне кажется, что Уокер задумал меня переманить на свою сторону.

Он криво усмехнулся самому себе за такую наглость – рассчитывать обставить Уокера. – Вы знаете, что случилось с Токсином сегодня?

Отец Патрик кивнул, и глаза его затуманились. – Вряд ли выяснится, кто стрелял ему в спину, но он мертв.

– Сколько пуль? – спросил Томпсон, потом, увидев замешательство священника, осушил стакан с водой и поставил его на стол. – Где тело?

– В церкви. Я похороню его сам, – отец Патрик осенил воздух крестным знамением. – То есть, собственной лопатой.

– Я вам помогу, – сказал Томпсон.

– 11 –

Томпсон и не подозревал, что в католических церквях хранятся запасные гробы, по крайней мере, в Сонрисе так и было. И они положили Токсина в простой деревянный ящик и закопали в землю при свете луны. Отец Патрик попросил Томпсона подержать молитвенник и очень душевно прочел заупокойную молитву, даже ни разу в него не заглянув.

Потом они разошлись по домам, договорившись через пару дней обменяться наблюдениями.

Выехав из церковного двора, Томпсон прокатился по городу. Пожаров было немного. «Штырь» уцелел.

Потом в Томпсона кто-то выстрелил, и он отправился домой.

Утром он обнаружил на крыльце дохлую крысу. Может, сама сдохла, а может, это чья-то угроза.

Подъехав к дому Бобби около десяти утра, Томпсон постучал в увешанную крестами бирюзовую дверь, и ему открыл Мануэль.

Он смотрел на Томпсона огромными глазами и часто моргал, словно пытался подать какой-то тайный знак. А может, хотел сказать: «Забери меня нафиг отсюда».

Томпсон прошел за мальчишкой на кухню, где кроме Пигалицы и Бобби никого больше не было. Пигалица разложила по бумажным тарелкам булочки с корицей. Потом плюхнула одну тарелку на стол перед Бобби, другую перед свободным местом.

– Мануэль, иди поешь, – тревожным голосом позвала она.

По кухне разносился ароматный запах кофе.

Бобби жестом пригласил Томпсона за стол. У Бобби тряслись руки и пот с него лил градом – как бывает при передозировке.

Томпсон присел, не спрашивая, где остальные, просто молчал. Перед ним тоже появилась тарелочка с булочкой.

– Еще кофе, – попросил Бобби, поднимая черную кофейную кружку с нарисованным на ней белым мотоциклом.

Когда Пигалица подошла к Бобби, Томпсон демонстративно уставился на его кружку. Взяв ее, девчонка зыркнула на Томпсона и залилась краской. И тут он понял, что она добавляла в кофе колдовской коктейль по рецепту матери. Раньше, когда он числился сочувствующим и даже кандидатом, Томпсон ни разу не завтракал у Бобби. Так вот когда Бобби пил кофе – только за завтраком. Он сам говорил.

Неужели от этого зелья вкус не портится?

Томпсон наблюдал за Пигалицей, как она наливала кружку для Бобби. У них была кофеварка капельного типа. Пигалица посмотрела на Томпсона и неожиданно вылила остатки кофе в раковину, поставила кофейник, принесла кружку Бобби и выскочила из комнаты.

Парадная дверь открылась, и Уокер, Страш и Бугай вошли в дом. Уокер сел, Страш взял полупустой пакет булочек с корицей и положил на стол.

– У нас с тарелок едят, – подчеркнул Бобби и огляделся. – Куда она ускакала?

Уокер подхватил стопку бумажных тарелок и принес их к столу. Томпсон заметил, как он бросил взгляд на кружку брата.

– Скажи ей, чтоб шла сюда и еще заварила, – приказал Бобби брату.

Похоже, эти байкеры не такие уж продвинутые в смысле женской эмансипации.

Уокер исчез в коридоре и через минуту вернулся с Пигалицей. Она послушно приготовила еще одну порцию. В кофеварку вставлялся фильтр, потом насыпался молотый кофе из темно-зеленого пакета.

– Сегодня рейд по городу, – утирая пот со лба, объявил Бобби.

Сидящие за столом оцепенели от ужаса. В городе рейдов еще не устраивали.

– Гражданские наверняка перепугаются до смерти. Небось, решат, что отсюда лучше валить. Но мы-то за городом бывали, видели, что там творится.

«Ах, ты черт», – подумал Томпсон, и ему показалось, что «братья-дружинники» того же мнения.

Пигалица поставила на стол четыре кружки дымящегося кофе, потом вытащила из контейнера использованный фильтр и выбросила его в белое пластиковое мусорное ведро под раковиной.

Томпсон жевал булочку с корицей. Страш и Бугай пили кофе. Уокер поднес кружку к губам, но пить не стал.

– Ух ты, горячий, – заметил он. Потом сказал: – Бобби, может, им показать, что творится в пустыне.

Бобби потянулся через стол и стукнул брата по лбу. Как, наверное, делал в детстве. Уокер и глазом не моргнул. Небось, привык уже за столько лет.

Пигалица открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Уокер украдкой взглянул на нее, и она промолчала.

– Почему мы стали патрулировать границу, а? – спросил Бобби Уокера. – Почему мы рискуем жизнью, прочесывая проклятую пустыню изо дня в день? Ради свободы Америки!

– В точку, Бобби! – сказал Страшила, сделав большой глоток кофе.

– Это наша страна, наш город, наш народ! – орал Бобби, брызжа слюнями. – И хрена лысого мы их отдадим каким-то вампирам!

– 12 –

– В каком-то извращенном смысле он тоже патриот, – две недели спустя сказал отец Патрик, когда они около полуночи встретились с Томпсоном в церкви. Преподобный сидел на краю кафедры, потягивая пиво.

– Отморозки почти все такие, – заметил Томпсон, прихлебывая пиво, которым его угостил священник.

Сегодня вечером дежурить выпало Томпсону. Прошлой ночью была очередь Бобби, он принял жителя Сонрисы по имени Хоакин Мендес за вампира и прикончил одной пулей в затылок. Страшила и Бугай, упоротые до зеленых чертей, оплевав и отпинав труп, понеслись дальше – искать, к кому бы еще придраться. Уокер добился своего. Звериная натура байкеров проявилась во всей красе, и стало ясно, что еще немного, и Уокер сможет спокойно свалить из Сонрисы ко всем чертям. Единственный вопрос, возьмет ли он с собой Пигалицу.

Томпсон пришел в церковь, чтобы помочь отцу Патрику похоронить Мендеса.

– Так вот, я тут проделал кое-какие анализы с помощью набора реактивов, – рассказал ему отец Патрик. Святой отец признался, что сам иногда баловался торговлей наркотой, но Томпсон догадался, что тот врет. Либо же отец Психоделик в недавнем или давнем прошлом промышлял по-крупному, или сам занимался производством в качестве приработка. Как бы там ни было, священник предложил проверить образцы кофе, которые Томпсон добыл из мусорного бачка Бобби.

– Она точно добавляет смесь в кофе, – сказал отец Патрик, достав бумажный пакет, который положил на стол. Томпсон заглянул в него. Это были остатки кофейной гущи.

– Уокер знает, что я не прикасался к кофе, – сообщил Томпсон. – Он тоже.

– А теперь гвоздь сегодняшней программы, – объявил отец Патрик.

Томпсон решил, что он говорит о похоронах. Но поднявшись с кафедры, отец Патрик помрачнел и проводил Томпсона из церкви в небольшой садовый сарайчик для рассады, где на деревянном столе лежал смуглый, темноволосый Мендес в синих джинсах и синей футболке. Остекленевшие глаза были полуоткрыты.

Заметив у него на шее две свежие здоровенные дыры, Томпсон тяжело вздохнул. Тут отец Патрик взял мертвеца за левую руку и осторожно развернул. На ней были вырваны клочья мяса. Недавно. Охваченный дурным предчувствием, Томпсон наклонился, чтобы получше разглядеть раны, и увидел следы зубов.

– Разве вампиры едят человечину? А не вурдалаки?

– Или зомби? – спросил отец Патрик. – Лютер Суонн ничего не говорил о плотоядных вампирах.

Томпсон выдохнул:

– Когда это случилось?

– Недавно, как раз сегодня, – ответил отец Патрик.

– Господи, вы думаете сюда приходил один из банды? Сделал это под кайфом?

Отец Патрик мрачно усмехнулся.

– Чего мне думать? Я знаю.

Томпсон опешил от удивления, когда отец Патрик выудил ноутбук откуда-то рядом с трупом, открыл крышку и включил. Пока ноутбук загружался, он пояснил:

– Это не церковное имущество, я его с собой привез. Когда обстановка накалилась, я заказал по почте пару видеокамер. С них изображение передается на ноутбук. Я сохранил несколько интересных эпизодов.

Пока Томпсон размышлял, после какого же происшествия среди творящегося беспредела священник решился на установку видеонаблюдения, отец Патрик нажал кнопку воспроизведения, и на экране появилось зернистое изображение.

– Жаль, что не очень четко, – заметил отец Патрик.

Но изображение было достаточно ясным.

– 13 –

В таком деле ошибиться было нельзя. Томпсон мысленно крутанул воображаемую рулетку, прикинул варианты и направился к дому Бобби. Байкеров не было, они, наверное, убивали невинных людей, что Томпсону было на руку. Не убийства, конечно, а отсутствие парней.

У него за плечами имелся многолетний опыт выслеживания преступников, так что в комнату Пигалицы он прокрался без малейшего шороха. К его удивлению, ночник в виде светящегося креста был включен, тускло освещая пустую кровать.

Черт.

Он планировал разговор по душам, но Анхела исчезла. Он решил было поискать пропавшие запасы трав ее матери, но беспокойство из-за исчезновения девчонки пересилило. Он попятился и вышел так же тихо, как и вошел. Только он притворил дверь, как открылась дверь комнаты Мануэля.

Deja vu.

Мальчишка был весь в слезах, а при виде Томпсона разрыдался еще пуще.

– Эй, – окликнул его Томпсон, взяв за плечо и присев на корточки. У него возникло дурное предчувствие. – Эй, Мэнни, что случилось?

– Они меня бросили, – всхлипывая выдавил тот.

– Кто «они»? – допытывался Томпсон.

– Уокер и Анхела. Она сказала, они поженятся и вернутся за мной, но…

Он заревел, растирая глаза кулаками.

– Поженятся, – Томпсон пытался сохранить хладнокровие и говорить спокойно. – Они к отцу Патрику венчаться поехали?

Мануэль опустил голову.

– Нет. Уокер сказал, что с отцом Патриком не в ладах, и придется ехать в другое место.

Отец Патрик его не любил.

– Она не говорила куда?

– Он сказал, что ехать придется далеко. Поэтому меня не взяли. Так он говорил.

И вдруг с ревом повис у Томпсона на шее.

– Они не вернутся.

«Вот зараза», – думал Томпсон, забыв даже стряхнуть с шеи Мануэля, пока прикидывал, как же догнать беглецов.

– Если ты поможешь мне их найти, я привезу их назад, – пообещал он мальчику. – Подумай хорошенько, Мэнни. Они хоть что-нибудь говорили о том, куда поедут?

Мальчик так рыдал, что не мог выговорить ни слова.

Томпсон высвободился из его объятий и ухватил мальчишку за острый маленький подбородок.

– Мануэль, escuchame, – произнес он по-испански, – послушай меня.

– Нет, – ответил Мануэль, – nada. Они мне ничего не сказали. Уокер говорил, что утром в почтовом ящике будет новый конверт, они его заберут, он купит ей «Орчату» и обручальное кольцо.

Третий по счету пыльный городок. Конверт с деньгами от правительства. Гастроном.

– Давно они уехали?

– Не знаю, – ответил Мануэль.

Что такое время для девятилетнего ребенка?

– Ты мне очень помог, – похвалил Томпсон. – Я горжусь тобой. Теперь ложись спать, а я сам обо всем позабочусь.

– Не хочу. Я хочу с тобой.

– Мне придется спешить.

– Я шустрый, – настаивал Мануэль.

– Тебе надо остаться здесь, – ответил Томпсон.

Мануэль уселся на пол в коридоре и заревел. Томпсон положил флэшку и диск с записью, скопированной с ноутбука отца Патрика, чтобы Бобби мог просмотреть запись не одним способом, так другим. Потом оставил записку: «Бобби, я с этим разберусь. Томпсон». И отправился в путь.

– 14 –

Томпсон не знал, насколько Уокер с Пигалицей его опережают, так что мчал во весь опор с такой скоростью, до какой еще никогда не разгонялся.

Неужели Уокер и вправду решил на ней жениться?

А может, устранить лишних свидетелей его козней против Бобби?

Томпсон был прав. Уокер морочил Бобби голову, чтобы сбить его с толку, только по другой причине. Когда кругом мерещатся вампиры, вряд ли заметишь того, кто завтракает с тобой за одним столом. А если даже скажешь, что заметил, никто не поверит.

Томпсон мчался, что есть мочи. Может, кто-нибудь другой и позволил бы им уйти. Какого черта, Бобби был прав. Вампиры прут через границу. Они уже повсюду. Ну и пускай Уокер валит куда хочет.

Только Пигалице всего шестнадцать.

Он ехал всю ночь. Однажды на дороге мелькнули три тени, – звери, беженцы? – но он промчался мимо, не отвлекаясь от своей цели, в раздумьях, успеет ли застать Пигалицу живой, когда до них доберется.

Третий пыльный городок от Сонрисы еще дремал. Томпсон остановился через дорогу от почты и стал ждать. Небо на востоке просветлело и порозовело, и Томпсону вспомнился прежний мир, до того, как тающие ледники дали толчок этой напасти. Тогдашний мир был жестоким и нездоровым, но Томпсон утешался тем, что видит лишь его изнанку, практически параллельное измерение, отдельное от того, где живет большинство людей. Но этот новый мир был полностью охвачен войной. «Вампирской войной», для которой границ не существовало.

Солнце взошло, но никаких следов Уокера и Пигалицы не было видно.

Томпсон засомневался, уж не подсунул ли Уокер утку через Мануэля, а сам решил податься совсем в другую сторону.

Томпсон покинул этот городок и направился в следующий. А потом покатил дальше по шоссе вслед за вечно убегающим дрожащим миражом. А вокруг было бескрайнее пустое пространство до самого горизонта, и ничего кроме него. Солнце палило нещадно, и он вспомнил «болотного человека». Приуныв, Томпсон прищурился и поднял глаза на яркое солнце пустыни.

И тут он увидел грифов. Они медленно кружили очень высоко, едва заметные в ярко-голубом небе, в восходящих теплых потоках воздуха, а потом спикировали вниз, как будто по крутой лестнице.

Томпсон поехал в том направлении, пытаясь не упускать их из виду, прикидывая, далеко ли до них на самом деле. И вдруг поймал себя на мысли о том, сколько же миль он отмахал по этой пустыне на службе родине, борясь со стремительным распространением запрещенных веществ. Сейчас ситуация совсем вышла из-под контроля.

Грифы исчезли, и он тихо выругался. Потом в безоблачной синеве показались другие, словно среди них прошел слух, что там есть чем поживиться.

Томпсон поддал газу, не съезжая с шоссе, и вскоре справа на песке заметил два темных силуэта – шевелящийся и неподвижный. Томпсон прибавил ходу, так что мотор заревел. Перед Томпсоном открылась вся картина. На этот раз не «Пьета», а «Ночной кошмар» Фюзели – инкуб, сидящий на груди неподвижной женщины, и накренившийся мотоцикл вместо лошади на заднем плане. Уокер рыдал, кривя вымазанные кровью Пигалицы губы. Стервятники топтались неподалеку, дожидаясь своей очереди. Остатки сладки.

– Томпсон! – закричал Уокер.

Глаза на загорелом лице горели, как тлеющие угли. Из разодранной штанины джинсов торчал белый обломок бедренной кости. Должно быть, это было чертовски больно.

– Нас занесло, и мы вылетели с дороги. Я ногу сломал нахрен. Анхела упала с мотоцикла. Я делаю ей искусственное дыхание. Господи, вызови скорую!

Пигалице не было больно. Она была мертва, Зрачки расширены, как у Мендеса.

– Уокер, – сказал Томпсон, – ты понимаешь, почему я здесь.

– Я взял деньги из комнаты Бобби, – признался Уокер, поглаживая Пигалицу по голове и плача. С его подбородка капала кровь.

– Ты прекрасно знаешь, что деньги тут не при чем, я был в церкви, – сказал Томпсон.

Уокер застонал, проронил еще несколько слезинок, и сказал:

– Я только потом заметил камеру.

– Ага, по записи я так и понял, – подтвердил Томпсон.

Он следил за телодвижениями Уокера. Уокер пытался придумать как спасти свою шкуру и тяжко горевал из-за Пигалицы.

Как мило.

– Тут у меня осталась пара кусков. Можешь забрать, только отпусти меня. Я… больше такого не повторится.

«Пара тысяч баксов? Должно быть гораздо больше».

– Я думал, ты ее любишь, – сказал Томпсон.

Уокер всхлипнул.

– Любил. Просто… понимаешь, мы оказались посреди пустыни, она умирала, а такой смерти врагу не пожелаешь. А еще… у меня так в горле пересохло.

– Небось, и перекусить был не прочь? – съязвил Томпсон. – Ну как, успел поживиться?

– Нет, ее я тронуть не смог, – покачал головой Уокер.

– Если тебе от этого будет легче, – сказал Томпсон. – Мне не только камера подсказала, я уже знал про кофейные коктейли. Знал, что вы с Анхелой что-то затеваете.

Уокер заревел:

– Ей хотелось отомстить за родителей. Мне это было на руку. Я боялся, что кто-нибудь пронюхает. Думал на тебя. Ты такой тихоня. Но у них уже крыша поехала. Бобби совсем рехнулся.

Уокер посмотрел на Пигалицу и заскулил как побитая собачонка.

– Он сумасшедший. Остальные просто шестерки. – Он вытер слезы и посмотрел на пальцы. – Господи, да на мне кровь.

– Да, – сказал Томпсон. Потом добавил: – А раньше ты не замечал.

Томпсон уже давно жил на голодном пайке, сдерживался, чтобы не вызывать лишних подозрений, но при виде такого количества крови вдруг почувствовал, как вытягиваются клыки и угольками загораются глаза.

Уокер закричал и, упираясь руками в грудь Пигалицы, попытался отползти прочь.

– Ты чертов вампир! – визжал он. – Как я!

– Такой же, как ты, – подтвердил Томпсон.

Уокер снова завопил. Томпсон подошел ближе.

– Тоже пью и ем, – пояснил он. – Питаюсь их мясом. Все, кого Бобби завалил в пустыне, теперь мои заначки. А тебе, вишь, свежатину подавай.

– Я все брату расскажу! Расскажу нахрен! – орал Уокер. А потом вроде передумал. – Нет, Томпсон, клянусь, не расскажу. Нет, – пробормотал он.

– Не расскажешь, – подтвердил Томпсон.

Уокер в ужасе уставился на него. Он снова залился слезами, и Томпсон дал ему выплакаться. Он скулил еще тоньше Мануэля. Вспомнились все эти импровизированные похороны, какие он устраивал. Его ужас от жестокости Бобби.

– Мы можем объединиться, – предложил Уокер. – Уехать вместе.

Томпсон покачал головой. Он понимал, что Уокером придется пожертвовать. Показать Бобби вампира, что завтракал с ним за одним столом, чтобы он не заметил того, что следует за ним по пустыне. С какой же целью он за ним следует?

Уокер все никак не унимался. Потом перевел взгляд с Томпсона на Пигалицу.

– Я правда ее любил, – сказал он. – Я не хотел ее убивать.

– Знаю, – ответил Томпсон, хотя не был уверен.

– 15 –

Рев трех мотоциклов разорвал тишину словно атомный взрыв, и стервятники взмыли обратно в небо.

Во главе отряда ехал начальник «Дружины Окотильо» Бобби Морриси, за ним – начальник службы безопасности Страшила и заместитель Джонни Ракета.

К тому времени Томпсон знал, что плоть вампиров и впрямь имеет особый вкус – пряный. К тому моменту он уже прострелил Уокеру грудь, чтобы скрыть следы своего пиршества, и умылся водой из бутылок, найденных в сумке-холодильнике, притороченной к мотоциклу Уокера.

К Пигалице он не прикоснулся. Из уважения.

Байкеры приближались.

«Или меня окончательно признают своим, или прикончат», – подумал Томпсон.

Неожиданно для себя он обнаружил, что ему все равно, чем дело кончится. Только Мануэля было жалко. Кто-то ведь должен за ним присматривать, помочь ему стать не просто беспощадным байкером, гоняющимся за кошмарами по бескрайней пустыне, а добиться чего-то большего в этом новом мире.

Пока приближались байкеры «Дружины Окотильо», Томпсон наблюдал за кружащими в небе грифами. Потом увидел, как они сдались и улетели прочь.

Вулпес. Часть 1

Грегори Фрост

– 1 –

Руксана Вулпес поправила шлем и посмотрела вдоль блестящей ледяной стены туда, где спускался Гарри Гордон. У него на поясе висели два ледоруба, оба с оранжевыми ограничителями, потому что он боялся их потерять и оказаться в неприятной ситуации в тысяче футов внизу. Странные опасения – ведь их могли поднять лебедками, если не хотелось лезть. У нее самой на поясе болтались, позвякивая, три ледоруба – на случай, если она забудет один при подъеме по расколовшемуся шельфовому леднику. У каждого свои предрассудки.

Спускались они парами. Она была в связке с Венсаном Дюсо, он тоже спускался отдельно, как раз над ней. Гарри был в команде с другим американцем, Джоном Бэйлом. У Джона и Венсана на спине, словно ружья, висели колонковые буры, у нее и Гарри – рюкзаки с пластиковыми пробирками.

Шельфовый ледник обрушился только два часа назад, обнажив край больше тысячи футов толщиной, который веками был скрыт внутри. Если спуститься с края обрыва и брать образцы на разных уровнях по горизонтали, можно обойтись без бурения сверху и загрязнения образцов материалом из верхних слоев. Все четверо альпинистов любили скалолазание и ледолазание. Отчасти поэтому они здесь и находились.

Горы были в крови Руксаны, и эта связь была прочнее железа. И хотя ее родители погибли во время восхождения, попав под лавину, когда ей было всего три года, она тоже любила горы. Если на то пошло, смерть родителей подтолкнула ее продолжить их дело. Где-то в глубине души она верила, что найдет их однажды на какой-то горной вершине. Их тела или их призраков. В конце концов, целая жизнь, посвященная скалолазанию, принесла ей место в команде исследователей.

Ее окликнул Венсан. Она зацепилась «кошками» за ледяную глыбу и ждала, когда он спустится. Он остановился рядом. Хотя он спокойно улыбался, его лицо раскраснелось – наверное, не от напряжения, а оттого, что оделся не по погоде. Стояла теплынь – четыре градуса тепла, поэтому не стоило так кутаться.

Венсан был высоким, стройным красавчиком, почти фотомодель. Не хватало ему лишь скромности. На него с детства чуть не молились, и он вырос таким вот божком. В первый месяц в Антарктиде он и Руксану сумел в этом убедить. Их роман длился недолго, пока до нее не дошло, что она для него – одноразовая вещь, которая всегда под рукой, и она совершила ужасную ошибку, поддавшись порыву, околдованная приятной самоуверенностью Венсана. От сотрудничества скоро дошло до секса, а через месяц и до ссор, хотя до окончания командировки оставалось еще три месяца. Она много времени проводила, карабкаясь по ледникам. Приближался конец ее вахты: осталось всего несколько дней до того, как они и еще четырнадцать человек из группы сменятся.

– Надо тут побурить, – сказал Венсан, – альтиметр показывает середину.

Он похлопал по циферблату на запястье.

Погруженная в мысли, она машинально ответила:

– Desigur.

Когда он вытаращился на нее, как ящерица, она вздохнула и крикнула:

– D’accord. Согласна.

Конечно, он выбрал местечко, куда ей пришлось подниматься. Она вытащила два ледоруба и быстро подтянулась вверх по льду, оказавшись на том уровне, где он собрался бурить. Отодвинулась подальше в сторону и подтянула веревку, чтобы удержаться на этом уровне.

Венсан отодвинулся, сохраняя упор на ноги, повис на сверхпрочной веревке фирмы «Маммут» и зафиксировался на месте двойными «восьмерками». Он снял со спины бур. Цилиндрическая коронка была длиной в добрых полметра. Тут не требовалась особая точность, лишь бы вырезать цилиндрический керн древнего льда – они положат его в пробирку и закроют крышкой.

Висеть на веревке, держа бур обеими руками, было довольно опасно. Главное правило скалолазания гласило: необходимо всегда иметь три точки опоры.

Она глянула вниз, где далеко в темной воде плавали льдины, словно крошки от печенья. Упав с такой высоты, ты либо окажешься в воде, где погибнешь от переохлаждения прежде, чем кто-нибудь спасет, или ударишься о какую-нибудь льдину и умрешь еще быстрее. Все равно, что упасть с горы.

Над ее головой взвыла дрель, словно дисковая пила, и через пару минут Венсан полностью погрузил цилиндрическую часть в лед, потом вытащил бур, посмотрел на результат труда, на Руксану, словно говоря: «Отличная работа, для тебя старался».

Венсан закинул бур за плечо, стараясь не касаться горячей коронки, взялся за веревку и отодвинулся от образца, уступая место Руксане.

Та подобралась к образцу, подтянула рюкзак, чтобы запустить руку внутрь, вытащила первую пробирку, открутила крышку и вставила пробирку в просверленное отверстие. Оно уходило вверх под небольшим углом, она потянула дно пробирки вверх, чтобы отломить керн, а потом медленно извлекла ее – уже с образцом льда с замороженными включениями грунта и разных органических веществ, которые, наверное, смыло с поверхности земли тысячу лет назад. Руксана закупорила пробирку и положила обратно в рюкзак.

Пока она работала, Венсан, лицо которого лоснилось от пота, снял куртку и привязал ее к поясу сзади. Он оттолкнулся и сиганул вниз до следующей точки отбора образца, как будто Руксана была пустым местом.

В сотне футов от них Гарри и Джон повисли на разной высоте для добычи образцов. Они только собирались отобрать первый образец.

Руксана вытащила ледорубы, положила левую руку между крюком и устройством для быстрого снижения, тормозящую руку на бедро, и последовала вниз за Венсаном.

– 2 –

На высоте сто футов над уровнем моря они взяли последний образец.

Плавающие внизу куски льда теперь походили на блины, словно отдельные куски смерзались в более широкое временное образование. Вода оставалась такой же темной и бурлящей из-за рухнувшего куска, хотя эта огромная глыба уже исчезла из поля зрения.

Ледяная поверхность словно играла с боковым зрением Руксаны. Ей казалось, что подо льдом что-то двигается, но, когда она смотрела прямо, ничего не происходило. Отвлекшись, она не обратила внимания, что Венсан начал бурить.

Он бурил под более крутым углом, чем раньше, и когда вытащил кусок, из отверстия начала сочиться темная вязкая жидкость. Руксана почувствовала, как на шлем падает ледяная стружка.

Руксана подняла глаза и увидела, как тягучая зеленоватая жидкость скатывается по ледяной поверхности. Несколько капель с ботинка Венсана капнули ей на щеку. Она в ярости смахнула жидкость с лица, чувствуя, какая та липкая. Теперь она была и на перчатках, похожая на древний эликсир здоровья, сделанный из ламинарии или еще каких-то водорослей. Несомненно, бур растопил лед в дыре и превратил их в жидкость. Венсан, идиот.

Она отодвинулась в сторону на «кошках», вытащила ледорубы, и, словно паук, забралась вверх.

Венсан, вскинув на плечо бур, перебросил веревку ближе к ней. Рукав и спинка куртки были вымазаны этой жидкостью, но он этого не заметил.

– Ну? – спросил он.

Руксана вытащила еще одну пробирку и сунула в дыру, которую он просверлил. Жидкость продолжала капать на рукава и перчатки. Когда Руксана достала пробирку, та была полна скользкой липкой жидкости. Закрутив крышку, Руксана бросила пробирку в рюкзак. Она пыталась вытереть перчатки о голубую ледяную стену, но толку от этого было немного.

– Что случилось? Все нормально? – спросил Венсан.

– Cred că da, – сердито машинально ответила она, и опять пришлось ему переводить: – Вроде нормально. Точно.

Она даже сплюнула, хотя в рот масса не попала.

– Мне надо смыть эту дрянь, которой ты меня обрызгал.

Она махнула рукой в его сторону. Куртка, привязанная сзади, вся была измазана жидкостью.

– У тебя вон тоже все запачкано.

Он оглянулся на блестящее липкое месиво.

– Небось, какая-нибудь улитка эпохи плейстоцена. Вот такенная.

Он поднял руки, словно держал человеческую голову. Между перчатками повисла слизистая нить. Он не обратил на нее внимания, ухмыляясь так же, как когда впервые убедил ее совершить с ним ошибку в постели.

Она опять вытащила ледорубы, взяв их в обе руки.

– Пойдем-ка отсюда, – сказала она и стала карабкаться вверх по стене.

– Необязательно лезть самой, знаешь? – крикнул он ей по-французски.

Он достал портативную рацию и приказал Мартину Маккейбу запускать лебедку. Спустя минуту, Руксану уже тащили наверх. Это должен был быть ее последний подъем, и она предвкушала, как полезет по вертикальной ледяной поверхности. Теперь же она была раздражена и беспомощна, потому что ее, всю перемазанную, поднимали лебедкой. Единственным преимуществом было то, что во время пути она все время находилась выше Венсана.

В тех местах, где жидкость попала на кожу, все чесалось, хотя, скорее всего, это от нервозности. В конце концов, она решила, что во всем виновата ее, а не его невнимательность. Обычно Руксана всегда была сосредоточена, а раз отвлеклась – и вот тебе. Она повесила ледорубы за пояс и следила за своим отражением, которое, словно мрачный двойник, передвигалось по толще синего льда.

– 3 –

– Никому не говори о том, что произошло, – предупредил Венсан.

Они стояли около «рендж-ровера» и ждали Гарри и Джона, которых поднимали Мартин и Брайан Чайлдз. У нее в руке была салфетка, которую она взяла в машине, чтобы вытереть лицо и шею.

– Что?

Наверное, она неправильно его поняла, на ее французский нельзя было особо надеяться.

– Мне не нужно черное пятно в характеристике только из-за того, что ты не убралась с дороги.

Она уже было согласилась, что сама виновата в том, что находилась ниже того места, где должна была. Но его настойчивость ее возмутила.

– Ты начал бурить, даже не оглядевшись. Ты перестал соблюдать правила, – Она показала на щеку. – Кто знает, может это отрава какая-то.

– Неужели?

Он наклонился, словно что-то увидел у нее на коже, и в последний момент ее поцеловал, придерживая рукой голову, чтобы она не вырвалась. Потом отстранился.

– Вкус вроде ничего. Мне кажется ничего с тобой не произошло. А если ты заразилась чем, то и я тоже.

Он облизал губы, вытер пальцы о подкладку куртки и поднял их.

– А вдруг та улитка прилетела из космоса? Если так, то тебя не пустят домой ни через два дня, ни даже через две недели. Будешь подопытным кроликом долго-долго на радость науке. А главное, я тоже.

Он взял у нее из руки салфетку и вытер ею куртку.

– Так что решай. Если это отразится плохо на мне, то и на тебе тоже. Хендерсон – бывший морпех. Он поверит, если я скажу, что между нами что-то было, потом не заладилось, и ты пытаешься напоследок отомстить мне.

Гордон о нас тоже знает, так что, если его спросят, тоже подтвердит. Видишь, ты ничего не выиграешь, а теряешь почти все. И в конце концов, ты всего лишь испачкалась.

Она не верила своим ушам. Вот же мерзавец!

– Венсан, а не пошел бы ты нахрен!

Она развернулась на каблуках и обошла машину.

– Ты уже там была, – крикнул он вслед.

– 4 –

Несмотря на его поведение, когда они вернулись на базу, она ничего не сказала о случившемся. Она только показала куртку и перчатки Квази Нкрумха, биологу из Танзании, и тот взял образцы. Венсан последовал ее примеру и вручил свою куртку. Еще больше вещества было на последней пробирке и, как оказалось, внутри тоже.

У Квази не было недостатка в образцах.

Они только беспокоились, не заразило ли вещество другие образцы. Но первые две пробирки она закрыла довольно плотно, в них не было зеленоватой слизи. Казалось, это был единичный случай, ведь Гарри и Джону ничего подобного не попалось.

Через три дня, девятого февраля, их четырехмесячная вахта закончилась. В последний вечер восемнадцать альпинистов устроили прощальную вечеринку. Гарри напился и обнимал всех, словно лучших в мире друзей, которых он больше никогда не увидит. К их группе примкнули Деб Арлисс и Брайан. Разговор шел о семьях и родственниках, а также о серии передач по Си-Эн-Эн о настоящих вампирах, которые появились в Нью-Йорке. По крайней мере, так рассказывала Деб, которая возвращалась туда.

Внимание Руксаны привлек Венсан. Его окружала небольшая группа альпинистов: Хендерсон, Гарри и Джон. Он, глядя на нее, театрально поднял бокал и что-то сказал остальным. Они обернулись к ней и приветственно кивнули. Венсан ей подмигнул. Гарри поставил бокал и подошел к ней.

– Рукси, с вами так приятно было работать. Если я вдруг решу тряхнуть стариной и сколочу команду для исследования вулканических геологических образований, вы в списке в первых рядах.

Он обнял ее и чмокнул влажными губами в щеку.

– Хоть я и пьян, но это правда.

– Вы выходите на пенсию?

Очевидно, он случайно проговорился. Ему был шестьдесят один год, жена умерла от рака в прошлом году, дети давно разъехались, и домой ему возвращаться не хотелось.

– Я… может быть. Но у вас, милочка, вся жизнь впереди. Еще все возможно. Я вам чертовски завидую. Но вы все это уже знаете. Так вот, если бы вы мне в дочери не годились, я бы не уступил вас этому идиоту Венсану.

Тут он покраснел и нервно усмехнулся:

– Простите. Что-то меня занесло от «Джонни Уокера».

Руксана взяла его за руку.

– Все нормально, Гарри. Правда.

Она наклонилась и поцеловала его.

– С удовольствием с вами поработаю.

Добытые ими образцы уже сложили в морозильник для дальнейшего изучения. Благополучно пристроив Гарри за столик с Деб и Джоном, Руксана нашла Квази и потащила его в угол. Ей хотелось узнать, что было на куртках.

– Кажется, что-то живое, – сказал он, тараща глаза. – Похоже на водоросли. Видны признаки фотосинтеза.

Он предположил, что, когда шельфовый ледник раскололся, водоросли, попав на свет, ожили.

– Опять же возможно, что это прокариоты, учитывая, где оно сохранилось, но пока рано говорить. Если принять во внимание, сколько льдин раскололось в этом году, львиная доля этого вещества уплыла в океан.

– Мы узнаем об этом, но не раньше, чем проверим все наши запасы. Вы сделали очень много, но на следующем этапе потребуется побольше биологов, а не синоптиков.

Он ей подмигнул, напомнив о Венсане.

Квази оставался еще на три месяца. Он обещал Руксане, что сообщит, когда они проведут все анализы и что-нибудь определят.

На следующее утро Руксана села на самолет «Локхид С-130» и вылетела из Мак-Мердо. Венсан сел в противоположном конце самолета. Он болтал с Деб и вел себя так, словно не был знаком с Руксаной. Гарри натянул кепку на красные после вчерашнего глаза и слегка покачал головой, словно говоря: «Забудь о нем». Был момент, когда Руксана беспокоилась, как она объяснит отношения с Венсаном своему парню Костину. Но Гарри был прав: Венсана надо выбросить из головы. К несчастью, оба продолжали летать одними рейсами, пока она не села в самолет, летевший в Румынию.

– 5 –

Децебал Вулпес встал, увидев, как Руксана вошла в терминал аэропорта имени Анри Коанды в пригороде Бухареста. Широко раскинув руки, Децебал с темными проницательными глазами, носом с горбинкой и густыми, пожелтевшими по краям от сигар усами шагал Руксане навстречу в стареньком тяжелом пальто.

– Bunicul, дедушка, – нежно сказала она.

– Floare mea, – ответил он и заключил в свои объятия, в запах сигар и зимы. Потом оттолкнул ее, обняв за плечи.

– Что, в Антарктиде тебя голодом морили? Небось, кроме пингвинов и есть было нечего?

– Нечего, – улыбнулась она. – Зато если поймаешь, они такие вкусные.

Он поцокал языком.

– Надеюсь, ты не слишком к ним привыкла. Сегодня на обед солянка с колбасой, а на десерт…

– Козунак[9], – улыбнулась она.

Он пожал плечами.

– Рецепт твоей матери.

– Дедушка, ты только его и умеешь готовить.

– Я его готовлю, потому что он твой любимый. А так я все умею.

Рядом с ним пришлось идти медленно. Раньше она не замечала скованности в его в движениях, но сейчас увидела, что походка была шаркающей. Может, раньше она просто не обращала внимания на ухудшения, а сейчас свежим взглядом увидела, как он постарел, и ужаснулась.

Забрав багаж, они сели на поезд номер 783, который довез их до городского центра. Стемнело. Они шли к троллейбусной остановке. По дороге дед курил сигару. Через дорогу свора из четырех собак рвала мусорный пакет, наверное, там была еда. Сначала только одна собака оглянулась в их сторону, пока остальные терзали пакет. Потом, словно по сигналу все четыре остановились и смотрели на них, пока Руксана и дед не повернули за угол – это напомнило ей о Венсане и группе Хендерсона на вечеринке.

Они с дедом шли, наклонив головы, навстречу ледяному ветру с озера неподалеку. Антарктика по сравнению с этим казалась тропиками. В троллейбусе Руксана сказала:

– Значит, бродячие собаки все еще не перевелись.

– Я давно уже не видел их. Их продолжают отлавливать, но всех не выловишь. Они слишком умны. Видела, как та смотрела на нас? Ни дать, ни взять бандитская шайка, только, похоже, умнее.

Троллейбус довез их почти до двери дома на Страда Виргилиу.

На первом этаже все еще располагался магазин, торговавший компьютерами. На окне красовался все тот же логотип Майкрософт, только немного пожелтевший на солнце. Как ни странно, его присутствие успокаивало.

Квартира выглядела так, будто дед за время ее отъезда ничего двигал с места. Вкусно пахло обещанными солянкой с колбасой. Дед зажег горелку под кастрюлей, чтобы подогреть еду, потом открыл бутылку вина.

– «Бычья кровь», – объявил он, наполняя ее бокал. – Выпей, чтобы согреться.

– Ты преподавал? – спросила она.

Он опустил голову.

– Я преподаю. Сейчас только февраль, мой цветочек. Впереди еще месяцы. Но студенты все в своих айпадах, наушниках. А то, что я им рассказываю – это с другой планеты. Фольклор для этих сопляков – пустое слово. И какое им до него дело.

– Не верю, – сказала она. – У тебя даже тени оживают.

Он, улыбаясь, наклонил голову.

– Только для тебя, малыш. Но ты сама хотела, чтобы они ожили, и облегчила мне задачу.

Он поскреб ногтем передний зуб.

– Ты звонила Костину?

– Вопрос провокационный. Ты же с самого возвращения ни на шаг от меня не отходил, когда бы я успела?

Он указал на нее своим бокалом.

– Такой ответ о многом говорит. Я помню четыре месяца назад слезные прощания, внучку, которая не разрешила мне провожать ее в аэропорту, потому что не хотела плакать передо мной и Костином.

– Она все еще здесь, – ответила Руксана, зная, как тонко он чувствует ее настроение.

Всю ее жизнь он безошибочно угадывал, когда она расстроена, когда что-нибудь утаивает, несмотря на все ее уловки.

Наконец он решил сменить тему:

– Иди-ка умойся да поужинаем. Все готово.

Когда они приступили к ужину, он как ни в чем не бывало снова завел прежний разговор.

– Она все еще здесь, да, но с ней что-то случилось. Такое, из-за чего она избегает Костина, хотя прекрасно знает, как он скучает и переживает, что будет при встрече.

Она немного поела, чихая от перченых колбасок – дед не жалел специй. Наконец ответила:

– Был там один тип.

Децебал кивнул.

– Конечно. Ну, раз «был», выходит, оказался не лучше твоего ненаглядного музыканта. И что теперь, стыдно?

– Он ученый. Такой красавчик. Закоренелый эгоист. А я просто дура.

Потом Руксана описала все, включая последние дни в компании Венсана.

– Лично я бы его прикончил. Веревку бы перерезал, – сказал Децебал, когда она закончила рассказ. – И вообще, нечего таких жалеть. А ты анализы сдавала? Все нормально?

Руксана покачала головой.

– Нет, какие анализы? По какому поводу? Сейчас проводят анализы этого вещества. На той глубине, где мы бурили, оно, наверное, бродило тысячи лет. Замерзшая мертвая слизь, которую мы разогрели буром. Глупо, конечно. Но со мной все в порядке, правда.

– Убил бы, все равно, – сказал дед.

– Я тоже.

Он засмеялся.

– Но он преподал тебе хороший урок. Не поддаваться соблазнам одиночества и легкомысленным красавцам.

– Да, – согласилась она. – Тут ты прав.

– В таком случае… – он окунул два пальца в бокал с водой и брызнул на нее, – я отпускаю тебе все грехи. Ты учишься на своих ошибках, дитя мое. Ступай с миром и больше не греши.

– Дедушка, – засмеялась она.

– Faţă drăguţă, – ответил он, поддразнивая. Он называл ее «красоткой», когда хотел ей польстить, притворно намекая на дурость. – Иди звони Костину, пока я принесу десерт.

– 6 –

Она не позвонила Костину. Убедила себя в том, что слишком устала. А деду соврала, что отправила Костину на мобильник сообщение. После десерта она отправилась спать. Она очень любила козунак, но, нырнув под одеяло, не могла даже вспомнить его вкуса, перестала его различать от изнеможения. Всю ночь она спала урывками, но перелеты и аэропорты тут были не при чем. Она наконец лежала в собственной постели, так что сам бог велел уснуть без задних ног.

Сны в памяти не сохранились, только чувство балансирования на грани пробуждения, словно ее затянуло под слой багрового льда, смутные очертания каких-то людей рядом. Она точно помнила, как очнулась от испуга среди ночи, ей показалось, что кто-то сидит возле кровати, но там никого не оказалось. Наверное, она снова заснула. Странный сон, словно галлюцинации.

Проснулась она на рассвете, вся разбитая, будто всю ночь не сомкнула глаз, силясь ухватить улетучивающиеся обрывки воспоминаний о чем-то невероятном.

С кухни слышалась тихая возня – дед, конечно. Потом щелчок замка возвестил о его уходе. Воцарилась тишина, и только теперь она заснула по-настоящему и проспала глубоким сном еще несколько часов.

Проснулась Руксана лежа поверх скомканного одеяла, но совсем не замерзла, хотя, видимо, ночью вставала, чтобы приоткрыть окно.

Фланелевая рубашка на ней задралась до бедер, и она ее одернула. Из окна тянуло холодом. Руксана встала и закрыла окно.

В кухне было чисто. Кажется, дед ушел в университет, даже не сварив себе кофе, боясь, что запахи ее разбудят. Она посидела минутку, беспокоясь о нем, вспоминая, как он шаркает ногами, как старик. Раньше он был выносливым. Почему он так постарел за эти четыре месяца?

Она отрезала себе козунака, и тут же умяла приличный кусок, пока закипал чайник. Вчерашний гораздо вкуснее, правду люди говорят.

Дед оставил для нее газету. Середину первой страницы заполнила фотография огромной оранжевой луны. Заголовок над ней гласил: «Сегодня суперлуние!» Руксана пробежала глазами статью. Луна была почти в перигее и, если небо будет чистым, она будет такой же огромной, как на фото. Интересно, смогут ли они увидеть ее с балкончика?

Костину все равно звонить придется, и надо что-нибудь придумать. Может, сказаться больной, и им сейчас лучше не видеться. Но все это только продлит…

В дверь позвонили.

С кружкой в руке, в ночной рубашке и босиком она прошла через всю квартиру к входной двери и, поднявшись на носках, заглянула в глазок. На нее смотрел огромный глаз. Потом он отодвинулся. У Костина были такие густые ресницы, что иногда казалось, что он их красит. Черные волосы растрепались от ветра. Один вихор сзади стоял дыбом.

Она уставилась на него, размышляя, не притвориться ли, что никого нет дома, мысленно оправдываясь, мол, так нечестно, что она не готова, не знает, что хочет сказать, что надо сказать и проклинала Венсана за то, что тот испортил ей жизнь. Но тут Костин расплылся в своей дурацкой улыбке, как слабоумный, словно знал, что она наблюдает за ним по ту сторону двери, и ее пронзило желание, словно жар от рюмки водки.

Она открыла замок и распахнула дверь.

На Костине был длинный зелено-лиловый шарф поверх слишком легкой для нынешних холодов куртки, но он, казалось, ничего не замечал. Жестом фокусника он вытащил из-за спины букет в зеленой обертке и протянул ей.

– Добро пожаловать домой, странница, – сказал он и, шагнув вперед, чмокнул ее в дверях.

Руксана почувствовала вкус кофе, который он пил по дороге, наверное, в троллейбусе. От него пахло свежестью с мятным ароматом мыла, цитрусового шампуня, но самое главное – это его запах, такой знакомый и в то же время новый.

Собственное тело отреагировало с невиданным доселе нетерпением. Она потянула за букет, втаскивая Костина внутрь, вырвала у него из рук и куда-то забросила.

Руксана потащила Костина через кухню, мимо стола со сладким пирогом. Чай она, наверное, где-то оставила. Так она и пятилась всю дорогу до спальни, сверля его взглядом, расстегивая ремень и молнию. Он был уже готов.

Потом крутнулась на месте, развернула его спиной к кровати, стянула брюки и толкнула в грудь. Он упал поверх одеяла и торопливо засучил ногами, скидывая туфли и пытаясь выпростать хоть одну ногу из штанины.

Сгорая от нетерпения, она стянула ночнушку через голову и отшвырнула прочь. Потом оседлала его, схватила за член и вогнала в себя, с удивлением отметив, как обильно взмокла. Взглянула на влажную ладонь, протянула Костину, и тот ее лизнул. «Как собака», – мелькнула мысль, и от этого образа вдруг накатила волна оргазма. Пораженная такой неожиданностью, она со стоном обмякла на нем. Без помощи пальцев или языка достичь оргазма ей еще не удавалось.

Немного утолив страсть, она продолжала скакать на нем верхом. Потом наклонилась поцеловать. Костин коснулся ладонями ее сосков, и ее словно пронзило током. С каких это пор грудь стала такой чувствительной? Содрогаясь всем телом, она раскачивалась и ворочала тазом, изо всех сил прижимаясь к нему, и уже через несколько минут ноги ему свело судорогой, он тяжело задышал, запрокинул голову и кончил. Она еще продолжала двигаться, чувствуя извержение. Потом обхватила ладонью лобок, быстро заработала кончиком среднего пальца, и наконец с содроганием и глухим стоном облегчения рухнула ему на грудь, зарывшись носом в его шарф и переваривая все эти запахи: свежего воздуха, угля, автомобильных выхлопов, и его. Неужели бывает такой секс?

Через минуту он поднял руки и обнял ее.

– Я тоже рад встрече, – шепнул он ей на ухо.

Наконец она приподнялась на локтях, чувствуя, как он выскальзывает из нее, и с улыбкой заглянула ему в глаза.

– Четыре месяца – слишком долгий срок, – сказала она.

Он хрипло хохотнул. Эти слова он ей сказал в аэропорту перед отлетом в Антарктиду.

– Да, – ответил он, – Четыре месяца. Я даже раздеться не успел. А ты, ясное дело, смухлевала, тебе-то снимать почти нечего. Может, начнем сначала?

Он поднял глаза.

– Твои волосы… кто-нибудь их в шутку покрасил, или ты себе чубчик отморозила?

Она попыталась рассмотреть собственные волосы.

– О чем ты говоришь?

– Вот.

Он потянулся рукой и подцепил прядь.

Все еще думая, что он шутит, она встала и прошла в ванную, не обращая внимания на холодок, струящийся по ногам.

В зеркале она разглядела среди коротких рыжевато-каштановых волос седую прядку, похожую на кроличью лапку. Руксана зачесала, потянула ее. Седая от самых корней. Она пыталась вспомнить, была ли прядь вчера вечером, но не смогла.

Она увидела в зеркале хмурые глаза, озабоченность и опустила веки, прежде чем отвернуться. Вернувшись в комнату, она легла рядом с ним на живот, словно хотела забраться под одеяло.

– Слушай, может, что-нибудь случилось, может полет был страшный? – спросил он. – Я слышал, люди седели от страха.

Она знала, что дело не в этом. Это произошло ночью. Через минуту она посмотрела на Костина.

– Во всем виноват ты. Это из-за секса. Вчера, когда я ложилась спать, у меня не было ни единого седого волоска.

– Из-за секса со мной, – повторил он, будто сомневаясь, что способен вызвать такую перемену.

– Вот скажи, видел ты эту прядь, когда только заявился на порог? – дразнила она.

Он заколебался.

– Нет, мне кажется не было. Во всяком случае, я не заметил.

– Вот видишь?

В его глазах мелькнули озорные искорки.

– Надо повторить эксперимент, чтобы проверить.

Она вдохнула его запах и ее пальцы потянулись к шарфу. Другой рукой она расстегивала рубашку.

– По крайней мере, еще раз, – ответила она.

– 7 –

Она не могла объяснить, откуда бралась энергия, но, похоже, секс не утомлял, а наоборот, придавал ей силы. Хотя они начали второй раунд не спеша, она вся была полна жизни. Ей хотелось покусать Костина, всего, и в конце она укусила его в плечо, пока он не дернулся, и она отпустила, понимая, что потеряла над собой контроль. Ей хотелось его кусать, но она сдержалась.

Когда он, полностью обнаженный, откатился в сторону, лихорадка и изнеможение Руксаны исчезли, сменившись на пик сексуального влечения.

– Знаешь, я ведь пришел тебя пригласить на концерт, – сказал он. – А не только поэтому. Через два дня мы выступаем, хотел тебе напомнить.

– Оркестр?

– Да, сначала «Ученик чародея» Дюка, потом чудесный «Концерт для виолончели» Шостаковича, и еще симфония Сибелиуса. Солист Михай Марика. Это будет нечто удивительное. Ты ведь любишь виолончель?

– Конечно, приду, – ответила она. – Но слушать буду твою скрипку.

– Хорошо.

Он пробежал рукой по ее боку и остановился на бедре.

– Теперь расскажи мне про Антарктиду. Я хочу услышать про перигляциальные…

– Зоны?

– Да, правильно, – застенчиво улыбнулся он. – Вот видишь, пока ты меня не натаскивала, все из головы вылетело. Я так соскучился.

Он потянулся к ней, и они поцеловались. От этой смеси вкусов, его и собственного, голова пошла кругом.

Откинувшись на спину, она сказала:

– Хочешь узнать про Антарктиду? Ну смотри, даже если бы ты меня натаскивал целый день, я бы все равно не научилась читать по нотам.

– Ну ладно, расскажи простыми словами. Только мелодию напой. Мне интересно, что там с тобой было, все до мелочей.

Ей стоило отчаянных усилий выдержать его нежный взгляд и не рассказать обо «всем». Такое «все» его бы наверняка не обрадовало. Она сняла его руку со своего бедра, поцеловала его пальцы. На них сохранился ее вкус. Она подавила мгновенно вспыхнувшее возбуждение. Сегодня она прямо в ударе.

– Я тебе потом все расскажу, – сказала она, обращаясь к его руке. – А сейчас я хочу наслаждаться прикосновениями и запахами.

Она прижалась к нему и закрыла глаза, ей показалось, что даже сквозь веки можно разглядеть, как бьется его сердце.

– 8 –

Когда дед вернулся, Костин уже убежал на репетицию, и Руксана разогрела вчерашнюю солянку. Не успела она рассказать ему о Костине, как он показал на нее пальцем и спросил:

– Что это у тебя?

– Костин, он…

– Он выкрасил тебе прядь?

Дед коснулся белой полосы пальцем.

– Нет, не похоже… это твои волосы.

– Знаю, это появилось утром, не знаю почему… может, из-за ночного кошмара.

Она вспомнила о жидкости из ледника, но та капнула ей на щеку, на голове в этот момент был шлем.

Дед размышлял, словно эта прядь что-то означала, но он не мог припомнить. Он прижал кулак к носу, но не сказал, о чем думает. Наконец сдавшись, он вздохнул и продолжал как ни в чем не бывало.

– Но твой Костин был здесь.

Она представляла, что он мог почуять, чем они тут занимались даже сквозь пряный аромат рагу.

– Да, утром. Пришел пригласить меня на симфонию. Тебя тоже.

– Когда?

– Через два дня.

– Жалко. Я не смогу.

Руксана окинула его критическим взглядом, и он отвернулся, словно заинтересовавшись чем-то в другой комнате.

– Что, у тебя свидание, да?

Он хитро улыбнулся.

– Знаешь, у меня своя жизнь. Как и Костин, я не только сидел и все время размышлял, пока ты была в отъезде. Правда я не думаю, что Костин тоже ухаживает за сорокасемилетней вдовой.

– Сорок семь. Да она ж тебе в дочери годится!

Он хотел возразить, но потом ответил:

– Да, она намного моложе, но я просто невероятно счастлив. – Потом он сменил тему: – Расскажу тебе, что сегодня слышал в университете. И по радио передавали. Беседу о вампирах. Не вымышленных. Настоящих живых вампирах.

– Разве в этом нет противоречия, дедушка?

Он подумал над тем, что сказал и засмеялся.

– Когда-то может и было. Это что-то другое. Это просто удивительно.

– Одна девушка из нашей команды рассказывала об этом. Она из Нью-Йорка и очень беспокоилась. Она рассказывала о них, как о банде преступников, а не о чем-то сверхъестественном.

– Видишь ли, это сверхъестественное. И оно внедряется в естественную среду.

Руксана хотела что-то сказать о вере в привидений, но осеклась. Дед был взволнован, словно мальчишка, и ей расхотелось спорить.

Ее мать была женщиной практичной, которая отвергала дедушкины полеты фантазии – сказки о Бабе Яге, гоблинах, ведьмах и вервольфах.

Это, казалось, зависело от пола. Мужчины в роду все витали в облаках, а женщины были практичны и рассудительны. Это вовсе не говорит о том, что ученые не мечтают, только в их мечтах – не избушки на курьих ножках.

Подозревая, что все, о чем пишет пресса, в лучшем случае лишь преувеличение, она выбросила это из головы. Как часто говорил дед, фольклор и факт могут быть зеркальным отражением, если установить, как искажения скрывают реальный факт или предостережение о настоящей опасности. Она ему верила, хотя для нее они были так же далеки, как реальность и религия.

– 9 –

Через два дня она поужинала в одиночестве и вышла пораньше, чтобы не опоздать в Румынский Атенеум. Ей хотелось поехать на машине, и нужно было забрать маленький, темно-синий «Дачия Логан» с парковки. Дед не водил машину, и пока она ездила на троллейбусе, но после концерта по дороге домой она надеялась заехать в университет и забрать почту.

Концерт был чудесный, что было совсем неудивительно. Филармония имени Джордже Энеску всегда показывала великолепную программу. Их исполнение Дюка было одновременно зловещим и комичным, а Сибелиус звучал роскошно и эмоционально, впрочем, как и все его произведения. Но больше всего ее поразил Шостакович. Марика, красивый солист, исполнявший партию виолончели, извлекал из инструмента полный спектр страстей, перекликаясь с оркестром, словно его обхаживая. Во время четвертой части Руксана сидела, закрыв глаза, а музыка рисовала за ее веками целый мир, увлекая в сумасшедшую бесконечную гонку через лес. Откуда возник этот образ, она не знала, но образ леса вокруг нее был такой отчетливый, такой явный. Руксана просто замерла, уносимая вихрем музыки. Это было необычное чувство, поскольку вещь была не программной, не из тех, где история рассказывается от начала до конца.

Судя по бурным овациям вставшей со своих мест публики, адресованным Марике, дирижеру Валентину Раймонду и всему оркестру, не на нее одну так подействовало исполнение.

После она с Костином и еще пятью музыкантами пошли праздновать. Они были исполнителями классической музыки, но пили и отрывались на вечеринках как рок-звезды, у некоторых были свои фанаты. За исключением Тома, нового дружка Аурелии, второй виолончелистки, Руксана знала всех, а они знали ее. Поэтому вначале прозвучали тосты «С возвращением». Аурелия спросила про погоду в Антарктиде, холоднее ли там, чем в Бухаресте. Руксана объяснила, что вдоль побережья температура может быть вполне теплой, потому что в феврале там лето. Богдан, ударник, объявил:

– Все, на следующий год лечу зимовать в Антарктиду.

Костин прокомментировал:

– А если ты наденешь смокинг, то найдешь себе подружку среди пингвинов.

На что кларнетистка Ирина заметила:

– Разве что слепую.

Ее замечание вызвало шквал подколок и обид, пока в промежутке один из старших оркестрантов, гобоист Себастьян с густыми лохматыми бровями, не спросил:

– Кто-нибудь слышал про вампиров в Америке?

– Может, это одна из их политических партий? – предположила Аурелия.

– Или церковь. Они там изобретают новую каждые пятнадцать минут, – сказал Тома, темноволосый коротышка.

– Едва ли это новое, – ответил Богдан. – Мы, православные, пьем кровь столетиями в наших ритуалах.

– Впереди планеты всей, да, Богдан? – спросил Костин.

Богдан огромной ручищей обнял Ирину.

– А что в этом плохого? Кому охота плестись в хвосте?

– Может, примкнешь к вампирам?

– Если они существуют, – Ирина вынырнула из-под руки. – Конечно, если он присоединится к ним, то можно быть уверенным, что они исчезнут.

Аурелия повернулась к Руксане.

– Ваш дедушка – фольклорист, верно? Я даже читала одну из его книг. Что он об этом думает?

– Откуда мне знать, – ответила она. – Но он слышал то же сообщение, что и Себастьян. Как раз рассказывал, когда я собиралась на концерт.

Тома нервно, уже, наверное, в третий раз, перекинул конец ярко-оранжевого шарфа через плечо.

– Значит, если есть новость в СМИ, то и вампиры существуют?

Все посмотрели на Себастьяна. Он пожал плечами.

– Не я их придумываю.

Он опустошил бокал и заказал еще один.

– Возьмите Влада Цепеша.

– Вот-вот, – согласился Богдан. – У нас вампиры были гораздо раньше, чем у американцев. Так что мы были первыми.

Ирина покачала головой. Аурелия наклонилась к ней и громко сказала:

– Ты можешь сегодня переночевать у меня.

Тома удивленно на нее посмотрел. Руксана, заметив это, сказала:

– Ирина, лучше подстраховаться.

– Чем, презервативом или колом? – уточнил Костин.

– Оба не помешают, – ответила Ирина.

– Вы все ужасные, – сказала Аурелия.

– Скольких из нас ты отведала? – спросил Себастьян, это было настолько неожиданно, что Богдан поперхнулся пивом, и вся компания покатилась со смеху.

– 10 –

Руксана решила пойти домой. Она бы осталась у Костина, но тот был расположен не спать почти до утра, а она уже валилась с ног. Ей хотелось добраться до университета и до дома до восхода солнца, что ее очень смешило, потому что звучало, словно жалоба вампира… по крайней мере, старой версии вампира. И суперлуние вампиру тоже бы понравилось.

Костин настоял, что проводит ее до машины, которую она припарковала на маленькой улочке, и по пути она смотрела на оранжевую луну между зданиями.

Он же, казалось, ничего не замечал, но к тому времени он напробовался разного пива и слегка покачивался, шагая рядом с ней. Конечно, он был не настолько пьян, чтобы она его поддерживала, но еще не вечер.

– Я больше беспокоюсь о том, чтобы ты не заблудился по пути назад в клуб, – сказала она, когда он открыл дверцу и ждал, пока она сядет в машину.

Он засмеялся и стал бить себя в грудь, как Кинг Конг.

– Мне ничто не грозит, кроме любви!

Он собирался еще что-то сказать, но она прижала палец к его губам, а потом заменила его своими. Когда она отстранилась, он сказал:

– Поезжайте домой и выспитесь хорошенько, юная леди, потому что завтра я намерен восхищать вас снова.

Потом наклонился к ней, поцеловал и закрыл дверь. Он стоял на холоде, дыхание было заметно в воздухе, пока она не завела машину и не нажала на газ. В зеркале она видела, как он яростно махал ей вслед, пока машина не завернула за угол. Тогда она решила, что безумно его любит.

Университет находился на другом конце города. Она ехала по бульвару Николае Балеску и наконец хорошенько рассмотрела огромную луну. В зябкой машине лунный свет казался теплым.

Университет был совершенно безлюден. Она припарковалась почти на тротуаре перед Старым зданием. Университет Бухареста отличался тем, что не имел единого кампуса. Его корпуса были разбросаны по всему городу. Вокруг никого не было, и она пошла прямо к главному офису.

Ее небольшой почтовый ящик был переполнен, на самом деле даже захламлен. Журналы, уведомления о давно прошедших событиях, вроде Рождественской вечеринки, книги, которые она заказывала – все впихивали в почтовый ящик с ее именем. Переполненная корзина – тоже с ее именем – стояла на столе под ящиком. Руксана рассортировала большую часть почты, отбросив откровенный хлам. Остальное она положила в сумку, чтобы прочитать повнимательнее дома.

Снаружи луна освещала ей дорогу по тротуару, словно прожектор. Она видела, как пар от дыхания блестел при лунном свете. Увидев луну так близко, ей захотелось купить телескоп и поставить на балконе, чтобы они с дедом могли наблюдать планеты и звезды. Она вдруг поняла, что они не увидят многого – не то, что в Антарктиде, где на небе светилась огромная россыпь звезд. Земля покрылась морозной коркой. Она никого вокруг не видела, в такой холод никто не высовывал носа на улицу. Даже влюбленные. С этими мыслями она села в машину и завела мотор, представив себя и Костина голыми на снегу. Ну почему это так заводит?

Дверь машины вдруг открылась. Прежде, чем она повернулась, ей заехали в щеку кулаком. Упав на переднее сиденье, она сбросила сумку, и ее содержимое рассыпалось по полу. Рычаг переключения передач вонзился ей в живот, у нее из глаз посыпались искры. Мысли путались – что происходит? Кто-то схватил ее, перевернул на спину… Чьи-то пальцы были на бедрах, под брюками, трусиками, стаскивали их с нее. Тут до нее наконец дошло, и она начала брыкаться и пыталась пнуть насильника. Потом она услышала, как ее туфля стукнулась об асфальт, как кто-то пыхтит над ней. Потом он навалился на нее, прижавшись вонючим ртом к губам. Она слышала, как бежит по жилам его кровь.

В машине с треском сверкнула молния. Она осветила грязное лицо насильника, вытаращенные глаза, слюнявый рот. Но почти сразу же его лицо перекосилось от ужаса. Коготь подцепил уголок его рта и разрезал до ушей. Вопли насильника сотрясли все окна в округе. Еще вспышка, и Руксана стоит снаружи, а он пытается уползти прочь. Сердце ее громко стучало, разгоняя кровь по жилам. Руксана подняла голову, увидела красную луну и провалилась в черноту.

– 11 –

Вокруг мигали синие огни. Руксана задыхалась, повернула голову и выплюнула жидкость изо рта. Вкус был ужасный. Она почувствовала чью-то руку и подсознательно начала сопротивляться, брыкаясь. Потом поняла, что это был молодой полицейский, который повторял:

– Тихо, тихо, не двигайтесь.

Она прекратила дергаться. Что это было?

Руксана растянулась на водительском кресле, обнаженная ниже пояса. Пальто куда-то пропало, блузка была разорвана в клочья. Она прикрылась рукой и укоризненно посмотрела на полицейского, но он уже протягивал ей свое пальто. Схватив его, она прикрыла колени. Мигалки были на трех разных машинах и скорой, и она сейчас поняла, что в темноте за дверцей машины полицейских было гораздо больше.

– На вас напали, – объяснил полицейский, вновь привлекая ее внимание. – Вы что-нибудь помните?

Она моргнула и попыталась собрать обрывки воспоминаний воедино.

– Наверное, он поджидал меня, наблюдал.

– Вы здесь преподаете?

– Он меня ударил.

Она коснулась щеки. Больно. Чувствовалось, что она распухла. Потом взглянула на руку, испачканную кровью, и, уставившись на нее, автоматически добавила:

– Я в отпуске.

Подъехала еще одна машина и с визгом остановилась. Офицер оглянулся и поспешил к ней.

– Туфли, где мои туфли? – спросила она, но он ее уже не слышал. Руксана осторожно сползла с сиденья, пока ее голые ноги не коснулись холодного тротуара. Она обернула вокруг себя пальто и встала. Теперь она увидела то, что рассматривали другие полицейские: расчлененное тело, от внутренностей которого все еще поднимался пар. Под запекшейся кровью оно так мало походило на человека, что она даже не отреагировала – словно смотрела фильм, и события происходили как бы без нее.

– Так, – сказал один из инспекторов, который только что прибыл, – мисс, не надо двигаться. Мы пока не знаем, есть ли у вас какие-то повреждения.

– Я ищу туфли.

Инспектор, похоже, примчался сюда не побрившись и не причесав свои жидкие волосы. Он назвал свое имя, но она сразу же забыла его, даже если расслышала. В памяти осталось лишь звание – старший инспектор. Он внимательно посмотрел на нее, потом подошел ближе и сказал:

– Я найду туфли. Оставайтесь в машине.

Она кивнула и снова уселась. Инспектор повернулся к молодому офицеру и объяснил:

– У нее шок. Поищите ее туфли. Если они не рядом с тем ублюдком, дайте их ей.

Туфли нашлись под машиной, но были все в крови.

В больницу ее внесли на носилках, хотя она говорила, что это лишнее. По дороге медсестра задавала ей вопросы, она отвечала. Ответы она тут же забывала. В какой-то момент она вспомнила:

– Ой, надо вернуть полицейскому пальто.

Потом поняла, что лежит под одеялом, а пальто исчезло. Туфель тоже не было, ни на ногах, ни рядом.

В больнице ее тщательно обследовали, взяв образцы и анализы, извинившись за эту необходимую процедуру. Всех, кто заходил к ней в палату, удивляло то, что у нее не было никаких поверхностных ран, кроме синяка и царапин. Когда установили, что у нее нет кровотечений или ранений, помимо сотрясения, ей разрешили принять душ. С нее стекала рекой розовая вода и омывала ее ноги, и она начала понимать, почему они удивлены и растеряны.

Когда она наконец увидела свое отражение в зеркале, то почти не обратила внимания на бесцветную опухшую щеку из-за волос. Седое пятно, в форме пики надо лбом увеличилось в три раза. «Что со мной происходит?» – спросила она у отражения. Она надела бумажную сорочку, которую ей оставили, и села ждать, что будет дальше.

Вскоре появился тот же самый инспектор. Он тоже выразил удивление, что ее не разорвали собаки.

– Собаки? – спросила она.

– Определенно. Разодран когтями и растерзан на куски, и поскольку у вас под ногтями частицы его кожи, думаю, мы можем исключить вас из предполагаемых преступников. Мне интересно, не было ли у вас с собой собаки. Может, она ездит с вами, поскольку это напоминает реакцию стаи на что-то, типа другой собаки, лая, запаха…

– Собаки… – повторила она. Глупости какие-то. – Нет, у меня никогда не было собаки.

– Мда, – разочарованно протянул инспектор. – Ну ладно, неважно. У меня есть подозрение, что то, что на него напали у двери машины, случайно спасло вам жизнь – он отвлек стаю от нападения на вас.

Его постигла справедливая участь – он местный насильник, который все ускользал от нас. Детали нападения совпадают, на него заведено дело. Вы были бы его шестой жертвой, – он посмотрел ей в глаза. – Вам повезло, мисс Вулпес. Он не добился своего, и больше никогда вас не побеспокоит. И никого другого.

Инспектор протащил пластиковый стул через палату и сел перед ней.

– Пожалуйста, даже если вы многого не помните, расскажите, что осталось в памяти.

После того, как она рассказала все, что смогла вспомнить, инспектор отпустил ее к деду. Тот принес с собой ее одежду, которую ей передали в комнату, где она переоделась. Ни пальто, ни туфель не было. Наверное, их забрала полиция.

Как только она вошла в комнату, Децебал встал. «Дежа вю» – словно она снова была в аэропорту, когда только прилетела домой. Рядом с ним сидела женщина в полицейской форме. Дед обнял Руксану крепче, словно в последний раз, и заплакал. Женщина держала пальто и туфли. На пальто были пятна засохшей крови. Остальная одежда, разодранная в клочья, останется в полиции в качестве улики.

Их с дедом привезли домой на полицейской машине. Ее машина пока тоже оставалась в полиции. По дороге домой она решила, что версия инспектора не имела смысла. Если ее одежда тоже была порвана, почему у нее не было порезов на теле, как у… она на мгновение заколебалась. Назвать ли его жертвой? И на секунду она представила растерзанное тело, которое она видела, сидя в машине.

Дома Децебал снова ее обнял. Он уже успокоился и старался держать себя в руках. Обняв ее за плечи, он тщательно ее осмотрел. Казалось, хотел о чем-то спросить, но потом просто взъерошил ей волосы.

– Если ты так и будешь получать травмы одну за другой, то уже до тридцати лет станешь абсолютно седой старой дамой.

Дед усадил ее за стол, и заставил съесть остатки рагу, что он приготовил, и выпить вина.

В спальне он заговорил о том вечере и, казалось, не мог остановиться.

– Мне пришлось искать тебе одежду, чтобы принести в больницу, так что тут я выложил твою ночную рубашку. Теперь отдыхай, дорогая. Они дали мне какое-то снотворное, если понадобится. Завтра у тебя на щеке будет огромный синяк, но кости, говорят, целы. Наверное, тебе придется сделать еще прививки от бешенства, и если хочешь, я сменю тебе повязку, пока ты не легла спать, но мне не сказали, где тебя покусали и насколько серьезно и я…

– Меня не покусали. Нет.

– Но мне сказали, что там были собаки.

– Знаю. Но если и так, меня собаки не покусали. Они напали на мужчину, который пытался…

Слово «насиловать» вспыхнуло у нее в голове. Она не могла его произнести. Тогда она и пережила шок, поразивший ее, словно гроза. Она содрогнулась всем телом и внезапно разразилась слезами, рухнув на пол, словно тряпичная кукла.

Децебал взял ее на руки и качал, тихонько повторяя снова и снова:

– Невероятно.

И она знала, что он прав.

Распространение

Джонатан Мэйберри

– 1 –

Нью-Йорк.

15 дней после события В.

– Профессор Лютер Суонн? – спросил крупный мужчина в черном костюме, темных очках и с проводком за ухом. Рядом стоял его напарник, похожий на него как две капли воды. Еще один, почти неотличимый от них, стоял у открытой двери дымчато-серой «Краун Виктории».

Суонн замер, так и не вставив ключ в замок своей «Тойоты Приус». Он уже догадывался, кто эти люди. Наверняка из ФБР или еще похлеще. Вот ведь принесла нелегкая. Допрыгался.

– Я Суонн.

Первый развернул кожаную «корочку», и Суонн сразу обомлел, успев прочесть одну лишь аббревиатуру.

АНБ.

– Будьте любезны проехать с нами, – произнес агент бесстрастным тоном. Такого небось улыбнуться и не заставишь – кожа на лице треснет.

– У меня неприятности? – поинтересовался Суонн.

Второй мужчина подошел ближе с другого бока.

– Дело срочное, профессор, – сказал первый агент. Это была не просьба.

– 2 –

– А, профессор Суонн, – приветствовал его какой-то незнакомец, которого Суонн видел впервые в жизни, – благодарю, что откликнулись так оперативно. Присаживайтесь.

Ошеломленный, Суонн аккуратно присел в дорогое кожаное кресло и огляделся. Синий ковер с вышитым белоголовым орланом. Знаменитый письменный стол. Закругленные стены. Государственный герб на стене.

Он оказался в Овальном кабинете – с ума сойти! – но напротив него сидел не президент.

– Это из-за происшествия в больнице? – уточнил Суонн.

Человек подождал, пока агенты нацбезопасности вышли из кабинета, прикрыв за собой дверь. Он закинул ногу на ногу, взял с приставного маленького столика толстую синюю папку, мельком заглянул внутрь, захлопнул ее и положил на колени.

– Вы знаете кто я? – спросил мужчина.

– Нет, сэр. Но меня привезли агенты национальной безопасности, выходит… вы их начальник?

– Я Билл Габриэль, глава аппарата Белого дома.

Суонн откашлялся.

– Прошу прощения, я не очень сведущ в национальной политике.

Габриэль махнул рукой.

– Как и большинство тех, кто ей занимается.

Суонн даже не нашелся, как отреагировать на эту изящную шутку.

– Профессор, – продолжил Габриэль, – введу вас в курс дела. Я изучил досье Майкла Фэйна и стенограммы ваших недавних показаний.

Суонн кивнул и стиснул подлокотники кресла.

Габриэль склонил голову набок.

– Я в курсе, что доктор Фельдман звонила вам по поводу инцидента в Лос-Анджелесе.

– Да, только я мало что знаю о…

– Тот случай не единственный.

От этих четырех простых слов Суонн ошарашенно смолк.

– На самом деле, таких случаев было еще три, – сообщил глава аппарата Белого дома.

– В Лос-Анджелесе?

– Нет. Один в Чикаго, один в Сент-Мартинвилле, Луизиана, и совсем недавно в Провиденсе, Род-Айленд.

– Господи… Такие же, как с Фэйном?

Вместо ответа Габриэль спросил:

– Что вы знаете о случае в Лос-Анджелесе?

Суонн откашлялся.

– Почти ничего. Я пытался что-нибудь узнать, даже вылетел туда, но полиция отказалась со мной общаться.

– Что вам все-таки удалось узнать?

– Что появился еще один… еще…

Габриэль подбодрил его натянутой улыбкой.

– Профессор, по-моему, уже поздно бояться произнести это слово. Пора признать, что мы имеем дело с вампирами.

Даже сейчас, даже после всего, что произошло, Суонну было трудно сдержаться, чтобы не вздрогнуть при этом слове. Однако он кивнул и повторил.

– Вампиры, боже.

– Лос-Анджелес, – напомнил глава аппарата.

– В газетах писали, что было четыре убийства, но если бы не звонок доктора Фельдман, я бы даже не обратил внимания. Она рассказала, что какая-то женщина вышла из комы, взбесилась и убила несколько человек. Насколько я знаю, полицейские ту женщину еще не поймали. – Он помолчал. – Во всех газетах писали, что жертвы были обескровлены, у них вырвано горло, тела обезображены. Когда та репортерша, мисс Нитобе, обнародовала происшествие с Майклом Фэйном, лос-анджелесские газеты тут же уцепились за эту новость и заявили, что у них произошел аналогичный случай. Доктор Фельдман тоже так считает.

– А вы?

– Я не знаю. Людям свойственно преувеличивать. Я имею в виду, вы газеты видели? Все только и судачат, что об одних вампирах. Некоторые даже про оборотней и зомби рассказывают, с ума сойти можно.

Габриэль поджал губы.

– А вот что есть на самом деле, – сказал он. – Подозреваемая – некая Анелия Стоева, пятьдесят семь лет, незамужняя, сотрудница клининговой компании. Сорок четыре дня назад она отпросилась с работы по болезни и, направляясь в аптеку за прописанными антибиотиками, попала в серьезную аварию с участием трех автомобилей на бульваре Сепульведа. Один водитель погиб на месте, мисс Стоева и третий водитель были госпитализированы. Кстати, третий прошел курс лечения и был выписан, но впоследствии помещен в военный госпиталь и сейчас находится под наблюдением.

– Под наблюдением? Он что, тоже?..

– Пока он просто обычный испуганный гражданин, не понимающий, что происходит, но до поры до времени побудет у нас в гостях. Что касается мисс Стоевой, после аварии она пробыла в больнице больше месяца, по-видимому, в коме. Мозговая активность практически отсутствовала, родственников у нее не было, поэтому администрация больницы запросила судебное разрешение на отключение пациентки от системы жизнеобеспечения. Однако… Четыре дня назад Анелия Стоева исчезла из больницы. Дежурную медсестру нашли мертвой в палате пациентки. И да, газеты действительно не соврали в том, что у нее было разорвано горло, а тело обескровлено.

– Полностью?

– Практически. Согласно заключению судмедэкспертов, в ранах обнаружена слюна, и анализы ДНК подтверждают ее принадлежность мисс Стоевой. То же самое и с другими жертвами.

– В газетах писали, что между жертвами не было ничего общего?

– Да, так кажется. Агент по продаже недвижимости из Бербанка, шофер почтовой службы, маленькая девочка на игровой площадке. Явных связей не прослеживается, так что мисс Стоева убивает, видимо, по необходимости при наличии возможности, а не планируя заранее.

– И ее все еще не нашли?

– Пока нет.

Габриэль наклонился вперед.

– Профессор Суонн, эта женщина чуть не погибла в дорожной аварии. У нее были многочисленные переломы, повреждения внутренних органов, не говоря уже о травме черепа. Допустим, кости могли срастись, да и хирурги сделали все возможное, но в общем она уже была одной ногой в могиле. Практически труп. Даже если она очнулась, уму непостижимо, откуда в ней взялось столько силы, чтобы нападать на людей и убить четверых. Шофер был крупным мужчиной, ростом метр девяносто, весом килограммов сто. Служил в Ираке в начале войны. Она разорвала его на части. Буквально, профессор Суонн… эта искалеченная женщина с отмершим мозгом вырвала ему с мясом руки и почти оторвала голову. Такое не под силу даже профессиональному полузащитнику «Ковбоев».

Он откинулся назад.

– В общем… не могли бы вы все это объяснить?

– Я… не могу.

Габриэль – седовласый мужчина шестидесяти с небольшим лет, с аккуратно подстриженными усами, улыбнулся.

– А вы попробуйте, – подбодрил он.

Суонн погрыз большой палец, оглянулся на стены, поднял глаза к потолку. Габриэль ждал. Наконец Суонн вздохнул и повернулся к главе аппарата.

– Сначала… расскажите об остальных, – попросил он. – Что общего у тех случаев со случаем Фэйна и этой… как ее…

– Стоевой, – подсказал Габриэль.

– Стоевой. Насколько похожи другие нападения? Удалось ли арестовать кого-нибудь из… преступников?

– На последний вопрос сразу отвечаю «нет», впрочем, я уверен, что двое подозреваемых в Род-Айленде и Чикаго скоро будут задержаны. По остальным делам подозреваемые до сих пор не установлены, есть только потерпевшие.

– Почерк тот же? Обезображенные обескровленные тела?

– Да не совсем, – Габриэль полистал папку, выбрал цифровой снимок высокого разрешения и передал Суонну.

Суонн чуть не выронил его из рук.

– Боже правый, – ахнул он.

Фото было просто жуткое, в изображенном на нем месиве с трудом можно было опознать человеческое тело. При виде этих ошметков разодранной плоти с торчащими обломками костей Суонна едва не стошнило, и он постарался скорее вернуть фотографию.

– Совсем не похоже на жертв Фэйна. Словно напал дикий зверь.

– Почти, – мрачно согласился Габриэль, – Труп сильно поврежден и частично обглодан. Судя по количеству крови на месте преступления, криминалисты полагают, что жертвой стала девочка-подросток.

– На том фото… та самая девочка-подросток?

Габриэль показал ему вторую фотографию. Симпатичное личико явно индейской девушки, с прямыми черными волосами и по-азиатски раскосыми глазами.

– Девушка из племени навахо, восемнадцать лет, зовут Мадлейн Цоце.

Работала в закусочной в довольно глухом уголке резервации. Пропала пять дней назад, найдена вчера утром.

– Пять дней? То есть раньше, чем случай в Лос-Анджелесе…

– Да. В этом-то и проблема, профессор Суонн. Мы пытаемся составить общую картину, выявить закономерность нападений, отмеченных по всей стране. Самые ранние случаи – первые жертвы Майкла Фэйна. Однако убийства в Чикаго начались через четыре дня после первого убийства Фэйна.

– Как же репортеры об этом не пронюхали?

В ответ Габриэль одобрительно кивнул и достал еще одну фотографию. На фото из морга был снят лежащий на столе неопрятный чумазый человек с копной длинных нечесаных волос, всклокоченной бородой и разорванным горлом, видневшимся из-под откинутого края простыни.

– В Чикаго таких жертв пять, – сказал Габриэль. – Все бродяги. Главный судмедэксперт обнаружил связь между этими убийствами после того, как через его руки прошли схожие отчеты из пяти разных больниц. Полицейское управление Чикаго работает совместно с нашей особой комиссией, чтобы не допустить утечки информации.

Суонн быстро взглянул на него.

– Особая комиссия?

– Для этого вас и пригласили, профессор. По поручению президента Министерство национальной безопасности начало формирование комиссии из группы специалистов для урегулирования этого кризиса. Да… ситуация признана критической. Хотя все эти случаи разные, у них есть и кое-что общее, а это очень тревожный знак.

– Что же в них общего? И при чем тут, собственно, я? Меня приглашали опросить Майкла Фэйна и консультировать нью-йоркскую полицию, но… с этим все, кажется. – Он помолчал. – Верно?

Габриэль сказал:

– К этому мы еще вернемся. Сначала взгляните на фото жертв из Род-Айленда.

Эти фотографии оказались ужасней всех предыдущих. Шесть детских фотографий. Или, по крайней мере, Суонну они показались детьми. На них были то ли пижамы, то ли ночные рубашки, в какие одевают детей лет полутора-двух. Малышей. Трое были в подгузниках. Они лежали в детских кроватках, каждый с мягкой игрушкой. Но все до единого были сморщенные, иссохшие, словно мумии. Из них высосали больше, чем кровь.

Габриэль едва успел подхватить снимки, выскользнувшие из онемевших пальцев Суонна. Глава аппарата поднялся, быстро подошел к секретеру, налил стакан воды и сунул его Суонну в руки.

– Профессор, мне не хотелось все так на вас вываливать, – извинился Габриэль. – Правда… но вы же понимаете, у нас тут такая неразбериха.

Суонн немного отхлебнул, поперхнулся, закашлялся, выпил еще и поставил стакан.

– Вы сказали… сказали, что есть общие черты. Что вы имеете в виду? На тех снимках нет ничего похожего на то, что я видел.

Габриэль достал еще один лист из папки. Суонн неохотно взял его, но на этот раз там не было кошмарных фотографий. Это был отчет из лаборатории. В основном специфическая информация, изложенная мудреными медицинскими терминами, но одна строка выделялась.

«Во всех предоставленных образцах слюны присутствует патоген I1V1».

Суонн поднял глаза и посмотрел на главу аппарата.

– Ледниковый вирус?

– Да, – протянул Габриэль. – Вашей гипотезой о том, что вампиры были, а может и остаются одной из ветвей генеалогического древа человечества, сейчас всерьез заинтересовались. В эту самую минуту наши лучшие генетики изучают образцы ДНК, которые мы собрали. Они пытаются опровергнуть вашу теорию о том, что генетические предпосылки вампиризма, если таковые вообще существуют, могут находиться в «мусорной» ДНК. Но пока что… похоже на то, что вы попали в точку с первого раза. Основная версия состоит в том, что ледниковый вирус как-то пробудил спящие гены, которые когда-то отвечали за феномен вампиризма, который мы считали выдумкой. Вашу теорию серьезно изучают, профессор.

– Знаете, мне бы не хотелось, чтобы моя гипотеза подтвердилась…

– Профессор, по-моему, мы оба понимаем, что пусть лучше это будет что-то наследственное, чем порождение ночных кошмаров. Мы как-то не особо умеем управляться со сверхъестественным, верно?

– Да уж, – пробормотал Суонн. – Так… что же теперь, все зараженные ледниковым вирусом…

– Станут вампирами? – продолжил Габриэль. – Нам остается лишь уповать на то, что это редкое явление. Очень редкое. С учетом того, что каждый такой случай сопровождается несколькими убийствами, прогнозы получаются просто ужасающие. Кстати, вот поэтому руководство операцией поручено Министерству национальной безопасности, а не ФБР или местным правоохранительным органам.

– Почему? Я думал Госбезопасность борется только с террористами?

Габриэль сказал:

– Сейчас мы столкнулись с эпидемией вампиризма, профессор Суонн. Разве можно придумать ситуацию, более подходящую к слову «террор»?

Суонн побледнел и смахнул со лба выступившую испарину.

– Но зачем меня привезли сюда? Чем я могу помочь?

Габриэль снова кивнул.

– Я собрал исследователей и ученых-фанатиков всех мастей. Мне подчиняются войска и полиция города, штата и страны. Не хватает только того, кто понимает, с чем мы столкнулись. У меня нет эксперта по вампирам.

– Хорошо, но ведь все мои познания основаны на фольклоре, мифах и преданиях.

Габриэль поднял фотографии мертвых детей.

– Профессор, вот это – дело рук вовсе не мифа. Сдается мне, что пора бы нам, всем до единого, живущим на этой планете, пересмотреть свои взгляды на то, что считать небылицами, а что – реальной угрозой, поджидающей на улицах наших городов.

Суонн отвернулся от фотографий.

– Ледниковый вирус, – прошептал он.

– Ледниковый вирус, – согласился Габриэль. – хотя теперь, наверное, придется придумать новое название. Например, что-нибудь на букву «В».

Охота на Анну Ли. Часть 1

Джеймс А. Мур

– 1 –

Дождь лил как из ведра, словно соревнуясь с темнотой в том, кто лучше скроет от глаз окружающий мир. А мне как раз нужно было рассмотреть, что происходит в здании на противоположной стороне улицы, которую запрудили полицейские машины и человек пятнадцать копов у Стэндфордского жилого корпуса.

Иногда и вампиру нет ни сна, ни отдыха.

Ветер бился о каменную стену, за которой я укрылся, а вода хлестала в глаза и уши. Несколько секунд я цеплялся половчее когтями, быстро произнес молитву и махнул через сорокапятифутовый промежуток между зданиями, истово молясь, чтобы не промазать.

Ага, вот и молния. Здоровская штука для атмосферы, правда? Яркая такая, а сразу за ней бывает гром, и если уж шарахнуло так близко, что ослепило, то и оглушит по полной. В этот момент я как раз летел к мокрой каменной стене, которую подсветила молния.

Когти. Помните про такое? Да, у меня когти. Для меня они в новинку, но штука нужная – не дали позорно шмякнуться и разбиться всмятку.

Камни грубые, не гладкие, что тоже очень выручило. Но главное – когти, врезавшиеся в раствор между блоками, спасшие меня от падения с высоты нескольких этажей на патрульную машину или парочку копов. Наверняка я звал маму или взывал к Господу. Стыдно признаться, но чуть не обмочился, хотя в такой ливень никто бы и не заметил.

Тихо проклиная все на свете, через несколько секунд я вскарабкался на крышу. От дождя никакого спасения не было, но, к счастью, там оказалась пара наружных блоков сплит-систем, за которыми удалось спрятаться от дежуривших на крыше копов, чего я, честно говоря, не ожидал. Впрочем, когда дело касается убийства сына известной политической фигуры, у них и мышь не проскочит. Тут наверху торчали двое, такие же промокшие насквозь и несчастные, как и я. Пройти мимо них оказалось не сложно.

Я нынче такой ловкий. Ну, когда не срываюсь в пропасть. Лестница – совсем другое дело, полицейских на ней не наблюдалось, но и спрятаться было некуда, поэтому пришлось двигаться быстро и бесшумно.

Я спустился на два пролета, когда меня заметил первый полицейский. Он что-то разглядывал в углу узкой лестничной площадки между пролетами, свет его фонаря ярким пятном рассеивал тьму вокруг. Помните, как круто выглядят шпионы в черной форме во всех этих боевиках? Оказывается, неспроста. Брюки у меня были черные, рубашка тоже, дождевик черный, мокрый насквозь, но пряжки на ботинках? Они были серебристого цвета и блестели. Он их заметил, когда я спускался по лестнице, и, не дав мне опомниться, тут же засветил фонарем в лицо, через секунду испустив истошный крик.

Замечу в его оправдание, что знаю, как выгляжу на работе – сам бы еще не так заорал. Я еще не упомянул, что я вампир? Это так. Только не совсем уверен, что терминология правильная.

Как бы там ни было, полицейский выхватил пистолет и прицелился мне в лицо до того, как перестал орать. Я заглянул в ствол и тоже закричал.

– 2 –

Мне кажется, надо немного рассказать о себе. Слушайте, это моя история, и я расскажу ее как хочу. К событиям мы еще вернемся, но считаю, что рано или поздно придется объяснить, чего ради я поперся на улицу в жуткую грозу, что заставило меня рискнуть прорваться сквозь армию вооруженных до зубов чикагских полицейских.

К этому моменту вы уже достаточно наслушались про вампиров, верно?

Я имею в виду, о Майкле Фэйне, врачах, работавших с ним, о других людях, столкнувшихся с такой же проблемой. Ну так вот, я один из них. Зовут меня Джон Ли. Я родился и вырос в Сан-Франциско, в Чайнатауне, американец в четвертом поколении, не чистокровный китаец, вообще ничего настоящего, но полукровка, чем очень горжусь. Как говорит дед, в родословной есть белые, корейцы, японцы и, конечно, китайцы. Зачем я все это рассказываю? Очевидно, из-за того, что происходит с тобой, когда ты подцепишь вирус В – вампирский вирус. Кто-то пытался предложить слово «вампирус», но не прижилось. Вы знаете, что Юки Нитобе теперь типа знатока среди журналистов? Она знает все о том, что сейчас происходит. Да. Парень, который предложил слово «вампирус», не спец. Если ты предлагаешь модное словечко, а оно не катит, брось это дело. Это спасет твою карьеру – в любом случае, то, что с тобой происходит, когда ты подцепил вирус, зависит от твоей родословной.

Мусорная ДНК – кто же знал, что у нее такие расистские взгляды? Короче, если у меня в роду и был старый типичный европеец, этого оказалось недостаточно, чтобы я превратился в этакого гламурного романтического героя.

Короче…

Я был на работе, занимался своим делом, выполнял кое-какие поручения одного местного типа, но закончить не успел – скажем так, я занимался выбиванием долгов, и давайте не будем дальше уточнять, лады? – не успел забрать деньги и рухнул как подкошенный. Если бы со мной не было друзей-напарников, я бы с того задания и не вернулся. Мы с Томми и Рио кореша аж с пятого класса. Они вызвали «скорую» и подробно объяснили, где я валяюсь, чтобы меня точно нашли, а сами рванули обо всем докладывать боссу.

Ну а я что? Я загремел в больницу с зашкаливавшей температурой – выше сорока пяти, а потом трое суток провалялся в коме. Но ни черта не помню. Меня преследовали очень странные сны, но об этом как-нибудь в другой раз.

В общем, главное, что все-таки очнулся. Я начал поправляться. Кое-что изменилось, но я постепенно привыкаю. Сначала изменился цвет волос. Я это говорю специально, потому что даже несколько поколений спустя в Чайнатауне полно людей с предрассудками. Почему это важно? Да потому, что когда я вышел из больницы, каждый волосок на теле стал белым, как снег. Не седым, не слегка выцветшим – белым. Многие посмотрели на них и подумали, что я выпендриваюсь, как когда мне было пятнадцать, и я выкрасил волосы в ярко-красный. То приключение закончилось тем, что отец побрил меня налысо. На этот раз все было по-другому. Мои волосы просто побелели. Почти все восприняли это нормально, но парочка соседей постарше спрятались по домам, едва меня заметили. Наверное, для некоторых, если волосы побелели, это плохая примета. Для меня? Да я понятия не имел. Зато сейчас понимаю.

Давайте я все объясню. Я не суеверный, наоборот, очень даже набожный, но я их понимаю. Если верить новостям – да здравствует Юки! – генетическая солянка, которая вызывает подобные изменения, в прошлом создавала проблемы. Некоторые, и в том числе парочка врачей, верят, что вампирские легенды со всего мира могут означать, что этот вирус существовал и раньше и заражал людей в прошлом. Слышали о прыгающих духах? Насколько я понимаю, если верить легендам, и такие твари когда-то существовали (а ведь предки могли и приврать, чтобы как-то объяснить эту бредятину), то я как раз один из них. Не потому, что у меня белые волосы. Не потому, что я вампир. И даже не из-за такой глубокой комы, что, считай, на том свете три дня пробыл. Нет. Трупное окоченение – rigor mortis – вот, что меня убедило.

После выписки из больницы целых три дня чертовски болели все суставы, ноги. Я слишком уставал, чтобы делать растяжки перед сном, ложился спать как обычно, а когда просыпался – аж кричал от боли. Каждое сухожилие в теле коченело, пока я спал. Буквально все. Ноги, руки, спину, бока тут же простреливало как молнией. Каждое движение причиняло нестерпимую боль. Знаете, кто мне помог? Младшая сестра Анна. В отличие от меня, Анна ведет здоровый образ жизни. Занимается йогой, выполняет весь комплекс тайцзи, питается правильно и, в довершение всего, круглая отличница. Но именно она поняла, что мне нужны растяжки, и помогла их делать, хотя я проклинал все на свете и постоянно грозился ее прикончить.

У спортсменов в мышцах накапливается кислота. Оказывается, мое тело производит много таких кислот или что-то подобное. Это побочный эффект моего состояния. Либо делай каждый день растяжки, и помногу, либо будешь инвалидом. Что ж, научился делать растяжки. Постоянно.

Но к этому вернемся потом. Давайте поговорим о копе.

– 3 –

Коп начал орать, чтобы я стоял на месте, я, признаться, немного запаниковал. Я попытался удрать. А что, в молодости частенько приходилось, вот при виде ствола рефлекс и сработал.

Дело в том, что бегаю я сейчас очень и очень быстро. На крыше я очутился в мгновение ока, прежде, чем понял, что происходит. И только когда я уже был там, коп не только начал меня преследовать, но и сообщил по рации всем в здании, что следует за подозреваемым, и тем на крыше тоже. В общем, те два парня, мимо которых я прошмыгнул раньше, двигались в моем направлении. Мне некуда было деваться от троих вооруженных профессионалов, которые жаждали узнать, какого черта я делаю на месте преступления.

Слушайте, я много чем занимаюсь, и не все это хорошо. Я зарабатываю свой кусок хлеба сомнительными делишками, мне нравится выбирать в жизни лучшее, поэтому я занимаюсь сомнительными делами для сомнительных людишек. Улавливаете? Хорошо. О некоторых вещах я не люблю особенно рассказывать. Но людей я не убиваю. Это не по мне. Я в свое время ранил многих и, ложась спать, не раз об этом сожалел, но они быстро восстанавливались от ран. Только от смерти не вылечишься, так что это не для меня.

Знаете, оружием убивают. Поэтому я никогда его не ношу. А вот люди, гоняющиеся за моей задницей, думают иначе. Ищут убийцу с замашками супермена и с моим прикольным видом. А учитывая то, что я проскакал два лестничных пролета за семь гигантских шагов, я вроде подходил под это описание.

Поэтому у меня было три варианта действий и пара секунд, чтобы выбрать из них один. Во-первых, я мог сдаться. Должен сказать, что это никуда не годилось. Почему? Да потому, что я сейчас был чудовищем, а парни были вооружены. Они были из тех, кто сначала выпустит из вампира кишки, а потом забеспокоится, правильно ли поступили. Этим шансом я воспользоваться не мог, ведь они как раз искали вампира, который был убийцей.

Во-вторых, я мог пойти прямо на них, что мне тоже не нравилось. Я знал, на что способен. Я намного сильнее, чем раньше, быстрее и чертовски крепок. При благоприятных обстоятельствах могу вступить в схватку и выйти из нее живым без проблем. Но я не пуленепробиваемый, а если и так, то это свойство еще не проходило испытаний.

И тогда у меня остался единственный выбор, и я его принял – бежать. Прямо со стены здания.

На самом деле я подбежал к краю и упал. А пока падал, визжал, как девчонки, и цеплялся когтями за подоконники, и орал еще громче.

Пролетев четыре этажа, я схватился за оконный карниз и остановился. Через две секунды я уже лез в окно, ни капли не беспокоясь, что разбужу обитателей квартиры. Я посидел на корточках на окне пару секунд, посмотрел, что не приземлюсь ни на кого, и что никого не поранил разбитым стеклом, и побежал. В комнате было темно, но мне то что. Вот еще один приятный побочный эффект новой жизни. Анна твердит, что у меня «кошачьи глаза», когда я превращаюсь в чудовище. А мне известно, что я хорошо вижу, как в темной комнате, так и в светлой. Я вышел из той спальни в коридор, оттуда в гостиную и к выходу. Мне крупно повезло, что квартире никого не оказалось.

Выйдя из квартиры, я огляделся и направился прямо к лестнице. А какой у меня был выбор? Нужно было спуститься до пятого этажа, то есть на три этажа ниже того места, где я стоял, и потом проверить, что там внизу. Надолго я там не задержусь. Я знал, что ищу, и если найду, то можно уходить. Я бегом спускался по ступенькам и не останавливался. Если бы остановился, то коп, на которого наткнешься, успел бы прицелиться и выстрелить.

Я бы солгал, если бы сказал, что все замедлилось как в кино. Говорят, такое случается, но только не со мной. Как только я начал двигаться, у копа на лестнице было достаточно времени увидеть, что я приближаюсь, прежде чем я его ударил в грудь и проскочил мимо. Я не оглядывался, чтобы проверить, но слышал, как он стукнулся о стену и упал.

Когда я спустился на площадку, у меня не было времени вести себя по-человечески, так что я уцепился за стену и немного по ней пробежался. Потом оказался у следующего пролета и спустился по ступенькам. Дверь на лестничную площадку как раз открывалась. Я захлопнул ее со всей силы, и увидел, как прогнулась металлическая рама и сама дверь тоже. Копов с шестого этажа не принимаем, но спасибо за участие.

На пятом этаже был настоящий кавардак. Но выбора опять же не было, потому что именно туда я и стремился – к месту преступления. И это значило, что там было полно полицейских, несмотря на сигнал тревоги и требования подняться наверх, большинство не сдвинулось с места. Они изучали место преступления. Я вбежал в дверь с лестничной площадки и думал только о том, что поступаю неправильно.

Вампиры здесь непривычны. Никто еще не решил, что делать с «эпидемией», и тут я еще усложняю проблему, потому что порчу сцену преступления. Я уничтожаю улики, какие есть, и в процессе оставляю свои следы, потому что как полный идиот, не ношу перчаток. Это моя отличительная черта. Я не святой. А сколько неприятностей я приношу вампирам. Не сомневаюсь, что когда-нибудь они до меня доберутся. Но разве у меня есть выбор? Беда в том, что где-то рядом шляется чудовище-убийца, а я за ним гоняюсь от самого Сан-Франциско, охочусь за проклятущим, потому что он отобрал у меня сестру, а для меня в мире нет никого дороже Анны.

– 4 –

Вскоре после того, как я оклемался и вернулся домой, я обнаружил неприятную правду о своем состоянии. Уже тогда успел наслушаться всякого про этих вампиров, но когда я заболел, их было мало, а когда вышел из больницы, никто даже не говорил об эпидемии. Нет, вру. Кроме Мэгги Руис. Она мне позвонила и спросила, можно ли со мной поговорить. Она слишком поздно обо мне узнала, чтобы задержать в больнице, предлагала заплатить, чтобы я пришел к ней на прием, или хотела прийти ко мне. Сказал, что подумаю. Я подумал, что она чокнутая.

Потом на меня напал голод. Слушайте, я все еще ем обычную пищу, люблю ее. Скажу даже, что «Биг Мак» – мой верный друг, и я люблю его еще больше, когда он на пару с картошкой фри, но тот голод ничего общего с едой не имеет. Знаю, потому что два дня объедался, отчаянно пытаясь остановить болезненную пустоту внутри. Ел, как в День благодарения, но голод еда заглушить не могла. У меня никогда не было никакой зависимости. Я даже сигарет не курил, как все кругом. Серьезно. Мне кажется, что голод был похож на ломку от тяжелых наркотиков. Меня знобило, бросало в пот, в глазах двоилось.

Наверное, именно инстинкт помог мне выжить. Думаю, инстинкт помог выжить многим вампирам, только мне было проще, чем многим. Я не хотел крови, как большинство вампиров. Одни хотят мяса, другие крови. Мне нужно было что-то менее существенное. Называйте это как хотите, я предпочитаю говорить о жизненной силе. Мне нужна внутренняя энергия, а не водянистое сочное вещество. Скажете, странно? Постараюсь объяснить. Меня изводили желания, только я не понимал, чего хочу. Как я уже сказал, это была не еда. Хотел попытать удачи с другими пороками – амфетамином, кокаином или еще чем, потому что чувствовал себя хуже некуда, а врачи говорили, что со мной все в порядке. Ни лихорадки, ничего. Но смертельный голод меня не покидал.

На помощь пришла Анна. Она зашла в комнату, как всегда спокойно посмотрела на меня, потеребила нижнюю губу, потом кивнула и вышла. К тому времени я уже вообще был никакой. Серьезно. Мне было так плохо, пот катился градом, меня всего трясло, и я цеплялся за простыни. Да, я еще порвал постельное белье в клочья, потому что не заметил, как пальцы превратились в когти. Да если бы и заметил, в таком состоянии мне было не до этого.

Анна вернулась с собачонкой. Я видел собаку несколько раз на улице, кажется, бродячая. Упитанная бродяжка, которая нравилась всем местным. Анна притащила собаку в мою спальню и закрыла дверь. Она смотрела на меня, лежащего на кровати, а собака принюхалась, а потом начала тихо рычать. Я ей не понравился. Собачонка раньше всегда относилась ко мне дружелюбно и часто получала картошку фри, когда приносили «Биг Мак», а теперь вдруг невзлюбила. Анна ничего не сказала, только посмотрела на меня и оставила наедине с собакой, закрыв за собой дверь. Собака, скуля, поскреблась в дверь, оглянулась на меня, зарычала, а потом снова заскулила.

Голод был такой нестерпимый, что я чуть не завизжал и бросился к ней. Вместо меня завизжала собачонка. Вы когда-нибудь слышали, как визжат собаки? Век бы не слыхать. Когда визг утих, я услышал, как за стенкой плачет Анна, голод исчез, а я держал безжизненное тельце глупой дворняжки. На ней не было ни единой царапины, но мертвее не бывает.

Вампир. Только мне нужна не кровь, голод у меня особый, но его приходится утолять, чтобы выжить.

Я спросил Анну, как она догадалась, что нужно делать. Сестренка была зубрила, любимица, мама с папой ею гордились. Она посмотрела на меня и покачала головой.

– Я читаю газеты, Джонни. Я не дурочка. У тебя лицо стало как жуткая маска, поэтому сразу сообразила.

Чудовище. Так она меня называла. Мне это нравилось больше, чем вампир. Название прилипло. Теперь, когда я решаю использовать свои способности, в теле происходят изменения. Я превращаюсь в чудовище, пальцы становятся длиннее, я легко это вижу. Если продолжаю дальше, то тело покрывается шерстью. Да. Шерсть. Длинная и белая, она так идет к моим волосам. Между прочим, волосы я крашу. Сейчас они черные, чтобы старушки на улице не пугались. Зубы становятся длиннее, лицо меняется. Пришлось немного потренироваться, но теперь я наконец понял, как превращаться в чудовище. Если говорить на кого я похож, когда меняюсь, то это, пожалуй, кот. У меня кошачья морда, глаза становятся больше и круглее, зеленые с кошачьими зрачками, уши тоже заостряются. Я всегда слегка пугаюсь. Да, чего там, до смерти пугаюсь. Но теперь это часть моей жизни, сущности. И чем дольше я бываю в обличье чудовища, тем очевиднее становятся изменения. Я больше похожу на кота, и меньше на Джона Ли. Иногда это так удобно, например, когда ты в комнате, полной раздраженных полицейских.

– 5 –

Говорил ли я о сердитых полицейских? Ага. Похоже, да.

Выбора не было. Мне нужно было войти, выйти и оставаться там, пока не найду и не уничтожу улики. А для этого обмануть всех офицеров в комнате, которых уже предупредили о незваном госте, и которые и так чувствовали себя несчастными, расследуя убийство, что осложняло им жизнь. Правильно ли я поступал? Я для себя решил, что нет. Но иногда приходится делать то, что не нравится. Могу только представить, что творилось у них в головах. Я знаю, как выгляжу: огромный, белый, мокрый разъяренный кот в человеческой одежде. Я вбежал в комнату, и быстро огляделся: гостиная, ничего особенного, кроме нескольких полицейских. Я не собирался ввязываться в драку, только добыть улики. Вышел в коридор, и один из полицейских загородил мне дорогу, доставая оружие. Я ударил ее по лицу. Да, ее. Да, по лицу. Нет, тут нечем гордиться, но у меня не было выхода. Ударить женщину, пусть и полицейского, или спасти сестру? Выбора нет. Я поступил правильно.

Она так сильно стукнулась о стену, что треснула штукатурка. Я спускался вниз и молил бога, чтобы не получить пулю в спину. Что-то ужалило меня в задницу слева, и вскоре она загорелась огнем. Должно быть, у бога неплохое чувство юмора, потому что мое желание как бы исполнилось – меня всего лишь царапнуло, но не убило.

Потом я увидел три двери, две закрытые, из третьей выходили трое полицейских с оружием в руках. Я заорал, и они чуть из кожи не выпрыгнули. Я не рассказывал, какие издаю звуки в обличье чудовища?

Анна говорит, что голос у меня более низкий, а крик похож на звук чайника на стероидах. Я пока не знаю, что с этим делать, но народ сильно пугается. Бедняжка Анна чуть не обмочилась, когда первый раз это услышала. В свое оправдание скажу, что она прищемила мне пальцы дверцей машины. Заорешь тут.

Знаете, чем отличается высокообразованный служитель закона от обычного лузера с оружием? Выучкой. Что? Это не подвох. Многие люди могут испугаться, когда слышат мои вопли. Копы? Они только чуть вздрогнут, а потом открывают огонь по чудовищу, которое напало на одну из коллег. Откуда они знают, жива она или мертва? Я и сам не знал, а ведь это я ее ударил. В общем, они открыли огонь. И я побежал на них даже быстрее. Я не могу уклониться от пуль. Не могу бегать быстрее скорости звука. Серьезно, хотя как бы это было круто. И я не пуленепробиваемый. Они смогут меня подстрелить, когда я отбегу подальше, когда не будет риска перестрелять друг друга. А так я еще мог спастись. Я довольно быстро сократил расстояние между нами, так что они успели выпустить только по одной пуле. Первая пролетела мимо моего уха, и в ушах зазвенело. Вторая задела пальто и вырвала клок ткани. Третья попала в живот. Боль была сильная, но мне некогда было остановиться и пожаловаться и даже посмотреть, насколько серьезна рана. Я продолжал бежать и сшиб всех троих, словно шар – кегли в боулинге. Я прошел сквозь их строй, и они отлетели в сторону.

Как только я убрал троих копов с порога, я очутился в комнате и упал ничком. Как я уже сказал, я не пуленепробиваемый. И по инерции далеко не пролетишь. Боль пронзила меня еще сильнее, когда я упал прямо в хозяйскую спальню, прихватив стул, стоявший перед прилегающей ванной. Комната выглядела роскошно, но разглядывать ее времени не было. Я был ранен, истекал кровью, нужно было выбираться и уходить от копов в комнате и тех, что я сшиб по дороге.

В комнате было слишком много запахов: я чуял полицейских, запах каждого тела, от пота до одеколона и пенки для волос, сигаретный запах, пару сигарет раскурили еще до прихода на место преступления, и запах трупа, который лежал на кровати.

Эдвард Блевинс любил тусоваться, гулять и, клянусь, при других обстоятельствах он мне может даже и понравился бы. Перед тем, как прийти сюда, я кое с кем переговорил, и мне рассказали, что сын представителя шестого избирательного округа штата был щедрым малым, не скупился ни на деньги, ни на наркотики. Он был сообразительным, любил делиться богатством и имел страсть к азиатским девчонкам. Поэтому у нас было много общего когда-то. Конечно, то, что в ту ночь он был с моей сестрой, могло испортить настроение.

Я опоздал, чему свидетельствовало множество копов повсюду. Понял это, как только появился в его доме. Он был единственной моей зацепкой, поэтому пришлось прорываться. Блевинс был мертв, конечно. Разорван на куски. То же самое, что и с предыдущей жертвой – некоторые части отсутствовали, те же, что и в прошлый раз. Может, живым он и был красив, но сейчас лицо было объедено, глазницы пусты, не было языка, сердца. Если бы у меня было время проверить, то, наверное, обнаружилось бы отсутствие печени и пениса. Может, и еще каких-то органов, но все тела имели много общего.

Он был мертв. Если все шло по тому же сценарию, как и в других убийствах, когда все начиналось, он был еще жив. Предыдущая жертва прожила десять минут после начала кормежки. Убийца любил поиграть со своей пищей.

Я вскочил и запустил тумбочкой в копа, который хотел меня схватить. Она ударила его прямо в пуленепробиваемый жилет. Кажется, эта штука от мебели не помогает. Он упал навзничь и не вставал. Я потянул носом воздух – тот же самый запах соли, корицы и чего-то немного протухшего, точно такой же запах. А под ним я чуял Блевинса, его внутренности, его выделения. И Анну, я чуял ее запах тоже. А еще страх.

– 6 –

Слушайте, я этого не хотел. Я с таким трудом пытался приспособиться к переменам в жизни, продолжать жить, будто ничего не изменилось. Покрасил волосы в черный, подстригся покороче, потому что они растут, как в последний раз, без остановки. Раньше, до комы, мне не приходилось бриться, но после мне пришлось бриться, словно волосатому греку.

Серьезно, к четырем часам после полудня я уже замечаю щетину. Да, и волосы все белого цвета. Анна стала звать меня маленьким Чиа Пет[10]. После первого миллиарда раз это было смешно, а после – уже не очень.

Я пытался жить дальше. Приспосабливался. Быстрее, сильнее, круче – помните такое? Вскоре местные воротилы смекнули, что неплохо бы иметь под рукой домашнего вампира для устрашения конкурентов. Я получал неплохие деньги, и у меня было больше свободного времени. Черт, я даже пошел учиться, потому что у меня завелись деньги, и я мог себе это позволить. Анна была умницей и получала стипендию. Мне же, недотепе, пришлось по старинке платить. Словом, приспосабливался.

А потом появилось кое-что еще. У меня были бы серьезные неприятности, ведь хотя я не афишировал изменения в жизни, скрыть их полностью тоже не мог. Но мне повезло, что меня обследовали врачи Этан Леббон и Мэгги Руис – как раз когда произошло первое убийство. Там были свидетели, поэтому мне повезло дважды. Пока добрый доктор осматривал меня по просьбе Мэгги Руис, кто-то, по описанию похожий на зеленую длинноволосую обезьяну с клыками, набросился на вышибалу одного из местных баров. Что за описание? Бабушка рассказывала нам истории о зеленых великанах-людоедах. Иногда они были красавцами, потом превращались в чудовищ. Так вот это описание как раз совпадало с их обликом. Людоеды. Может, это был случай, подобный моему: рецессивные гены, вирусы… А потом я узнал, что кого-то убили. Парень просто выполнял свою работу, это существо выскочило из переулка у выхода из бара и напало на него. Люди видели, как он пытался отбиваться, ударил по физиономии раза четыре или пять, но тому было плевать. Потом оно поволокло парня за руку в переулок. Как только парень начал кричать, по-настоящему орать, вызвали полицию. Кажется, не нашлось храбреца побежать в темный переулок и помочь. Я бы тоже не стал, учитывая, что я слышал про эту тварь. Как бы там ни было, у вышибалы впоследствии не оказалось тех же органов, как и у Эдварда Блевинса. Когда прибыли копы, тварь уже расправилась с парнем и исчезла.

Когда это произошло, Руис прямо атаковали репортеры. Откуда-то они узнали, что она в городе. Угадайте, кто был у нее, когда они до нее добрались? Конечно, я. Не знаю, догадались ли они, что я вампир, или где-то существует доступная им база данных, но мне сунули под нос микрофон и задали кучу вопросов, причем все орали одновременно. Что вы думаете об убийстве? О каком убийстве идет речь? Пожалуйста, уберите эту штуку от моего лица. Только что произошло убийство, человек по имени Джаред Баксли был расчленен и некоторые его органы исчезли. Что вы об этом знаете? Я знаю то, что вы мне только что рассказали. Что вы об этом думаете? Что я, по-вашему, должен думать? Это отвратительно. Значит, вы не поедаете свои жертвы? А кровь пьете? У меня нет жертв, я не пью кровь и питаюсь продуктами, которые продаются в магазинах.

Вопросы, наверное, продолжались бы, но Руис прекратила интервью и выпроводила меня. Опять же, не знаю, как они узнали, что я вампир, но, к счастью, им было неизвестно, где я живу. Когда я вернулся домой, никто с камерами ко мне не ломился.

Многие тогда сохраняли нейтралитет по вопросу о вампирах. Многие пошли дальше и говорили, что вампиры – такие же люди, пострадавшие, и должны иметь такие же права, что и остальные. Мое мнение? Обеими руками «за». Мало кто считал вампиров безвредными, до тех пор, пока эта маленькая история не попала в новости и не произвела фурор. Едва ли это было единственное преступление в Сан-Франциско в тот день, но оно стало хитом новостей страны. Я хорошо помню, что представитель штата Иллинойс Уильям Блевинс был среди первых, кто призвал к регистрации вампиров. Он также призвал относиться к ним, как к потенциальной угрозе, пока ситуация не вышла из-под контроля – если уже не вышла. Уильям Блевинс. Отец покойного Эдварда Блевинса.

Я не детектив, но сразу все понял. А знаете, что? Как бы это ни было удивительно, это заговор. Сына Блевинса убили за выступления папочки. А мою сестру похитили. И между этими двумя убийствами было еще, по крайней мере, три смерти, каждая как-то связана с вампирами.

Вторым был епископ, который называл вампиров демонами. О нем я услышал от Рио, который, в свою очередь, узнал о епископе из новостей. Он был из Юджина, штат Орегон, не мои родные края, но довольно близко от дома, то есть хорошее местечко, чтобы проверить, не там ли держат Анну.

Анна исчезла через два дня после того интервью. Она позвонила мне и сказала, что кто-то ходит вокруг нашего дома. Я был на работе, выполнял поручение босса совсем недалеко от дома. Когда я вернулся, Анны не было, и дверь раскурочили. Родителей тоже не было, они уехали в отпуск. И хорошо, подумал я. Зеленая обезьяна похитила Анну, только ее одну.

Дальше идет моя любимая часть: чудовище оставило мне записку на кантонском диалекте. Не просто словами – китайскими иероглифами. Я даже по-китайски не читаю. Пришлось тащиться к Рио, где его мать перевела мне записку. Рио – теперь мой герой и его мама тоже. Они всегда мне рассказывают новости. Я жутко перепугался, когда Анна пропала. Решил, что буду ее искать. Я зашел к Рио, потому что мне был нужен перевод, и его мама взглянула на записку и рассказала, что в ней.

«Твоя сестра у меня. Ты назвал меня отвратительным. Держись подальше, если хочешь увидеть ее живой».

Она посмотрела на записку, потом на меня и добавила:

– Тут подпись «Демон – кровосос». Вообще тут написано Си-Сю-Куи, но я ведь перевожу. Это одно и то же.

Я видел, что Рио хочет мне что-то об этом сказать. Может, что это круто, как любое имя, которым что-нибудь подписывают. Рио – большой любитель аниме и любит хорошую историю про чудовищ. Он немного испугался, когда я подхватил вирус. А потом все спрашивал, как я его получил. Я решил, что он не прочь и сам заразиться, словно не было тех многих, кто заболел, но не изменился.

Некоторые вещи не меняются с годами. Не скажу, что в Чайнатауне нет полиции. Есть. Но не по каждому поводу туда обратишься. Я подозревал, что это непростая записка. Знал, что переговоров между мной и тварью, которая похитила сестру, не будет. Он хотел, чтобы я не вмешивался. Мне не верилось, что он не обидит сестру. Я вернулся в квартиру и принюхался к его запаху. Потом даже нашел улику в виде густой пряди грубых зеленых волос. Густая, тяжелая, темно-зеленая шерсть. Натуральная. Я попытался запомнить запах, потом начал поиски.

Я, наверное, отмахал половину Сан-Франциско, пытаясь выследить этот запах, когда Рио сообщил мне про нападение на епископа в Орегоне. Мне не удавалось найти свежего следа, но существо крутилось где-то здесь. Запах ощущался везде. Отправившись в Орегон, я тоже мгновенно отметил тот же запах, и когда уезжал – тоже.

– 7 –

В общем, Блевинс был мертв. Сестра была здесь, похоже, опять в качестве приманки, а теперь исчезла вместе с зеленой тварью. Я посмотрел на копов, они на меня, и выпрыгнул из окна, визжа, крича и молясь, чтобы не переломать ноги, когда долечу до земли.

Знаете, кошки всегда приземляются на лапы? Это не про меня. Я приземлился на спину, врезался в патрульную машину и проломил ее. Переднее стекло разбилось, окна тоже, фары погасли и завыла сирена. Я спрыгнул с машины, отполз на четвереньках и похромал прочь. Слава богу, что шел дождь.

Зря только потратил время на Эдварда Блевинса. Ничего не имею против парня, но тут начали стрелять, а я это дело не люблю. Но это вовсе не значит, что я закончил чикагские дела. Видите ли, Эдварда Блевинса уже не было в живых, но я подозревал, что он был лишь средством довести дело до конца. В конце концов, не Эд говорил, что нужно регистрировать и выслеживать вампиров, а я считал, что именно это стало причиной убийства. Его отец – могущественный человек, влиятельная политическая фигура. И тот епископ, что умер, был таким же. И дама, убитая в Колорадо этим существом, за которым я гоняюсь.

Она была исполнительницей песен в стиле «кантри», что-то в этом роде, и как-то высказалась, что вампиры – глумление над Божьим замыслом. Услышав такое, я вообще перестал обращать на нее внимание, но кто-то обратил. Тут вообще не за что было зацепиться, но это все, чем я располагал. Трое из шестерых убитых чертовой тварью были связаны с очень быстро растущими антивампирскими настроениями, которым средства массовой информации уделяли время каждый день. Наверное, вышибала был простым обедом, бедняга просто подвернулся под руку, когда тварь впервые проголодалась. Как я тогда. Или была какая-то другая причина, о которой я не знаю. О нем мне известно только имя, да то, что он умер в моем родном городе.

После этого напали на Анну, потом на епископа, потом на певичку. А еще был парень из Де-Мойн, Айова, американский китаец Леонард Хонг. Я узнал о нем от Рио. Хонг занимался каким-то тайным бизнесом, типа моих боссов. Под «тайным» я имею в виду нелегальным. А под нелегальным – торговлю наркотиками. Так то.

Так или иначе, Хонга убили. По тому же сценарию. Сестра у меня – красотка. Не будь она мне сестрой, я бы по-другому относился, но это сестра. Мне вот все равно, но Рио как-то отпустил несколько комментариев, пока я не пригрозил надрать ему задницу. А уж у Томми ее имя не сходит с языка. Томми я не отваживаюсь грозить, у него черный пояс по какой-то хрени, что я даже не выговорю, и он учил меня драться.

Так что Анна – красотка. Я прикинул: зеленая обезьяна держит ее, как приманку, а потом делает свою работу, уничтожая врагов. Хонга ограбили, когда убили. Очевидно, у него с собой было много денег. До сих пор сестра была полезной, а значит, живой. Я молился: пусть будет полезной, пока я ее не найду.

А пока я пошел искать Уильяма Блевинса. Хотя вру.

Я уполз подальше от места преступления, где все запутал, и пошел в дешевый мотель, расположенный в двух милях отсюда, прячась и кружа по окольным улицам, потом, охая и скуля, собирался поспать несколько часов. Как я уже говорил, я не пуленепробиваемый.

Рана кровоточила, нужно было ее осмотреть. Я стянул с себя одежду и взглянул на дырку в животе. Она оказалась не очень большой и хорошо затягивалась. Значит, повезло, пуля прошла насквозь. Две дырки от пуль, точнее, три, если считать ту, которая попала в задницу. Я ее не считал, потому что пока дошел до мотеля, она почти затянулась.

Спать я лег в облике чудовища, а на рассвете снова стал человеком, и от ран не осталось и следа.

Я попытался встать, но упал ничком и закричал, зажав рот рукой. Нестерпимая боль прошила ноги, бока и спину. Совсем забыл про растяжки.

Прыгающий дух. Я попрыгал в ванную, проглотил четыре таблетки тайленола и почти час делал растяжки, пока не смог ходить без боли. Больно, конечно, но надо рассматривать это как довольно честную сделку. Я что хочу сказать: в меня попало две пули, я дрался с дюжиной копов, почти сумел пролететь сорок пять футов и выжил, упав с высоты пятого этажа на землю, а взамен – только боль в суставах, а все потому, что забываю о растяжках. Но наряду с болью есть и положительные моменты.

Конечно, если бы ничего такого не происходило, другой вампир, может, и не забрал бы у меня сестру. Трудно сказать наверняка. После растяжек и душа я включил телевизор и смотрел местные новости, а сам звонил Рио, чтобы узнать, что происходит дома.

– Слушай, друг, где тебя черти носят? – запаниковал Рио. В смысле, больше обычного, а то у него все время такой голос, будто настал конец света.

– Я в Чикаго. Где еще?

– Джон, тебе надо залечь на дно. Серьезно.

– Почему? Что стряслось?

Я перешел к раковине на «кухне» и включил кофеварку, смешал пакетик растворимого кофе и кофе без кофеина, прикинув, если повезет, то получится нечто, похожее на настоящий кофе, чтобы взбодриться перед тем, как снова выбраться на свет.

– Что стряслось? – сорвался он, аж петуха дал. – Что случилось? Ты спятил?

– Рио, я в Чикаго, только что проснулся. Ничего не знаю. Остынь, расскажи спокойно, ладно?

Я думал, сейчас он сообщит, что Блевинс убит. Я даже ожидал услышать, что убит его папочка. Но Рио меня удивил.

– Чоу Лю, вот что случилось. Твой зеленый людоед убил Чоу Лю.

Судя по горячности в его голосе, я, по идее, должен был удивиться и даже забеспокоиться, но это имя мне ничего не говорило.

– Дружище, а кто этот чертов Чоу Лю?

– Ну ты даешь! Ты вообще слушаешь, когда мы на дело идем?

По правде говоря, нет. Мне не интересно, кто есть кто. Нужно только знать с кого чего брать. Эта работа не требует умственных усилий.

– Нет, Рио. Ты прекрасно знаешь. Обычно я думаю о другом.

Честно говоря, обычно я думаю о женщинах. С тех пор, как изменился, на них тянет со страшной силой.

– Чоу Лю – большая шишка в чикагском Чайнатауне, парень. Вернее, был. Твой зеленый людоед только что его прикончил. Все говорят, что это твоя работа. Хотя он сделал с ним все то же, что и с остальными.

У меня зазвенело в ушах, и я сумел добраться до кровати, чтобы не шмякнуться на пол.

– Ой, тот Чоу Лю.

– Парень, ты работаешь на Канга. Тебя все знают. Тебя засекли в Чикаго. Не знаю, кто и как, но за тобой следят, Джон. Ребята Лю хотят отомстить, и Канг сказал, что тебя ищут.

К черту кофе. Я уже совсем проснулся. Напомню еще раз: я не пуленепробиваемый. А знаете, у кого больше пушек, чем у всей чикагской полиции? У ребят Чоу Лю.

Они меня ищут, живого или мертвого.

– 8 –

Я провел около десяти минут под душем, оделся, после чего выскочил из того отеля, потому что, как последний дурак, зарегистрировался под своим настоящим именем, а это означало – рано или поздно жди гостей. Гости мне были не нужны. Мне хотелось найти сестру и отвезти ее домой. Только теперь дело осложнилось. И серьезно. И здесь мне никто не поможет. Надо выбираться из Чикаго и ехать домой. Но все это было непросто.

Первым делом я должен был позвонить Кангу, хоть особого желания не испытывал. Но надо было проверить, что мы честны друг с другом, потому что плохо, когда разозлишь босса соперников, но гораздо хуже разгневать собственного.

Кангу было интересно, что я скажу.

– Ты уехал, не сказавшись, – упрекнул он холодным деловым тоном. Но, в общем, он всегда так разговаривает.

– Разве Рио не объяснил?

Я очень надеялся, что объяснил.

– Да. Нашел сестру?

– Пока нет.

Я осмотрелся и сел в старый драндулет, что купил в Колорадо. Старье, конечно, но он был дешевый и до сих пор еще не сломался. Я живу в Сан-Франциско, и обычно не езжу на машине – если нужно, беру машину родителей, но они уехали на ней в Лос-Анджелес. Поэтому пришлось импровизировать.

– Ты крепко вляпался, Джон. У меня к тебе претензий нет, но ты вляпался.

– Клянусь, я никому не сделал ничего плохого. Просто ищу зеленого людоеда, укравшего сестру.

Он что-то пробормотал по-китайски. Я ничего не разобрал, потому что говорил он слишком тихо, и я понял, что он разговаривает сам с собой, что обычно означало волнение.

– Не могу прислать тебе подмогу, Джон. Если пришлю, получится, что тоже в этом замешан. Мне это не нравится, но помочь не могу.

– Канг, да я не в обиде.

На самом деле, я чуть не заплакал. Мне не было все равно, но ничего не поделаешь. Не будешь ведь рыдать, хоть и по телефону, перед человеком, который оплачивает твои счета.

– Я просто хотел удостовериться, что ты на меня зла не держишь, пока не начались неприятности. Если они вдруг начнутся, – поправился я.

– В этом не сомневайся. У меня уже было три звонка от парней Лю. Они жаждут крови.

– Но почему моей?

– У тебя такая репутация, Джон. Ты личность известная.

– Что? С каких это пор?

О чем, черт возьми, он говорит?

– С тех пор, как у тебя появились белые волосы и клыки, парень. Я особо не парюсь только потому, что у них мандраж. Они не знают, на что ты способен, а я им помогать не собираюсь.

Жаль только, что меня это не успокоило.

– Ладно, мне пора. У меня тут кое-какие дела.

– Я знаю, это не ты.

После таких слов у меня малость отлегло.

– Найди сестру и возвращайся.

Я должен найти зеленого людоеда. Найти и избавиться от него. Может даже убить проклятую тварь, но этого я не хотел.

Но если нужно преподнести чью-то голову китайской мафии, чтобы спасти свою шкуру, как-то не хочется подставляться. Голова мне самому пригодится. Я в жизни никого не убивал. А что касается пропитания, эти жертвы были вынужденными. Я научился подпитываться жизненной энергией сразу многих людей, они лишь слегка уставали, а я насыщался, никого не убив. Серьезно. В большинстве случаев я просто иду в местный зоомагазинчик, и, когда ухожу, собаки и кошки просто меньше шумят.

Я должен найти зеленого людоеда. Должен найти сестру. Не допустить, чтобы зеленая тварь убила кого-то еще, не попасться местной «триаде». Я должен вернуть себе доброе имя. Надо не дать людоеду убить политика, который взъелся на вампиров, пока еще кто-нибудь не просек эту тему, и в прессе не поднялась шумиха против вампиров.

Слушайте, я еще на свет не родился, когда вся страна сходила с ума из-за коммунизма, желая подавить «Красную угрозу», но слышал об истерии, царившей в те времена, и не хотел ничего подобного. Я просто хотел учиться и немного подрабатывать на стороне. Хотел того, о чем мечтают все – обыкновенной жизни.

Ага, размечтался.

Баллада о Большом Чарли. Часть 2

Кит Р.А. ДеКандидо

– 8 –

Мия Фитцсиммонс сидела среди журналистов на дискуссии между Мики Солано и Хью Чарльзом. Обычно для такого рода событий для прессы отводили порядка дюжины мест, и Мия могла выбирать, куда сесть, поскольку половина мест оставалась свободной.

Но благодаря преподобному Манну и его проповеди, которую Мия теперь слышала раз двести точно, а считала она исключительно для того, чтобы установить меру для своих мучений, – количество мест для прессы утроили, но сектор был переполнен. Она втиснулась между Джошем, толстым репортером из газеты штата Айова («Наши читатели хотят знать, о ком говорил преподобный… и кроме того, я на халяву съезжу в «Большое яблоко»») и не менее толстым блоггером, чье имя она так и не узнала, но который писал о вирусе I1V1. Интересно, как ему удалось получить удостоверение журналиста?

И то были одни журналисты, а операторы с камерами разбрелись по всему залу, ослепляя прожекторами всех, кто смотрел в проход.

К ее неудовольствию, Джека Наполитано, теперь работавшего в Региональной спутниковой сети, выбрали выступать в роли ведущего и не удостоили его даже отдельного стула.

Дискуссия шла бойко, и репортер из Айовы нервничал, что никто не упомянул преподобного Манна.

– Следующий вопрос, – зачитал Джек с карточки (это все-таки был Бронкс, и телесуфлер в бюджет не входил), – о смертной казни. Мистер Солано, вы хотите восстановить ее в штате Нью-Йорк, а мистер Чарльз настроен против нее. Мистер Солано, не могли бы вы объяснить свою позицию?

Солано улыбнулся и одернул темно-бордовый костюм.

– Буду рад. Когда Апелляционный суд объявил закон о смертной казни неконституционным, они вытащили пулю из ружья каждого окружного прокурора. Смертный приговор – последняя инстанция, его сохраняют для самых гнусных преступлений – но ведь надо, чтобы он был в запасе. Ну, мистер Чарльз никогда не прибегал к смертному приговору, даже когда у него была возможность, пока закон действовал. И знаете, что? Я с ним вполне согласен. В Бронксе в то время не было случаев, которые тянули бы на смертный приговор.

Несколько очков Солано за это, и Мия набросала несколько фраз.

– Но я утверждаю, – продолжил он, – что красть его у прокуроров как возможный приговор – это все равно, что украсть способность выполнять свою работу, и я просил Апелляционный суд, чтобы он отменил решение. Так вот, учитывая все это, если меня изберут, я, конечно, подчинюсь закону.

Мия фыркнула. Хорошая концовка, Мик…

Джек взглянул на Большого Чарли, одетого в сшитый на заказ черный в тонкую полоску костюм.

– Мистер Чарльз?

– Случаев, где необходим смертный приговор, не существует.

А вот это коротко и ясно. Мия записала это в блокнот.

– Да, вы можете привести примеры из истории, как Адольф Гитлер и Усама бен Ладен, но этих людей не судили бы в Окружном суде Бронкса. Из всех аргументов, которые можно привести против смертного приговора, самый лучший – это простой факт, что невиновных людей осуждали за тяжкие преступления. Плохо уже то, что государство приговаривает одного из граждан к смерти, но абсолютно неприемлемо, что государство так поступает с невиновным человеком. Что касается аргумента мистера Солано, прокуроры имеют десятки наказаний на каждое преступление. Мысль, что смертный приговор искалечит работу прокуроров, когда мистер Солано сам отмечает, что он не будет применяться часто, если вообще будет применяться, просто смехотворна.

Еще один хороший кусок. На этот раз послышались аплодисменты. Джек развернулся, чтобы посмотреть на публику, словно аплодисменты были личным оскорблением. Потом он прочитал следующий вопрос.

– Недавно преподобный Джосайа Манн во время одной из проповедей сказал, что мистера Чарльза нельзя оставлять в живых из-за того, что он заражен вирусом I1V1. Мистер Чарльз, как вы относитесь к тому, что вам угрожают?

Джош рядом с Мией выпрямился на стуле, его пальцы забегали по клавиатуре нетбука.

– Я не вижу в этом угрозы. Преподобный Манн – благочестивое духовное лицо, и я не желаю ему зла. Но со многим им сказанным я не был согласен и до прошлого воскресенья и думаю, он еще многое выскажет, с чем я не соглашусь после этого. Он может думать все, что хочет, и его последователи тоже. Поскольку многие из них не из Бронкса, я уверен, они не будут голосовать в сентябре или в ноябре, и я думаю, он никак не повлияет на мои шансы.

– У-у, – пробормотал Джош. – Чепуха.

– Но он прав, – ответила Мия.

– Нет, я не жалуюсь. Манн – ядовитая змея, и я жду не дождусь, как расскажу своим внучатам, как я был тут, и его поставил на место вервольф.

– Мистер Солано? – подсказал Джек.

– Мистер Чарльз гораздо великодушнее к преподобному Манну, чем я. Да, есть люди, страдающие от вируса I1V1, которые опасны, агрессивны. Но не все решили изображать графа Дракулу и пить кровь. Некоторые из зараженных, большинство из них, просто люди, пытающиеся жить дальше. Мистер Чарльз – один из них, и его надо уважать, а не обвинять. А тот, кто его обвиняет, не похож на духовное лицо, и не может служить никакому богу. Преподобный Манн – подстрекатель и негодяй, и если он когда-либо появится в Бронксе, то увидит, как мы относимся к таким людям.

Послышались еще более громкие аплодисменты, и Джош усмехнулся:

– Будет что рассказать моим внукам, если появятся на свет.

Джек опять нетерпеливо ждал, когда стихнут аплодисменты.

– Следующий вопрос мистеру Солано. Беспокоит ли вас, что соперник публично заявил, что он вервольф, и не потому ли вы выдвинули свою кандидатуру, чтобы предотвратить появление чудовища на посту окружного прокурора района?

Солано закатил глаза.

– Позвольте мне задать вам вопрос. Если бы мистер Чарльз оказался гомосексуалистом, стали бы вы задавать подобный вопрос? Я баллотируюсь на пост окружного прокурора Бронкса, потому что считаю, что пора внести новые идеи в эту работу после двенадцати лет мистера Чарльза. Мистеру Чарльзу пора отступить и дать дорогу новым веяниям, которые приумножат его достижения. Думаю, что работа окружного суда закостенела, и я смогу очистить ее от ржавчины. И это вовсе никак не связано с тем, что мой друг заразился или нет болезнью, которая позволяет ему превращаться в лугару.

Мия покачала головой. Неважно, что Большой Чарли скажет в ответ. Солано просто должен был поддержать его, прежде чем разорвать. Он показал свое благородство, но, кажется, этого еще недостаточно.

Блоггер справа бормотал себе под нос и строчил на планшете:

– Потрясающе! Просто, черт побери, потрясающе.

– 9 –

Запись фрагмента «Глас народа» передачи «Доброе утро, город Нью-Йорк»

«Доброе утро, Нью-Йорк»:

– Сегодня «Глас народа» задает людям вопрос: Стоит ли нам переизбирать Большого Чарли Окружным прокурором Бронкса, ведь он заражен вирусом I1V1?

Первый человек:

– Да ладно, теперь я иду ночью домой, не опасаясь, что на меня кинется какой-нибудь шизанутый, и так было всегда с тех пор, как Чарли стал окружным прокурором. Мне до лампочки, во что он там превращается, я голосую за него, сто процентов.

Второй человек:

– Вы чо, смеетесь? Парень – чертов вервольф. Раньше я за него не голосовал, но ща точняк буду только за него! Вот на кого должен глядеть убийца в зале суда, понятно?

Третий человек:

– Боже упаси, нет. Никогда. Я вообще не голосую, если что. Но если бы голосовал, то не за этих людей. Ни за что.

Четвертый:

– Я не просто за него не голосую. Я дал денег Солано… хотя терпеть его не могу. Но серьезно, Чарльз уже даже не человек. Как он сможет соблюдать человеческие законы, когда они к нему даже не применимы? Видит бог, я не уважаю того Манна, но тут он точно прав – это больше не Чарли, а чудовище, и его надо снять с этой должности.

Пятый:

– Охренеть, таких крутых *** прокуроров у нас еще не было! Он даже в вервольфа превратился, и никто, блин, не заметил. Так что пошли все *** буду за него голосовать, только запишусь, – и ***!

Шестой:

– Восхищаюсь этим человеком. Надо же, вышел перед всеми и рассказал правду. Господи, все бы политики были такие! А то только и знают, что отмалчиваются, вообще ничего путного не услышишь. А тут парень честно вышел и всем объяснил, что произошло. Не дожидаясь репортеров, интернета или полицейских, чтобы сказать: «Ах, да, разве я не говорил, что слизываю кокаин с девочек по вызову?» или что-нибудь в этом роде. Да он вообще мог никому ничего не говорить, но поступил честно. За одно это я бы голосовал за него. Но придется подождать до ноября.

– 10 –

Как ни странно, но второе появление Мии в шоу Хелен Лашмар заставило ее поволноваться больше, чем первое.

Первый раз все было таким поспешным, словно сляпанным в последнюю минуту, что она даже не успела разволноваться. Зато теперь, пока ей накладывали грим, сердце трепетало, словно в груди поселились все бабочки из коллекции зоопарка Бронкса.

Рядом с ней сидела Ханна Лебеф, властная афроамериканка, одна из юристов Американского союза защиты гражданских свобод.

– Все в порядке, – успокаивала она. – Ты хорошо смотришься на экране.

Мия пожала плечами и заработала свирепый взгляд от гримера.

– Я просто нервничаю из-за этого парня от Манна.

Тим Маркинсон, ответственный за связи с общественностью от Святой Церкви Просвещения, тоже был в комиссии.

– Они такие…

Она осеклась, не в силах подобрать слова для своего раздражения от потока грязи, который проповедь Манна обрушила на Большого Чарли.

– Маркинсона я возьму на себя. Это пустое место, которое сделает все, что нужно, лишь бы капали денежки.

– Спасибо.

Четвертым членом комиссии был сенатор Алекс Капсис, с ним Мия встречалась несколько раз. Итак, по крайней мере два дружелюбных человека.

Через несколько минут их усадили за стол, окружили камерами, яркий свет слепил глаза.

На мониторах перед Мией замелькали финальные титры предыдущей передачи. Ведущая еще не появилась, но остальные члены комиссии присутствовали. Маркинсон был в светло-голубом костюме, словно провожал кого-то на выпускной бал в 1952 году. Сенатор Капсис в твидовом пиджаке был похож на профессора колледжа и не отрывался от мобильника.

– До эфира одна минута! – заорал кто-то, и сонм бабочек затрепетал в груди Мии так, словно они изменят ход истории, и динозавры не вымрут. В прошлый раз помощник режиссера накричал на Джона Дженерико за невыключенный мобильник в студии, но Джон – осел, а Капсис – сенатор США, поэтому правила могли измениться.

Когда в студию ворвалась Хелен Лашмар, она, не отрывая глаз от мобильника, объявила:

– Ну что ж, давайте начнем эту вечеринку, – так она, очевидно, предваряла каждое шоу.

– Через пять… четыре… три… – помощник режиссера поднял два пальца, потом один, потом указал на Хелен.

– Доброе утро, мы начинаем передачу с обсуждения за круглым столом, где собравшиеся гости рассмотрят события дня. Сегодня с нами Мия Фитцсиммонс, журналист из «Нью-Йорк Дейли ньюс», Тимоти Маркинсон, ответственный за связи с общественностью от Святой Церкви Просвещения, юрист Американского союза защиты гражданских свобод Ханна Лебеф и сенатор Алекс Капсис от Нью-Йорка. Сообщения о вирусе I1V1 мелькали во всех новостях, как и новости о преподобном Манне из Святой Церкви Просвещения, призывающим к убийству окружного прокурора Бронкса Хью Чарльза, известного как Большой Чарли, и открытии, что убитая чикагская ведущая ток-шоу Даника Дубов также была заражена вирусом I1V1. – Она покачала головой и улыбнулась.

– Вервольф, баллотирующийся на государственную должность, и вампир – ведущая развлекательного ток-шоу.

Хелен уже собиралась задать вопрос, когда Маркинсон прервал ее гнусавым басом:

– Я хотел бы возразить против вашей оценки слов преподобного Манна, Хелен.

– Конечно, Тим, вы…

Маркинсон продолжал речь, словно не слышал Хелен.

– Преподобный Манн не призывал к убийству мистера Чарльза. Преподобный Манн строго верит в слово Господа, и, в частности, Его слова Моисею, что люди не должны убивать. Слова из двадцать второй главы Исхода поясняют, что не нужно позволять существам, связанным с магией, жить среди нас. Здесь можно провести аналогию с царем Саулом, который изгнал всех волшебников и гадателей из царства Израильского, что описано в первой книге Самуила.

Мия собрала всю свою силу воли, чтобы не выругаться в прямом эфире и не опрокинуть стандарты и требования РСС, что им явно не понравилось бы. У нее уже был заготовлен целый кусок про первую книгу Самуила, а этот блажной козел в небесном костюме украл ее триумф.

– Когда Саул поступил вопреки своему же приказу и просил совета у Аэндорской волшебницы, то был проклят, армия его потерпела поражение, а сам он покончил с собой.

Слова сами вырвались у Мии:

– Что же вы предлагаете, Тим, вышвырнуть Большого Чарли из Нью-Йорка и услать куда?

– Он больше не может находиться в мире Божьем, и его следует изгнать, как Саул изгнал волшебников и гадателей.

Сенатор вмешался прежде, чем Мия успела ответить:

– Интересно, мистер Маркинсон, так теперь вы утверждаете, что Бронкс является частью мира Божьего? Я ведь вспоминаю, что преподобный не раз говорил, даже после событий 11 сентября, что Господь отвернулся от Нью-Йорка. А если так, то Бронкс будет идеальным местом для того, кого вы обрекаете на ту же судьбу, что и Аэндорскую волшебницу.

Мия, не удержавшись, улыбнулась. Маркинсон явно был в замешательстве.

– Вся Америка является частью мира Божьего, сенатор. Преподобный Манн в 2001 году выразил опасение, что Господь отвернулся от Нью-Йорка.

Теперь Мия закатила глаза.

– Так вот чем вы занимаетесь, мистер Маркинсон? Преподобный говорит что-то безумное и провокационное, а вы идете на телевидение и рассказываете людям, мол, он этого не имел в виду, он имел в виду другое.

– Это несправедливо, Мия, – заметил Маркинсон снисходительным тоном.

«Что ж, а ты, самодовольный мерзавец, с этого момента будешь «Тимом»».

– СМИ часто перевирают слова преподобного, выхватывая из контекста, и я, как ответственный за связи с общественностью, считаю своим долгом разъяснять, когда люди неправильно истолковывают слова преподобного.

– Я не могу защищать здесь Мию, – вступила Ханна, – но я читала проповедь преподобного, Тим, каждое слово. Он не раз говорит «выгнать», «изгнать из мира Божьего» и другие выражения, которые вы непрерывно используете с тех пор, когда видео этой проповеди взорвало «ютуб». Он призывает к убийству Большого Чарли.

– Хотите сказать, что преподобный не может высказать свое мнение?

Снисходительность Маркинсона сошла на нет, чего несколько секунд назад и предположить было невозможно.

– Интересная позиция для юриста Американского союза защиты гражданских свобод.

– Ни в коем случае, пусть высказывает, я даже буду защищать его право в суде. Но если не я буду его защищать, то имею право утверждать, что он только об этом и говорил, и что призывал убить хорошего человека.

– Конечно, – заметил сенатор Капсис, – тут возникает вопрос, считать ли мистера Чарльза все еще человеком или нет, вот в чем дело. Даника Дубов не была выдающейся журналисткой, но и садисткой тоже. По крайней мере, пока вирус не добрался до нее и не превратил в вампира. Чикагская полиция обнаружила десятки людей, из которых она неделями пила кровь. При всем уважении к мистеру Маркинсону и преподобному Манну, озабоченность о принадлежности окружного прокурора к миру Божьему отходит на второй план, на первом – его место в человеческом мире.

Ханна пожала плечами.

– Человеческое сообщество в его родном городе относится к нему нормально. Его рейтинг повысился после того, как он объявил себя лугару. И в этом суть. Это местные выборы для маленькой части города. Если эта маленькая группа людей нормально к нему относится, то я не вижу проблемы.

– А теперь послушайте, Ханна, мы говорим не о провинциальном городке, где несколько сотен жителей избирают шерифа. В Бронксе численность населения такая же, как в штате Аляска, и это одна пятая важнейшего города в мире.

– При всем моем уважении, сенатор, – сказала Мия, – я не вижу разницы. Маленький ли это городок или Бронкс, где население, между прочим, вдвое больше, чем на Аляске, суть в том, что решают те, кто там живет. И неважно, что скажем мы или какой-то телепроповедник. Решают люди, вот что важно.

– Препо… – начал Маркинсон, но Хелен прервала его:

– Мне придется прервать вас, Тим…

Маркинсон ее перебил:

– Преподобный Манн – не какой-то телепроповедник, это обидный термин…

Хелен сурово сказала:

– Тим, пожалуйста, сейчас перерыв на рекламу. После перерыва поговорим о предложенном президентом новом бюджете.

Мия шумно выдохнула после того, как помощник режиссера подытожил:

– Все свободны.

– Прекрасная работа, – улыбаясь заметила Ханна.

Оглядываясь на Маркинсона, кислого, словно он проглотил лимон, Мия улыбнулась и поблагодарила.

– Спасибо.

– 11 –

Детектив Гектор Трухильо нахмурился, увидев, как Мия Фитцсиммонс из «Новостей» приближается к месту преступления. Сейчас она, как и все другие репортеры за западной стеной здания, где жил сенатор Алекс Капсис, находилась за желтой лентой ограждения. Двое других репортеров из «Новостей» уже были там, сообщая об убийстве сенатора, поэтому Трухильо недоумевал, что, собственно, Фитцсиммонс тут делает.

Фитцсиммонс оживленно разговаривала с офицером Наджентом. Похоже, Надженту хотелось отступить и хорошенько встряхнуть журналистку, а по лицу Фитцсиммонс было видно, что она бы сделала то же самое.

– Все нормально, Наджент, – успокоил Трухильо, – пропустите ее.

Наджент с недоумением посмотрел на детектива, но пропустил Мию. Она нырнула под желтую ленту и подошла к Трухильо.

– Видел вас по телевизору, Фитцсиммонс, – сказал он. – Прекрасно выглядите.

– Спасибо, детектив. Господи, сколько мы не виделись? Года два?

– Похоже, так, – ответил детектив.

– Когда я нашла вам свидетеля, и вы закрыли дело Рохас?

И опять детектив Трухильо сказал:

– Похоже, так.

Он не хотел ничего говорить, пока журналистка не выложит карты на стол.

– Конечно, – сказала она с улыбкой, – я могла бы просто расспросить свидетеля и написать репортаж, но нет, я выручила вас. Вас еще продвинули по службе после этого, верно?

Значит, она ждет от него услуги.

– Фитцсиммонс, может, хватит ходить вокруг да около? Перейдем к делу?

– Я уже думала, вы никогда не спросите.

Она достала диктофон.

Трухильо поднял руку.

– Подождите… я ничего не скажу для записи…

– Ладно.

Она положила диктофон обратно в сумку.

– Но можете мне сказать для записи, что сенатора убили?

– Медэксперт не сделал официального заявления, но ублюдок разорвал его на куски зубами. Очень похоже на то, что произошло в Беллвью.

Фитцсиммонс кивнула. Трухильо содрогнулся от одного воспоминания. Он учился в Академии вместе с детективом Джерри Шмидтом, ходил на похороны после того, как его разорвал на куски. Майкл Фэйн, первый вампир. Отчеты, которые Трухильо читал, когда убили Джерри, пугающе походили на то, как выглядела гостиная сенатора сейчас. Но детектив не собирался делиться этим с Фитцсиммонс. До него наконец дошло, что привело ее сюда – она участвовала в кампании Большого Чарли, и последний раз он видел ее по телевизору вместе с сенатором Капсисом. Говорили об окружном прокуроре.

– Да, мы поймали парня, бежавшего с места преступления и арестовали. Это племянник сенатора.

– Нейт.

Трухильо кивнул. Ни для кого не было секретом, что Натан Капсис был паршивой овцой – он не явился в суд после того, как избил своего знаменитого дядю.

– Он не явился в суд по обвинению в насилии в прошлом году. Жена сенатора сказала, что они не видели мерзавца целый год.

– И он заражен вирусом I1V1?

– Похоже, так. Лютер Суонн сказал, что он…

– Вриколакас?

– Gesundheit. Будьте здоровы, – Трухильо попытался улыбнуться, но получилось плохо. – Да, думаю, что так, я получил СМС от Суонна.

– В этом есть смысл – Людоед, грек.

Трухильо это не волновало, он просто хотел без лишней шумихи закрыть дело. По его мнению, дело было в шляпе – виноват племянник.

Единственной проблемой была пресса, особенно с предварительными выборами завтра. Но, по крайней мере, сейчас детектив мог расплатиться с Фитцсиммонс. Рядом затормозил полицейский фургон, двое полицейских вывели Нейта Капсиса в наручниках и посадили в него. Нейт был высокий и худой как жердь.

Трухильо посмотрел на Фитцсиммонс.

– Мы закончили?

– Вы сказали, что сенатора разорвали на куски? – Трухильо кивнул, и она продолжила: – Как же такому доходяге это удалось?

Пожав плечами, Трухильо ответил:

– Он вампир. Они, говорят, все сильнющие и все такое.

Фитцсиммонс покачала головой.

– Только не вриколакас. Они могут кормиться только за счет семьи…

– Что? Как та сука с телевидения из Чикаго?

– Да, – Фитцсиммонс выдохнула. – Возможно, Нейт пришел к сенатору и перекусил, но у него нет сил…

Трухильо поднял руки.

– Даже слышать не хочу. У меня тут дело верняк, и нехрен малину ломать. Это сделал племянник с вампирской болезнью. Он завидовал дяде, уже был в бегах. Все сходится, и нечего усложнять. Мы квиты за Рохас?

– Конечно, – но Фитцсиммонс уже не обращала внимания на Трухильо. – Тут нужен кто-то помощнее, покрупнее… – пробормотала она.

Трухильо, со своей стороны, было наплевать. У него был убийца в наручниках, закрытое дело в послужном списке, и с журналисткой наконец расплатился. Как ни крути, вечер удался.

– 12 –

Запись фрагмента «Глас народа» передачи «Доброе утро, город Нью-Йорк»

«Доброе утро, Нью-Йорк»:

– Сегодня «Глас народа» рассказывает о вчерашнем первом этапе выборов на пост окружного прокурора Бронкса. Мы опрашивали людей, выходивших из трех избирательных участков в Ривердейле, Моррисании и Эденвальде, за кого они голосовали и почему.

Первый человек (Ривердейл):

– Простите, но это не ваше дело, что я голосовал за Большого Чарли.

Второй человек (Моррисания):

– Никаких вервольфов, ясный перец. Да здравствует Солано!

Третий человек (Эденвальд):

– Я вырос с Большим Чарли. Он хороший человек. Лучший. Мне все равно, в кого он там превращается, хоть в ведьму, все равно он хороший человек. А я голосую за хороших людей.

Четвертый (Ривердейл):

– О Господи, пришлось голосовать за Солано. Не доверяю я Чарльзу, знаете. Вся эта история с вирусом паршивая.

Пятый (Моррисания):

– Ну вервольф он, и что? Женщина превращается в чудовище из ада раз в месяц, и я голосую за женщину – окружного прокурора, так почему не голосовать за Большого Чарли? Ну, вы меня поняли.

Шестой (Эденвальд):

– Вы тут чокнулись, потому что он лугару. Какой *** лугару? Никто бы даже не ***, если б он был просто *** Большой Чарли, баллотирующийся на *** должность. Я три раза, ***, за него голосовал, ни одна *** не спросила меня, за кого, а тут с камерами…

– 13 –

Миа Фитцсиммонс сидела в редакции «Дейли ньюс» и писала статью о победе Большого Чарли в первом этапе. Официальных итогов еще не подводили, но опрос избирателей на выходе с участков позволял заметить, что Хью Чарльз легко выиграет у Мики Солано.

К ней подошел ее редактор Барт Мосби.

– Похоже, твой парень выиграет.

– Барт, он не мой парень.

– Чушь. Смотри только, чтобы великан помнил, сколько твое лицо мелькало во время выборной кампании.

Мия состроила рожицу.

– Барт, серьезно.

– Серьезнее не бывает. Вампирское дерьмо хорошо его разрекламировало, и теперь окружной прокурор в долгу у моей сотрудницы. А убийство Капсиса только подлило масла в огонь. Люди купились на эту вампирскую херню.

– Да, – Мия просматривала начальный доклад судмедэксперта по делу убийства Капсиса – все было сделано по горячим следам, потому что жертва была сенатором, и у Мии был друг в медэкспертизе, и нахмурилась. – Интересно. Я-то думала, что это повредит Большому Чарли, ан нет!

– А что? – спросил Барт.

– А? Да убийство. Тут ведь очевидно, что убийца – носитель вируса I1V1.

– Да, племянник.

Мила покачала головой.

– Сомневаюсь. Он вриколакас. Они просто кормятся, пьют кровь, но не убивают, не таким образом. Да у него и сил нет, чтобы разорвать на куски. А тут в докладе медэксперта написано, что есть следы зубов и когтей.

– Да кому нужна эта хрень? – спросил Барт. – Он вампир. Они обычно такое делают. Ну да ладно, пойду покурю. Наихудший день в мировой истории…

Конец тирады Барта раздавался уже вдали. Мия и раньше, с первых дней работы в редакции, слышала от него брань по поводу законов, запрещающих курить в помещениях, но не обращала на это внимания.

У Нейта Капсиса когтей не было. Что-то тут не сходилось.

По телевизору показывали Большого Чарли, выходившего из здания избирательной кампании, спрашивали об убийстве сенатора.

– Натан Капсис всегда был неблагополучным субъектом, его склонность к насилию прослеживалась много лет назад.

– Да, – сказал один из репортеров вне камеры, – но он никогда не убивал. Вы верите, что вирус I1V1 сделал его…

– Как я сказал, – раздраженно повторил Большой Чарли, – он всегда был неблагополучным молодым человеком. I1V1 ничего не изменил. Вспомните, что он не явился в суд, когда напал на сенатора.

– Сенатор Капсис ведь не был вашим лучшим другом, – сказал тот же репортер, и Мии захотелось узнать кто это.

– Мы с сенатором дружили много лет.

Мия нахмурилась. Отрепетировано, явно.

– А ведь он вас подставил позавчера на шоу Хелен Лашмар. Думаете…

В этот момент появилась Джуди Алехо и прекратила вопросы. Капсис, конечно, не очень был похож на друга Большого Чарли во время той передачи. Может, это показалось предательством?

Мия закончила свои записи для статьи, которая выйдет завтра в «Новостях», и для истории о Большом Чарли, которую она набрасывала в свете убийства сенатора. Наступила ночь.

Мимо прошел Барт, сообщив, что сейчас покажут новости. Мия с любопытством открыла ноутбук.

Большой Чарли выиграл шестьдесят три процента голосов, при явке в семьдесят процентов зарегистрированных демократов Бронкса. Обе цифры, как считала Мия, были рекордными.

– Теперь дело за окончательными выборами, – пробормотала она.

Барт засмеялся.

– Точно. А республиканцы хоть кого-нибудь выставили?

– Нет, – сказала Мия, – но в списке будет еще Эскобар.

– Это кто?

– Кандидат от движения «Право на жизнь». Черт, Большой Чарли будет в списке консерваторов вместе с либералами и «зелеными».

– Вот именно, чтобы у людей был выбор, – фыркнул Барт и вышел.

Да уж, если Большой Чарли попадет в тюрьму за убийство и сойдет с дистанции, вот это будут выборы. Мысль совершенно безумная. За последние четыре месяца Мия почти не отходила от Хью Чарльза и не заметила в нем ничего агрессивного.

Но и в Нейте Капсисе тоже. И в Данике Дубов, и Майкле Фэйне. Может, тут и нет ничего, но надо доиграть игру до конца. А вдруг? Хорошо, что Барт не против ее активного участия в продвижении команды окружного прокурора.

– 14 –

Публицистическая статья. Мия Фитцсиммонс в нью-йоркской «Дейли ньюс»

Началось все здесь, в Нью Йорке, с Майкла Фэйна.

И стало намного, намного хуже.

В Лос-Анджелесе на болельщицу «Лейкерс» напал какой-то тип, похожий на обезьяну, который высосал из нее все жизненные силы.

В Чикаго ведущая телешоу Даника Дубов держала жертв в доме, а конгрессмен от штата Иллинойс Уильям Блевинс и его жена были жестоко убиты.

В Париже кровавая резня на улицах.

Здесь, в Нью-Йорке, Ансон Моррис расправился с женой и лучшим другом.

С каждым выпуском новостей на телевидении или в газетах, на сцене появляется новый вампир.

Год назад Хью Чарльз поклялся, что будет баллотироваться на четвертый срок на пост окружного прокурора Бронкса. Полтора года назад он выиграл предварительные выборы, а также общие выборы, несмотря на то, что публично объявил себя лугару. Сейчас было бы трудно представить, что Большой Чарли будет иметь успех после такого. Границы установлены, человек против вампира, и нет ясного понятия, кто в этом противостоянии победит.

Хотя Большой Чарли знает, на чьей он стороне. На пресс-конференции в первый день суда над Ансоном Моррисом окружной прокурор Бронкса сказал: «Не имеет значения, что я лугару, так же, как и то, что у меня темная кожа, или что моя мать родилась в Порт-о-Пренсе. Имеет значение лишь то, что меня избрали люди, чтобы карать преступников. Ансон Моррис – преступник. И неважно, что у него когти и клыки, которых два года назад не было. Важно лишь то, что он совершил гнусное преступление, и за это будет наказан».

В наши дни такая уверенность Большого Чарли звучит словно глас вопиющего в пустыне. Волна жестокости зараженных вирусом I1V1 захлестывает день ото дня, что сопровождается насилием против них. Один ученый назвал это превентивной самозащитой.

До сих пор Большой Чарли не опускался до перебранок. Вопрос в том, сколько он еще продержится.

На мой вопрос он, как всегда, ответил прямо: «Мне незачем опускаться до скандала. Для меня прежде всего – дело, работа, которую я выполнял двенадцать лет, и я намерен ее выполнять еще по крайней мере четыре года». Это меня удивило, ведь поговаривали, что он уходит в отставку.

«Не хочу заниматься предсказаниями. Четыре года назад я и представить не мог те обстоятельства, с которыми мы столкнулись сейчас. Мое присутствие как прокурора большого города может быть важным для людей, тех, кто страдает от этого вируса, тех, кого называют вампирами. Мы все просто люди. За последние пятьдесят лет было разрушено столько барьеров, столько предрассудков. Гражданские права, браки между ЛГБТ, афроамериканский президент. Но теперь мы нашли еще одну группу людей для притеснений».

Конечно, возникает большой вопрос, что Большой Чарли будет делать, если предлагаемый «Закон о регистрации вампиров», сейчас рассматриваемый в Сенате, пройдет. Одна из спонсоров закона – сенатор Эмили Красницки, которая замещает сенатора Алекса Капсиса после его смерти.

«Моя работа окружного прокурора заключается в том, чтобы использовать закон в полной мере. Я даю клятву соблюдать законы Бронкса, города Нью-Йорка, штата Нью-Йорк и Соединенных Штатов Америки. Если кто-нибудь в моем округе нарушает любой из законов, по которым мы живем, их обвинят в суде. Вопрос о смертной казни, которую изъяли из законов штата с 2004 года, сложнее. В Олбани поговаривают о возвращении закона сугубо для дел с зараженными вирусом I1V1.

Я еще раз повторю, что моя работа окружного прокурора – карать по всей строгости закона. Могу сказать, что мне лично не нравится ни одно законодательное решение, которое ограничивает права определенной группы населения. Представьте, что губернатор предложит, что смертный приговор будет выноситься только чернокожим или евреям. Да его никто не будет рассматривать».

Но Большой Чарли не позволит, чтобы идеология мешала выполнять работу.

«Если будет принят соответствующий закон, тогда я, при необходимости, буду требовать смертного приговора. Но это решение имеет малое отношение к вирусу, учитывается только одно – мера наказания не должна превышать тяжесть содеянного».

Остается надеяться, что законодательное собрание штата будет придерживаться столь же возвышенных принципов.

– 15 –

Честно говоря, Бэрел Гриндберг не ожидала, что снова войдет в кабинет Хью Чарльза в Окружном суде Бронкса. Большой Чарли разговаривал по телефону, но жестом пригласил ее присесть в гостевое кресло, пока он беседовал. Разговаривали профессиональными юридическими терминами, звучавшими направо и налево, которые Бэрел даже не пыталась понять.

Наконец он сказал:

– Спасибо, Амелия.

И повесил трубку.

– Извините, Бэрел.

– Ничего, – ответила Бэрел.

– Как поживаете?

Значит, сначала «светский разговор».

– Кручусь как белка в колесе. Немножко консультирую, немножко пишу. На самом деле, несколько издательств хотят, чтобы я написала книгу о том, как вас переизбрали. В общем, это дело улучшило мое резюме.

– Очень рад, Бэрел, потому что хочу снова вас нанять.

Бэрел нахмурилась.

– Следующие выборы окружного прокурора состоятся не раньше, чем через три года.

– Не на пост окружного прокурора. Вы, наверное, в курсе, что Эмили Красницки отклонила предложение баллотироваться на полный срок, значит, место Алекса свободно. Я бы хотел выставить свою кандидатуру, и хочу, чтобы вы этим занялись.

Натянув кардиган вокруг груди, Бэрел набрала побольше воздуха, прежде чем ответить.

– Вы что, с ума сошли?

Большой Чарли отпрянул, словно получил пощечину.

– А что? Мне кажется, моя кандидатура приобрела вес, и это, может, идеальное время для…

– Какое там идеальное! Хуже не придумать. Сейчас не то что в сенаторы, вам в дворники нет дороги. Если решите баллотироваться, вас затопчут. Вспомните, что случилось с преподобным Манном. Представьте этот кошмар каждый божий день. Общественное мнение о вампирах стремительно ухудшается ежедневно. Только попытаетесь, вас сотрут в порошок, черт, заставят уйти в отставку. Людей с вирусом здесь линчуют, Хью!

Большой Чарли замолчал. Он сложил ладони вместе и поставил локти на огромный стол, смотря мимо Бэрел влево.

– Бэрел, я ценю вашу честность. Это качество мне всегда в вас нравилось.

– Спасибо. Так вы отказались от этой идеи?

– Пока не решил. По правде говоря, я не решил, когда вас спрашивал. Значит, вы не хотите представлять меня.

– Я этого не говорила.

Бэрел говорила не думая. Ей нравился Большой Чарли. Она взяла себе за правило относиться без эмоций к людям, с которыми работаешь. Прокурор был словно большой плюшевый медвежонок, о нем невозможно было думать плохо. И разочаровывать тоже. Поразмыслив где-то с полсекунды, она поняла, что придется.

– Но сейчас скажу. Вы не только своими руками похороните карьеру, но это опорочит всех, кто на вас работает. Остановитесь.

После небольшой беседы ни о чем Бэрел пожала огромную руку Большого Чарли и вышла из кабинета, посчитав, что с этим покончено. Большой Чарли всегда прислушивался к ее советам, а если нет, сильно об этом жалел. Поэтому Бэрел просто остолбенела с кружкой чая в руках, смотря передачу «Доброе утро, Нью-Йорк».

«Новости дня! Большой Чарли баллотируется в Сенат!»

– Черт, что за шуточки! – Бэрел открыла ноутбук и начала сочинять письмо Большому Чарли: «Что, черт возьми, с вами происходит, что за глупости?»

Пока она бешено печатала, Большой Чарли сам появился на экране.

«Кругом слышатся призывы ужесточить законы против тех, кто заражен вирусом I1V1, и мне кажется, что при выработке законопроектов давно пора учитывать мнение зараженных. Сенатор Капсис погиб из-за родственника, у которого был вирус, и я говорю это сегодня для того, чтобы напомнить людям, что мы не чудовища. Мы люди. Племянник сенатора был склонен к насилию до заражения вирусом. А я до заражения был окружным прокурором. Я верю, что смогу представлять родной штат в Вашингтоне, независимо от того, могу или нет менять облик на волчий».

– И вообще я белый и пушистый, – пробормотала Бэрел.

Большой Чарли был человеком отзывчивым, и упрекнуть его в чем-то было невозможно. Бэрел решила обязательно послать хвалебное письмо Джуди Алехо о том, как мастерски все было подано.

Только все это без толку. Ни один дурак не станет голосовать за избрание вампира в Сенат.

«Ревизор штата Фрэнк Вандермеер уже объявил, что будет баллотироваться от республиканцев, но Большому Чарли еще надо победить в предварительных выборах по партийным спискам, где с ним будут соперничать бывший мэр Нью-Йорка Аарон Барр, глава администрации района Манхэттен Эмма Джафф и сенатор законодательного собрания штата Дианна Аксиса. Борьба ожидается нешуточная».

В этих новостях был хороший момент: ни одно имя из списка не могло отпугнуть остальных от выборов. Барр был не слишком популярным мэром, прослужившим на посту всего один срок и не оставившим никакого впечатления. Джафф, Аксиса и Вандермеер – карьеристы без выдающейся политической биографии. Если бы не вирус, Большой Чарли махом бы их обошел.

Пока она писала свое ехидное письмо окружному прокурору, получила уведомление об очередном письме. Бэрел нахмурилась и открыла письмо Мики Солано. Потом решила, что нужно выпить еще чашечку чаю. Лучше с виски.

– 16 –

Запись рекламного ролика, оплаченного «Гражданами для человечества».

«От людей для людей. Эта великая страна всегда заботилась о своих людях. Но сейчас она в опасности, которая исходит от существ, похожих на людей, кажущихся людьми, но это не так. Они садисты, жестокие хитрые убийцы, и число их растет каждый день. И вот один из них решил баллотироваться в Сенат. Его называют Большой Чарли, а надо бы звать Чудовищем. И он вынесет проблемы чудовищ на обсуждение в Капитолий. Не позволяйте этого. Оставьте страну для нас, не для чудовищ, пугающих детей и нас самих. Когда будете голосовать за сенатора, удостоверьтесь, что это не Хью Чарльз».

«Граждане для человечества».

– 17 –

Джуди Алехо разговаривала по телефону с сестрой, когда на экране телевизора появилась Хелен Лашмар. Джуди была так занята организацией интервью с Большим Чарли, что не проверяла текущие дела и почти месяц не разговаривала с сестрой. С точки зрения Джуди, ничего плохого в этом не было, но ведь Перла пожалуется маме.

Поэтому Джуди и набрала номер, проигнорировав «круглый стол» Лашмар, где та говорила о своих чудесных детях.

Как раз в тот момент, когда ей уже хотелось стукнуться головой о стол, она вдруг уловила, что Лашмар объявила: «… их кандидат заявил об участии, Мики Солано, соперник Большого Чарли на последних перевыборах окружного прокурора Бронкса. Мы имеем…»

– Перла, мне надо идти.

Не дожидаясь возражений, Джуди повесила трубку и бросила мобильник на диван, хватая пульт. Спасибо современным технологиям – она смогла перемотать запись назад.

Лашмар сидела за столом с логотипом «I1V1», который Региональная спутниковая сеть использовала для всех новостей по «вампирской проблеме» – такое название предложил вице-президент.

«…десятков выборов в Сенат, наверное, самые оживленные – выборы на пост младшего сенатора от Нью-Йорка. Самая насущная из всех злободневных проблем – это «вампирский вирус» I1V1, а участие в выборах Хью Чарльза, официально признавшего себя вампиром, придало ей особую остроту.

Известный как Большой Чарли, действующий окружной прокурор Бронкса присоединился к группе кандидатов от демократов, чтобы сменить Эмили Красницки. Сегодня еще один их кандидат заявил об участии – Мики Солано, соперник Большого Чарли на последних перевыборах окружного прокурора Бронкса».

Джуди, чертыхаясь, спрыгнула с дивана к своему ноутбуку.

Камера показала на экране самодовольное лицо Солано, и Лашмар повернулась к нему. «Сегодня утром мы связались с ним по спутнику. Мики, спасибо, что вы с нами»

«Всегда рад встрече, Хелен»

«Да уж, еще бы не рад», подумала Джуди. Она нашла ноутбук на кухонном столе и открыла его.

«Это ваша вторая встреча на выборах с Большим Чарли за два года. Почему вы думаете, что на этот раз все обернется по-другому?»

«А я дурак, каких свет не видал?» – осуждающе подумала Джуди, нетерпеливо ожидая готовности ноутбука.

«Прошел только год, но за это время мир колоссально изменился, Хелен. Вампиры стали настоящей проблемой, и мы не можем просто кивать головой и говорить, что они жертвы. Пора ужесточить меры наказания. Сказать по чести, Чарли хорошо управляется на своем посту в Бронксе, это его дело, и пусть он остается частью местного сообщества, а законодательство предоставит остальным».

«Я права, он не поумнел. Ему не стоит изображать из себя покровителя».

Ее ноутбук включился и нашел беспроводную сеть. Джуди начала новое письмо Большому Чарли.

«Теперь вы наняли директором избирательной кампании Бэрел Гриндберг, которая раньше работала на Большого Чарли в избирательной кампании против вас».

– Что? – Джуди снова перемотала назад видеозапись, чтобы проверить, не ослышалась ли она.

«…наняли директором избирательной кампании Бэрел Гриндберг…»

– Вот сука.

Джуди всегда нравилась Бэрел, и не верилось, что та вот так вонзила им нож в спину.

«Да, мне повезло, что она оказалась свободна».

Солано продолжал нудить, а Джуди злилась все больше и больше. Бэрел не советовала Большому Чарли принимать участие в выборах, и Джуди стало интересно, когда она дала тот мудрый совет – до того, как ее нанял Солано, или после. Джуди написала письмо, потом поняла, что ей надо поговорить с Большим Чарли.

Солано продолжал гудеть, когда Джуди схватила мобильник.

«…не может не защищать вампиров, а это не то, что нам сейчас нужно. Нам нужна объективность. Чарли был в центре событий, и как жертва, и как прокурор. Черт, треть уголовных дел в Бронксе за последние девять месяцев связаны с вампирами, и еще четверть – это гражданские дела».

Джуди закричала в экран.

– Окружной прокурор не занимается гражданскими делами, идиот!

Настроив голосовую почту для Большого Чарли, Джуди со вздохом ждала гудка.

– Это Джуди, перезвоните мне, когда это получите!

«…не часть машины. Я часть общества. Мэр Барр, Эмма и Дианна – они часть системы, а система не работает».

«Боже мой, что он там несет», – Джуди вернулась к ноутбуку, чтобы закончить письмо, если Большой Чарли увидит его перед голосовой почтой.

Солано продолжил: «Человечество сейчас воюет само с собой, и нам нужны люди, которые могут действовать решительно. Я всегда берусь за трудные дела, когда требуется, когда это нужно жителям Нью-Йорка, как юрист и активист. И если честно, то, что я сказал про Чарли, относится и к другим, в этом они похожи. Они являются частью проблемы, поэтому не видят решения. А я внесу свежий взгляд, мои глаза видели, во что превращается мир».

Джуди отправила письмо, которое составила до звонка, потом откинулась на спинку дивана. По правде говоря, она была против того, чтобы Большой Чарли баллотировался в сенаторы. До вируса I1V1 она думала, что он бы без помех занял это место, как только оно освободится, но не сейчас. Сейчас это было безумием. Но она также верила, что он может добиться какого-то успеха, поэтому стоило попробовать. Она просто надеялась, что не обманывает себя. Или его.

– 18 –

Джек Наполитано просто рвал и метал.

– Вы не поверите, кто будет вести дебаты, – сообщил он Мии, – та змея подколодная, – он покачал идеально причесанной головой. – Отбила у меня кусок хлеба.

Мия старалась не обращать на него внимания, все время проклиная того, кто посадил их рядом на местах для прессы. Дебаты среди кандидатов от демократов в избирательной кампании на место сенатора проводились в Фордемском университете. И охрана кампуса настояла и на выделенных персональных местах для прессы, и для всех остальных, ведь за кафедрой будет стоять Большой Чарли, и тут дополнительные меры безопасности лишними не будут.

Джек повторял это после каждого вопроса, и Мия клялась, что стукнет его. Либо стукнет, либо задаст вопрос, почему это она змея подколодная, когда он получил эту работу, когда ее повысили. Ведущей дебатов, на которую Джек жаловался, была Юки Нитобе. Ее пригласили по просьбе сразу нескольких кандидатов, кроме Большого Чарли. Мия понимала, что они надеялись, что появление журналистки, которая открыла миру историю о вирусе I1V1, заставит людей больше говорить о вампирах, и вызовет больше враждебности к Большому Чарли.

Как ни печально, но это может сработать.

– Мэр Барр, – обратилась Нитобе, – следующий вопрос к вам. Как вы считаете, будет ли принятие законов, связанных с вирусом I1V1, самой важной повесткой дня в Конгрессе в ближайшие месяцы?

– Несомненно, – без колебания ответил Барр, – этот вирус создает людей, которым наплевать на все – не только на законы, но и на мораль.

Барр накрыл большой палец указательным – жест многих политиков, которым кто-то сказал, что так они выглядят убедительнее. Миа предвкушала тот день, когда кто-нибудь из них догадается, что тот человек ошибся.

– А еще они обладают способностями, которые никогда не учитывались в современной юриспруденции, – добавил Барр. – Нет, я не предлагаю выслеживать и арестовывать людей или что-нибудь безумное, я говорю только про вампиров, совершивших преступления. Мы должны применять разные наказания и разные методы арестов, тюремного заключения и обвинения того небольшого процента, кто совершает преступления.

Джек принимался комментировать каждый вопрос, который заканчивался аплодисментами, но Мия сурово взглянула на него, и он заткнулся.

Нитобе ждала, пока аплодисменты стихнут.

– Следующий вопрос главе администрации Джафф. Каким был бы ваш ответ вампиру, который…

Большой Чарли вклинился в разговор, что было нарушением протокола. Все журналисты вокруг Мии выпрямились.

– Извините, но боюсь я должен перебить. Это уже пятый вопрос, который связан с I1V1. Можно подумать, что сенатору США больше нечем заняться в его или ее повседневной жизни, кроме как принимать законы против тех, кто страдает от вируса.

Нитобе была явно в замешательстве, но прежде чем она смогла что-то сказать, Эмма Джафф, глава администрации Манхэттена, ответила:

– Ну, полно, Чарли, неужели вы считаете, что проблема не важна? Вампиры ходят по городу и угрожают людям, и в больших городах ситуация все хуже. Мир берет пример с Нью-Йорка, и нам надо его подать.

Мия фыркнула: вероятно, это был готовый ответ Джафф на тот вопрос.

Тут вмешалась Дианна Аксиса, сенатор штата.

– Чарли поднимает хороший вопрос. Существует бюджетный кризис, у нас не хватает рабочих мест или настоящего всеобщего здравоохранения, в стране серьезные проблемы с ассигнованиями и налогами, а мы тратим все время на дебатах только на одну проблему. Да, это важная проблема, но едва ли она единственная.

«Отлично. Два разумных человека, – Мия быстро набросала кое-что в блокноте. – На одного больше, чем я ожидала».

Солано раздражающе ухмыльнулся.

– Должен сказать, Чарли, что твои жалобы лицемерны, потому что ты баллотируешься исключительно из-за того, что можешь превратиться в вервольфа.

– Мики, у меня много причин идти на выборы, но главная состоит в том, чтобы зараженные вирусом имели голос в правительстве.

Он показал на двух женщин-кандидаток.

– Менее сотни лет назад Дианна и Эмма не смогли бы даже голосовать за представителей штата в Вашингтоне, не то что быть избранными на эту должность. Прошло полтора века, и женщины получили это право. Боюсь, что и моему виду людей придется ждать так же долго получения прав, а это неприемлемо.

Все онемели от изумления. Солано озвучил то, о чем все вдруг подумали.

– Чарли, это похоже на угрозу. И право голосовать у тебя никто не отнимает, несмотря на вирус.

Большой Чарли заговорил резче, злее, чем, когда Мия его слышала. Голос звучал жестче и напряженнее, чем обычно.

– Я переговорил со многими, кто столкнулся с проблемами, особенно с теми, у кого под влиянием вируса изменилась внешность. Она не совпадает с фотографией на водительском удостоверении или в паспорте, и они лишены простейших прав, не только права голосовать. Нам действительно нужны новые законы, но решение Аарона сосредоточено больше на негативной стороне вопроса. Нам необходимо взять на себя ответственность за свою судьбу, а не отдавать ее на откуп другим.

Его речь сопровождалась более жидкими, осторожными аплодисментами, чем выступления других кандидатов.

– 19 –

Эмма Джафф лежала в постели. Телевизор работал и ноутбук был открыт, но она не обращала внимания ни на то, ни на другое. День выдался трудный, последний в серии первичных выборов. Ее служащие занимались повседневными делами управления Манхэттеном и выручали ее, потому что кампания отнимала все ее свободное время. В другой раз выборы в Сенат не стали бы такими жесткими, но из-за окружного прокурора Чарльза они превратились в большое событие. Эмма проводила столько времени перед камерой, чего раньше и представить не могла.

Такую рекламу не купишь. Об Эмме говорили люди всей страны. Даже если она не победит на выборах, она теперь известное лицо, и может сделать ставку на что-нибудь более значительное. Если пост сенатора ей не достанется, в следующем году есть возможность побороться за должность мэра.

Эмма взглянула на пустую половину постели. «Ты бы мог принимать в этом участие, Стив». Но ее карьера взлетела только после развода, так что, может и нет. Может, он действительно связывал ее.

На экране пошла реклама, и низкий голос произнес: «Майкл Фэйн, Ансон Моррис, Натан Капсис. Что у них общего? Они ньюйоркцы, вампиры и убийцы».

Эмма схватила пульт и сделала звук погромче. Она и ее команда долго работали над этим рекламным роликом. Когда они наконец согласились его отснять, найти подходящий голос оказалось непросто. Она предлагала нежный женский голос, но директор избирательной кампании убедил ее, что низкий скрипучий мужской голос – именно то, что надо.

«Натан Капсис убил своего дядю, сенатора Алекса Капсиса. А теперь другой убийца хочет занять кресло сенатора. Вы ведь не пустите лису в курятник? Так зачем пускать вампира в Конгресс? Что бы вы ни делали в следующий вторник – не голосуйте за Хью Чарльза. Голосуем за жизнь, не за смерть».

И ее голос: «Я, Эмма Джафф, поддерживаю этот призыв».

Ключевой, конечно, была последняя фраза: «Голосуйте за жизнь, не за смерть», которую она втолковывала на всех своих интервью на следующей неделе. Страх – лучшее оружие.

Она вздрогнула от звука громкого удара, разнесшегося по квартире.

– Привет.

Когда Стив бросил ее, он забрал собаку с собой, поэтому квартира была пустой. Эмма отбросила покрывало, затянула потуже вокруг талии халат и осторожно пошла к двери. Дверь спальни всегда была открыта. По квартире эхом разнеслось знакомое клацанье когтей по деревянному полу. Она не слышала его с тех пор, как Стив забрал Матли. Потом клацанье словно участилось, и сердце Эммы забилось в такт.

– Кто там? – спросила она.

В темном коридоре появились очертания гигантского четвероногого волосатого существа, которое, тяжело дыша, двигалось к ней. Сердце Эммы ухнуло в пятки, она поняла, что страх перед Большим Чарли был палкой о двух концах.

Через секунду чудовище прыгнуло на нее, и она закричала.

– 20 –

Запись фрагмента «Глас народа» передачи «Доброе утро, Нью-Йорк»

«Доброе утро, Нью-Йорк»:

«Сегодня «Глас народа» рассказывает о происходящих сейчас выборах в Сенат. Мы вышли к вокзалу Гранд Сентрал и спросили прохожих, за кого бы они голосовали».

Первый человек: «Эй, я вообще из Бронкса, и всегда голосовал за Большого Чарли на всех выборах, но теперь ни за что не буду голосовать за ***!»

Второй человек: «Я, честно, заглянул на сайт каждого кандидата, почитал про их платформу. Вандермеер точно в пролете, застрял где-то в пятидесятых годах, Барр никогда не производил впечатления, когда был мэром, его кампания – словно отчаянная попытка напомнить о себе, мол, я жив еще. Солано – просто козел, Джафф и Аксиса – пожалуй, ничего, но не сильно умные. Наверное, проголосовал бы за одну из них, честно. Я согласен только с одним кандидатом – Большим Чарли, он мне нравится, но голосовать за него – чистое безумие».

Третий человек: «Да я скорее проголосую за ребенка Мэнсона и Сына Сэма[11], чем за того оборотня из Бронкса, говорю как на духу».

Четвертый: «Я, понимаешь, разрываюсь между Вандермеером и Большим Чарли. Вандермеер хорошо соображает, как *** делать. Большой Чарли – разве не здорово, если в Конгрессе будет настоящий живой вервольф!»

Пятый: «Ну вы уже догадались по седине и когтям, что я заражен вирусом I1V1. Вообще я зарегистрирован как республиканец и не могу голосовать в первичных выборах у демократов, а жаль, ведь было бы здорово, если бы Большой Чарли представлял нас в Конгрессе. Сейчас самое время, скажу я вам».

Шестой: «Солано, потому что теперь жалею, что не голосовал за него в прошлом году на выборах окружного прокурора. Боже, как изменился Большой Чарли, совсем другой человек! Слышали его речь на дебатах? Я сам не видел, но читал, что говорили люди, похоже, он хочет совершить революцию. Точно, Солано. Как же я не обратил на него внимания раньше».

Геноцид

Джонатан Мэйберри

– 1 –

Подкомитет Конгресса по эпидемии В.

Вашингтон, округ Колумбия.

22 дня после события В.

– Давайте-ка проясним, – заявил сенатор от штата Мичиган, – вампиры бывают разных видов?

Лютер Суонн откашлялся и наклонился к микрофону:

– Верно, сэр. По крайней мере, теоретически. Можно даже сказать, по легенде.

Его голос слегка дрожал, когда он обращался к подкомитету. Суонн впервые попал в здание Конгресса на прошлой неделе, а до того и представить не мог, что придется сидеть за одним столом вместе со строгими сенаторами. Даже по телевизору такие кадры выглядели устрашающе. В реальной жизни это был кошмар.

Почти такой же, как вопрос на повестке дня.

– Поясните, пожалуйста, – попросил сенатор.

Все присутствующие посмотрели на Суонна.

– Последние несколько дней я изучал свидетельские показания с разных мест преступлений и результаты медицинских анализов арестованных. Два случая очень схожи с эпизодом Фэйна как по почерку преступлений, так и по проявленным способностям. Но даже здесь «похожесть» не позволяет сказать, что они относятся к одному виду.

– Виду? – повторил сенатор.

– Да, сэр, – подтвердил Суонн. – Если нам приходится признать, что вампиры существуют, надо быть готовыми к тому, что их может оказаться несколько видов.

– Почему? – спросил сенатор от Джорджии. – Я думал, все вампиры одинаковы. Клыки, плащи и все такое.

– Вот это «все», сенатор, – объяснил Суонн, – полная чушь, сотню лет насаждаемая голливудскими фильмами и пару столетий беллетристикой.

Прародителем образа вампира, укоренившегося в массовой культуре, так или иначе является Дракула, вымышленный персонаж Брэма Стокера, и, в меньшей степени, Кармилла, созданный Шериданом Ле Фаню, а также сценические воплощения Дракулы и старые немые фильмы, как «Носферату». В них воплотились некоторые элементы европейского фольклора, адаптированные для пущего драматизма. С тех пор каждый писатель и сценарист подстраивает исходный шаблон сообразно своему художественному замыслу. И в результате сложившийся у вас и всех остальных образ вампира не имеет ничего общего ни по форме, ни по содержанию с чудовищами из народных преданий. Вампиры бывают всевозможных видов и размеров, от классического ожившего бледного трупа, до огненных светящихся шаров. Даже название «вампир» повсеместно используется только потому, что оно стало узнаваемым термином – все равно что называть все копировальные аппараты «ксероксами», а носовые платки «клинексами». Вампиры сильно отличаются в разных странах. В преданиях, обнаруженных среди древнейших сказаний ассирийцев, евреев, римлян и древних греков, вампиры вовсе не похожи на восточноевропейскую аристократию в норковых манто или гламурных подростков со странными прическами.

Некоторые сенаторы улыбнулись, но улыбка была натянутой.

– Чем же они отличаются? – спросил сморщенный старый сенатор из Коннектикута.

– Я написал много книг о…

– Расскажите нам вкратце, – сказал сенатор. – Что о них известно кроме того, что они пьют кровь?

– Кстати, начать можно прямо с этого. Вампиризм не ограничивается питьем крови. На самом деле, едва ли треть вампиров из фольклора – гематофаги, то есть кровососы. Что я хочу сказать: конечно, кровопийцы более широко известны, но многие вампиры нападают на людей, чтобы подпитаться жизненными силами, сексуальной энергией. Некоторые подпитываются эмоциями, другие верой, преданностью, даже знаниями. И совсем мало вампиров – некрофаги, поедают плоть.

– Боже праведный, – вздохнул сенатор, и несколько человек повторили за ним.

– Нам также известно, что у Майкла Фэйна и некоторых других недавно… зараженных проявляется невероятная сила и скорость, что согласуется с преданиями о вампирах. А вот будут ли у них развиваться другие черты, особенно качества и способности вампиров из других стран, мы не знаем.

– Что за другие способности? – спросил сенатор из Джорджии.

– Самые разные. Существуют легенды о вампирах, которые могут воздействовать на погоду, вызывать туманы и бури. Есть упоминания о румынском варколаке, способном вызывать солнечные затмения, хотя для этого пришлось бы изменить расположение планет Солнечной системы, что может привести к гибели Земли… так что этот вариант скорее всего можно исключить как слишком фантастический.

Суонн огляделся, ожидая очередных улыбок, но веселья как-то поубавилось.

– Ладно, давайте рассмотрим некоторые образцы вампиров, – сказал Суонн, по очереди загибая пальцы. – У западноафриканского асанбосама растут железные клыки и железные крюки вместо ступней, которыми он цепляется за ветви деревьев, свешиваясь вниз головой в ожидании жертвы, и нападает на людей. Тлахуелпучи из мексиканского штата Тлакскала отбрасывает собственные ноги и летает в образе хищной индейки, которая питается только кровью младенцев. Греческий вриколакас – это вампир, который чем больше крови выпьет, тем сильнее становится, но убить его можно только в субботу. Индийский джигарквар и русская еретика могут убить одним взглядом. Что удивительно, филиппинского вампира асуанга напротив можно отпугнуть игрой в гляделки – просто ждать, пока он не сдастся и не убежит. Уж поверьте мне, господа сенаторы, я могу продолжать еще очень долго. Существуют предания о сотнях видов и тысячах разновидностей вампиров. Даже о таких, которые снова становятся людьми, когда насытятся.

Сенаторы переглянулись, а потом опять уставились на Суонна.

– Не может же все это быть правдой? – спросил сенатор из Мэйна.

– Возможно, – допустил Суонн, – особенно о териоморфах.

– О ком?

– Вампирах, которые способны менять облик. Говорят, что многие вампиры могут превращаться в кого пожелают. Как ни странно, упоминаний о превращениях в летучих мышей чрезвычайно мало в легендах о вампирах. Однако абчанчу из Боливии прикидывается заблудившимся беспомощным стариком, а когда какой-нибудь доброхот соглашается проводить старого растяпу до дома, клыки и кровожадность тут как тут. Адзе из Того может превращаться в комара. Впрочем, согласен… такие нам вряд ли попадутся. И даже если бы вампиры могли менять облик, их масса должна оставаться неизменной. Возможно, тут и наблюдается нарушение известных законов генетики, но законы физики обойти вряд ли удастся.

Все молчали.

– Это все прекрасно, – подытожил сенатор из Джорджии, – но вернемся к главному вопросу… как их уничтожить?

– 2 –

Вашингтон, округ Колумбия.

62 дня после события В.

– Что значит не хотите помогать? – рявкнул генерал Мэй. – Это не какая-нибудь просьба, а прямой приказ президента Соединенных Штатов, черт побери! На карту поставлена судьба вашей собственной страны…

Суонн резко обернулся к генералу. Его так и подмывало заехать солдафону по морде, стереть эту презрительную ухмылку и спустить его с лестницы, но он сдержался, только стиснул кулаки.

– Ерунда! – огрызнулся он. – Я согласился помочь с опознаванием разных видов вампиров, обнаруженных во время кризиса. Вот чем я занимаюсь и собираюсь заниматься дальше. Но я не стану помогать истреблять всех до единого, кто…

– Они не люди, черт возьми, – огрызнулся генерал. – Они чудовища.

– Это больные люди!

– Они убийцы. Они там уже организуются, – генерал показал на окно. – Вы читали сводки? Они сколачивают шайки. Банды!

– Допустим, они организовали банды. Это плохо, это проблема, но вы их считаете чуть ли не террористами.

– Именно так, сэр, потому что с моей точки зрения это, черт возьми, одно и то же.

– А у простых людей другая точка зрения, генерал, – с жаром сказал Суонн. – Может, вам стоит к ним прислушаться вместо постоянного бряцанья оружием.

– Нет, погодите…

– Нет уж, дослушайте, – прошипел Суонн прямо в лицо генералу. – За последний месяц зафиксировано больше трехсот новых случаев. Трех сотен! И изо всех зараженных убийцами стали меньше одной десятой. О чем это говорит? А о том, что люди стараются сдерживаться. А может, о том, что жажда крови не всегда такая уж неудержимая. Самое главное, это значит, что не стоит валить всех без разбору, мол, на том свете разберутся. Это мышление неандертальца. Они все еще американские граждане. У них есть права.

– Они приравниваются к вражеским силам и представляют угрозу государственной безопасности. Это слова Главнокомандующего, профессор. Политика – не мое дело. И не ваше, насколько я понимаю.

Суонн резко отвернулся от генерала, чтобы сдержать порыв вытолкнуть его в окно. Снаружи выли сирены, в воздухе кружили вертолеты новостных каналов и армейские штурмовые. На улицах собрались многотысячные толпы людей, в основном рвущихся к Белому дому с протестами против жестокого обращения с зараженными. Суонн подозревал, что среди толпы были и настоящие вампиры. Может, как разжигатели беспорядков, а может как организаторы демонстрации протеста, чтобы не допустить более серьезных последствий для обеих сторон. Даже сквозь закрытые окна доносились выкрики и требования, что скандировала толпа.

Суонн глубоко вздохнул и снова обернулся к генералу:

– Пожалуйста, выслушайте меня, – сказал он тише, но не менее настойчиво. – Возможно, мы присутствуем при возникновении новой расы людей. Или возрождении древней расы. В любом случае, они являются частью общей человеческой расы, близкими или дальними родственниками. Уничтожение их всех – равноценно этническому геноциду.

– Ой, да хватит чушь пороть, – фыркнул генерал.

– Это вовсе не чушь. И должен вас предупредить, если вы не остановитесь, я то же самое повторю для мировой прессы, – ответил Суонн.

Генерал подошел к Суонну вплотную и тихо произнес:

– А вот это серьезная ошибка.

Суонн кивнул.

– Я представляю, что со мной могут сделать. И даже примерно представляю, что вы сделаете. Но я не останусь в стороне, чтобы наблюдать, как моя страна творит то же самое, против чего мы боремся со времен войны против Гитлера.

Не дожидаясь ответа генерала, Суонн развернулся и направился прочь, но у двери остановился.

– И подумайте еще вот над чем, – добавил Суонн, – пока многие зараженные даже не думают скрываться. Они обращаются за медицинской помощью, организуют группы поддержки. Пока большинство из них на нас не нападает. Но если вы развяжете против них войну, то им придется защищаться. Не забудьте при этом, генерал, что они сильнее нас, быстрее, а выглядят почти все как мы. И мы понятия не имеем, сколько их среди нас. Может, миллионы. Только задумайтесь на мгновение – миллионы существ, стоящих выше нас в пищевой цепи. Вы точно собираетесь развязать против них войну?

Не дожидаясь ответа генерала, Суонн развернулся и вышел.

Охота на Анну Ли. Часть 2

Джеймс А. Мур

– 9 –

И что прикажете делать в незнакомом городе, где копы хотят тебя повязать, а бандиты прикончить?

А тут еще и с политиками связался.

В данном случае мне надо выследить одного конгрессмена. Меня не сильно заботило, живой Уильям Блевинс или нет, но он мог навести на след сестры, и грех было не воспользоваться возможностью. Когда приспичит, отыскать нужного человека не так уж сложно. А уж известного – тем более. Политики относятся к знаменитостям, что бы ни говорили. А как иначе, если хочешь, чтобы тебя переизбрали? Ладно, может, это и не так, но я всегда об этом думаю во время предвыборной компании.

Во всяком случае, у Блевинса в городе есть контора, он же заходит туда. Не знаю, чего я ожидал. Я видел его несколько раз по телевизору, слышал отрывки его речи об ужасных вампирах, о том, что за нами нужен глаз да глаз, а не то…

Короче, я себе представлял неординарную личность. Но кое-что упустил. Человек, которого я искал, только что потерял сына. Когда он вышел из офиса и сел в машину, чтобы ехать домой, я едва его узнал. По жизни худощавый, с жиденькой шевелюрой, он хоть и был выше меня ростом – ненамного, а во мне пять футов восемь дюймов, – но так съежился от холода, что словно усох. Да, у него был водитель. Может, обычно он сам водил машину, но в связи с недавней смертью сына его подстраховали.

Я ему сочувствовал и не хотел, чтобы сестра присоединилась к его сыну в загробной жизни. Именно поэтому я за ним следил. Но, видите ли, следить за тем, кого охраняет наряд полиции, чрезвычайно сложно. Полицейские машины были повсюду. Они не включали сирен, зато мигалки светили вовсю, а он чертовски спешил. И, в отличие от меня, ехал на машине. Я не мог полагаться на старую развалину, поэтому был на своих двоих. Как я уже говорил, я шустрый, но подбегая к его дому, пыхтел и хрипел.

Дом был обнесен высоким забором, а перед ним расстилалась гладкая лужайка без единого куста. Дом просматривался со всех сторон, и охрана мне бы явно не обрадовалась. Но нет худа без добра – на соседском участке было много кустов и несколько деревьев. Я добрался до славного вяза и передохнул после забега.

Пока, согнувшись, я пытался отдышаться, то пару раз подумал, а не осмотреть ли его дом со всех сторон? Серьезно, я насмотрелся фильмов о вампирах вместе с сестрой. Ей нравились гламурные парни. Ну ладно, а я пялился на девчонок, но в тех фильмах вампиры могли делать все что угодно, и после этого благоухали как розы. А от меня уже козлом несло, весь дезодорант выветрился миль пять назад, так что ни хладнокровия тебе, ни крутизны. Сердце так грохотало, что того и гляди заметят. Так что я ждал снаружи до заката солнца, потом еще немного. К счастью, полицейские машины наконец разъехались и только время от времени проезжали мимо. Убедившись, что они появляются через равные промежутки времени, я попытался проникнуть в дом.

Вот тут здорово пригодились сила и скорость, ну и ночное зрение тоже. Одним прыжком я перемахнул через забор и оказался у стены дома так быстро, что даже если бы просчитался с расписанием появления патрулей, меня бы никто и не заметил. Но я не просчитался. Дом был построен из кирпича – и смотрится прилично, и на отоплении с кондиционерами можно сэкономить. Но знаете, в чем проблема? По кирпичу трудно карабкаться. Если у тебя нет когтей, конечно. Я разулся, снял носки и полез. Дело непростое и спешки не терпит, что не добавляет уверенности, особенно когда того и гляди из-за угла вывернет патрульная машина, но вполне посильное. До появления полиции я как раз успел добраться до балкона на втором этаже, где по моим прикидкам должна быть главная спальня.

Ни разу в жизни не приседал так низко и так долго, но пришлось переждать, пока машина с черепашьей скоростью ползла по улице. Я ждал, что дом осветят прожекторами, но мне повезло, что патрульные не хотели беспокоить жильцов.

Балконная дверь была открыта. Серьезно. На его месте, если бы у меня убили ребенка и теперь охотились за мной, я бы дома вообще не появлялся. И уж точно бы запер все окна и двери, вот такой я параноик.

Впрочем, я ведь не из тех, кто бы смылся. Доказательства? Я вламываюсь в дом высокопоставленного правительственного чиновника и готов на все, чтобы разыскать сестренку. Я не из тех, кто бежит от проблем, если вы меня понимаете.

О вампирах существует много поверий. Одно меня всегда ставит в тупик: без приглашения в чужой дом попасть нельзя. Знаете, что мне в этом больше всего нравится? Это вранье. Я спокойно проник внутрь, крадучись на цыпочках. Вот будет номер, если меня после стольких усилий заметут из-за скрипучей половицы. Блевинса я нашел без хлопот. Он спал на кровати, стоявшей посреди комнаты. Рядом с ним была женщина, наверное, жена. Не помню, попадалась ли мне ее фотография, но она оказалась пожилой, полноватой и спала как убитая. Явно не из тех, с какими политики изменяют своим женам. Так дрыхнуть можно только после лошадиной дозы снотворного, впрочем, таблеток на тумбочке я не заметил.

Вот такие дела. Теперь оставалось только надеяться, что я прав, и проклятый зеленый людоед явится за стариком, и желательно поскорее, а то торчать в углу спальни до самого утра радости мало. При дневном свете прятаться намного труднее, и в облике чудовища или нет, мне не хотелось объяснять, что я тут забыл, полиции или доброму политику, который уже заранее решил, что мое место – под замком.

В детстве у меня был знакомый полицейский, здоровый парень, по крайней мере, таким он мне тогда казался. Когда ему нужно было заполнить бумаги, он заходил в один и тот же ресторан. Владельцем был мой дядюшка, и мы с Анной часто сидели у него, пока родители были на работе. Так вот, копа всегда распирало от информации. Мне кажется, ему нравилось слушать себя любимого, но нам с сестренкой тоже нравилось, так что все были довольны. Мне навсегда врезалась в память его фраза, что в засаде главное – терпение. Сначала сидишь и ждешь, долго-долго, а потом еще немного. Похоже, так оно и есть. Казалось, я там проторчал несколько дней, но судя по часам на тумбочке, эта зеленая тварь явилась где-то через полчаса.

Я, когда входил, старался не шуметь. Серьезно. Лез как можно скорее и тише. Скажу без ложной скромности, получилось просто блестяще. А этот людоед? Да похоже, просто сиганул на балкон от самой земли, аж полы затряслись. Тут я и проснулся – а как же в засаде не вздремнуть-то – и тихонько подобрался в ожидании дальнейших событий.

А дальше появился Демон-кровосос или Си-Сю-Куи. Я смотрелся в зеркало, и вид у меня в каком-то смысле даже клевый. Но эта тварь была страшнее атомной войны. Серьезно. В комнату ввалилась просто необъятная туша. Я, когда превращаюсь, сохраняю прежние размеры. Если и он тоже, то, похоже, втихаря вампирнулся самый здоровенный бугай из НФЛ. Если вытянется во весь рост, небось окажется под семь футов, но он вошел пригнувшись, наклонившись вперед, руки волочились по земле, голова опущена, почти втиснута между огромных плеч.

Вы когда-нибудь видели нарисованных китайских чудовищ? Огромные выпученные глаза, пасть, полная широких зубов, уродливый нос с раздувающимися ноздрями? Описание недалеко ушло от реальности, но и оно не такое жуткое.

Короче, в комнату с рыком и пыхтением вломилось разъяренное страшилище фунтов 500 весом, вывалив между клыков толстенный черный язык. Казалось, кто-то скрестил гориллу с диким вепрем, и получилось самое жуткое отродье. И вся эта махина поросла длинной жидкой зеленой шерстью.

Руки слишком длинные, зато ноги короткие, а тело просто распирало от мускулов. Глаза бы мои на нее не глядели, и в голове не укладывалось, что такие твари вообще бывают. Ну, конечно, то же самое можно сказать и про меня, но у меня хоть морда кошачья, и вообще я клевый. А этот? Какое-то бесформенное месиво.

Хотя запах тот же самый, ни с чем не спутаешь. Эта тварь похитила мою сестру. Да, и жрала людей. Она посмотрела на кровать, и я приготовился к нападению.

Моим козырем была внезапность. Тварь все разглядывала Блевинса с женой. Откровенно говоря, меня не грела мысль сразиться с врагом раза в три больше меня. Но еще горше было думать о сестре, которую держат в плену помимо ее воли.

Я воспользовался моментом и бросился на эту тварь, выпустив когти, ощерив зубы, во всей своей чудовищной красе. А это здоровенное неуклюжее подобие монстра вдруг обернулось и перехватило меня на лету, сграбастало своими лапищами и зловеще осклабилось – такого я еще в жизни не видывал.

– 10 –

– А я все думал, когда ж ты объявишься, – сказал людоед и так шваркнул меня о стену, что посыпалась штукатурка и затрещали доски. Или это были мои ребра? Трудно сказать, потому что в глазах потемнело, и из меня начисто вышибло дух. Мне не раз случалось отхватить по первое число, в таком ремесле иначе не бывает. Но, черт возьми, так сильно меня еще не лупили. Я оттолкнулся от стены и кинулся на зеленую харю с намерением отплатить той же монетой. Людоед был другого мнения на этот счет и врезал мне по морде кулачищем, размером с голову. Дальше я уже не сопротивлялся, но к сожалению, проклятая тварь решила, что драка еще не окончена.

– 11 –

Судя по часам, очнулся я, наверное, минут через двадцать, хотя сквозь кровь на циферблате разобрать было трудно. Тут я сразу пришел в себя. Быстро сел, но пришлось подождать, пока пройдет головокружение. Людоеда и след простыл, а Блевинсы на том же месте, только мертвее некуда. Похоже, людоед проголодался. Ну, что сказать, может у него от расчлененки аппетит пробуждается. В такой мешанине не разберешь, где чьи останки. Я с трудом встал и отвернулся, пока не стошнило, – я хоть был и не в лучшей форме, но сомневался, что блевотина на месте преступления послужит оправданием. Я провел рукой по лицу и почувствовал что-то липкое. С первого взгляда стало ясно, что меня вымазали их кровью. Меня подставили. Если я, конечно, останусь здесь. Если не успею прийти в себя, то полиция меня застукает на месте преступления со следами крови потерпевших. Не надо быть гением, чтобы сообразить, что будет дальше, а? Меня только что обвела вокруг пальца шестисотфунтовая образина, которая проворнее и хитрее, чем кажется. Не повезло.

Стараясь ничего не касаться, я заглянул в зеркало и заметил, что кровью измазано только лицо, а руку я уже испачкал сам. По крайней мере, у людоеда не хватило ума оставить мои отпечатки. И на том спасибо. Считай, повезло.

Пригнувшись, я выбрался на крыльцо и осторожно огляделся. Никого. Ни копов, ни зеленого Кинг-Конга, поджидавшего, чтобы задать мне очередную трепку.

Я прыгнул на лужайку и присел на корточки. Голова раскалывалась от пульсирующей боли, а ребра словно вывернули задом наперед, но приземлился-то я на ноги! Ну что можно сказать? Наверное, прыжок с высоты в двадцать футов у меня выходит изящней, чем падение с шестидесяти. Я был босиком, поэтому вряд ли копы заметят место, где я приземлился. Зато людоед лапищами оставил пару весьма заметных вмятин.

Напомнил себе, что паниковать некогда. Напоминать пришлось не раз, потому что уж очень хотелось запаниковать. Я подхватил туфли и носки, обуваться было тоже некогда.

«Сильнее, быстрее». Это все замечательно, пока из тебя не вышибут дух. Я все-таки сумел перемахнуть назад через забор и нырнуть в кусты, как раз когда из-за угла появилась патрульная машина. На этот раз с мигалками и таким воем сирены, что мертвого поднимет. Пожалуй, кроме Блевинсов, ну, вы меня поняли.

Вам кажется, это жестоко? Может и так, но Блевинс уже неоднократно высказывался, как недолюбливает наших, так чего мне его жалеть.

Я подождал, пока не подъехало с десяток полицейских машин. Ясное дело, та страшная обезьяна хотела меня подставить. Чтобы меня замели. Беспокоиться об оставленных уликах было уже поздно. Трупы я особо не разглядывал, но их явно как следует изуродовали, и это мне было на руку. Если от меня даже и остался какой-нибудь отпечаток пальца, волосок и тому подобное, Си-Сю-Куи явно наследил гораздо больше. Он-то надеялся, что меня заметут на месте преступления, но просчитался.

Я надел носки и ботинки, тщательно вытер лицо, убирая пятна крови. Да, слизал. Да, как это ни отвратительно, но кровь была вкусная. Не стану кривить душой, вкус мне понравился. И я понимал, почему. Но питаться таким способом не собирался. Не мог. Родители бы никогда не простили. И Анна.

Анна. Надо найти сестру, а тех, кто мог дать зацепку, проклятый людоед истреблял одного за другим. Самому тут не справиться, вот только помощи ждать неоткуда. Ну да ладно, это не совсем так. Я знал парочку людей в Чикаго, к кому можно обратиться. Благодаря интернету нынче мир тесен как никогда. Обратиться-то я мог, но это не означало, что у них нет других обязательств, если вы меня понимаете. Я их знал, да, может, даже им доверял, но что если они узнали, что местная мафия хочет меня убить? На что они готовы пойти ради меня?

И в конце концов, все сводилось к Анне. Даже если они знали меня и местных, Анна – это совсем другое дело. Анна – хороший человек, попавший в ужасую ситуацию. Многие из моих знакомых знали ее и любили. Вот и все, на что можно было рассчитывать, делая выбор.

Через двадцать минут я был далеко от последнего места преступления и звонил по телефону. Можно сказать, подфартило. Во-первых, Лайза ответила на звонок, а во-вторых не послала меня куда подальше. Через десять минут я уже направлялся к ней. Только пришлось сделать остановку, когда начал харкать кровью и решил, что запускать это дело не стоит.

Помните, я говорил, что не пью кровь? Это правда. И стараюсь без крайней нужды не убивать животных. Должны же быть какие-то границы, правда? Убийство допустимо только в крайнем случае. Но в этот раз я огляделся вокруг и прижался к дереву, такому старому, что небось еще Линкольна застало. Я не пью кровь, но поглощаю жизненную силу. Это значит, что я могу взять ее у любого живого существа. У одних ее мало, у других побольше. Надеюсь, дерево выживет после моей трапезы, но гарантии нет.

Я прикоснулся к дереву и положился на инстинкт. Я чувствовал, как от дерева исходит энергия. И от земли вокруг него, и от идеальной лужайки, где оно стояло. Иногда я удивляюсь, существует ли предел. Я выпил много энергии, но, клянусь, мог еще продолжать пить и брать, и этого все было недостаточно. Я заставил себя остановиться, когда голод утих и грудь перестала болеть. Я вылечусь в любом случае, голоден или сыт, вылечусь от всего, по крайней мере, так было до сих пор. Но если батарейки заряжены, я вылечусь быстрее. Когда я отошел от дерева, то почувствовал себя намного лучше. Дерево выглядело почти так же, но там, где я касался, осталось бесцветное пятно. Если все пойдет как обычно, то на этом и закончится. Но несколько раз я уходил и возвращался через день или позже, и дерево умирало, или та метка распространялась на все дерево, и я знал, что оно умирает. Иногда не приноровишься. А кушать надо.

– 12 –

Расскажу о Лайзе Крессвелл. Она девчонка с улиц. Училась с нами в школе номер 132 в Сан-Франциско, со мной и Анной, и как-то прикипела к нам. До этого ее семья жила в Алабаме, а еще раньше в Бостоне, они часто переезжали. И на этом список не заканчивается. Но когда-то она рассказала мне что ее родина – пригород Чикаго, и я думаю, ее потянуло домой. А значит, мне повезло.

Быть уличной крутышкой еще не значит принадлежать тому сообществу, и иногда это хорошо. Я имею в виду, да, у меня есть работа и все такое, но это не то же самое. Анна тоже не робкого десятка, но держится подальше от тех хулиганов, потому что не дура. А я слишком глуп, чтобы внимать здравому смыслу.

Лайзу оказалось не сложно найти, и, как я сказал, она была так добра, что не швырнула в меня камнем, услышав мое имя. Мы раньше встречались. Ничего серьезного, но могло бы быть, если бы все обернулось иначе. Самые обычные проблемы, такое всегда бывает в старших классах. Она была белая, а я нет, и она уезжала вместе с семьей, а я оставался. Мы обещали друг другу держать связь, оба лгали. Ладно, я больше, чем она, но лгали оба.

В прошлый раз, когда я ее видел, она перекрашивала свои каштановые волосы в разные оттенки лилового почти каждый день, у нее были узкие бедра, маленькая грудь, и одевалась она в обтягивающую одежду. На этот раз волосы были натурального цвета, грудь гораздо больше, бедра я не видел из-за ребенка, которого она носила в животе. Наверное, я уставился на нее, словно обезьяна, а она все время смотрела на меня взглядом под названием «без глупостей» и улыбалась.

– Что это, черт возьми?

Я уставился на ее живот, который сильно увеличился с прошлой нашей встречи. Я смотрел во все глаза, потому что, честно говоря, никогда не думал, что увижу Лайзу беременной.

– Это называется «ребенок». Не верь в сказки про аистов. Вот откуда они берутся.

Лайза показала на соответствующее место на теле. Должно быть, я покраснел, потому что она засмеялась и толкнула меня в плечо.

Я посмотрел ей за спину, обводя глазами комнату и пытаясь увидеть отца ребенка. Меньше всего мне нужен был разъяренный будущий отец, решивший выместить на мне свои разочарования. Она покачала головой.

– Я одна. Это долгая история, и не твоего ума дело.

Я зашел в комнату, когда она махнула рукой, и прикусил язык. Я слишком хорошо знал Лайзу: если бы она хотела рассказать мне, что произошло между ней и каким-то парнем, то рассказала бы. Квартирка была приличного размера, и, очевидно, в ней жили еще пара человек – для одной Лайзы она была велика. Я видел три закрытых двери, выходящих в коридор. Дверь в ванную была открыта. Даже если за одной из дверей был стенной шкаф, за другой должна быть вторая спальня. И я чуял запахи разных людей, их одеколон, сигареты, крепкий кофе. Я не собирался указывать, что все это вредно для ребенка. Чужая жизнь. Чужой ребенок.

– Так что происходит с Анной?

Сразу к делу. Даже когда мы были близки, Лайза никогда не отличалась терпением. Мы сели, и я рассказал ей все, что знал, даже ту часть про меня – вампира. Тут она покачала головой. Еще бы. Я сам до сих пор качаю головой, как подумаю.

– Вот и все, что я могу рассказать, – я пожал плечами. – Не знаю, что и делать, Лайза. Просто растерялся. За мной гонятся, а я должен найти Анну.

Наверное, у меня был очень несчастный вид, потому что она встала с кресла, где устроилась, пока я рассказывал, и уселась рядом со мной на диван. Потом мы обнялись. Ничего страстного, просто обнялись, и это было приятно. С такой работой, как у меня, не часто пообнимаешься с кем-нибудь, ну вы понимаете.

– Джон, Анна звонила мне позавчера, – тихо, неохотно сообщила Лайза.

– Что?

Я выпрямился и отодвинулся от нее. Могла бы и раньше сказать.

– Она сказала, что за ней охотятся, что она приедет в Чикаго, попросила, может ли остановиться здесь. Я сказала «да», но больше ничего не услышала.

Лайза посмотрела на меня честными глазами, впрочем, как всегда. У нее было отличительное свойство – она никогда не лгала. Она могла избегать разговора, если не хотела кого-то обидеть, но лгать не любила.

– Почему ты мне раньше не сказала?

– Я тебе сейчас говорю.

Она пожала плечами.

– Черт возьми, Лайза, ты знаешь, что я хочу сказать.

Лайза отвела взгляд и уставилась на ковер на полу, обычная дерюжка, чего там особо рассматривать.

– Она сказала, что бежит от тебя, Джон. Она сказала, что ты ее преследуешь.

– Но это же бред.

Я чуть не заорал, еле сдержался. Она-то тут причем? Но я был поражен.

– Я бы никогда не стал преследовать Анну. Она моя сестренка. Я за нее в ответе.

И всегда был. Когда мы были подростками, Анну часто оставляли на мое попечение, пока родители ходили на работу, стараясь нас обеспечить. Так и было. Всегда.

– Я знаю. Поэтому тебе и рассказываю.

Она положила руку мне на плечо, и я посмотрел на нее. Когда-то мы были близки, и мне больно было думать о ней, о том, как она изменилась за несколько лет. Боже, да у нее скоро будет ребенок!

– Я знаю, что ты никогда не обидишь Анну. Я ей это сказала, но она ответила, что ты изменился.

Тут мне стало стыдно. Я покраснел и отвернулся от Лайзы, стиснул зубы, пытаясь не замечать холодный поток ненависти к себе, но будем честными, все мы время от времени делаем то, о чем впоследствии сожалеем. Я всегда сожалел, что работаю на мафию, но находил оправдание. Может, в этом проблема? Может, Анна не могла так жить? А ту еще вампиризм. Анна помогла мне через это пройти, но это не значило, что ей это нравилось. Я вспомнил, как она плакала, когда я убил ту бродячую собаку. Мою душу, словно взрывная волна, охватил стыд.

– Ее похитили, Лайза, – я не сводил с нее глаз. – Похитил чертов людоед. Я его видел. Совсем недавно он вытряс из меня всю душу.

Почему сестра на меня наговаривает? Опять нахлынули стыд и отвращение к самому себе. Неужели я такой ужасный? Единственной, о ком я заботился, я так опротивел, что она на меня возвела напраслину и хотела сбежать из дому?

Лайза покачала головой.

– Джон, я тоже не разберу. Я сто лет от вас ничего не слыхала, а теперь вы оба мне вдруг звоните.

Я открыл рот, чтобы ответить, но она меня остановила.

– Да я не упрекаю, просто говорю, что долго с вами не общалась и не знаю всех деталей.

Мы могли долго продолжать в том же духе: я, погрязший в самобичевании, и Лайза, не понимающая толком, что происходит, и я понял, как изменился за эти несколько месяцев. Мы могли еще долго это переживать, но тут зазвонил мой мобильник, и на экране высветилось имя сестры. Анна. Я пытался дозвониться до нее несколько раз и всегда попадал на голосовую почту. Я уже подозревал, что чертов людоед разбил телефон или Анна его где-нибудь оставила, и он разрядился. Короче, меньше всего я ожидал ее звонка. Конечно, я ответил. Что мне оставалось делать?

– Анна?

– Джон, быстро уезжай отсюда. Он придет за тобой. Хочет тебя убить, слышишь?

Сердце чуть не выскочило, когда я услышал ее голос. Я уже думал, что ее нет в живых. Я чуть не плакал, когда она говорила.

– Скажи, где ты. Я тебя заберу.

– Беги, Джон! Беги!

Она была в отчаянии, беспокоилась обо мне.

– Где ты? – кричал я, и у меня не было выбора.

В голове пульсировало. Я думал только о том, как освободить Анну от людоеда. И пока я орал на сестру, чтобы она рассказала мне, где она, я услышал звуки борьбы. А через секунду разговор прекратился, и я тупо уставился на экран телефона, сообщавший о прерванной связи.

Знаете, в чем проблема чересчур заботливого старшего брата? Когда что-нибудь случается с сестренкой, ты просто сходишь с ума. Я начал метаться по комнате, стиснув мобильник, и только почувствовав хруст, сообразил убрать его в карман. Лайза молча наблюдала за мной. Когда она наконец спросила меня про звонок, я слово в слово пересказал о чем говорила Анна.

После рассказа я немного успокоился, Лайза покачала головой и вздохнула. Потом встала и пошла на кухню и там замешкалась, обдумывая, что сказать. Через минуту она вернулась со стаканом пива для меня и бутылкой воды для себя. После того, как я отхлебнул пива, Лайза снова покачала головой и высказалась:

– Джон, ты должен ее послушаться.

– Что? Оставить ее с этой тварью?

– Да. – Она смотрела мне в глаза абсолютно серьезно, но мне трудно было принять это решение. – Джон, ты не представляешь картины целиком. Ты подошел слишком близко.

– Что ты имеешь в виду?

Лайза говорила открытым текстом, но я совсем туго соображал. В свое оправдание скажу, день выдался не из легких.

– Во-первых, телефон у нее не отбирали, значит, он был с ней все время с тех пор, как она пропала. Во-вторых, она только что позвонила тебе, после твоей встречи с зеленым чудовищем. Если зеленое чудовище не рассказывает ей, что происходит, и не указывает, что сказать, у нее нет причины так спешно тебе звонить. Может, ты видишь в этом смысл, но я не вижу. – Она пожала плечами. – Зачем ей ждать неделю и предупреждать тебя, если на то нет причины?

– Может, он продиктовал ей, что сказать.

– Может и так.

Лайза продолжала на меня смотреть, и я начал соображать, что она пыталась донести, не озвучивая.

– Думаешь, Анна с ним работает?

– Я ничего не думаю. Но как-то странно, что сестра звонит тебе после того, как ты с ним столкнулся, и он оставил тебя в живых, чтобы ты ответил за его преступление. Мне кажется, он не убить тебя хочет, а чтобы ты не мешал, убрался с дороги. Ты говоришь, что меняешь облик, когда дерешься, может, и он тоже. Может, смешивается с толпой, как и ты.

– Я должен подумать.

Она посмотрела на меня так, словно я сказал глупость. Ох, как хорошо она умела это делать. Может, в и этом крылась причина, что мы не перешли к серьезным отношениям. Иногда неприятно смотреть правде в глаза.

– А еще ты должен покрасить волосы и побриться. Может, и ему приходится делать то же самое. А может, ему не приходится это делать. Никто не знает, потому что вы оба изменились. Ты хоть обратил внимание на этот вирус В, Джон? На земле творится действительно какое-то странное дерьмо, и твои проблемы с этим не сравнятся.

Честно? Я вообще не обращал на это внимания. На новости у меня не было времени. Даже когда я выяснил, что со мной происходит, я был слишком занят другими делами. Что сказать? Ненавижу учебу.

– Думаешь, она работает с этим другим вампиром?

Лайза вновь пожала плечами и покачала головой.

– Не знаю, вижу только, что происходит что-то странное. Может, она заключила с ним сделку. Может, пытается тебя защитить, уйдя с ним. Может, встречается с ним. Кто знает?

– Да брось, сестра не может в него влюбиться.

– Это почему же?

– Это же зеленая горилла!

– А ты большой белый кот с больными суставами. И что? – Опять этот укоризненный взгляд, типа «не глупи». – Чтоб ты знал, проклятая тварь – вылитый Брэд Питт, когда не в обличье зеленой обезьяны.

Снаружи раздался скрежет полицейской машины с воем сирены и мигалками. Я застыл на месте. Рядом с Лайзой было легко расслабиться, но не стоило забывать, что я попал в трудное положение. Хоть я и не был ни в чем виноват, но полицейские разыскивали меня в обличье чудовища, и вполне возможно, что кто-нибудь работающий с Мэгги Руис мог сопоставить факты и навести на мой след. Я даже не знал, есть ли другие мне подобные или нет. Я вообще не в курсе, когда дело доходит до вампирской статистики.

Я встал и покачал головой. Зря. Комната поплыла перед глазами. Мне казалось, я хорошо перекусил, чтобы залечить раны, а может, просто чертовски устал. Ведь прошло уже несколько дней, как я гонялся за гориллой.

– Что с тобой?

Я посмотрел на Лайзу и отошел от нее. Она беременна. Мне не хочется причинить ей вред, если мой организм вдруг инстинктивно настроится на кормежку.

– Что-то я плохо себя чувствую. Мне лучше уйти.

– Джон, может, присядешь? – забеспокоилась она.

– Я не могу рисковать. Ты и ребенок. Тебе нельзя быть рядом со мной, если что пойдет не так.

Когда я это сказал, ей словно дали пощечину. Помните, я говорил, что Лайза не умеет лгать? У нее не получается. На ее лице сразу появляется виноватое выражение, что вызывает у нее бесконечные страдания. Ей не только не нравится лгать, ей больно. И теперь на ее лице было то самое виноватое выражение.

– Джон, прости.

– Что?

Комната двинулась на меня, накренилась вправо, и я не мог сосредоточиться. До этого момента я думал, что просто устал. Мне и в голову не приходило, что меня могли отравить. Пиво в стакане. Мог бы и догадаться. Лайза была похожа на меня, и скорее предложила бы бутылку или банку, чем налила в стакан.

– Меня заставили, Джон. Сказали, навредят ребенку.

Она плакала. Черт, она плакала, на глазах появились слезы, она закрыла рот руками. Я потянулся к ней и промахнулся. Зато попал по столу. Я зацепился подбородком за кофейный столик и упал. С полом тоже не промахнулся. Врезался мордой как следует.

– 13 –

Я постепенно приходил в себя. Не знаю, сколько прошло времени, но голова трещала и сильно болела челюсть. Я был раздет до джинсов, ноги босы, грудь голая. Я был подвешен за руки и висел так какое-то время, судя по боли в плечах. Я не мог сказать, где нахожусь, но там стоял запах застарелой крови и мяса и было холодно.

Здание из кирпича и дерева было явно заброшенным. Может, раньше здесь была бойня, каких в Чикаго было много. Я, помню, бывал в таких местах, когда учился в старших классах. Поняли, о чем я? В общем, не о чем рассказывать. Кроме небольшого отряда китайцев вокруг меня. Вот это уже намек. Чоу Лю. Я в момент это вычислил. Его ребята, наверное, сильно разозлились, когда их босс погиб. И на самом деле, что один вампир, что другой – какая разница, когда надо на ком-то сорвать злобу.

Парень, который подошел ко мне и смерил укоризненным взглядом, казалось, весь состоял из мускулов и татуировок. Много тату. Я рассматривал его руки и сожалел, что не умею читать по-китайски, потому что там было много иероглифов и слов, а они могли мне что-нибудь рассказать о парне с длинным ножом в левой руке.

– Я не убивал Чоу Лю.

Что я еще мог сказать?

Он посмотрел мне в глаза, осторожно подступив на расстояние, где я мог достать его ногами. Поскольку я был подвешен за руки, может, это была неплохая мысль или льстящее предположение о моей форме. Потому что сам я не был в этом уверен. Я шевельнул ногами и сморщился. Только я чуть отвлекся, и меня снова навестил мой старый друг – трупное окоченение. Я даже колени не мог согнуть без крика от боли.

Наконец парень заговорил со мной.

– Мы знаем.

– Тогда почему я здесь?

Я растерялся. Я думал, что меня схватили из-за смерти их босса, но, если в этом меня не обвиняли, должна быть другая причина.

– За тобой послал новый босс.

Парню было лет двадцать пять и со второго взгляда я рассмотрел, что он был весь в шрамах под татуировкой. Я его не знал, но в голову пришла фраза «крутой отморозок». Серьезно, ты не получишь таких шрамов, если не дерешься как черт, и он наверняка побеждал.

– И кто теперь новый босс?

– Си-Сю-Куи, – сказал он, улыбаясь.

Потом медленно обошел меня кругом. Я прямо чувствовал этот длинный нож, когда он был за моей спиной.

Раны у меня заживают хорошо. Но это неважно, если он пырнет меня в почки или в сердце. Серьезно, нож был будь здоров. Такими ножами охотники потрошат добычу или снимают шкуру.

– Ты правда прыгающий дух?

Я покачал головой.

– Какой дух? Я простой парень.

– Нет. – Он уже снова был передо мной и покачивал головой. – Ты не простой парень. Ты один из них. Цзянши.

– Ты видел, как я прыгаю?

– Ты у меня еще попрыгаешь.

Он усмехнулся. Я хмыкнул в ответ. Иногда приходится блефовать, даже если душа уходит в пятки. Я взмахнул ногами пару раз, и он попятился. Пока он наблюдал, я подтянул колени к груди и даже умудрился не заорать. Было больно. Это все, что могу сказать. Оттого, что я долго висел, руки затекли, кровь в них не поступала, и это они мне еще припомнят. Обе ноги того и гляди переломятся, да и хруст стоял такой, что аж страшно. Но когда я их опустил, по крайней мере самое главное – сухожилия – немного размялись. Конечно, без растяжки далеко не убежать, но хотя бы стоять смогу.

– Может, я действительно смогу прыгнуть. – Я посмотрел вверх на веревку, обвязанную вокруг запястий. Она была привязана к деревянной балке двумя этажами выше. – Хочешь посмотреть?

Я услышал низкий голос, исходивший откуда-то за моей спиной, от которого все волоски на шее встали дыбом. Я его не чуял, не слышал, но зеленая обезьяна была здесь.

– Прекрати паясничать и принимайся за дело.

Он говорил не мне, я был уверен.

– Принимайся за что?

Мне это не нравилось, ни капельки.

– Босс говорит, чтобы я вырезал твое сердце, так я докажу свою верность, – улыбнулся парень. – Да запросто. Имей в виду, у меня к тебе лично никаких претензий.

Я кивнул. Я его вполне понимал. Может, если бы мне не приходилось думать о сестре и родителях, я бы тоже был таким хладнокровным, но надеюсь, что нет.

Дело вот в чем. Я не гимнаст, вообще гибкостью не отличаюсь, но я изменившийся человек, вампир, что бы это ни значило. Вот что важно: быстрее, сильнее, крепче. Ясно?

Я схватился руками за веревки над головой и потянул изо всех сил. Я не столько прыгнул, как взлетел к небу. Ноги не работали на сто процентов, руки ныли, но я на время оказался в недосягаемости от ножа. Довольно надолго. Я изогнулся и оказался на балке. Не успев схватиться руками, я зацепился ногами и повис вниз головой в пятнадцати футах от земли, изо всех сил стараясь не закричать как ребенок, потому что боль была нестерпимой. Веревка все еще опутывала запястья. У меня не было времени заняться руками, пока я не почувствовал, что кровоснабжение восстановилось. Если бы у меня было время, я бы разорвал веревки через пару минут. Мы говорим о синтетическом волокне, способном выдерживать большой вес, но как я уже сказал, силы у меня хватает. И, как я сказал, времени не было, поэтому я обернулся чудовищем и разодрал веревки зубами. Вкус, прямо скажем, дерьмовый, но я же не обедать собрался, мне была нужна свобода.

Как они все после этого разорались: парень с тату, его дружки и зеленая обезьяна! Я освободил руки, выплюнул те обрывки веревки, что не застряли в зубах сплюнул куски веревки, встряхнул руками, разгоняя кровь, и все это время висел вниз головой и молился, чтобы ноги меня удержали.

Пара бандитов кричала о том, что держат меня на мушке, но типа с наколками такое совсем не устраивало.

Конечно, я понимал причину. Он должен был проявить себя. Не знаю точно, что происходило в городе, но примерно представлял. Людоед стремился захватить власть. Парень с тату был не против, возможно, даже помог людоеду убрать Чоу Лю, но все равно должен был не ударить в грязь лицом перед новым боссом, если хотел стать вторым человеком в банде. Не справиться самому – значит осрамиться перед всеми. А знаете, у мафии, когда хочешь доказать свою крутизну, такое не годится.

Короче, придется ему разбираться со мной в одиночку, хотя бы ценой собственной жизни. Угадайте, что мне больше по душе.

Я так внимательно за ним наблюдал, что даже не оглядывался на зеленого людоеда. Ну я же его только что слышал, правильно? Куда он денется? Ну да, в прошлый раз он сиганул на балкон второго этажа. Вот об этом забывать не стоило.

Кто-то испуганно вскрикнул, и пока я искал, кто это был, балка подо мной содрогнулась. Потом он своей зеленой лапой начал отрывать мою ногу от балки. Он мог убить меня в тот момент, да что там, он и раньше мог меня убить, но вместо этого просто сбросил. Я приземлился на ноги и попытался согнуть колени и принять удар. Только ноги все еще плохо мне подчинялись, и вместо того, чтобы спружинить, они подкосились подо мной, и я ударился о землю.

Боль была колоссальной. Слушайте, зеленый гигант и раньше меня бил, и я вскакивал на ноги и убегал, пока полиция меня не накрыла. Но тогда я делал растяжки, был подготовлен. А сейчас ноги уже болели, и, наверное, я повредил несколько связок, когда пытался приземлиться. Я упал навзничь и закричал. Громкий крик эхом отразился от стен вокруг, и половина людей в комнате прикрыла уши. Мой крик необычный, громкий, как сигнал тревоги. Не все перепугались, но многие.

Парень с наколками не испугался. Пока его друзья тряслись от страха, а я пытался терпеть раздирающую меня боль, он быстро подскочил и ударил меня по морде. Я уже говорил, что на вид он был сильный, но я и не подозревал, насколько. Послушайте, я не хвастаюсь, но даже до перемен, случившихся со мной, я бы мог поспорить на хорошие деньги, что дам отпор почти любому. Но фактически, до перемен парень прихлопнул бы меня с первой попытки. И знаете, что печально? Это был даже не самый лучший его удар. Когда я повалился на спину и пытался очухаться – казалось, что мул лягнул меня копытом по лицу – он опять быстро подбежал и вонзил проклятый огромный нож мне в живот. Нож располосовал мускулы и внутренние органы, и я схватил парня за руку, потому что увидел, как он напрягся, готовясь потянуть нож вверх и распотрошить меня. Вот и весь разговор. Он собирался меня убить. Боль вдруг куда-то исчезла, затерялась в волне адреналина, который придал мне сил, когда я должен был потерпеть неудачу.

Я вцепился в его запястья и сжал изо всех сил. Настала его очередь кричать. Я мял его мускулы пальцами, словно шпатлевку, кости под ними захрустели, и тогда он ударил меня по лицу коленкой, прямо в бровь и глаз. Я не собирался отпускать его руки, но это случилось само собой. Трудно удержать захват, когда даже с мыслями собраться не можешь, а после того удара я вообще был никакой. Вот так-то, сильнее, быстрее, круче – и под зад коленом. Забегу вперед и скажу, что тут мне должен был прийти конец. Он меня одолел.

Могу вешать лапшу на уши, как я отбивался на краю гибели, но этого не было. Он дал мне хорошую взбучку. Саданув коленкой по лицу, он ударил меня в горло. Пока я соображал, как дышать, парень выхватил нож из моего живота и, довольный собой, отошел подальше, наверное, наблюдать, как я умру. И я мог умереть прямо тогда, на месте. Вполне вероятно.

Но я же вампир. Инстинкт взял верх. Я вспылил. В груди у меня вспыхнул голод, словно крошечное солнце, и требовал удовлетворения. Я имел в виду парня с наколками, но его не увидел. Вместо него потребности организма удовлетворил ублюдок из числа его болельщиков. Я питаюсь жизненной силой. Знаю, что уже рассказывал. Пытаюсь использовать разные источники, потому что помните, что я сделал с собакой? Мне больше не хочется слышать такой визг и чувствовать свою вину.

Вся энергия, поддерживавшая его жизнь и дыхание, передалась мне, словно гигантская волна, и сшибла с ног. Будто я подключился к генератору и превысил лимит, словно умирал от жажды и внезапно напился приятной прохладной воды. Я бы мог придумать кучу сравнений, но приберегу для вас еще один пример. В тот момент я понял, почему людей тянет к наркотикам. Я был доволен, сыт, переполнен энергией, и все части моего организма работали превосходно. Рана в животе? Исчезла. Затянулась. Челюсть? В порядке. Глаз, который мог пострадать? Ничего подобного. Человек, у которого я вырвал жизненную силу?

Он умер с криками, тело дрожало и тряслось, и волосы на голове повылезли. Глаза выскочили из глазниц, вырванные неведомой силой. Он был мертв.

А я себя чувствовал прекрасней, чем когда-либо. То чувство? Приятнее секса.

Зеленый людоед выступил вперед и захлопал в мохнатые ладоши. Один только взгляд на него вернул меня с небес на грешную землю. Но я все еще чувствовал себя непобедимым. Я смотрел на Си-Сю-Куи и удивлялся. Чего это я его боялся? В тот момент я думал, что запросто переломлю проклятущего через колено с первой же попытки.

А он смотрел на меня и улыбался.

Парень с наколками снова решительно кинулся на меня, но зеленый людоед поднял руку и остановил его. И хорошо. А то я уже был не прочь еще раз пообедать, и держу пари, мой дружбан с ножиком тоже на вкус ничего. Что хуже всего? Я был в ужасе от этого возникшего чувства, а в то же время мне было все равно. Мне этого хотелось. Я хотел, чтобы он умер, хотел взять себе его жизненную силу.

– Ну хоть сейчас ты это понимаешь, Джонни?

При этих словах я взглянул на людоеда. Я смотрел, как на моих глазах он уменьшался, меняя форму. Анна называла меня чудовищем, когда я превращался. А я и не догадывался, что и она это умела. Сестра безо всякого смущения стояла обнаженная перед десятком мужчин и смотрела на меня.

Я знал, что она моя сестра. Мне знакомы были все ее ужимки и гримасы, все родинки и шрамы на лице и руках, до самых крохотных. Эти царапины появились у нее на моих глазах, я сам их забинтовывал. Она же моя сестра.

Но сейчас я ее не узнавал.

– 14 –

– Джонни, скажи что-нибудь.

– Что за черт?

Я уставился на нее, и она подошла поближе, лицо ее было до боли знакомым и в то же время чужим.

Она моя сестра, да, но сестра не могла сделать то, что делал зеленый людоед. Она не могла быть убийцей, калечить людей и пожирать их тела. И это моя сестра? Невероятно.

– Я хотела, чтобы ты понял, почувствовал, каково это.

Она положила руку мне на плечо, и я содрогнулся. Мне хотелось одновременно бежать от нее и защитить ее. Наверное, это была какая-то безумная ошибка.

– Что я должен понять? – признаюсь, я перешел на крик.

– Ты моришь себя голодом, не даешь организму то, что ему требуется. Мы такими созданы.

Она говорила так спокойно. Мне трудно было это понять. Как можно быть спокойным, когда мир рушится? Что скажут родители? Что скажут все?

– Анна, ты убила много людей. Но нам могут помочь. Мы найдем хорошего адвоката.

Я пытался все это ей объяснить. Хотел, чтобы она поняла. Это не конец всего. Если она просто поедет со мной домой, мы могли бы все обсудить.

– Не глупи. Я знаю, что сделала. И я сделала это специально.

У меня звенело в ушах. Я ее слышал, но не хотел слышать. Ее слова были бессмысленны. – Это то, что нам требуется. Вот почему мы избраны. Мы будем здесь править, Джонни. Ты можешь править вместе со мной. Мы можем управлять всем.

Она взглянула мне в глаза, долго смотрела, легко читая мысли, как я считал когда-то, что могу читать ее, потом отвернулась, качая головой.

– Ты ничего не понимаешь, не хочешь понять.

– Понять что? Что ты убийца?

– Так и ты тоже!

Анна показала на человека, которого я убил. Его тело выглядело странно. Я не мог точно сказать почему, кроме того, что он был мертв. Но к этому добавлялось что-то еще. Я так сильно подействовал на него, что его тело высохло.

– Ты убил его, и тебе это понравилось.

– Нет, – соврал я.

Мне понравилось. Я никогда не чувствовал себя так хорошо. Я до сих пор это ощущал. Но разница в том, что я больше не хотел этого. Меня уже тошнило от того, что произошло.

Анна презрительно отвернулась, потом повернулась снова и, размахнувшись, ударила меня в челюсть, снова превратилась в чудовище. Меня словно ударило шаровым тараном, которым разрушают здания, и я упал без чувств. У парня с наколками была сноровка, а у Анны только грубая сила и скорость. Она была сильнее меня. Моя маленькая сестренка, которую я всегда защищал, была круче меня. Сильнее, чем можно представить. Прежде, чем я пришел в себя, она нанесла второй удар, третий. Каждый удар был сокрушительным. Я пытался защищаться, да. Правда. Но она действовала быстро, сильно, слишком сильно. Когда последний удар поверг меня на землю, она отошла и отогнала от меня своих людей.

Я был у нее в руках. Я не мог себя заставить с ней драться. Анна презрительно смотрела на меня.

– Вот и все. Держись от меня подальше. Поезжай домой в Сан-Франциско. Держись подальше от Чикаго, не то я убью твою подружку и ее ребенка. Понял? Пока тебя здесь нет, они в безопасности. А вернешься – я их убью.

Еще бы не ясно. Анна слишком хорошо меня знала. Она знала, что Лайза была мне не безразлична. Всегда знала. Когда она приехала в Чикаго, то знала, что я рано или поздно встречусь с Лайзой, так же, как и то, что последую за сестрой, как только она покинет Сан-Франциско.

– Анна, почему ты так себя ведешь?

Я больше ничего не мог сказать. Я не мог просить. Она бы не послушалась. Я уже это понял. Какие бы перемены с ней ни произошли, когда она подхватила вампирский вирус, они повредили ее мозги. Она подошла ко мне, наклонилась, пока ее людоедская морда не оказалась рядом со мной, и посмотрела мне в глаза. Наши облики сильно отличались, ее глаза изменились, и все-таки я удивлялся, как это я раньше не сообразил, что она и была Си-Сю-Куи.

– Потому что я устала быть младшей сестрой Джонни Ли. Устала быть папиной дочкой. Потому что я это я. А теперь все узнают, что я тоже личность.

Тут она ушла, и я ее не держал.

Пришлось, потому что я точно знал, что она хотела сказать. Она и раньше это говорила, только я не обращал внимания. Мир меняется. Каждый раз становится теснее. В некоторых странах Ближнего востока женщины наконец получают права. В Китае и Гонконге тоже есть места, где у женщин тоже есть кое-какие права. Но в Сан-Франциско? В Чайнатауне? Мне даже в голову не приходило уточнить, нужна сестре моя опека или нет. Я никогда не задумывался, что ей хочется чего-то большего, не только слыть умной сестрой – отличницей. Не знаю, что на нее так повлияло: моя работа на мафию, или ей просто хотелось проявить себя там, где у девчонок не было никаких шансов, но она без сомнения была сильнее парней, какими себя окружила. Черт, а ведь кроме нее и нескольких других парней все верили, что это я приложил руку к убийству Чоу Лю. Может, мне и удалось не засветиться в деле об убийстве Блевинсов – время покажет – но в том, что я причастен к смерти главы китайской мафии в Чикаго, ни у кого сомнений не было. Для моей уличной репутации это, может, и неплохо, зато здорово снижает вероятность дожить до старости.

Анна повзрослела. Ей хотелось доказать миру свою самостоятельность.

Наверное, могла бы получиться занятная во многих отношениях история взросления, только это уже была не та Анна, моя младшая сестренка.

В тот же вечер я уехал из Чикаго. Я не зашел к Лайзе рассказать, что мы с Анной все уладили, зачем врать. Я не пытался отговорить сестру от выбранного ею пути, это было бесполезно. Короче, я отправился домой, назад в Сан-Франциско, к урокам, родителям, работе. Вряд ли я в ближайшее время смогу все это бросить, как бы ни хотелось. Понимаете, мне нужно знать, как дела у сестры, и лучшего способа, пожалуй, не придумать. «Триада» – такая организация, что даже чихнуть тайком не получится.

До поры до времени история Анны останется в тайне. Не знаю даже, что сказать дома, но что-нибудь придумаю.

А пока попытаюсь убедить себя, что кайф от поглощения энергии того бедолаги мне просто померещился. Знаете, так просто не бывает. Знавал я одного парня, который отказывался ловить кайф, мол, это перебор. Только теперь я его понимаю.

Подпитываюсь растениями, перехватываю понемногу там и сям и ничего, живу. А начнешь питаться за счет людей, сразу начнутся проблемы – такое блаженство выйдет боком, если не для тебя, то для окружающих тебя людей.

В общем, буду себя убеждать, что не так уж это и здорово. Всю дорогу домой, пока не поверю. А знаете что? Придется справляться, иначе, если не смогу обуздать эту жажду, то снова окажусь в Чикаго. Анна не шутила насчет своего предложения. Она бы приняла меня в свою банду. Мне только нужно будет питаться как она, а остальное – мелочи.

С этим вариантом, в принципе, только одна проблема. В любом обличье мне приходится каждый день смотреться в зеркало.

Баллада о Большом Чарли. Часть 3

Кит Р.А. ДеКандидо

– 21 –

Мия очень удивилась, когда ей позвонил детектив Трухильо. Она не рассчитывала на встречу после того, как он помог ей с материалом об убийстве сенатора.

– Привет, детектив…

– Слушайте, Фитцсиммонс, этого разговора между нами не было, ясно?

Она нахмурилась.

– Ладно. Какого разго…

– Я получил дело об убийстве Джафф, ясно? И, тут полный абзац. Короче, все в точности так, как было с Капсисом.

Мия вспомнила, что квартира главы администрации района находилась недалеко от дома сенатора, в ведении двадцать четвертого полицейского участка, поэтому неудивительно, что оба дела попали к одному детективу.

– Так в чем проблема?

– Проблема в том, что на этот раз у нас есть запись. Вся квартира Джафф находилась под видеонаблюдением, кроме ванной и туалета. И в ней побывал чертов волк.

Сердце Миа было готово выскочить из груди.

– Большой Чарли?

– Нет, у него алиби. После того рекламного ролика, который Джафф выпустила, он был вторым подозреваемым после ее бывшего мужа. Но нет, Чарли всю ночь находился у себя в кабинете. Тоже есть видеозапись. Благослови Господь камеры видеонаблюдения, правда же?

– Ну, так почему вы…

– Потому что не вырисовывается, что-то не так. Смотрите, Капсис – за решеткой, дело закрыто. Не станешь же вновь пересматривать дело об убийстве сенатора, если не хочешь потерять работу, поэтому хрен с ним, но вы? Вам-то нечего терять, и ко мне это как бы не имеет отношения. Короче, приходите около двух-четырех, как сможете, у меня для вас видеозапись с камеры наблюдения Джафф. Может, вы из этого что-нибудь сделаете.

Мия улыбнулась.

– Кажется, я теперь у вас в долгу, а? Детектив?

– Верно, черт возьми.

Он закончил разговор, и улыбка сползла с лица Мии. В обоих убийствах участвовало существо, похожее на волка. Волк растерзал сенатора Капсиса, критиковавшего Большого Чарли в эфире, и главу администрации района Джафф, которая начала некрасивую кампанию с рекламным роликом против Большого Чарли – ситуация складывалась неблагоприятно для окружного прокурора Бронкса.

На следующее утро Мия первым делом добралась на автобусе до станции метро и дальше, сев на поезд-экспресс маршрута № 2, доехала до 96-й улицы в Манхэттене, от которой рукой было подать до двадцать четвертого полицейского участка. Конечно, у дежурного сержанта ее ждал пухлый конверт с переписанным DVD. Сгорая от нетерпения, она пошла в кофейню с пончиками «Данкин донатс» на Бродвее и, открыв ноутбук, поставила диск.

Потом достала мобильник и позвонила редактору.

– Барт, у меня, кажется, что-то есть. Не посмотришь, чтобы проверить, не сошла ли я с ума?

– Хорошо, – равнодушно согласился он.

Журналисты часто обращались к нему с подобными просьбами.

– У меня в руках запись камеры видеонаблюдения из квартиры Эммы Джафф.

– Что? – равнодушный тон как рукой сняло. – Как же ты…

– Неважно. Суть в том, что я вижу того, кто на нее напал – это волк.

– Черт.

– Да, дальше еще интереснее. Большой Чарли – не единственный вампир, меняющий облик. Оказывается, есть еще лугару, тлахуелпучи, варколак, абчанчу…

– Давай ближе к делу, – нетерпеливо сказал Барт.

– Извини.

За последнее время она так много копалась в вампирской теме, что порой забывала, что большинству людей это неинтересно.

– Короче, есть одна постоянная величина для всех видов оборотней – их масса не меняется.

– В смысле?

– Большой Чарли весит где-то двести семьдесят пять фунтов. Когда он превращается в волка, масса не меняется. Волк на видеозаписи весит меньше двухсот фунтов.

– Ты уверена?

Прежде, чем Миа ответила, Барт сказал:

– Конечно уверена, названия восточноевропейских вампиров вон с ходу цитируешь.

– Ну на самом деле, только варколак из Восточной Европы. Остальные…

– Мне плевать на них. Слушай, Миа, и куда ты с этим двинешь?

Она колебалась.

– Пока не знаю. Но этих людей убил не Большой Чарли.

– Что?

Голос Барта звучал издалека.

– Барт?

– Ах, черт, хорошо, пусть Кастро едет туда. – Голос опять стал громче. – Мне надо идти, Мия. Тебе тоже. Дом твоего парня только что спалили.

– 22 –

Фрагмент записи репортажа о первичных выборах в Сенат на двенадцатом канале.

Канал 12: «По сообщениям с 90 процентов избирательных участков видно, что голоса в выборах за пост сенатора распределились между Мики Солано и покойной главой администрации Манхэттена Эммой Джафф. Особенно впечатляет грандиозная поддержка кандидатуры Эммы Джафф после ее жестокого убийства несколько дней назад. Что касается окружного прокурора Бронкса Хью Чарльза, он получил менее одного процента голосов, тоже впечатляющая цифра. За Большого Чарли, объявившего себя вампиром, проголосовало менее сотни избирателей штата, это небывало низкий рейтинг в истории выборов – эдакий крутой поворот после победы в прошлогодних выборах на пост окружного прокурора.

Кстати, о Большом Чарли – о текущих событиях в Бронксе расскажет Нишанда Генри. Нишанда?»

Нишанда Генри: «Я нахожусь у дома окружного прокурора Бронкса Хью Чарльза… вернее, руин. Дом, расположенный на Де Раймер-авеню в Бронксе, загорелся час назад. Пожарным удалось потушить пламя. Хотя после убийства главы администрации Манхэттена Эммы Джафф перед домом почти постоянно находились несколько репортеров и десятки протестующих, о пострадавших пока не сообщалось.

Я говорю «пока», потому что до сих пор трое считаются пропавшими без вести: это Большой Чарли и его мать Мари Чарльз, а также детектив Джек Кернс, глава охраны Большого Чарли во время первичных выборов.

Слово начальнику пожарной команды, лейтенанту Имону Махони».

Лейтенант Имон Махони: «Мы проверили разрушенную часть здания и не обнаружили тел или останков. Ни крови, ничего. Пламя шло постепенно, это не тот случай, когда от тел ничего не остается. Мы успели локализовать пожар вовремя. Конечно, это предварительное заключение, но я бы сказал, что в доме во время пожара никого не было».

Генри: «Согласно сообщению представителя нью-йоркского Департамента полиции Джейн Амундсон, полиция объявила о розыске всех троих пропавших для дачи показаний в связи с поджогом. Департамент полиции Нью-Йорка категорически заявляет, что Большой Чарли не подозревается в убийстве Эммы Джафф, но протестующие окружили дом сразу после убийства, угрожая насилием. Пока неизвестно, кто виноват в поджоге.

Нишанда Генри для двенадцатого канала».

– 23 –

Джуди Алехо сидела у себя в кабинете, уставившись в пространство и покусывая правую сторону губы. Она отключила мобильник, не могла смотреть свою почту. Ноутбук был открыт на страничке с новостями о победе погибшей Эммы Джафф на выборах и об исчезновении Большого Чярли следом за пожаром в его доме.

Кто-то постучал в дверь. Наверное, ее помощница. Джуди не стала отвечать.

– Джуди, извините, но к вам пришла Мия Фитцсиммонс.

Она вздохнула. Будь это кто-нибудь другой, а не одноклассница, Джуди вызвала бы охрану.

– Заходи, – вздохнув, пригласила Джуди.

– Ну и видок у тебя, – без предисловий выпалила Мия.

Джуди засмеялась.

– Да, следующий раз, когда я выйду из здания суда, будет последним. Держать меня никто не будет. Начальник пропал без вести, и даже если он никого не убил, все думают обратное. – Она оглянулась на ноутбук. – Каждая статья говорит о том, что невиновные не сбегают, и даже если он не убил Джафф и Капсиса, какой-нибудь приятель-лугару сделал это для него. – Она покачала головой. – Господи, он даже не знал других лугару!

– Как же, знал.

Мия села в кресло для гостей.

Джуди нахмурилась.

– Извини, я знаю все его окружение, и…

– И ее тоже, – Миа глубоко вдохнула. – Ладно, у меня не так много доказательств, но… Ты когда-нибудь видела, как Чарли превращается в волка?

– Ну…

Джуди заколебалась. Странно, они все это обсуждали: между собой, в прессе, с политиками и юристами, но она никогда не задумывалась о том, что не видела превращения. Она называла босса лугару целый год без каких-либо доказательств.

– Нет, ну и что, он…

– Мне кажется, у него не было вируса I1V1.

– Ты с ума сошла.

– Вспомни, когда он объявил, что у него вирус?

Миа перелистывала блокнот.

– Он сказал, что покажет результаты анализов.

– Ну и что?

– Джуди, я никогда не видела этих отчетов о состоянии здоровья. И никто не видел. Мы все как-то забыли об этом в спешке событий с выборами. Кроме того, это не такое уж большое дело, да и кто будет врать об этом, верно?

– Он не врал!

Джуди встала, вышагивая по маленькому кабинету.

– Господи, Мия, ты правда думаешь, что он способен на такое сумасшествие? Чарли – самый разумный человек, которого я знаю, он бы никогда не стал заниматься такой чепухой.

– Если бы не хотел защитить дорогого ему человека.

Джуди повернулась к журналистке.

– Что?

– Полиция молчит, но улики показывают на одного и того же убийцу в обоих случаях Джафф и Капсиса.

– Я считала, что Капсиса убил племянник.

Миа покачала головой.

– Натан не мог его убить, он вриколакас. У него нет такой силы. Судью явно подкупили.

Качая головой, Джуди сказала:

– Я не понимаю, Мия, что…

– Лугару – это его мать, Мари Чарльз.

Несколько секунд Джуди просто неотрывно смотрела на Мию, а потом рассмеялась.

– Хорошо. Мари – лугару, а я королева чертовой Англии. Теперь я вспомнила, почему ты мне не нравилась в школе. Сейчас позову охрану, чтобы они выставили отсюда твою костлявую белую задницу.

Мия встала, когда Джуди схватила мобильник.

– Джуди, пожалуйста, выслушай меня. Мне это тоже не нравится, но ведь все сходится. У Мари нет алиби ни на первый случай, ни на второй. А волк, который убил Джафф, весит примерно столько же, как Мари.

Джуди уставилась на нее.

– И это все, что у тебя есть?

– Я же предупредила, что у меня нет весомых доказательств. Но я знаю его, да и ты тоже. Посмотри, что мы имеем, и представь, что он чувствует из-за матери. Думаешь, он не сделает для нее все, что сможет?

Джуди хотелось сказать «нет», но не получалось. Та женщина приплыла в Нью-Йорк из страны, где царило насилие, чтобы спасти своего ребенка. А Большой Чарли всегда платил по счетам. Он бы попытался оградить ее от кошмарных сообщений в прессе о том, что мать политика – вампирша. И также попытался бы помочь таким, как она.

– Неудивительно, что он так стремился попасть в Сенат, – прошептала Джуди. – Господи, он стоял на своем, хотя многие его отговаривали. И это было бессмысленно. Но теперь…

Она посмотрела на Мию.

– Насколько ты уверена?

Мия просто уставилась на нее в ответ.

– А ты?

Но она не ответила.

– 24 –

Публицистический очерк Мии Фитцсиммонс в Нью-Йоркской «Дейли ньюс».

«Дамы и господа, Бронкс горит».

Эта мысль мелькнула в моей голове, когда я стояла перед горящим домом Хью Чарльза два месяца назад. Я ездила по делам в Манхэттен, когда редактор позвонил и сообщил мне о пожаре. Я вызвала такси и помчалась на Де Раймер-авеню, и увидела дом Большого Чарли в языках пламени.

В далеком 1977 году эти слова произнес Говард Коселл, увидев со стадиона Янки Южный Бронкс в огне пожаров.

Во вторник вечером Чарльз официально проиграл выборы. Преподобный Джосайа Манн, так называемый религиозный вождь, который никогда не появлялся в Нью-Йорке, насколько я знаю, призывал убить Большого Чарли, и реклама на телевидении называла его чудовищем и угрозой человечеству. За день до трагической гибели Эмма Джафф, одна из соперниц на выборах, выпустила рекламный ролик, в котором пояснялось, что, голосуя за Чарли, вы голосуете за смерть.

Все они упускали суть – Большой Чарли просто пытался защитить жителей Бронкса, который называл домом, от пожаров.

С того пожара в Бронксе прошло два месяца, и хотя горел только один дом на авеню Де Раймер, событие было таким же разрушительным, как многочисленные пожары в октябре 1977 года. Большой Чарли до сих пор числится пропавшим, никто не видел ни его, ни его мать. Можно только предположить, что они скрываются. Можно только надеяться, что с ними ничего не случилось.

Сегодня новым сенатором от штата Нью-Йорк стал Мики Солано. Когда он в начале следующего года принесет клятву, можно ожидать, что он будет голосовать за законы против зараженных тем самым вирусом, который дал ему работу. В конце концов, если бы не вирус I1V1, Алекс Капсис доработал бы до конца срока и, вероятно, был бы переизбран, с одним соперником во время выборов – Фрэнком Вандермеером, набравшим только тридцать процентов голосов против Солано. И если бы не вирус, Большой Чарли не получил бы Солано в соперники во время выборов окружного прокурора Бронкса, и не повысил свой рейтинг.

Теперь в Бронксе будет плохой окружной прокурор, в Нью-Йорке – плохой сенатор, а хороший человек, которого можно обвинить только в беспомощности перед вирусом, исчез, и от его дома остался пепел. Что еще хуже, зараженные вирусом I1V1 потеряли последнюю надежду на представительство в Конгрессе, ушли в глубокое подполье, очерняемые еще больше такими, как преподобный Манн и Мики Солано во всем мире.

Дамы и господа, Бронкс все еще горит».

В гуще событий

Джонатан Мэйберри

Около парка Харроугейт, Кенсингтон, Филадельфия.

142 дня после события В.

Лютер Суонн, подгоняемый вихрем от винта вертолета, пригнувшись бежал вслед за ударной группой спецназа из десяти человек. Кроме него там был еще один гражданский, телерепортер Бэрд Лэнг из Чикаго, которому выпал жребий участвовать в этой операции вместе с группой «В-8». Для Суонна операция была уже пятой.

Казалось бы, уже давно пора к этому привыкнуть, но каждый раз при высадке из «Черного ястреба» возникало ощущение, будто сдираешь корку с раны.

У Суонна было дурное предчувствие.

«Черный ястреб» за спиной оторвался от земли, взмыл ввысь, и скоро шум винтов стих вдалеке. Бойцы «Группы В-8», которую в прессе окрестили просто «В-8», добрались до цепочки обгорелых машин и присели за ними. Замыкающий группы проводил Суонна с Лэнгом в безопасное место за опрокинутым почтовым фургоном.

За рядом обгоревших машин начиналась ничейная земля, заваленная обломками. Весь район лежал в руинах. От большинства домов в рабочем квартале остались лишь обгорелые остовы. Ближайшая станция надземки Тайога превратилась в груды битого бетона со свисающими до земли гнутыми рельсами.

За последний месяц здесь произошло пять крупных столкновений, по две победы с каждой стороны и одна ничья, звуки битвы стихли только с наступлением темноты, когда вампиры отступили.

Эти вампиры были представителями «Союза Новых красных», угрозой, которую предсказал генерал Мэй. Они были хорошо организованы, вооружены, очень опасны и действовали подобно террористической ячейке. За последние несколько месяцев группам «Новых красных» удалось совершить диверсии на жизненно важных объектах. Они разрушили около 40 главных железнодорожных магистралей, взорвали 19 мостов по всей стране. А сколько миль линий связи и электропередач было выведено из строя, до сих пор не поддавалось учету.

Бэрд Лэнг со своей пижонской стрижкой за пятьсот долларов как-то раз брал интервью у одного из руководителей, вампира, который назвался Орлоком. «Как мило, – подумал Суонн, – прямо как в том немом фильме «Носферату»». Многие «разоблаченные» вампиры начали выбирать себе псевдонимы, так называемые «В-имена» из поп-культуры, словно диджеи. В «Твиттере» даже появился один с ником «Граф Чокула». В мирное время Суонну это показалось бы даже забавным.

А нынче… как-то не особо.

В интервью Лэнг задал Орлоку самый важный и знаменательный из всех доселе прозвучавших в СМИ вопросов по мнению Суонна:

– Вы говорите от лица всех вампиров?

Орлок засмеялся.

– Да, хотя еще многие из моих красных братьев и сестер не сбросили оковы человеческого господства. Надо признать, «Союз Новых красных» пока невелик, но подобен сердцу, тоже малой части организма. Малой, но жизненно важной. Без нас наш народ вымрет. Без нас люди их истребят всех до последнего, как в Средневековье. Но мы этого не допустим.

Потом Купер спросил:

– Агентство национальной безопасности приравняло вас к террористам. Как вы к этому относитесь?

– Мы не террористы, – заявил Орлок звенящим от ярости голосом. – Мы боремся за выживание своего народа.

– Но вы же нападали на множество гражданских объектов.

– Да, а как еще заставить людей прислушаться?

Общественное мнение по этому вопросу разделилось, и после каждой публикации результатов социологических опросов Суонн замечал колебания тех, кто еще не заразился. Сначала они решительно выступали против вампиров, а после выступления Суонна в шоу «Андерсон Купер 360°», «Ежедневном шоу» и сорока двух других передачах их мнение резко переменилось. А сейчас, после терактов «Союза Новых красных» на железной дороге и повреждения сетей проводной и мобильной связи, отношение общественности к вампирам снова становилось враждебным.

Глядишь, завтра все переменится.

И послезавтра тоже.

А вот сегодня…

Сегодня общественность жаждала крови. Из-за поваленных телефонных столбов были повреждены линии связи, а со связью лучше не шутить. Публика таких выходок не прощает.

Суонн, пригнувшись, наблюдал, как бойцы «В-8» приводят оружие в полную боевую готовность. Он знал, что на школьном дворе в четырех кварталах от них стоит наготове целая эскадрилья штурмовых вертолетов, оснащенных скорострельными пушками и ракетными блоками. Всех вампиров в доме через дорогу ждет неминуемая гибель.

Это всего лишь одна ячейка из многих, но на инструктаже перед операцией Суонн понял, что этим хотят донести до остальных.

Генерал Мэй тогда изложил мысль предельно ясно.

– Пленных не брать. Как только определите, что в доме неинфицированных нет, то с богом, действуйте по обстоятельствам.

Бойцы одобрительно зашумели.

Репортер был взволнован. Для рейтингов этот материал был на вес золота.

У Суонна сердце ухнуло в пятки. В такой войне победителей не бывает.

Черта с два.

Потом командир группы рявкнул:

– Марш!

А дальше начался кромешный ад.

Двое здоровяков вынесли тараном дверь вместе с коробкой, и она рухнула внутрь. Потом они отскочили в стороны, и в проем, прикрываясь баллистическими щитами, ворвались суровые бойцы «Восьмерки» в черной форме с кевларовыми вставками, вооруженные карабинами M4, дробовиками и пистолетами «Глок». На Суонне был полный комплект защитной одежды. На репортере тоже.

Им уже приходилось побывать под огнем. Суонн однажды схлопотал пулю в грудь, только на бегу не мог вспомнить, где это было. В Трентоне? В Ньюарке? Или при облаве на Кони-Айленде?

Это была пуля «гроза полицейских» с тефлоновым покрытием. Сама стычка уже стерлась из памяти, а вот пулю Суонн запомнил. Такие пули пробивают даже бронежилеты спецназа, отсюда и название. Она прикончила полицейского, прошла навылет и попала в Суонна, хоть и растеряв убойную силу, но все же сломала ему два ребра, а еще забрызгала все лицо кровью убитого.

Суонн ждал свиста пуль, роящихся в пыльном воздухе маленького дома. Вот сейчас ужалят, ранят, убьют.

Но вампиры не стреляли.

Ни одного ружья.

Ни одного выстрела.

Они оказались хитрее.

Суонн предупреждал об этом.

Он их предупреждал.

Первый боец «Восьмерки» уже добрался до кухни через всю гостиную, и тут начали взрываться мины.

Вулпес. Часть 2

Грегори Фрост

– 12 –

Во сне она взбиралась на ледяную стену. Рядом с ней были Гарри Гордон и Джон Бэйл. У Гарри за поясом было около двадцати ледорубов. Она посмотрела вверх – стена тянулась на много миль. Только она это увидела, как у нее заболели все суставы, плечи и локти, потому что она вбивала ледорубы, хваталась и подтягивалась, вбивала, хваталась. Она поднималась по отвесной поверхности, словно паук. И ничто не могло ее остановить, даже усталость. Она не останется в ловушке при этом подъеме.

«С тобой ничего не случилось, абсолютно ничего», – сказал Гарри, почти как Венсан.

Она остановилась и посмотрела на него. Джон Бэйл был рядом с ней, он изменился. Глаза его стали серебристого цвета, словно их раскрасили при помощи спецэффектов в кино, руки превратились в когти. Она ускорилась, но он не отставал. Он даже не взбирался по стене, просто летел. «Джон, прекрати!» Он засмеялся. «Гарри!» – крикнула она.

Гарри все четыре месяца был ее настоящим защитником. Забота о ней создавала между ними что-то вроде безопасных, теплых, дружеских отношений. Сейчас он оказался рядом с Бэйлом и оценивал ее такими же серебристыми глазами. «Что за яд у тебя в крови?» – сказал он и взмыл вверх по льду, оставив ее наедине с Джоном.

– Ну, не знаю, как ты, а я умираю от голода.

Джон подобрался к ней и рванул ее за левую руку, выдернув ледоруб. Он пытался укусить ее за запястье, но она вырвалась и повисла на одном ледорубе, ища точку опоры крюками – «кошками», но они только царапали и царапали, словно лед превратился в камень.

Джон захихикал от восторга и дотянулся до ее второй руки. Она взмахнула левой рукой и ударила его топором по голове. Никакой крови у Бэйла не показалось, он даже немного удивился и посмотрел ей в глаза.

«Это не поможет», – сказал он и прыгнул. Она отпустила второй ледоруб оттолкнулась от стены и стремительно падала к черному морю. «Скоростной спуск, – подумала она. – Не выжить».

В момент столкновения она проснулась. Кровать под ней раскачивалась, словно она взлетела к потолку и потом упала. Последний раз сон с падением она видела, когда была подростком.

Рассвело. В квартире стояла тишина. Дед или еще спал, поскольку лег поздно, или уже ушел, а она так крепко провалилась в сон, что ничего не слышала. Руксана еще немного полежала, пока окончательно не стряхнула с себя сон. Потом встала. Удивительно, но чувствовала она себя хорошо, даже полной сил и энергии, почти так же, как после секса с Костином. Можно было бы надеть спортивный костюм и сделать пробежку. Может, она так устала, потому что наконец пришла в себя после перелета через несколько часовых поясов, но это было не важно.

По пути в кухню она заглянула в зеркало и убедилась, что не поседела окончательно. Седины не прибавилось, все та же прядь в форме пики. Может, где и было еще крохотное пятнышко. Зато щека опухла, стала лилово-желтой, и до нее было больно дотронуться.

Дед оставил ноутбук на столе в кухне, где она обычно сидела. Он заглядывал в ее компьютер? Странно. Она открыла ноутбук. Экран ожил, и на нем появилась первая страница Agentia de Investigata Media с заголовком в одно слово: «Вампиры!»

Почему дед хотел, чтобы она увидела эту статью? Руксана зажгла газовую горелку, чтобы вскипятить воду, и села читать.

В небольшой статье сообщалось, что так называемая «вампирская чума» распространяется. Вампиры появились не только в Нью-Йорке, но и во всей Северной Америке. Она развернула ссылку и стала читать статью целиком. Посредине была цитата эпидемиолога, доктора Маргарет Руис, которая была убеждена, что все началось из-за вируса, и в следующем абзаце предполагала, что причиной могли стать бактерия или «вирус, появившийся в результате глобального потепления и проникший в почву, воду или воздух из тающих ледников».

Руксана откинулась на стуле, отшатнувшись от экрана. Тающий лед. Децебал прочитал статью, поедая бутерброд с медом, и видел то же объяснение, что и она: она заразилась вирусом в Антарктиде и превратилась в одного из так называемых вампиров. Если она верит в это, то надо обратиться к властям. Не в полицию. Вряд ли они поймут.

Команда… Если она заразилась, то и остальные тоже, по крайней мере, Гарри, Венсан и Джон. Может, еще Квази. Он работал с образцами.

Чайник закипел. Руксана в момент оказалась у плиты, снимая чайник с горелки. Вот так скорость – как ей это удалось? Мысли витали где-то еще, она даже не помнила, что встала, не могла вспомнить.

Нужно было успокоиться. Вся эта сдерживаемая энергия – она от нее чуть не пританцовывала на месте. Надо чем-то заняться. Только чем? Она налила кипяток в чайник для заварки.

Кто-то звонил в дверь и одновременно стучал.

– Руксана, ты здесь? Открой, пожалуйста. Руксана! – приглушенным голосом звал Костин.

Она метнулась к двери.

Он кинулся к ней, заключив в объятия.

– О боже. Ты в порядке? Скажи… ой, что у тебя с лицом? Тебе больно, любимая?

Он поцеловал ее в другую щеку, потом шагнул назад и посмотрел на нее, стоящую перед ним в ночной рубашке. Ее опять охватило странное трепетное чувство «дежа вю», и она подумала, не многовато ли – и Костин, и Децебал. Это неспроста.

– Все нормально, – без особого энтузиазма ответила она.

Ее бодрость, кажется, заразна.

Костин прошел к столу, сбросил с плеча кожаную сумку, снял пальто, взглянул на ноутбук и снова на нее.

– Я заходил в киберкафе, пытался прогнать похмелье и увидел новости по телевизору о нападении собак на людей в районе университета. Вдруг показали твою машину. Звонил тебе целый час, не мог дозвониться.

Мобильник. Если бы он был в спальне, она бы услышала. От «Полета валькирий» любой бы проснулся. Ее черное пальто висело на вешалке в коридоре. Она подняла один рукав, увидела на нем коричневое пятно, которое заметила еще вчера в больнице, опустила руку в карман. Пусто.

И в других тоже. Мобильника дома не было. И она понятия не имела, где его оставила – может, в машине, может, уронила на тротуар или газон.

Руксана объяснила Костину, что произошло после того, как она заехала в университет за почтой.

В конце Костин сказал:

– Значит, этого ублюдка разорвали собаки. Буду им теперь жрачку подбрасывать. Он тебя не тронул? Нет?

– Нет, ударил один раз и все. Это еще до собак, я думаю.

И хватит об этом.

– Мобильник, наверное, в полиции. Нам надо его забрать… Я пойду с тобой.

– Только не сейчас. Мне нужно позавтракать, чаю попить. Вообще прийти в себя, а то с ума сойдешь. – Она показала на чайник. – Чаю хочешь?

– Конечно, – ответил он. – Отлично. – Он обнял ее за талию и прижался головой к животу. – Я так рад, что все обошлось.

Руксана поняла, что он имеет в виду. После этого, чтобы помочь ей успокоиться, Костин заговорил об оркестрантах, о том, как они кутили в другом баре, но она едва его слышала. Несмотря на все старания, мыслями она возвращалась к ноутбуку. Наконец она включила его и открыла почту.

– Я тебе и сюда писал.

Среди дюжины сообщений два было от него с темой «Где ты?» Она собиралась послать письмо Гарри, но ее внимание привлекло сообщение от Квази Нкрумха с темой «Срочно».

Сообщение было коротким: «Образцы показали активность митохондрий. Национальный научный фонд хочет немедленно связаться со всеми членами группы. Звоните!» Далее шли три международных телефонных номера. Похоже, из США, скорее всего правительственные.

– Что это? – спросил Костин.

Она подвинула к нему ноутбук. Он озадаченно на него уставился.

– Английский, – сказал он.

Она вспомнила, что он плохо читает по-английски, и рассказала ему.

– Я не понимаю. Активность митохондрий?

– Митохондрии. У них свой различающий геном. Антропологи используют ДНК митохондрий, чтобы различать эволюционные черты. Это я помню с университета.

– Я все равно не понимаю.

– За несколько дней до отъезда домой мы принесли образцы из льда. Он говорит, что несмотря на то, что леднику десятки тысяч лет, образцы содержат живую субстанцию.

Она подумала о предположениях эпидемиолога из новостей, хотя не понимала, как вампиры могли сформировать эволюционную особенность. Но если прошлой ночью она превратилась в вампира…

– Руксана.

Костин обеспокоенно смотрел ей в глаза.

– Я, наверное, чем-то заразилась, и никто не знает, какие могут быть последствия. А если я заразилась, то и ты, и Децебал. Любой, с кем я контактировала.

Она уже представляла пугающий эффект стольких перелетов через столько границ. Кто сидел рядом с ней в этих самолетах? А впереди и сзади? И куда летели они? С кем она общалась на терминалах? А если и остальные альпинисты из ее группы тоже заразились?

Господи, слишком поздно.

– Заразилась чем?

– Не знаю. Он тоже не знает. Может, и ничем, если это просто древняя гниющая водоросль или планктон. Просто они хотят, чтобы я с ними срочно связалась. Все, кто был в группе и уехал домой, должны им позвонить.

Она почти слышала его мысли: он пытался связать эту информацию с тем, что случилось вчера ночью – как заражение в Антарктиде связать с нападением на парковке в Бухаресте?

В дверь позвонили. Костин хотел встать, но она попросила:

– Нет, подожди. Дай я. Пройди в комнату, чтобы пришедший тебя не видел.

Посмотрев новости, она подумала, что это может быть репортер, а если так, то ей не хотелось его впускать. Он узнает о ней больше или перехватит по пути Костина, когда тот попытается уйти.

Снова зазвонили. Она посмотрела в глазок и с удивлением увидела вчерашнего детектива. Пока открывала запор, подумалось: «Ну, хоть это не «дежа вю».

Руксана открыла дверь и спросила:

– Инспектор, что вы тут делаете? – Потом, прежде, чем он ответил, добавила: – Мне звать вас «старший инспектор» или просто «инспектор» тоже пойдет? Я не знаю этикета. И мне стыдно признаться, но я не помню вашего имени. Помню, что вы его говорили.

– При таких обстоятельствах это неудивительно. Я Мартин Луческу, и «инспектора» вполне достаточно, мисс Вулпес. – Он махнул рукой. – Можно войти?

Под мышкой он держал пухлый коричневый конверт.

Она шагнула в сторону и впустила его в комнату. Ею руководил инстинкт, не давая колебаться или казаться виноватой, даже если она не могла объяснить, в чем виновата конкретно.

– Направо, – сказала она, – ведя его в комнату, где ждал Костин.

Передняя комната служила для них с дедом библиотекой, хотя большая часть книг принадлежала Децебалу. Руксана схватила в спальне халат, прежде чем войти.

Она представила Костина инспектору, объяснив, что он только-только зашел, потому что она не отвечала на звонки, и сейчас заметила отсутствие мобильника.

Луческу засмеялся и вручил Руксане толстый конверт.

– У нас была та же проблема, пока кто-то не заметил, что мобильник, взятый с места преступления, звонил каждый раз, как мы набирали ваш номер.

Она открыла конверт и увидела мобильник и почту, которую забрала перед нападением.

– Вся почта оказалась на полу в машине. Большая часть не пострадала.

При этом слове она вздрогнула.

– Пострадала?

– Пятна крови. На письмах и на пассажирском сиденье крови мало, и это говорит о том, где произошло жестокое нападение. Кровь, в основном, его, вашей мало, только на сиденье и почте. Возможно, она попала туда, когда он вас ударил. Все согласуется с тем, что вы вспомнили.

– Но в новостях, – вступил Костин, – сообщали, что на него напала свора собак.

Луческу грустно кивнул.

– Нам хотелось, чтобы это были собаки. Вчера ночью это казалось очевидным.

Руксана сглотнула.

– А теперь нет?

– К несчастью, свидетельств о том, что это собаки, нет. Одичавшие собаки, бегающие по крови, оставили бы отпечатки по всей парковке. Есть только его следы и немного ваших, мисс Вулпес, свидетельствующие о том, что он вытащил вас из машины и поставил на ноги. Вы случайно ничего больше не вспомнили о происшествии? Амнезия от травмы зачастую носит временный характер, а у нас очень странные данные.

– Мне очень жаль, но нет. Вчера ночью приснился кошмар, но он был о падении.

– Сон о беспомощности – это очень часто встречающийся посттравматический кошмар. В следующий раз посмотрите, не сможете ли превратить его в сон о полете. Говорят, это более здоровый вариант. – Он помолчал немного и потом, прервав неуютную паузу, обратился к Костину: – Ну, раз уж вы здесь, мистер Стелеа, хотелось бы узнать, что вы думаете по этому поводу? Нужно подтвердить версию Руксаны.

– Конечно, – он беспокойно посмотрел на Руксану. – Хотелось бы знать, если это не собаки, то кто?

– Без понятия. Абсолютно, – инспектор усмехнулся. – Один из офицеров даже предположил, что это вампиры из новостей. Вот до чего дошли.

Руксана глубоко вдохнула. Они с Костином обменялись беспокойными взглядами. Заголовок на экране компьютера, заражение… Костин пришел к тому же выводу, что и она.

Луческу наблюдал за ними и рассмеялся.

– Не заморачивайтесь так, эти новые вампиры невероятно расточительны. Насколько мы поняли, ни капли крови не пропало. Никого из вас не укусили. – Он вздохнул. – Честно говоря, мы можем никогда не раскрыть это дело. Никого не беспокоит мертвый насильник. Главное – он мертв.

Руксана сжимала мобильник и конверт и молила, чтобы Костин не задавал больше вопросов. Просто находясь рядом, она могла заразить Луческу. Все стояли молча. Наконец, она не выдержала.

– Ну, пойду поставлю мобильник на зарядку и надену что-нибудь. А вы, если хотите, можете продолжать разговор.

– Вообще-то я выпил бы кофейку. Может, поговорим в кофейне?

Руксана мысленно его поблагодарила.

– Конечно, – ответил инспектор, – я бы тоже не прочь перекусить с утречка. Мы вас покидаем, мисс Вулпес. Да, машину вам должны вернуть завтра. Как я уже сказал, мы закончили с анализами крови, а больше нам ничего не нужно. – Он повернулся, потом помедлил, наклонив голову. – Мне бы хотелось еще раз уточнить. Я знаю, что спрашивал вчера. Но… у вас точно нет собаки и никогда не было в машине последние несколько месяцев. Верно?

– Верно.

– И шубы нет?

– Никогда не было. Я против этого. И вообще я занималась исследовательской работой в Антарктиде с ноября. Машина находилась на стоянке.

– Вот как? Кто-нибудь мог взять машину? Например, ваш дед.

– Он не водит машину. Вчера вечером я впервые взяла машину и не почувствовала, чтобы к ней кто-нибудь прикасался.

Инспектор разочарованно кивнул, выходя в коридор вместе с Костином, который нырнул в кухню за пальто и сумкой. Руксана шла за Луческу.

– А какое это имеет значение? Я про собаку в машине. Вы же сказали, что это не собаки?

Луческу обернулся.

– Стаи собак не было. Но был мех, несколько белых волосков в машине, где вы лежали на сиденье водителя, на жертве, в крови вокруг него. В лаборатории не могут их идентифицировать. Это не синтетика, но может, какое-то экзотическое животное? Там была еще пара отпечатков, но мы не можем сказать, чьи они. Может, это даже пальцы ваших ног, если он вас поддерживал, но этот сценарий не годится, противоречит другим свидетельствам. Как я сказал, многое в этом деле неясно. Словно какой-то аватар появился, чтобы вас защитить, и растворился в воздухе. – Он взглянул на Костина. – Возможно, я должен спросить, не поклоняетесь ли вы каким-нибудь древним богам?

Он устало улыбнулся и открыл дверь.

Костин ее не поцеловал, просто шепнул на ходу:

– Я позвоню.

В этот момент она поняла, что он хотел поскорее уйти, не столько оберегая ее, сколько от страха перед ней.

Руксана села за кухонный стол перед остывшим чаем, закрыла вкладку браузера, чтобы убрать этот ужасный заголовок, и опустила крышку ноутбука. И только когда из груди вырвался сдавленный всхлип, она поняла, что плачет.

– 13 –

Через некоторое время, когда телефон начал заряжаться, она просмотрела звонки. Три от Костина, и два сообщения, чтобы она ему позвонила. С полдюжины с какого-то незнакомого городского телефона – возможно, полиция пыталась с ней связаться. Между ними посредине было сообщение от Венсана: «Квази написал. Группа должна срочно прибыть в Париж, включая Гарри. Ты тоже должна приехать. Специальная встреча всей группы. Нужны анализы. Кровь. Детали позже. Венсан».

Он прислал это вчера вечером. Руксану нисколько не удивило, что они хотят срочно идентифицировать «это», чем бы оно ни было. Эту черту Венсана она узнала, когда они впервые встретились – умный и энергичный. Какие бы раздоры ни возникали между ними, он, очевидно, их отмел в связи со срочным делом. Все они будут подопытными крысами, несмотря на его усилия замести следы. Насколько все в курсе дела? Если они собирают специальную встречу, что они знают? Наверняка больше, чем она. Она ответила сообщением: «Я здесь. Руксана».

Теперь она занялась поиском в интернете и прочитала множество статей про новых вампиров. Две сообщали о вампире из Нью-Йорка Майкле Фэйне. Он, похоже, был первым из них, и это произошло в октябре!

Она не видела никакой связи между ним и ННФ или какой-нибудь антарктической экспедицией. Может, какая-то предыдущая научная экспедиция случайно привезла эту заразу? А может, тут вообще нет связи?

У нее практически не было оснований проводить параллель между своей заразой и этими так называемыми «вампирами». Только слова Децебала и фольклор без каких-либо доказательств. Что ни говори, с таким же успехом можно было подцепить какой-то новый штамм стрептококка.

Она упрекала себя за то, что не придерживается фактов, научного анализа, того, что она знает, а не предполагает. Перигляциальный материал легко идентифицируется, работа с ним – наблюдение, записи. Лед в фациях раскалывается на огромные глыбы снова и снова, образуя валуны. Это вывод, основанный на наблюдении, научном методе.

Но события вчерашней ночи не поддавались никаким физическим законам. Там все было ненормально. Может, там и были собаки, несмотря на улики, которые нашла полиция? А ее положение относительно события было субъективно. Она была участницей, а не сторонним наблюдателем. Так что она знала наверняка?

Руксана закрыла глаза и попыталась представить себе все снова. Дверца машины распахнулась, ужасная боль от удара, когда она повернулась, потом вспышки света и охватившая ее боль, и грубое лицо человека над ней, огромное, как суперлуна в небе. Он стягивает с нее одежду, пытается вытащить ее из машины, и потом тот коготь тянется порвать его рот и лицо – тянется оттуда, где лежит она. Это ее рука, ее кисть, но изменившаяся. Черные когти и белый мех. В конце концов, это не галлюцинация, не…

Из мобильника послышался трубный звук Вагнеровской «Валькирии», Руксана вздрогнула и чуть его не выронила. Звонили из больницы, где ее осматривали вчера ночью.

Женщина представилась лаборанткой. С анализом крови, который они взяли вчера, было что-то не так. Что-то испортило образец, и надо бы повторить анализ. Не могла бы она уделить немного времени и зайти в лабораторию?

Руксана ответила, что попытается, и закончила разговор. Теперь не было сомнения, что зараза на нее подействовала. Конечно, в образец ничего не попало. Он был испорчен раньше. Ее кровь была заражена. Если она появится в больнице и позволит им взять еще крови, то на нее повесят ярлык «Румынский нулевой пациент». Надо уезжать, причем немедленно, на эту организованную встречу в Париже. Если ННФ собирает группу, надо ехать туда. Если суждено быть подопытной крысой, то лучше там, где понимают, что к чему.

Она уже собиралась отключить телефон, как вдруг увидела еще одно непрочитанное сообщение от Гарри Гордона: «Забронировал билет на рейс «Алиталии» через Милан на твое имя. Вылет в 14:10, прибытие в Париж в 22:05 сегодня. Ты можешь путешествовать днем? Подтверди».

Гарри, как всегда, сама забота и надежность. И этот вопрос о путешествии днем, конечно, мог означать только одно.

Она ответила: «Да, уже в пути», – и бросилась собирать дорожную сумку: смену белья, косметику, ночнушку, свитер и топ. Еще паспорт. Чтобы успеть на рейс, придется взять такси до аэропорта – на троллейбусы нет времени. Децебал удивится, но она все объяснит. Несомненно, Гарри и остальные рассчитывали на то, что она увидит сообщение раньше. Откуда им знать, что мобильник был в полиции.

Руксана накинула черное пальто и разноцветный шарф и вышла на улицу. Если Луческу сообщат, он может подумать, что она сбежала. И правда. Но только насколько? Неизвестно еще, что ее там ждет. Она подхватила какую-то заразу. Наверное, и вся группа тоже. Как ученый она там не нужна, это ясно, только как предмет исследования. Так чем все это кончится?

Она зашла в банк и сняла деньги на поездку, потом поспешила в аэропорт, где едва успела пройти регистрацию и получить билет перед посадкой. Потом попыталась дозвониться до Децебала, но тщетно. Он или на занятиях, или идет домой. Она хотела позвонить Костину, но передумала и оборвала звонок. У нее нет времени на разговор… да и о чем говорить? Вместо этого она послала деду сообщение, чтобы не беспокоился: «Уехала, позвоню и объясню позже».

Самолет взлетел, и она отключила телефон, а дед так и не ответил. Интересно, до которого часа он преподает в этом семестре? Она ведь даже ни разу не спросила его о работе с тех пор, как вернулась, полностью поглощенная собой, что вообще было на нее не похоже. Все разговоры были о Венсане да о том, что скажет Костин, если узнает, хотя сейчас это казалось полной чепухой.

Руксана представила, что любое исследование о зараженном потребует списка тех, с кем она контактировала, особенно в интимных отношениях. Может, вирус не распространялся по воздуху, но передача через интимный контакт, через жидкие субстанции казалась бесспорной, как неизбежный вывод. В следующий раз Костин вряд ли обрадуется встрече.

В Милане у нее была пересадка и несколько часов свободного времени, и Руксана опять набрала телефон деда. На этот раз Децебал ответил после первого звонка. Он был дома и, наверное, держал мобильник в руках. Когда она объяснила, откуда звонит, он сказал голосом, не допускающим возражений:

– Рассказывай.

Она объяснила, что вирус или бактерия, которыми она заразилась в Антарктиде, вызвал ее превращение вчера ночью – в этом она почти уверена. Собак не было. Были только Руксана и насильник. Описала, как выглядела изменившаяся рука. Последнее сообщение из Парижа означало, что вся группа альпинистов тоже заразилась тем же вирусом. Она боялась, что долгий контакт с ней опасен для остальных, поэтому и уехала. Костин даже сейчас, наверное, в группе риска. Чтобы помочь ему и себе самой, ей необходимы научные данные, не предположения, каких она могла наслушаться в Бухаресте, где ни у полиции, ни в больнице нет средств, чтобы это изучить. Они только могут ее изолировать, запереть. Ей пришлось уехать, чтобы всех защитить, хотя она и не знает, что ее ждет, и выпустят ли ее когда-нибудь. А еще, возможно, что за Децебалом и Костином тоже пришлют. Гарантий никаких, потому что ничего неизвестно.

К концу разговора по щекам медленно текли слезы, и пришлось забиться в уголок терминала, чтобы не привлекать внимания. Только сейчас ей пришло в голову, что они могут больше никогда не увидеться.

Дед так долго молчал, что она тихонько сказала:

– Дедушка?

– Faţă drăguţă, ты не превратилась в вампира, – заявил он с абсолютной уверенностью.

Как он мог быть уверен, когда земля уходила у нее из-под ног, и она барахталась в бездне сомнений? Она открыла рот, чтобы спросить.

Телефон начал гудеть. Она взглянула на него. Появилось предупреждение, что батарея разряжена. Дома не было времени зарядить его как следует. А он ей еще понадобится в Париже, если что будет не так.

– Дедушка, – сказала она, – мне надо идти, мобильник сдох. Дай мне его перезарядить, и я перезвоню.

– Послушай, моя девочка, ты не вампир. Ты не можешь им быть, поняла? Ты бич вампиров. Это в твоей…

Разговор прервался. Телефон разрядился. Она выругалась и положила голову на колени. Потом подняла глаза: вокруг было полно магазинов и сзади терминала тоже.

До рейса в Париж оставалось много времени, она закинула сумку на плечо, встала и направилась в глубь аэропорта «Мальпенса» в поисках универсального адаптера. Уж кто-нибудь их продает.

– 14 –

В аэропорту имени Шарля де Голля ее встретил незнакомый неулыбчивый мужчина в черном костюме и очках в черной оправе, державший табличку с ее фамилией, написанной витиеватыми вензелями. Он был бледен, словно проводил все дни за компьютером и никогда не бывал на солнце. Она не знала, что ожидала увидеть – наверное, какого-нибудь ученого со свитой в белых халатах, который объяснит, в чем дело. Она немного удивилась такому приему, но, может, ННФ уже решил, что инфекция не передается от человека к человеку. И потом, разве Гарри позволил бы ей лететь самолетом, если бы она могла кого-то заразить?

На него это непохоже, но она пока ничего не знала, а то, что дед сообщил ей в последнем разговоре, когда она позвонила ему из Милана, только добавило путаницы. Она отчаянно надеялась, что дед ошибается, несмотря на то, что его пояснения, хоть и странные донельзя, объясняли все.

Водитель взял ее сумку и повел через здание аэропорта. Они шли по центральному коридору с ажурным каркасом наверху, словно по гигантскому дирижаблю или космическому кораблю инопланетян.

Они подошли к серому «мерседесу», и водитель придержал дверцу, чтобы она устроилась на заднем сиденье. В машине никого не было. Машина выехала на дорогу и направилась к городу. Все было очень формально, водитель исполнял обязанности равнодушно. В нем было что-то необъяснимо отталкивающее, но она не могла объяснить почему. Отодвинувшись к дальнему краю сиденья, она выглянула в окно. Все еще огромная луна уже не была полной. Имеет ли это значение? Руксана наблюдала, как небесное тело мелькает за зданиями, потом посмотрела на водителя и спросила:

– Сколько уже прибыло?

– Немного, – ответил он.

– Гарри Гордон?

– Да.

– Джон Бэйл?

– Не знаю такого. Как и вы, они все здесь благодаря месье Дюсо.

Она не сразу поняла, кого он имеет в виду.

– Венсан за главного?

Водитель показал рукой на парижский пейзаж, расстилавшийся перед ними.

– Это его город, в конце концов. Он хочет, чтобы все объединились и сотрудничали.

Он наконец взглянул на нее, хотя ничего дружелюбного во взгляде не было.

– Он особенно настаивал на вашем участии, мадмуазель. Некоторые люди словно рождены для определенной цели. В нынешних обстоятельствах таким оказался месье Дюсо, – гордо сказал он.

После этого она сидела молча. Странный разговор, что-то не сходится.

Венсану никто бы не поручил руководить изучением переносчиков инфекции. Он геолог, альпинист. Его познания в биологии человека наверняка ограничивались смутным представлением о делении клеток. Вот Квази – совсем другое дело. На самом деле…

Руксана вытащила мобильник и тайком послала сообщение Квази: «В Париже. Венсан отвечает за исследования ННФ? Сообщи, что знаешь».

Подняв глаза, она увидела, что водитель смотрит на нее в зеркало. Наверняка, видел свет от экрана.

– Проверяю, как там мой дедушка, – объяснила она.

Водитель промолчал. Он кружил вокруг Парижа, а потом с бульвара Периферик повернул назад к городу. Они подъехали к большому больничному комплексу, она увидела указатель «Госпиталь Св. Анны», но машина продолжала петлять, наконец повернув на бульвар Сен-Жак. Это был съезд, и очень быстро они выехали на лесную дорогу. Через мгновение водитель остановил машину и вышел.

Она посмотрела через сиденья. Ничего не было видно. Сквозь деревья мелькали огни фар проезжавших автомобилей, но ни зданий, ни каких-то указателей не было.

Водитель открыл дверцу и протянул руку. Когда она вышла, он сказал:

– Идите в ту сторону. Вас встретят и проводят. Не хочется пользоваться стоянкой для туристов, верно?

Она ничего не поняла из его слов, но взяла сумку и вышла из машины в зябкую парижскую ночь. Изо рта шел пар. Лес вокруг пахнул сырым перегноем, прелой листвой после недавнего дождя. Руксана нашла тропу и пошла по ней, слыша, как машина позади нее уехала. Странно, но тьма вокруг поредела, и чем дальше Руксана углублялась в лес, тем отчетливее становились детали, будто нарисованный пейзаж купался в ультрафиолетовом свете.

Мобильник завибрировал. Она остановилась и прочитала сообщение от Квази: «Срочно. ННФ хочет с вами связаться. Париж? Может, ВОЗ. Не мы. Спрошу. Квази».

Она остановилась. Венсан ее обманул. Квази ему не писал и вообще ничего об этом не знал, что добавило правдоподобия версии Децебала. А ее глаза? Она стала видеть в темноте, как какой-нибудь супергерой с волшебной силой. Даже видела корни деревьев впереди. А вдруг даже Гарри здесь нет? Надо выяснить.

Тропа привела ее к строению в форме шахматной ладьи. Рядом с ним маячил чей-то силуэт в длинном пальто, человек словно не замечал холода. Подойдя к нему, Руксана ощутила ту же дрожь, что и рядом с водителем – инстинктивное отвращение. Он молча указал на металлическую дверь в стене башни. И дверь, и стена были разрисованы граффити.

Внутри спиралью уходила вниз в непроглядную тьму старая металлическая лестница. Сквозь запах гнили древнего сырого подземелья доносилась вонь испражнений, канализации.

Она прошла половину лестницы, когда внизу появился Гарри Гордон в широких брюках и в расстегнутой на животе ветровке.

– Привет, Рукси, – сказал он. – Знаешь, Винни сильно сомневался, что ты приедешь, но я-то знал.

Он раскинул руки и заключил ее в медвежьи объятия. От него исходил слабый неприятный запах, словно заплесневелого сыра. Она на мгновение почувствовала отвращение и отпрянула. Он странно посмотрел на нее, будто пытаясь заглянуть в самую душу, и отвращение сменилось необъяснимым желанием его расцеловать.

Судя по всему, такой реакции он и ожидал, и расплылся в похотливой ухмылке, обнажив полный рот острых, словно иглы, зубов.

– Гарри! – ахнула Руксана.

– Ой. – Он прикрыл рукой рот в притворном смущении. – Мои кельтские корни вылезли. – Убрал руку и засмеялся. – Знаешь, я до сих пор еще не понял всего этого. – Он улыбался, словно оправдываясь. – Ты не поверишь, но я хотел покончить с собой, когда приехал домой. Видишь ли, Линн умерла, меня хотели вскрыть, как омара, и почистить артерии, а Национальное управление океанических и атмосферных исследований было готово дать мне отставку. Ну и нахрена такая жизнь? А только добрался домой, тут это все и началось. Так странно, знаешь. Я вроде и знал, но в то же время не понимал, что происходит. Словно прежний я ни за что не хотел это признавать. А вот Венсан быстро смекнул, что к чему. Да что там, сразу мне позвонил, позвал сюда, пока ННФ не сцапал. Наш старый приятель Квази там такую кашу заварил.

Он осмотрел ее зубы.

– У тебя клыки не торчат. Опять же, я ничего не знаю о румынских вампирах. А вот волосы мне нравятся. Очень сексуально. – Он схватил ее за руку. – Пойдем, увидишь Винни. Он вернулся в «Убежище» с едой. И для тебя тоже. Но он все такой же козел.

Он повел ее сквозь старинный каменный тоннель, выступая в роли гида.

– Если пойти другим путем, то найдешь оссуарий и туристов. Это часть катакомб 1786 года, когда парижане решили складывать трупы под землей в древних римских каменоломнях. Если приглядеться к известняковым стенам, можно заметить окаменелости, прямо мечта геолога. Чуть дальше по этому проходу доберешься до воды. Того и гляди Призрак Оперы мимо проплывет.

От здешней резкой вони у нее на языке словно образовался известковый налет. Где-то впереди вскрикнул человек, но почти сразу умолк. Она услышала тихое бурчание в животе рядом, словно приглушенное рычание.

Гарри одобрительно посмотрел на нее.

– Проголодалась?

Вздрогнув, она поняла, что шум исходил от нее. Скрывая шок, она спросила:

– А Джон тоже здесь?

Его притягательный взгляд дрогнул.

– Нет, – сказал он. – Джон не успел. Как мы предполагаем, он превратился в середине полета домой из Рио, пока спал. Потом проснулся и инстинктивно напал на соседа. Откусил кусок руки, прежде чем другие пассажиры и команда не скрутили его. На борту оказались несколько бывших десантников, которые вывихнули ему руку, привязали к изолированному сиденью, но, когда взошло солнце, он не смог сдвинуться с места. Не как я. Его поджарили на месте. Бедняга даже не успел приспособиться к переменам. – Он покачал головой. – Но Деб здесь, с нами, и Чайлдс, он где-то в тоннелях охотится на катафилов.

– Катафилов?

– Да, подростки и молодежь лет двадцати из Британии и Германии любят такие места, забираются и шныряют там. Таких мест миллионы. Катафилы исследуют подземелья, целыми днями не выходя на поверхность. Кроме них есть разные виды поселенцев. Чайлдс любит работать в одиночку, наслаждается приключенческим духом охоты и выбором добычи. Не знаю, к какому типу он относится, но у нас много общих талантов. Посмотри ему в глаза и получишь оргазм.

Они подошли к проему в стене. По обе стороны на полу тускло горели керосиновые фонари.

– Проходи, – сказал Гарри. – Тебя ждут.

Он усмехнулся, и она опять почувствовала ту притягательную силу. Это ей напомнило дедушкины истории о феях и о том, как они завлекали тех, кого хотели. Перемены не были выдумкой. Они были настоящими. Все было настоящим. Эти сказки пришли из тех времен, когда такое было возможно. И теперь, каким-то образом, они снова стали реальностью.

Она прошла в «Убежище», представлявшее собой сеть связанных между собой комнат. В первой было много хлама: обертки от энергетических батончиков, пустые банки из-под напитков, битые стеклянные бутылки. Стены были украшены граффити и яркими росписями. В углу комнаты в грязном спальном мешке лежал худой бродяга, наверное, наркоман. Он поднял на нее кроваво-красные глаза и ощерился, обнажив клыки.

– Венсан! – позвал Гарри и в ответ услышал громкие животные звуки, словно стая гиен пожирала добычу.

– Пошли, – сказал Гарри и повел ее дальше.

Они шли узким низким коридором, который привел их в большую комнату с грубым неровным полом и стенами с выдолбленными в них скамьями.

– Посмотри сюда.

Гарри стоял рядом с еще одним изображением. Кто-то любовно вырезал из камня миниатюрный замок с зубчатыми башнями по бокам главного входа, где не хватало только разводного моста. Центральная часть замка была Гарри как раз по плечо.

– Удивительно, правда? У кого-то была уйма времени.

В центре комнаты висел широкий круглый канделябр. Казалось, он был родом из такого средневекового замка. На ободке горели четыре толстые свечи. Несмотря на размеры комнаты, потолок был таким низким, что даже ей пришлось пригнуть голову, проходя под канделябром. У нее появилось чувство клаустрофобии, и оно росло. Она думала о лунном свете и боялась, что без него окажется беспомощной.

Позади нее кто-то прошаркал по узкому коридору, и она обернулась. В комнате появилась высокая худая фигура в черных брюках и свитере с высоким воротом. На свитере блестели мокрые пятна от темного потока, сбегавшего от рта на подбородок. В тусклом свете на мгновенье показалось, что у него нет нижней челюсти, хотя она просто была покрыта кровью. Он вышел на свет, и Руксана ахнула.

Венсан изменился больше, чем Гарри. Его глаза потемнели, ввалились, словно черные дыры на лице. Кожа стала серой. Распутный красавец превратился в вурдалака.

– Я рад, что ты приехала, – сказал он.

Его зубы были острыми, но в форме копий, а не игл, как у Гарри. Он понюхал воздух, словно пытаясь учуять запах ее духов.

– Я чувствую, как ты изменилась, беспокоился, что ты не приедешь. Маккейб не смог, тебе рассказали? Мы позвали его. Мартин знал, что случилось с Джоном, и обратился в какой-то офис Центра контроля и профилактики заболеваний в США. Но он не изменился, ни капельки. Ничего не понятно, правда, Гарри?

Он подошел поближе. За ним в комнату вошла Деб Арлисс. Удивительно, она выглядела почти как прежде, хотя у нее тоже были клыки. И кровь на губах, которая испачкала ее пальто. За ней вошли еще двое, не из группы альпинистов, толстые, сытые, с раскрасневшимися лицами. Они притащили с собой голого подростка с кровоточащими ранами, но еще живого. Венсан посмотрел на них, потом снова на нее.

– Правда, прошел слух, что мы здесь, в подземелье. Я знаю, что ты думаешь – это из-за той биопленки, что попала на нас. Может и так, но эти люди уже превратились до того, как я приехал домой. Раньше всех нас. Такое возможно, можешь представить? Что какая-то глыба приплыла в Гольфстрим и растаяла? Или стая буревестников принесла сюда заразу и сбросила над Нотр-Дамом и Нью-Йорком.

Он хихикнул.

– Эти парни так испугались, растерялись. Пытались скрыть кто они, голодали. А я, как только изменился, сразу сообразил, что надо уйти под землю. У меня были такие ужасные спазмы, скажу я вам. Решил, все из-за того, чем кормят в самолетах. В каком-то смысле так и было – кажется, сожрал стюардессу, даже опомниться не успел. Пригласил на ночь с самыми гнусными намерениями, а вышло… в общем, сожрал. Оказывается, я людоед, поэтому не такой, как остальные. Кроме тебя, потому что мы не знаем, кем ты стала.

Он помолчал, словно прислушиваясь к тому, что никто больше не слышал.

– Гарри, например, может выходить при дневном свете. Солнце ему вообще до лампочки. Он этот… как ты говоришь?

– Дахрухг-дуах, – ответил Гарри.

Венсан небрежно отмахнулся.

– Для него это что-то значит, для меня – нет. Я и другие боимся солнечного света, как жертвы порфириновой болезни. Деб даже спит в склепе. Но ты такого же типа, как Гарри. Можешь путешествовать при дневном свете без ущерба для себя. Нам нужно больше людей с такими возможностями, чтобы добывать пищу.

Он говорил и тихонько подвигался ближе, а потом схватил ее за руку, его пальцы были как когти.

– Так к какому виду относишься ты, Руксана? И где твои зубы?

От него так мерзко пахло, что она поморщилась и попыталась выдернуть руку. Вместо этого он притянул ее к себе.

– Слишком брезглива, это уже понятно.

Вампиры за его спиной засмеялись.

В комнате что-то щелкнуло, словно пронесся электрический разряд. Руксане вдруг стало жарко, она вспотела и, освободив одну руку, бешено сдернула пальто. Децебал советовал и туфли снимать при этом тоже. Она и их скинула.

– Да, – сказал Венсан, отпуская ее. – Давайте посмотрим, кто ты.

Другие сгрудились вокруг, даже Деб, искоса смотревшая на нее, будто она раздевалась, только чтобы развлечь их.

Руксана отбросила пальто в сторону, но все еще задыхалась. Она прижала руки к бедрам, стараясь сдержаться. Скинуть пальто было недостаточно, ей было жарко.

«Паническая атака», – подумала она и, стянув через голову свитер, бросила его поверх пальто. Она прижала руки к лицу – только это уже были не руки. Ладони стали грубыми и коричневыми, пальцы покрылись белым мехом. Она наблюдала, как росли ногти, загибаясь черными когтями вокруг кончиков пальцев. Децебал предупредил ее не сопротивляться перемене, но принять ее, словно это то, чем она может управлять. Он был уверен, что перемена случится. Откуда он знал?

Она схватилась за покрытый мехом живот, но спазмы не были спазмами – боль распространялась из середины живота в суставы, как солнечные лучи. Руксана запрокинула голову и завыла. Бедра усохли, а ляжки раздались. Брюки обвисли в поясе, зато лопнули по швам на бедрах. Губы задрались, обнажая клыки, нос превратился в тупую морду, дыхание клокотало в груди.

– Что за черт? – удивился Венсан. – Что за мохнатики в этой Румынии развелись?

Он снова потянулся к ней, и она одним взмахом вспорола ему руку и живот. Венсан удивленно отшатнулся, глядя на себя.

– Что?

Деб рванулась в сторону. Двое других бросили свою обнаженную ношу и собрались удрать, но Руксана настигла их одним прыжком. Ее ноги были словно стальные пружины. Она схватила ближайшего зубами за горло, впилась когтями в спину и разорвала его. Она яростно замотала головой, с наслаждением вгрызаясь в мясо и хрящи, и кровь хлестала во все стороны. Второй вампир убежал по узкому коридору.

Свирепый крик за спиной заставил Руксану повернуться, держа вампира. Деб Арлисс впилась в жертву жадными руками. Руксана отпустила тело – пусть Деб теперь выбирается как хочет. Схватив левой рукой голову Деб, она вцепилась когтями в шею под челюстью. На секунду Руксана испытала что-то вроде вожделения. Деб с ужасом и ненавистью завопила и с бешеной скоростью освободила руку для удара. Второй рукой Руксана схватила Деб за волосы, а первой рванула на себя. Кость хрустнула, кожа порвалась, черная кровь брызнула на низкий потолок. Деб умолкла.

Руксана отбросила Деб и другое тело в сторону. В комнате остался только Венсан. Гарри смылся. Наверное, выскочил через другой выход, который вел в глубь «Убежища».

Венсан споткнулся о миниатюрный замок. Одну руку он прижимал к животу, пытаясь удержаться на ногах.

– Вот как ты меня отблагодарила? – сказал он и сполз на пол. – Превратившись в проклятого вервольфа? – Он шипел от боли. – У меня были на тебя такие планы.

Она развернулась и углубилась в лабиринт катакомб. Гарри был где-то здесь, свободный и опасный, но, может, и дал деру, потому что она не видела его следов, пока кружила по всем комнатам, и вышла туда, где они ели.

Похоже, эта комната служила временной гостиницей для дюжины катафилов. Там была еда, кухонные принадлежности, бутылки с водой в ящике, спальные мешки, рюкзаки. Она обнаружила четыре тела, иссушенных, выпитых, со следами укусов. А еще недавно объеденный скелет женщины – работа Венсана.

Она вернулась туда, где лежал подросток, подняла его. Он захныкал от страха. Попытавшись сказать, что не тронет его, обнаружила, что не может говорить. Теперь она не была ни человеком, ни волком.

Она поддерживала обнаженного мальчишку, но в узком коридоре пришлось протискиваться боком. Где-то сзади раздался беспомощный крик агонии и ярости Венсана, словно еще один пример «дежа вю» – как тот крик, который они с Гарри слышали, когда шли по коридору.

Руксана привела мальчишку в комнату с трупами и помогла ему одеться. Она не спрашивала, его это одежда или нет, главное, она прикрыла его. Они даже нашли куртку.

Пройдя мимо фонарей, она повернула налево, где, как сказал Гарри, должна быть вода и, вероятно, другой выход. Ей не нужны были те ступени, ведущие в лес, где ее мог ждать водитель.

Они пробирались, наверное, минут десять, в одном месте проходя мимо старого ржавого знака на немецком: «Rauchen Verboten! Не курить!»

Где-то вдали раздался вой, но звук мог исходить почти с любой стороны. Коридор в конце концов стал шире, и впереди показалась подземная река.

В одном месте земля была выступом, словно пирс для Харона. На той стороне виднелась металлическая лестница. Руксана помогла парнишке взобраться по ней, но эту последнюю часть путешествия ему предстояло совершить одному. Она обнаружила, что в этой форме она не могла карабкаться. Наверху была решетка, которую он сумел откинуть в сторону. Напоследок она увидела, как его пятки исчезают в ночи.

Когда мальчишка ушел, она подошла к выступу над черной водой и посмотрела в реку, надеясь увидеть собственное отражение, узнать, кем она стала. Но, хотя она хорошо видела в темноте, здесь не было ни малейшего источника света, который создал бы ее отражение. Наверное, она была бесформенным призраком, неприкаянно бродящим здесь. Она удивлялась, почему не принимает прежний облик. Может, ее тело таким образом предупреждает, что дело еще не завершено?

У Руксаны обострились все чувства, и она напряженно вслушивалась в каждую едва уловимую мелочь – плеск воды вокруг и шум, что шел из трубы справа. И наконец послышалось тихое шарканье шагов существа, которое собиралось на нее напасть. Она медленно повернулась, ожидая увидеть Гарри.

В дюжине футов от нее стоял Брайен Чайлдс, замерший, словно статуя, надеясь, наверное, что в темноте она его не учует. Он не знал, что она его видит. Перед рубашки был покрыт кровавыми полосками, означавшими, что прикинуться статуей было неплохой мыслью, раз он поймал столько беспомощных катафилов. Руксана опустила голову, наблюдая за ним и рыча.

Он сменил позу и теперь был само очарование. Он всегда казался ей привлекательным, но сейчас стал потрясающе красив, с заострившейся нижней челюстью, удивительно напоминавшей Венсана, словно этот образ достали прямо из ее мыслей. От него веяло страстью, словно он стремился подцепить Руксану на крючок, но на нее это не действовало. Какая-нибудь неискушенная жертва неотвратимо стала бы его добычей, поддавшись чарам. Обладая такой силой, он был похож на мухоловку. Откуда в нем это?

Все разновидности растений и животных использовали химические приманки и защиту. Но феромоны вырабатывались жировой тканью, и их производство требовало много энергии. Получить столько феромонов, что жертва падала в обморок – изнурительно. Потребуется снова и снова питаться для восстановления сил, а вот в ее случае все эти попытки напрасны, хотя он этого не знает, не может знать.

Она нерешительно протянула руку, словно умоляя его взять ее. Откинула голову, предлагая горло. Брайен – или тот, кем он стал – подошел поближе. За гламуром она распознала настоящую, более отталкивающую сущность. Тот, настоящий, призрачно водил языком между двумя выдающимися клыками в уголках рта.

Он был выше нее и почти нежно наклонил голову к ней, чтобы кормиться, от нетерпения закатив глаза. Руксана сомкнула пальцы вокруг его шеи. Черные когти проткнули вену. Обманутый, он смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Лоск с него сошел, обнажив грубую, как кора дерева, кожу. Она еще на какой-то момент задержала пальцы на шее, прижав покрепче. Потом ослабила хватку, и из горла брызнула кровь. Он почти потерял сознание, голова его болталась. Потом она отпустила его, и он упал ей под ноги.

Руксана бросила его и вернулась в «Убежище», все время прислушиваясь.

Никаких следов Гарри Гордона: ни звуков, ни запаха. Он сбежал. Венсан сказал, что он был не похож на остальных, мог выходить на свет днем. Интересно, почему он отличался от других? Почему они все были такими разными? Брайен был не похож на Венсана или Деб. У него были схожие черты с Гарри, но все равно он не был точно таким же. Пока она сидела в аэропорту «Мальпенса», Децебал рассказал Руксане, что она была их карой, хищником. Правда, неизвестно, откуда он это взял, но в точности предсказал, что она превратится у них на глазах. Все так и вышло.

В комнате, где лежали трупы, она разорвала упаковку с питьевой водой. Держать бутылки было трудно, но она их открыла и вылила на себя содержимое, смывая с шерсти кровь. Правда, ужас от содеянного смыть было не так легко. Она открыла рюкзаки и выбрала из них одежду, запихивая все в рюкзак почище. Потом вернулась в комнату с вырезанной крепостью, чтобы захватить пальто и сумку с паспортом и деньгами.

Венсан лежал на боку. Он уже утратил силу, и его внутренности выпирали под черным свитером. Его глаза блестели при зажженных толстых свечах, он еще наблюдал за ней, но не двигался, только шевелил губами. Сквозь ужасные зубы выступала розовая пена. По традиции вампира убивали либо колом, либо отрубив голову. Руксана не видела в этом необходимости. Венсан не восстановится.

Самым сложным оказалось подняться по металлической лестнице. Странные ноги скользили, а она не могла одновременно и держаться за перила, и нести пальто и рюкзак. Что на этот раз должно превратить ее в человека? Почему все не так, как в первый раз? Она была бы только рада забыть обо всем, что произошло в этот вечер, стереть из памяти постоянно всплывающую страшную сцену, где она уничтожила всех, так же, как забыла о насильнике.

У двери она помедлила, прислушиваясь, что там за ней. Там было тихо, она открыла дверь и вышла. Снаружи никого не оказалось, никто не следил за ней из леса. Пока она в таком облике, вряд ли кто на нее нападет. Не было никаких следов водителя или Гарри, не было даже запаха.

Она вышла из каменной башни на полянку, освещенную луной сквозь голые ветви деревьев. Пронизывающий лунный свет. Острая боль пронзила ее так неожиданно, что Руксана споткнулась и упала на колени. Суставы горели. Она пыталась убежать от внутренней агонии, но это было невозможно. В голове взорвался ужасный свет. Когда все закончилось, она лежала на холодной земле, свернувшись клубком. Руки, тело снова стали прежними. Боль откатилась далеко, словно все случилось несколько лет назад. Она встала на четвереньки, обнаженная, и огляделась, прежде чем встать на ноги. Но она чувствовала необычайную силу, ту же странную энергию, которую ощутила после первого нападения.

Руксана поежилась на холоде, живая и стремительная, как стальная пружина, но в конце концов полезла в рюкзак за одеждой. Она была несвежей, но по крайней мере теплой. Она надела пальто и, усевшись на цементированную ступеньку, обула туфли. Свою сумочку она запихнула в рюкзак, который надела на плечи.

Она шла по лесополосе, отделяющей шоссе, и видела, как с полдюжины полицейских машин с сиренами промчались мимо. Руксана развернулась и пошла в другую сторону по обочине навстречу транспорту.

Вскоре она увидела в 500 метрах впереди знак станции метро «Площадь Данфер-Рошро» с буквой «М» в кружке. Она была голодна как волк, поэтому вместо того, чтобы отправиться в аэропорт, доехала до станции «Сен-Мишель» и пошла искать ресторан, надеясь, что еще не слишком поздно. Ей хотелось чего-нибудь горячего.

– 15 –

Перед посадкой на рейс компании «Эйр Франс» она услышала сводку новостей. На огромном телеэкране между выходами сверкнуло слово «Вампиры» под заставкой новостей.

«В катакомбах под Парижем произошла кровавая резня, и экскурсионные программы закрываются на неопределенное время, – сообщила диктор. – Сегодня утром мы получили правительственное сообщение, что чума новых вампиров, которая прошла по Северной Америке, докатилась до Парижа. Как и враждующие уличные банды, эти разные виды кровопийц борются между собой за власть. В последней битве уцелел лишь один человек, чье имя в данный момент не разглашается, но он описал полиции внешность одного из чудовищ»

На экране появился фоторобот, который был, наверное, самым странным в истории. Руксана знала, что это должен быть ее портрет. Хотя ни в свирепых глазах, ни в удлиненном носе, ни в острых, как у эльфа ушах, она не нашла сходства с собой.

«Самое странно – это то, что, по утверждению свидетеля, это существо спасло его от других вампиров и вывело из катакомб в безопасное место. До сих пор никто его больше не видел, хотя останки четверых так называемых вампиров и семи человек находятся в туннеле. Комиссар полиции уверяет…»

Руксана отошла от экрана, спрятавшись в ближайшем туалете терминала. Она с полчаса сидела в кабинке, словно парализованная чудовищностью всего этого, и не могла встать и выйти. Она с удовольствием убила их. Если бы Гарри не сбежал, она и его бы убила, хотя он всегда был ее другом. Деб Арлисс жила с ней в одной комнате. Почему она не чувствовала вины, ни шока, как в первый раз?

Наконец объявили посадку на ее рейс, она заставила себя встать, надеть рюкзак и открыла кабинку. Перед раковинами она остановилась, чтобы умыться. Она посмотрела себе в глаза в зеркале, словно могла увидеть в них душу, и не стала разглядывать серебристую гриву волос.

– 16 –

– Девятьсот лет назад, – объяснил Децебал, – перед нашими валашскими предками, твоими и моими, поставили задачу – охранять жизнь от вампиров. Подозреваю, что мы делали это веками, прежде чем эта история была записана. Мы считались вервольфами, а выходцев с того света называли вампирами. Детали сейчас утрачены, похоронены под слоями предрассудков и фольклора. Павсаний объединил настоящую историю Дамарка из Парразии, нашего мнимого предка, с Ликаоном – царем, который, по мифу, был превращен Зевсом в волка за то, что подал ему блюдо из человеческого мяса. Даже сам Павсаний признавался, что он сомневался в этой связи, но больше ничего о Дамарке не писал. Правда утрачена, кроме того, что наш вид существовал еще в 400 году до нашей эры, и, как можно предполагать, наш враг тоже.

Сидя напротив деда за кухонным столом, Руксана зачесала назад седые волосы.

– Так куда ж они все подевались? – спросила она.

– Не знаю. По Европе прошли церковники, и где бы они ни останавливались, проклинали наш род, как демонов-пособников Дьявола, так же, как любую попавшуюся по пути ведьму. Белую магию они не признавали. Добро несли только они, а все остальные – зло, и точка. Поэтому нам пришлось скрываться, но исчезли мы не из-за этого. Наверное, мы уже тогда вымирали, как и последние из вампиров. Примерно к началу тринадцатого века мы окончательно исчезли, от нас остались одни легенды да страшные сказки для детей – как всякие Красные шапочки и хитрые лисы. Мы были тупиковой ветвью эволюции, неандертальцами. Поверь, я перерыл все письменные источники до единого, пытаясь найти упоминания о нас, но нашлись сущие крохи. Церковь захватила наше место в обществе, как они поступили с фриульскими бенанданти – добрыми странниками, о которых я тебе рассказывал. В любой деревне может быть только одна добрая сила, и, во имя Христа, это должна была быть церковь. Так что, к тому времени, мы уже были не более чем тенями.

– Значит, я – это возврат к более ранней форме? Генетический урод?

Он помолчал немного, думая, что ответить.

Она прилетела домой почти через 24 часа после того, как улетела в Париж. В самолете она не могла заснуть, но дома едва поднялась по лестнице до квартиры и повисла на деде. Децебал притащил ее в кровать, и она проспала двенадцать часов. Он приготовил ей омлет, она съела все до крошечки и выпила много вина, которое на нее, казалось, не действовало.

– Когда я увидел то белое пятно в твоих волосах, я удивился, – сказал он. – Знак белого волка – так это описывается в литературе. Конечно, в рассказах вервольфы – просто волки. То, что я рассказал тебе о своих подозрениях, когда ты позвонила мне из аэропорта «Мальпенса», все правда. И то, что я прочитал, пока ты встречалась с ними в Париже, говорит, что в нас это было всегда, поджидало их возвращения. Сейчас из-за какого-то необъяснимого фактора оно вновь возродилось к жизни. Природа этого меня мало интересует. Меня интересует то, что как только вампиры появились в нашей среде, ты стала тем, кем были наши предки. Это слишком серьезно, чтобы оказаться простым совпадением. – Он усмехнулся. – И я рад, что мы спасли туфли.

Она тоже улыбнулась, хотя сомневалась, убедил ли он ее фольклорными изысками. Децебал показал ей гуляющую по интернету статью, написанную всемирно известным фольклористом Суонном, который пришел к необычным выводам по поводу самих вампиров. Децебал даже пытался связаться с этим человеком.

Но она уже устала от споров. Руксана протянула руку и нащупала мобильник.

– Надо позвонить Костину, – пояснила она.

Дед мягко накрыл ее руку ладонью. Она встретила его взгляд, полный дурного предзнаменования.

– Невозможно, – сказал он.

– Дедушка, не пугай меня. Что случилось?

– Костина ты больше не увидишь.

– Почему? Из-за того, кто я? Знаю. Я должна его предупредить, что он рискует, находясь рядом со мной…

– Слишком поздно предупреждать. Риск есть риск. Он… он превратился, пока ты была в Париже. Он в полиции. Был.

– Что? – Потом она покачала головой и улыбнулась. – Так это же хорошо, он уже заражен, не о чем беспокоиться, а? Он…

– Детка, Костин – не из наших.

Она искала в его глазах любой ответ, кроме того, который он имел в виду.

– Нет, – сказала она. – Это неправильно. Как я могла сделать такое.

Она в отчаянии оглядела квартиру, словно это была клетка. Должен же быть выход, чтобы вернуть все на прежние места!

– Я должна выйти отсюда. Куда-нибудь, прочь. Не могу здесь оставаться.

Он сжал ее руку, привлекая к себе внимание. Ее глаза наполнились слезами, и его тоже.

– Неправильно, – согласился он. – Но это не твоя вина. Просто это случилось с тобой, с ним, с нами. Если ты подойдешь к нему, то убьешь его, и у тебя не будет выбора. Убьешь инстинктивно. Ты рассказала о жажде в катакомбах, и с тобой это произойдет снова. Теперь он враг, хотя в этом нет ни его вины, ни твоей. Мне очень жаль.

Она вытерла глаза.

– Разве ты не понимаешь? Именно поэтому я не могу здесь оставаться. Послушай, дедушка. Если я переносчик болезни, этой чумы, я ведь и тебя заражу. Может, даже уже…

– Может. А я только на это и надеюсь. Посмотри на меня, дитя. Видишь, как я поизносился? Вечером я только и способен, что подняться по ступенькам. Суставы на пальцах – словно узлы боли, а руки скоро ни на что не будут годиться. Сил уже нет даже кастрюлю поднять. А еще через год и вилки не поднимешь. Живу только книгами. Мыслями. Вот до чего дошел. А тут энергия бьет ключом, хоть отбавляй. Так что хочу попробовать. Хочу бегать по ночам, как бывало рыскали наши далекие предки в горах Валахии. Хоть раз перед смертью, и то будет хорошо.

– Ой, дедушка.

– Молчи. Нужно еще кое-что иметь в виду: эти полифилетичные существа теперь в курсе, что ты их враг. Знают, что ты для них в этом мире угроза. Но обо мне-то они не догадываются.

– О тебе?

Он опустил глаза и уставился на свою руку. Она тоже взглянула, и по его руке прошла дрожь. Он заскрипел пятнистыми от табака зубами, но не остановился. Его пальцы медленно выпрямились, потолстели, и тыльная сторона от запястья до кончиков пальцев покрылась мягкой белой шерстью. Ногти начали удлиняться. Он прервался, откинувшись в кресле и тяжело дыша.

– Дедушка, перестань.

Она перегнулась к нему через стол.

Он вытер рукой вспотевший лоб. Нормальной, старой рукой в пятнах, синих венах. И только тут она обратила внимание, что его волосы были белее обычного.

– Что бы ни случилось, – тихо сказал он, – мы будем бороться вместе.

Явление. Часть 2

Ивонн Наварро

– 11 –

Когда Муни впервые убивает человека, ей приходит на ум, что на убийство кролика это совсем не похоже.

В первую неделю декабря некоторые горожане, в основном те, у кого есть детишки, уже начинают развешивать рождественские украшения. Через неделю Муни завершает первый семестр в колледже, и хотя срок беременности у нее всего четыре месяца, выглядит он на все шесть. Она не ходила к доктору Гуарину и больше не чувствует себя хорошо. Ест она вполне достаточно, большой живот не мешает ей ловить мелкую живность, и ее не тошнит, но она… чего-то хочет. Это чувство не выходит у нее из головы и сердца, оно понемногу растет день ото дня, и ничто не может ее от него избавить.

Потом она просыпается без четверти четыре утра с полной уверенностью, что если не изменить положение вещей, ее ребенок умрет. Как она вспоминает об этом позже, у нее не возникало вопроса, что нужно делать. Несколько месяцев назад она научилась бесшумно передвигаться. В трейлере темно, хоть глаз выколи, но она натягивает одежду и выскальзывает за дверь совершенно беззвучно, разве что скрипнет старая половица. Снаружи светит луна тремя четвертями диска, но изменения в ДНК обострили зрение ночью, словно сам Господь включил ночное освещение в пустыне. Она замечает все, во всех направлениях – от облупившейся краски на деревянной обшивке с северного конца трейлера до малейшего движения травы на дороге справа. Она знает, что там рыщет койот. И хотя на самом деле он находится от нее где-то за триста футов, она его чует – у него на морде кровь от съеденной жертвы, возможно, всего несколько минут назад он убил хомяка.

Но койот сегодня Муни не интересует. Этот этап она уже прошла.

Холодной ночью Муни, подстегиваемая нуждой, подчиняясь инстинкту, шагает по пустыне, огибает трейлер Мамы Гасо и направляется на юго-запад. Мексиканская граница всего в двадцати милях, но она не боится, идет по зимней мертвой траве, несмотря на свои внушительные размеры, скользит от одного мескитового дерева к другому, словно тень. Минут через двадцать она чует человеческий запах, плывущий в недвижном зябком воздухе, что кажется ей таким неуместным в пустыне. Их двое, от них резко несет немытым телом, грязной одеждой, дешевой едой, которую легко нести, но она совсем не насыщает истощенный организм, только увеличивая жажду до сумасшествия. Муни поднимает голову и вдыхает поглубже. У них кончились вода и пища, теперь они застыли от холода, удивляясь, как резко упала ночная температура, почти дойдя до заморозков.

Муни бросается на мужчину.

Это не потеря самообладания, не приступ отчаяния и желание организма насытиться невзирая ни на что, как было в случае с кроликом. Она знает, что будет делать еще до того, как сдвинется с места. Она даже планирует это, выбирая мужчину, потому что женщина скорее убежит, чем бросится ему на помощь. С течением времени у нее изменились не только волосы и зубы, за последнюю пару недель она вдруг обнаружила, что сворачивать добыче шею, чтобы сломить сопротивление, больше не было необходимости, достаточно одного укуса. Стоило только зубам вонзиться в чью-нибудь шею, как все было кончено. Такой полезный навык, ей он очень нравится – так напоминает поражающий эффект нейротоксина гремучей змеи из пустыни Мохаве. Муни слегка расстраивается при мысли о том, сколько яда должно уйти в ее жертву, чтобы быстро обездвижить. Сколько бы ни было, это происходит мгновенно, без осмысления, оценки, приготовлений, и она сама от него не страдает. Напасть, поесть – и все кончено.

Так было с мужчиной, который оказался ее первой человеческой жертвой.

Муни, словно стремительное расплывчатое пятно, приближается к мексиканцам. Сначала она наблюдает за ними с расстояния 30 футов, потом разделяет их, с силой отталкивая в сторону женщину так, что она кувырком летит в траву. Муни кусает мужчину в шею, и клыки моментально впиваются в сонную артерию. Она чувствует биение своего пульса где-то под скулами, и кулак, который мужчина занес над ее головой, замирает в воздухе на полпути, потому что он вдруг застывает на месте, а потом безвольно поникает у нее в руках.

В нескольких футах от них кричит женщина, – то ли из-за того, что Муни напала на мужчину, то ли потому, что женщина приземлилась почти на вершину раскидистого кактуса, у которого лиловые колючки длиной в два дюйма. Они глубоко впились ей в бок от плеча до бедра, и каждый раз, как женщина пытается от них освободиться, колючки вонзаются глубже в тело. Муни раздражают ее громкие вопли, но это ее первая проба человеческой крови… – и она наслаждается остротой ощущений.

Кровь мужчины наполняет рот, покрывает язык, словно все самое изысканное, что она в жизни пробовала, сливается в фантастический вкус. Он непривычен, потому что она пробует человеческую кровь впервые, или потому, что до сего момента, несмотря на то, что она питалась кровью животных, она сама и ее будущий ребенок голодали. Она чувствовала вкус этого человека: пережаренные бобы и свиное рагу, кукурузные лепешки, фаршированный перец, домашний шоколадный соус, зажигательная сальса – все, что он всегда любил.

Больше ему этого не попробовать никогда.

Муни справляется с едой всего за несколько секунд. Она легко опускает недвижное тело на землю, изучает его спокойное восковое лицо, похожее на яркую луну над ее головой. У него вялый рот, и полуприкрытыми глазами он смотрит в небо. Видит ли он теперь то, о чем она не подозревает? Может, и она узнает, когда придет ее время. Она наклоняется, прикрывает его глаза, чтобы он не смотрел на нее. У нее возникает слабое чувство вины, как у тех, кто ощущает сожаление, когда видят мягкий взгляд коровы, но вечером ужинает говяжьей тушенкой. Для нее расстояние между ними гораздо меньше. Она вытирает рот тыльной стороной руки, но кожа остается чистой, на ней нет предательских кровавых пятен, и, конечно, ничего похожего на запекшуюся кровь, что всегда показывают по телевизору или во всех вампирских историях. Хорошо. Она ненавидит стереотипы.

Крики женщины стихли до жалобных всхлипов, перемежающихся с писклявыми хрипами каждый раз, когда она пытается пошевелиться. Муни подходит поближе, оглядывает ее, видит, как глубоко колючие иглы кактуса впились в тело.

Женщина закрыла глаза, словно не может вынести больше, чем видела, или думает, что наступил ее смертный час и боится смотреть смерти в лицо. В обоих случаях она ошибается. Муни насытилась, и у нее нет желания и нужды причинять вред этой эмоциональной мексиканке, которая почти девчонка, такого же возраста, как Муни. Муни обходит ее, осматривая измятые кактусовые листья, но не видит возможности освободить женщину, не проколов собственной кожи в сотне мест.

– Мне очень жаль, – говорит она наконец. – Но я ничем помочь не могу. Если бы у меня были перчатки…

Она не заканчивает предложение, потому что женщина ее явно не понимает, и звук голоса только приводит ее в панику. Даже если бы она понимала по-английски, то никогда бы не поверила, что ее жизнь не закончится так же, как и у ее мертвого приятеля. Спасать ее из ловушки огромного кактуса неразумно, только причинишь боль, от которой она сойдет с ума, и что тогда? Она побежит в пустыню и все равно погибнет.

В конце концов Муни уходит и оставляет женщину на произвол судьбы, уготованной природой ночной пустыни.

– 12 –

Лицо Муни округляется, за ночь она набирает восемь фунтов. Когда она смотрит в зеркало утром перед занятиями, ее кожа сияет здоровьем. Она себя прекрасно чувствует, так же, как в первый день после того, как ее вырвало, только на этот раз она не голодная. Муни представляет себя копией змеиной богини, которую почитали многие коренные американцы. Может, она похожа на то могущественное опасное существо, что должно питаться только время от времени. Людям Селса и невдомек, как им повезло, что дни идут, а Муни все еще сыта, миролюбива, довольна, что ходит на занятия и глубокой темной ночью остается в постели.

За десять дней до Рождества она понимает, что пора снова идти на охоту.

Утром перед занятиями в колледже Муни видит, как по восемьдесят шестому шоссе с визгом проносится машина шефа полиции, слышит вой сирен где-то к югу от города, когда направляется на уроки. В городе нет высотных зданий и высоких деревьев, которые могли бы поглотить звуки: лай собак, скулеж койота, крик ястреба, когда он камнем летит вниз за пищей. Они разносятся здесь на мили. Студенты ее группы по геологии и микроэкономике все чаще отвлекаются, заглядывая в мобильники и переписываясь, пока преподаватель экономики не приказывает им отключить телефоны. Когда урок заканчивается, Муни собирает книжки и думает о том, как бы выйти посидеть на солнышке, намереваясь подремать до урока менеджмента, который начнется в час. В группе только пять других студентов, и комментарий, который темнокожая девушка шепчет в ее сторону, проходя мимо с подругой, звучит так ясно, словно объявление через микрофон:

– Паразитка.

Вместо того, чтобы рассердить, слово, которым ее обозвали, заставляет Муни задуматься. Правда ли это? Паразит – это существо, живущее за счет другого и ничего не дающее взамен, а значит, абсолютно бесполезное. Она думает об этом выходя на улицу, выбирает себе местечко на солнышке, вытаскивает из волос гребни и распускает волосы по плечам, словно защитное одеяло со змеиным рисунком.

А как насчет людей в этом городе? Тех, кто как Мама Гасо, которая берет государственные деньги для содержания Муни, но почти ничего не дает взамен подопечной. Поношенную одежду из секонд-хенда, почти никаких карманных денег, крохотное место, где спать, мало еды. Конечно, пособие невелико, и все это прошло бы, только вот нет ни капли внимания или заботы, хотя уж за это денег не платят, и они всем доступны.

Да, ей и всем другим родственникам Муни, которые отвернулись от нее, когда погибли родители. А почему? Из-за разрыва между поколениями, невозможности понять. Она правда взяла кое-что, ничего не дав взамен, но только у одного человека и только по необходимости, чтобы выжить согласно законам природы и пищевой цепи – хищник и добыча, естественный отбор, выживает сильнейший. Так кто же настоящие паразиты?

Она все еще смутно думает об этом понятии во время урока после полудня, и в животе появляются голодные приступы боли, которые не дают ей сосредоточиться. Из всех предметов, на этом – студентов меньше всего. Кроме нее есть еще трое, но они все стараются сидеть как можно дальше от нее. Муни не обижается, ее это даже устраивает, особенно когда она понимает, что бывают моменты, когда ее аппетит превращается в звериный, и голод коварно пытается подчинить разум силе. Ей не хочется уподобляться буйным существам на сенсационных фотографиях, которые все чаще и чаще мелькают в ночных новостях.

Конечно, должны быть и другие, подобные ей, которые не утратили логики и разума, рассуждающие о том, как будет проходить их новая жизнь, какие пути ожидают их в будущем.

Прямо сейчас, с пустым желудком, который крутит от голода, и ребенком, толкающимся в утробе, как многорукая богиня Кали, она буквально чувствует запах крови каждого в комнате.

Толстый парнишка, сидящий в конце ряда всего через три стола, явно бахвалится, что не боится ее. Отсюда она чует, что они держат дома кошек, а его мать при стирке пользуется антистатическими салфетками с отдушкой как у детской присыпки в сушильной машине.

Две девчонки, которые жмутся в дальнем углу, должно быть подростки, и под дешевыми детскими духами пахнут совсем как Мама Гасо и все остальные жители города, включая преподавателя – бобами тепари, свининой, растительным маслом, на котором жарят лепешки – основу их пищи. Им надо бы питаться получше. Правда.

Наконец урок заканчивается, и она может выйти отсюда и распустить волосы. К несчастью, ее облегчение недолгое. Оно быстро прерывается, когда она сворачивает за угол здания и сталкивается с поджидающим ее шефом Делгадо.

– Красная луна, мне нужно с тобой поговорить.

Муни стоит и ждет. У нее мелькает мысль: она знает, о чем пойдет разговор.

– Хорошо.

– Сегодня утром пограничный патруль обнаружил за городом два тела, – сообщает он ровным голосом, но его сердце стучит быстрее, чем обычно – он ее боится, но, тем не менее, продолжает, стараясь говорить твердо и властно. – Мужчину и женщину. Тебе ничего об этом неизвестно?

Муни даже бровью не повела.

– Откуда мне знать?

– Это нелегалы, – сообщает он. – Мужчина и женщина. Один с укусом в шею, может быть, змеиным.

Он снимает солнцезащитные очки и, не шелохнувшись, смотрит на нее темными глазами.

– Но я думаю, вдруг это что-то еще. Поскольку уверенности нет, будут делать вскрытие, потом выяснят.

Она молчит, и он продолжает:

– Женщина как-то попала в ловушку, запуталась в кактусе. Похоже, старалась выбраться, но не смогла. Вероятно, умерла от холода. Мужчина словно высушен, если ты понимаешь, о чем я.

– А я тут при чем?

Он смотрит на нее.

– Мне интересно, не продвинулась ли ты еще на один шаг в вампиризме, – откровенно говорит он. – Может, захотелось попробовать чего-то нового, и ты его поймала.

Муни смеется:

– Серьезно?

Он хмурится.

– Да, Красная луна. В убийстве нет ничего смешного.

– Шеф, вы меня давно не видели? – спрашивает она. – Давно не смотрели на меня?

Когда он моргает, потому что не знает, о чем она говорит, Муни бросает сумку на землю, потом руками обтягивает широченную блузку вокруг живота.

– Прошло несколько месяцев с тех пор, как вы приходили к нам домой, – говорит она. Она понижает голос, давая понять, что он сказал глупость. – Могу ли я гнаться за кем-нибудь в таком виде?

Делгадо полурастерян, полуиспуган.

– Ты беременна?

– Мне кажется, ответ очевиден.

– Кто же отец?

Теперь очередь Муни удивляться.

– Это мое дело.

Ответ автоматический, но даже если бы она могла предъявить кого другого, кроме одного из троих мексиканцев, которые изнасиловали ее в тот день в пустыне, она бы не призналась. Ей нужно только одно мгновение, чтобы понять ход его мыслей, но она больше не говорит ни слова.

Лицо Делгадо мрачнеет, он складывает руки на груди.

– По городу ходят слухи, что на северной стороне города у мальчика тоже вирус.

– Со мной никто не разговаривает, поэтому я об этом ничего не слышала. Я его не знаю.

– Ты и не должна знать, – рассердился он. – Тот парень, которого ты укусила, пошел в школу, возможно, поцеловал свою девчонку, которая передала это матери, а она – своему малышу, которого наутро отвела в детский сад. – Он выдыхает. – Черт, ты сделала это, верно? Никто не знает, как далеко это зашло.

Она пожимает плечами.

– Чего вы от меня ждете, шеф? Это же было не нарочно. Я и не знала, что со мной что-то не так. Да, вирус распространяется, и с этим вряд ли что можно поделать. Вот поэтому мы до сих пор ничего не можем сделать с обычной простудой.

– Но это намного серьезнее, чем простуда, Красная луна.

– Но не настолько плохо.

Он дергает головой.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он. – Люди умирают из-за этого сами и убивают других. Мы все видели новости, читали газеты. А теперь ты принесла это сюда.

– Люди от чего только не умирают, – парирует она. – Если вы не в курсе, чем занимается ваш департамент, то это случаи управления транспортом под влиянием алкоголя или наркотиков, употребление наркотиков, и да, не забудьте весь набор – наркотики, оружие, похищение людей мексиканцами для обмена пленными. Может, вам переписать ваш лист важных дел и поставить мою персону пониже, а не в первых рядах? Кроме того, вирус добрался бы сюда постепенно и сам по себе. Все ученые заявляют, что он уже распространился по земному шару. Только очень немногие изменились из-за него, и не все случаи заканчиваются смертью, сумасшествием или чем-то вроде этого. Врачи пока даже не приблизились к пониманию этого явления. Наверное, чертова прорва вампиров живет своей жизнью, и никто даже не догадывается, кто они.

Слишком поздно она понимает, что это худшее, что она могла сказать, но, как и многое в жизни, – неверное слово, неприятие, ненависть, лишение кого-то жизни, – это нельзя ни изменить, ни забыть.

– Еще раз предлагаю тебе уехать, – сухо говорит ей шеф Делгадо. – Сегодня утром все уже на ушах стоят от этих убийств…

– Убийств? – Муни упирается руками в бока, намеренно показывая живот. – Сами же сказали: парня укусила змея, а женщина погибла от холода. Как это приравнивается к убийству?

Делгадо подходит поближе.

– Думаешь, завязала волосы, так никто не заметит змеиную раскраску, девочка? Вряд ли. Уже все обратили внимание. А я так до сих пор помню клыки, которые ты мне показала тогда, в трейлере.

Муни пятится – пусть думает, что испугал. На самом деле он, как и студенты, пахнет, как пища.

– Если кому-нибудь попадет шлея под хвост, и он решит, что ты убила тех мексиканцев, я не смогу тебя защитить.

Она понимающе наклоняет голову.

– Не сможете? Или не станете?

– Прекрати, – рявкает он. – Он нахлобучивает плотнее шляпу, хотя на улице ни ветерка. – Ты знаешь, как тут бывает, Красная луна. Все в родственных отношениях с кем-то, даже если родство через несколько поколений. Резерв ДНК очень маленький. Люди женятся, считай, на своих родственниках, и притока новой крови практически нет. Люди осознают это, и их не радует, что ты принесла нечто, что может их изменить.

– Вот только не надо мне говорить, что все тут сплошные родственники, – ехидно говорит она. – Когда убили моих родителей и мне потребовалась помощь, никто в Селсе не посчитал меня за родню, хотя я состою в кровном родстве, наверное, с доброй половиной городского населения. А все потому, что родители имели свою точку зрения на жизнь, да и меня рано научили, что мне ни к чему жить под диктовку Тохоно-оодхам. Теперь же, как считают все, я – это просто небольшое ежемесячное пособие, которое помогает Маме Гасо оплачивать счета. Может, им надо было еще сотню лет назад выбраться из сраного пустынного городишки и осчастливить своими благодатными нравами кого-нибудь немного дальше.

Теперь наступила ее очередь сделать шаг вперед к шефу полиции, нагло попирая его личное пространство, вытягивая шею вперед и останавливаясь в дюйме от его лица.

Он, спотыкаясь, пятится, видя выражение ее лица.

– А вы никогда не задумывались, что перемены – это хорошо, шеф Делгадо? Может, они как раз нужны людям Тохоно-оодхам? Все должно меняться, включая людей. Приспосабливание – это источник продолжения жизни. Ученые говорят о том, как эта древняя штука в нашей ДНК ожила, но мнится мне, уж не Господь ли решил подправить свои косяки. Может, я тот будильник, который здешнему народу был необходим веками?

– 13 –

Горы на западе кажутся очень далекими, и ночь наступит еще не скоро.

Кишки крутит от голода, и ребенок тоже неспокоен, неугомонно толкается в утробе.

Пока Мама Гасо смотрит нескончаемые телешоу, Муни сидит в потрепанном шезлонге на голой земляной площадке за трейлером, отложив учебник, и наблюдает, как солнце, словно жидкий огненный желтый шар, тонет на западе в полинявшем небе. В это время солнце очень жаркое, и она жадно окунается в горячий воздух, задирая блузку и подставляя растянутую кожу живота, греясь, словно змея на камне. Ребенок толкается и возится почти постоянно, и ее умиляют крохотные волны, которые то поднимаются, то опускаются на обычно ровной гладкой поверхности. Движения ускоряются с наступлением сумерек и темноты, крохотные ножки и кулачки колотят ее внутренности, словно ребенок возмущен ее пустым желудком. Или он сам голоден? Она думает, что ответ в обоих случаях – «да».

Муни встает и идет в пустыню. Ей не нужна подготовка, оружие или вода. Над ней в небе опять убывающая луна в три четверти, как в последнюю охоту. Муни смешно – несомненно, кто-нибудь отметит эту связь и начнет нести всякий вздор о вервольфах, а другой выступит в роли «эксперта» и поправит, что вервольфы выходят только при полной луне. Если от времени вообще что-то зависит, так это бесспорный факт, что при лунном свете охотиться гораздо легче.

А чтобы ее добыча могла ее легко увидеть, она осталась в ярко-желтой крестьянской блузке, которую надела еще утром. Муни, словно пятно неожиданного света в ночи, блестящего при лунном свете, петляет по тропе между мескитовыми деревьями, акацией, кактусами чолла и опунцией. Хрупкие травинки кусают ее лодыжки, но она не издает ни звука, пока пробирается по усыпанной камнями земле, и упорно торит путь через редкий, по колено высотой кустарник. Через три часа ходьбы в юго-западном направлении она наконец находит то, что ей нужно. Она вычисляет их задолго до того, как им показывается.

Три мужских силуэта, темнокожие мексиканцы, которые не имеют права находиться в ее стране. Они нашли достаточно глубокую высохшую лужу, укрытую старыми мескитовыми деревьями, и использовали ее, чтобы скрыть крохотный костер, чтобы согреться от лютого холода пустыни. Муни чует запах кролика, которого они поймали и жарят на вертеле над костром, его окровавленная шкурка небрежно отброшена в сторону для насекомых и хищников. Она приближается, беззвучно и глубоко вздыхает…

Да.

Она бы никогда не смогла этого сделать, даже подумать о том, что делает, если бы не поездка в Нью-Йорк и не тот дар, которым Майкл Фэйн наградил ее в тот день в «Старбаксе». Теперь ее мир абсолютно изменился, изменилась она сама.

Муни чует их запахи, и они приносят с собой воспоминания. Ничего хорошего: побои, боль, насилие, насмешки, смех победителей. Даже теперь она так нелепо спокойна, руководит ею не злоба, а холодный расчет и необходимость. Ей нужно питание, а в данном случае это будет местью. Как удачно. Муни выходит из тени ближайшего мескитового дерева и стоит в лунном свете.

Первый мужчина дергается, увидев ярко-желтый цвет блузки, потом кричит и бежит ей навстречу. Его спутники делают тоже самое – не колеблясь, не думая, не подвергая сомнению присутствие ярко одетой женщины в безлюдной ночной пустыне. Только потому, что она не убегает, они замедляют ход и осторожно окружают ее, как трио койотов, примеривающихся к более крупному зверю, прежде чем напасть. Один держит в руках дубинку, другой – небольшое мачете, у третьего в руках ничего нет. Они тараторят по-испански, но Муни не понимает. Ей известно несколько основных слов по-испански, потому что второй язык у нее – тохоно-оодхам. Однако она понимает общий звук их жестокого веселья. Самый высокий, который без оружия, он из них самый наглый, хватает ее за руку и вдруг застывает в шоке, ее узнав. Что-то в ее лице заставляет его отдернуть руку и перестать смеяться. Ее черные глаза отражают лунный свет и блестят как серебро. Двое других переводят взгляд со своего вожака на нее, потом обратно – они явно ее узнали, и внезапно до них доходит: что-то не так.

– Помните? – шепчет Муни.

Она понятия не имеет, понимают ли они ее слова, но ни их размеры, ни количество, ни оружие ее не волнуют. Она бросается на того, с ножом, хватая второго за руку и предупреждаят удар дубинки. Перекусив кости, словно ветку, Муни вгрызается зубами в плечо. В челюсти ощущается приятная пульсация, и мужчина отшатывается от Муни, роняя грязный нож на землю. Первый мексиканец громко кричит в ночное небо, сотрясая спокойствие пустыни, его дубинка откатилась, когда Муни свернула ему запястье, теперь она дергает его вперед и тоже кусает. Его вой меняется на придушенный звук, и он заваливается на бок, сжимаясь в клубок и дергаясь от колючей травы. Муни инстинктивно чувствует, что им не спастись. Они погибнут, невзирая на то, помогут им или нет. И вдруг она подумала о той женщине, которую встретила месяц назад. Как же она не поняла этого раньше? Надо было убить ее из милосердия, укусить, а не оставлять умирающей в колючей хватке кактуса. Век живи, век учись.

Предводитель троицы не такой наглый, как его попутчики. Он сжимает мачете и пятится, как ему кажется, на безопасное расстояние, привычно держа лезвие. Он переводит взгляд с ее лица на живот, и Муни видит его замешательство, когда он снова отваживается поднять на нее глаза. Неужели он думает о том, как ей удалось с ними справиться в ее-то состоянии? Или еще о чем-то? Она решает его просветить.

– Tu, – говорит она и показывает на него, потом на живот. – Padre.

Выражение его лица веселит ее.

Он неистово трясет головой.

– No. Yo no soy el padre.

Муни просто улыбается и кивает.

И прыгает на него.

Все слишком быстро заканчивается, никакого удовольствия. Так же быстро, как он управляется с мачете. Но здесь оно практически бесполезно, лезвие даже не приближается к ней. От полного разочарования спасает только кормежка, мексиканец крупнее ее жертвы в прошлом месяце, и она голоднее. Она пьет медленно, большими глотками, губы прижаты к артерии под челюстью. Она наслаждается теплом, привкусом и ароматом крови, чувствуя волнение ребенка от сытости, когда живот наполняется и питательные вещества поступают от матери.

Это похоже на оргазм, ведь оно означает не только насыщение, но и месть. Как хорошо, что ребенок питается кровью отца. Закончив обед, она бесцеремонно отбрасывает тело в пыль, его спутники тоже мертвы, потому что яд от укуса послал ее возмездие им в кровь. Муни оставляет тела в красной пыли пустыни, надеясь, что стервятники разорвут их на части, как они и заслуживают.

– 14 –

За ней пришли рано утром в последний день года. Она стоит на ступеньках и наблюдает, как сине-белая полицейская машина шефа Делгадо поворачивает на подъездную дорожку, за ней следуют две зелено-белые машины пограничного патруля: одна – огромный внедорожник, другая – сверхбыстрый «Чарджер», на которых копы ездят сегодня. За ними подъезжают еще несколько машин: два дребезжащих пикапа и три старых грязных седана, она часто видит их на улицах городка. Ей интересно, зачем нужны все эти машины, особенно полицейский внедорожник. Наверное, они думают, что она не поместится на заднем сиденье обычной машины, хотя такие предположения возникли, скорее всего из-за того, как она неважно выглядела в последний день семестра, через день после тройного убийства в пустыне. Муни отметает эту мысль, как только она приходит на ум. И глупо было думать, что кто-то станет о ней заботиться. Не важно, уместны такие мысли или нет, но за две недели многое произошло, и она уже не та Красная луна Лопес, как прежде.

Муни воспринимает появление пограничного патруля в качестве подкрепления шефа Делгадо оскорбительным для себя. Их присутствие так же противоестественно, как и ее существование в качестве коренной американки.

В мире белого человека все бьют себя кулаком в грудь, говоря о равенстве и справедливости, но одновременно вешают ярлыки «мое», огораживают свою землю и кричат от предложения объединиться с остальными. Вместо того, чтобы называться просто американкой, Муни – коренная американка, вместо принадлежности к племени тохоно-оодхам она отщепенка, она даже не человек, а вампир. С каждым уровнем классификации возникает обособленность, бескомпромиссная и изолирующая. О каком равенстве можно говорить при ее положении? Или для таких, как она? Просто поразительное лицемерие: на нее ополчились сами угнетенные коренные американцы и, судя по приближающимся к дому людям, обрекли на уничтожение, по крайней мере, на заточение в тюрьму. Если даже через час она еще будет жива, не грозит ли вскоре ей и другим выявленным представителям новой расы людей оказаться на «Дороге слез»?

Вместо того, чтобы подъехать вплотную к трейлеру, все машины останавливаются на расстоянии около сотни футов. Один за другим глохнут моторы, но никто не высовывает носа, пока шеф Делгадо наконец не открывает дверцу машины и не выставляет грузное тело на слепящее глаза утреннее солнце. Он, наверное, служит примером храбрости для всех остальных, потому что следом распахиваются другие двери, из которых выкатываются люди, с боками, оттянутыми портупеями – бдительность прежде всего. Другие вооружены охотничьими ружьями, они держат их свободно, словно стараясь изо всех сил показать свою липовую отвагу.

Они стоят и смотрят на нее, словно ожидая, что она просто спустится и протянет руки, чтобы ей надели наручники. Даже на расстоянии Муни чувствует их неуверенность, чует носом страх, просачивающийся с потом. Наконец шеф Делгадо с вяло плетущимся сзади остальным войском направляется к трейлеру. Вид «группы поддержки» Делгадо наполняет пришедшую на ум фразу: «Я за тобой, как за каменной стеной» новым комичным смыслом. Ох и преданность!

Муни наблюдает как они приближаются, но не боится. Никогда не боялась. Муни поднимает лицо к утреннему солнцу, змеиные волосы каскадом сбегают по спине, защищая туловище, маскируя как надо.

Она глубоко вдыхает медленно нагревающийся холодный утренний воздух с запахом зверушек, направляющихся к ней. Они не понимают, что послужат обедом. Муни усмехается и вдруг осознает, что чувствует.

Могущество и…

Превосходство.

Потом Муни инстинктивно понимает, что они не обидят, не смогут ее обидеть. Даже с оружием, они не настолько ловкие, сильные, быстрые. Последнюю пару дней она была занята и уже проголодалась, готова снова поесть раньше, чем прежде.

И не одна она.

Изменившаяся ДНК ускорила беременность, но была еще одна причина, почему живот рос так быстро и стал большим. Доктор Гуарин получил намек во время последнего обследования, но поскольку Муни больше не приходила к нему и отказалась от УЗИ, у него не было возможности узнать про эхо – сердцебиение второго плода. Рождение близнецов позавчера было кровавым и болезненным, но она уже восстановилась, вновь стала изящной и гибкой, и намного сильнее, чем прежде. Сейчас, в трейлере, ее сын и дочь умиротворенно пили кровь с двух сторон из горла Мамы Гасо. Муни уже решила, что не будет кормить их кровью мелких зверушек пустыни Сонора, как приходилось ей самой.

Ее утренние гости приближаются, сейчас уже в пятидесяти футах, ветерок пустыни доносит запах каждого в отдельности. Каждый из них неповторим: молодой, старый, упитанный, почти что алкоголик. В первый раз, признавшись шефу Делгадо, что она вампир, Муни пообещала, что его не укусит, но, очевидно, обстоятельства заставляют отказаться от обещания. У нее текут слюнки из уголка рта. Она вытирает слюну, улыбается мужчинам, стараясь не показывать зубов.

Совсем недавно она была девчонкой без роду без племени, родившейся на земле, украденной белыми у ее предков, потом ее превратили в изгоя соплеменники еще задолго до того, как изнасиловали и бросили, как ненужный мусор, беженцы из соседней страны.

Если верить ее ДНК, люди, встречающиеся на ее пути, незаконно владеют этой землей. Законные владельцы – это настоящие первые люди, которые были давними предками Муни, древнейшими праотцами, чья могущественная ДНК проявилась в них, а потом перестала действовать. Но возродилась в Муни и еще в некоторых избранных.

И, конечно, в ее потомстве.

Завтра отмечается начало нового года, новой эры. Муни продвигается вперед, изменяясь с новыми требованиями будущего, чтобы выжить. И одновременно она возвращается к своим истокам, к первым настоящим предкам. Впервые в жизни она наконец знает кто она. В возрожденном американском естественном отборе, в новой эволюции она первая из первых людей.

– 15 –

Спустя полгода.

Границу пересекают три машины – похожие друг на друга черные внедорожники с толстыми огромными шинами и армированным верхом, поднятым достаточно высоко, чтобы не цеплять большую часть кустарника и кактусов. Шины, наверное, наполнены каким-нибудь полутвердым уплотнителем, чтобы противостоять иглам кактусов, но машины двигаются медленно, объезжая мескитовые деревья и акацию. Муни усмехается, потому что, как ни странно, их движение вперед и назад напоминает ползущую по песку змею.

Она садится в свою машину, видавшую виды побитую и пыльную «Тойоту-Фораннер». Когда она заводит мотор, он едва слышно стучит как доказательство того, что работа механиков пограничного патруля безупречна. Внутри чисто и уютно, есть радио и навигатор, кондиционер для лета и обогреватель для зимы. Муни управляет грузовиком больше пяти месяцев, если нужно, пользуется радио для связи, но никогда не переключалась на что-нибудь другое. Она даже не знает, работает ли там что другое. На крыше есть прожекторы, но она пользуется ими только чтобы помочь пограничникам при уборке.

Что же везут во внедорожниках наркокурьеры? Марихуану? Кокаин? Героин? Людей?

Не нелегалов точно. Тех обычно перевозят в более крупных машинах, таких, что вмещают от пары десятков до сотни человек за раз, они совсем не похожи на комфортабельные автомобили, которыми кишит суровая пустыня в полумиле отсюда. Может, просто наркотики, но никогда не знаешь, когда картель может решить переправить доверенных людей в США, чтобы основать надежный перевалочный пункт.

Муни резко сворачивает им наперерез, не включая фары. Ее природная способность видеть ночью выбирает самый легкий и быстрый маршрут, чтобы перехватить машины. Педро Конде находится в тридцати пяти милях к юго-западу, но вряд ли машины прошли через горы. Вероятнее всего, они проехали по пыльным дорогам на юго-востоке, потом пересекли границу, повернув на естественную дорогу к юго-западу, подыскивая место, где нет слежки агентов Иммиграционно-таможенной полиции и пограничников.

Но есть один особый агент Иммиграционно-таможенной полиции, который не дремлет. И находится очень близко от них.

Муни выбирает местечко в сотне футов перед приближающимися действующими лицами, останавливает грузовик и включает фары. Лучи света ведущего внедорожника резко гаснут, водитель нажимает на тормоза и останавливается. Задние две машины делают то же самое, а первый внедорожник и «Фораннер» Муни застыли друг против друга, словно в холодном механическом противостоянии. Кроме моторов, единственный шум исходит от пустыни: насекомых, ночных существ, летающих в воздухе, легкого ветерка, который с треском шевелит ветви сухого мескитового дерева. Выждав полминуты, Муни открывает дверцу и выходит наружу, оставляя бляху и бронежилет, который еще ни разу не надевала, на пассажирском сиденье. Поскольку верхнего света нет, они не разглядят ее лица, а значит не поймут, мужчина это или женщина, пока она тихо закрывает дверцу машины.

Есть еще вариант, который они даже не рассматривают.

Во всех трех машинах открываются двери, и оттуда вылезают мужчины – по двое из каждой. Муни слышит треск металла, когда щелкают затворы, и с пустыми руками выходит перед фарами «Фораннера», показывая очень женский силуэт. Хотя противник может различить только ее очертания, она примечает каждую деталь: темные волосы и смуглую кожу, джинсы, грязные футболки, ботинки. И оружие, конечно. Всегда оружие.

– Hola, amigos, – зовет она приятным голосом. – Cómo estás?

Они уже направляются к ней. Тот, что впереди, наверное, главный, опускает пистолет.

– Quién eres tú? – спрашивает он. – Кто ты?

Но не успевает он закончить вопрос, как она уже исчезает в ночи.

Она – словно размытое пятно в темноте, когда хватает их по одному, всегда выходя с неожиданной стороны. Удивленный крик, быстрая смерть, потом следующий. Когда упал второй, засвистели пули, но они бесполезны – стрелы желтого огня, улетающие в пустыню. Ее работа завершается так быстро, менее чем за минуту, у нее нет даже времени насладиться победой. Убив всех, она кормится, не спеша берет образцы из каждого, стараясь не капнуть на свою одежду. Насытившись, идет к машине, достает пару чистых банок в полгаллона. Муни выбирает тело с чистейшей кровью, разрезает горло ногтем, потом одной рукой поднимает тело, остальное делает сила тяжести, наполняя банки, чтобы отнести их домой близнецам. Они растут не по дням, а по часам, и этой еды им хватит ненадолго, но гостеприимная пустая земля, ведущая к шоссе 85, и открытые границы между Мексикой и Соединенными Штатами, обеспечивают бесконечный приток бесплатной пищи.

Выполнив свою задачу, Муни вытирает банки и протирает ладони дезинфицирующим средством, чтобы отбить запах крови. Она сообщает по рации свои координаты в управление, потом опирается на дверь грузовика и ждет, кинув мятную конфетку в рот и вспоминая, как жизнь может преподнести самый большой сюрприз, когда ты уже ничего хорошего не ждешь.

* * *

Муни уже знает, что спрячется за трейлер прежде, чем прогремит первый выстрел, но шеф Делгадо поступает вопреки всем ее ожиданиям.

Он наклоняется и кладет винтовку на землю.

Пока она смотрит на них во все глаза, другие поступают так же – пистолеты, винтовки, пара старых обрезов, все ложится на землю, словно в сцене из какого-нибудь жалкого вестерна. Даже двое агентов-пограничников, замыкающих процессию, обезоружились, прошли мимо суетливых горожан и встали по бокам от шефа Делгадо.

– Я не с войной пришел, Красная луна, – говорит Делгадо. – Хорошие люди не должны умирать.

Хорошие люди? Она удивленно поднимает бровь, но ничего не говорит.

Младший из агентов погранслужбы поднимает голову.

– Мисс Лопес, у нас к вам есть предложение.

Он смотрит на другого агента, своего начальника, который выглядит постарше. Даже отсюда, на расстоянии, Муни видит его бейдж с фамилией «Силва». Силва медленно подходит к крыльцу и вручает Муни визитную карточку. Она видит на карточке логотип Бюро расследования нарушений таможенного и иммиграционного законодательства.

– На обороте карточки написано имя и фамилия особого агента ИТП по набору кадров, – говорит Силва, складывая руки на груди и смотря на нее. – Он хочет с вами встретиться насчет работы агентом в Иммиграционно-таможенной полиции Министерства внутренней безопасности.

В восемнадцать лет, после генетических изменений в организме, Муни наконец нашла свое место в этом мире.

Эпилог

Джонатан Мэйберри

Вашингтон, округ Колумбия.

188 дней после события В.

Лютер Суонн сидел прямо, насколько позволяли швы и повязки, и старался понять, о чем говорит сенатор от штата Джорджия, но в ушах стоял нескончаемый звон. Врачи уверяли, что со временем это пройдет, как заживают порезы и переломы. Время лечит.

Он, по крайней мере, не потерял ногу, как командир «В-8», и не ослеп, как репортер из Чикаго. Для такой войны, считай, легко отделался – всего-то шестьдесят семь швов и восемь переломов, самый серьезный – бедренной кости.

– Расскажите нам о вампирах в Скрантоне, – переспросил сенатор, повысив голос.

Суонн сказал:

– Большинство вампиров, убитых в Скрантоне при захвате штаба «Союза Новых Красных», сильно обгорели или были слишком изуродованы, чтобы их идентифицировать. Однако среди двадцати восьми захваченных пленных и четверых разведчиков, арестованных позже в тот же день, выявлены представители девяти разных видов вампиров, в том числе еще один катакано, двое германских альпов, а также один ранее не встречавшийся вид.

– Совсем нигде не встречавшийся или?..

– Нет, не встречавшийся в текущей войне. У Генри Периота из Олбани отмечены черты кракех, вампира-некрофага из Франции. Мистер Периот обладает гораздо большей физической силой, чем вампиры большинства других видов, и, хотя он получил четыре огнестрельных ранения, ни одно из них не оказалось смертельным. Доктор Фельдман может это подтвердить, но судя по всему, у него гиперактивная система регенерации тканей.

– Сколько видов известно на сегодняшний день? – спросил сенатор от штата Мэйн.

– Двадцать семь, – сказал Суонн. – Но с учетом тех, кто не участвовал в военных действиях, их количество возрастает до восьмидесяти девяти, в том числе есть несколько видов, не проявляющих враждебности, которым еще не придумано название, и о которых, по-видимому, нет никаких упоминаний в литературе и фольклоре.

Сенаторы рассматривали Суонна.

– Скажите, пожалуйста, сколько зафиксировано случаев заражения? – спросил сенатор от Мэриленда.

Суонн потер глаза.

– В Соединенных Штатах? Чуть меньше 1800. В мире – свыше пяти тысяч.

– Как вы считаете, почему в Америке число зараженных на душу населения гораздо выше, чем в остальном мире?

– Есть у меня пара соображений на этот счет, – ответил Суонн. – Во-первых, Америка – «плавильный котел», место слияния различных культур. Об этом даже в буклетах для туристов пишут. Здесь сформировался невероятно разнообразный генофонд. Это многое объясняет: наверное, такое количество видов вампиров возникло из-за обилия потомков от смешанных браков.

Сенатор от Мэриленда поднял одну бровь.

– Но?..

– Но все-таки я считаю, что эти расчеты неверны.

– В каком смысле… неверны?

– Результаты занижены. И очень сильно. После первой вспышки, со времени случая с Майклом Фэйном, прошло почти двести дней. Известно, что распространение вируса I1V1 ничем не ограничено. Из-за простоты пересечения границ и непрерывной круглосуточной миграции огромного количества людей возбудитель распространился повсеместно. Наши ученые по-прежнему убеждены в том, что он до сих пор продолжает попадать в окружающую среду при таянии полярных льдов. Принимая все это во внимание и учитывая, что каждый землянин является носителем дремлющего гена вампиризма, такое ничтожное количество ярко выраженных случаев заболевания не поддается никакому объяснению.

– Ничтожное? И сколько же вам еще не хватает? – спросил сенатор, мрачно улыбнувшись собственной неуместной шутке.

Суонн окинул его равнодушным взглядом.

– Дело не в том, чего мне не хватает, а в том, что согласуется со здравым смыслом, сенатор. Сейчас должны быть уже десятки тысяч инфицированных. Может, сотни тысяч. Внутри страны и за рубежом.

Сенатор от Мэйна подался вперед.

– А вы можете объяснить, почему зараженных так мало? Ведь если вы правы, вампиры должны встречаться на каждом шагу.

Суонн медлил с ответом. Он смотрел в глаза мужчинам и женщинам, сидевшим за длинным столом напротив него.

– Сенатор, я считаю, что на самом деле зараженных больше. Гораздо больше.

Сенаторы промолчали. Не все были шокированы. Суонн изучал лица тех, кто не выразил удивления.

– Как мы поступили после первой волны инфекции? – спросил Суонн. – Мы развязали против них войну. Сразу же. Без колебаний и сомнений.

Уже после пятого зафиксированного случая начали клеймить зараженных как террористов. Ладно, некоторые напали первыми, но ответная реакция была крайне жесткой. Пожалуй, даже слишком. Я предупреждал об этом генерала Мэя. Наверное, ответный удар был столь силен, что вампиры усвоили ценный урок.

– Это какой же? – спросил сенатор от Джорджии.

– Они научились выжидать. Научились наблюдать. Поняли, что ради выживания необходимо от нас скрываться.

– Значит, вы думаете, что их гораздо больше?

– Да, сэр. Именно.

– Чего же они выжидают? Хотят застать нас врасплох? Ударить исподтишка?

– Я бы сказал, сенатор, что они нас изучают. Они считают нас своими врагами. Мы сами этого добились. Так же, как научили их бояться нас и ненавидеть.

– Ну, тут процесс обоюдный, – заметил сенатор от Мэйна.

– Иногда так и бывает, – признал Суонн. – Но я не устаю повторять, что не надо забывать о цифрах, нужно учитывать численность вампиров, долю тех, кто в открытую проявлял к нам агрессию. Даже сейчас, после множества столкновений, таких наберется всего ничего, от силы пара процентов. Но после наших действий в Скрантоне, Филадельфии, после прочих крупных наступлений, о чем по-вашему думают остальные девяносто восемь процентов? О чем думают те вампиры, которые скрываются? Те, что были готовы к мирному сосуществованию? Как вы считаете, что они о нас думают?

Сенаторы ненадолго притихли, потом заговорила сенатор от Луизианы. За все время заседания она почти не подавала голоса.

– У меня есть два дополнительных вопроса.

Суонн кивнул.

– Вы действительно уверены, что среди людей скрывается огромное число не выявленных зараженных?

– Да, сенатор.

– А… вы верите, что эта война закончилась?

– Нет, сенатор. До тех пор, пока с обеих сторон не исчезнет взаимный страх и агрессия, не верю, – Суонн слегка улыбнулся. – А вы?

Помедлив лишь мгновение, сенатор ответила:

– И я не верю.

Суонн склонил голову набок.

– Тогда я надеюсь, что завтра мы примем более мудрое решение, чем сегодня, потому что если ситуация усугубится до широкомасштабного открытого столкновения, то победителей не будет. Иными словами, я считаю, что обе стороны проиграют. Вы согласны со мной, сенатор?

Сенатор от Луизианы едва заметно улыбнулась в ответ.

– Да, профессор, Суонн, похоже, что так.

Об авторах

Кит Р.А. ДеКандидо является автором почти пятидесяти романов, того и гляди получит золотые часы. Или еще что-нибудь. Им написано огромное количество романов, рассказов и комиксов для разных миров – от телесериалов («Звездный путь», «Сверхъестественное», «Баффи – истребительница вампиров») до видеоигр (World of Warcraft, StarCraft, Dungeons & Dragons), фильмов («Тачки», «Кунг Фу Панда» «Серенити»), комиксов («Человек-паук», «Халк», «Люди-Икс») и многого другого. В 2009 году он был удостоен премии «За особые достижения» Международной Ассоциации писателей литературы, связанной с медиа-продукцией. Это означает, что он уже всего достиг и можно почивать на лаврах (шутка). Сейчас он работает над романом межавторского проекта «Грабь награбленное» – «Ограбление в зоопарке», к известному сериалу канала TNT.

Кроме того, Кит создал цикл фантастических полицейских боевиков Dragon Precinct («Участок драконов»), Unicorn Precinct («Участок единорогов»), Goblin Precinct («Участок гоблинов») и цикл романов о полицейских в городе, полном супергероев, включающий The Case of the Claw («Дело о Когте») и Avenging Amethyst («Аметист отмщения»)

Он участвует еще в двух межавторских проектах: Tales from the Scattered Earth («Сказания с осколков Земли»), который включает его рассказы и романы Guilt in Innocence и Innocence in Guilt, а также цикл рассказов-триллеров Viral (Вирус) Стивена Сэвила, для которых он написал рассказ-вступление «-30-». На всякий случай, если из «Баллады о Большом Чарли» не совсем ясно, Kит родился, вырос, учился и до сих пор живет в Бронксе. Кит – член «Клуба лжецов».

На веб-сайте Кита DeCandido.net вы найдете скудную информацию о его достижениях, а в «Живом Журнале» kradical.livejournal.com прочтете наполненный бессмысленной болтовней блог писателя. Ну и можете подписаться на профили Кита на «Фейсбуке» facebook.com/kradec и в «Твиттере» @KRADeC.

Джон Эверсон – бывший журналист, писатель, награжденный премией Брэма Стокера за первый роман Covenant («Сделка»), автор романов Sacrifice («Жертва»), The 13th («Тринадцатая»), Siren («Сирена») и The Pumpkin Man. Он также написал несколько сборников рассказов: Needles & Sins, Vigilantes of Love и Cage of Bones & Other Deadly Obsessions. За последние двадцать лет его рассказы появлялись в более чем семидесяти пяти журналах и антологиях. Его произведения переведены на польский, итальянский, турецкий и французский и выбраны для возможной экранизации. Информацию можно найти на сайте www.johneverson.com.

Грегори Фрост – автор бестселлеров в жанрах фэнтези, триллеров и научной фантастики. Он был финалистом почти каждого конкурса в этих жанрах. Его последняя дилогия Shadowbridge («Мост теней») и Lord Tophet («Лорд Тофет») попала в четверку лучших романов года в жанре фэнтези по версии Американской библиотечной ассоциации. Он стал финалистом премии Джеймса Типтри в 2009 году, получив блестящую оценку от Booklist и Publishers Weekly. Его предыдущий роман – исторический триллер Fitcher’s Brides («Невесты Фитчера») – вышел в финал конкурса на Всемирную премию фэнтези и премию Международной гильдии ужаса за лучший роман. Он руководитель семинара по литературному творчеству Суортмор-колледжа в Суортморе, Пенсильвания. Грегори является соучредителем «Клуба лжецов».

Нэнси Холдер – автор бестселлеров, удостоенных премий. Среди ее работ – циклы «Проклятые», «Крестовый поход», и хроники Wolf Springs. Она участник межавторских проектов по телесериалам, включая сериалы «Волчонок», «Баффи – истребительница вампиров», «Ангел», «Хеллбой», «Спасите Грейс», «Зорро» и «Колчак». Ее роман, On Fire: Teen Wolf («Волчонок: в огне»), вышел в июне (2012 г. – прим. ред.). Она пишет комиксы и детективы и преподает писательское мастерство в университете Южного Мэна. Нэнси пишет в соавторстве с дочерью Белл, и они вместе просаживают в Диснейленде заработанные деньги. Ее сайт www.nancyholder.com, также ее можно найти на «Фейсбуке» и в «Твиттере».

Джонатан Мэйберри – автор бестселлеров (по спискам «Нью-Йорк Таймс»), многократно награждался премией Брэма Стокера и пишет для Marvel Comics. Он автор многих романов, в том числе Assassin’s Code («Кодекс убийцы»). The Wolfman, Dead of Night («Ночные мертвецы»), «Вирус», Ghost Road Blues, «Гниль и руины» и других. Его популярная нехудожественная литература охватывает темы от боевых искусств до поп-культуры зомби. Для «Marvel» он написал комиксы «Капитан Америка», «Хайль “Гидра”», «Каратель», Naked Kills и серию «Вселенная Марвел против…». С 1978 года он создал более 1200 журнальных статей, 3000 колонок, две пьесы, а также поздравительные открытки, тексты песен, стихов и учебники. Джонатан продолжает преподавать разработанный им «Экспериментальный курс писательского мастерства для подростков». Он основал «Кофейню писателей», был соучредителем «Клуба лжецов». Он частый гость в школах и библиотеках, выступает на различных писательских конференциях. Джонатан и его жена Сара живут в Пенсильвании. Его сайты www.jonathanmaberry.com, в «Твиттере» (@jonathanmaberry) и на «Фейсбуке».

Джеймс А. Мур – неоднократно награждавшийся автор свыше двадцати романов различных жанров: триллеров, темного фэнтези и ужасов, среди которых Fireworks («Фейерверки»), Under The Overtree, Blood Red, трилогия Serenity Falls (с антигероем Джонатаном Краули) и его недавние романы Cherry Hill и Smile No More. Недавно он начал писать для подростков новый цикл Subject Seven («Объект семь»). Он также является автором многочисленных рассказов и редактором (совместно с Кристофером Голденом и Тимом Леббоном) антологии British Invasion («Британское вторжение») для Cemetery Dance Publications. Джеймс сделал первые шаги в литературе, работая над проектами в «Marvel Comics», где он создал более двадцати сценариев к ролевым играм цикла White Wolf Games, среди которых Berlin by Night, Land of 1,000,000 Dreams и Get of Fenris tribe book, а также Vampire: The Masquerade и Werewolf: The Apocalypse.

Он автор романов серии White Wolf («Белый волк»), а именно: Vampire: House of Secrets («Вампир. Таинственный дом») и Werewolf: Hellstorm. («Вервольф. Хеллсторм»). Первый сборник рассказов Мура Slices, был распродан еще до выхода в печать по предзаказам. Недавно он закончил романы Blind Shadows и Run: A Subject Seven, а сейчас работает над другими проектами.

Ивонн Наварро живет в южной Аризоне и работает в историческом форте Хуачука. Она автор двадцати двух опубликованных романов и свыше сотни рассказов на разные темы: о вампирах, психически неуравновешенных мужьях и даже о конце света. Ее произведения награждались премией Брэма Стокера и другими престижными премиями. Вы можете посетить ее сайты www.yvonnenavarro.com или www.facebook.com/yvonne.navarro.001, чтобы познакомиться с подробностями ее бурной жизни, а также мужем – писателем Уэстоном Очсе, тремя немецкими догами (Гоблином, Призраком и Упырем), общительным длиннохвостым попугаем Бердзиллой, узнать о ее занятиях живописью, о том, что она любит мороженое, конфеты «Смартиз» и розовое калифорнийское вино «Зинфандель». Недавно она закончила роман – Concrete Savior, вторую книгу цикла Dark Redemption.

Скотт Николсон – автор более двадцати пяти бестселлеров, включающих триллеры Liquid Fear («Жидкий страх»), Chronic Fear («Хронический страх»), The Red Church, and Disintegration («Распад»). Он также написал четыре книги для детей, четыре серии комиксов, шесть сценариев и восемьдесят рассказов. Его сайт: www.hauntedcomputer.com.

Примечания

1

Дневная премия «Эмми» вручается лучшим дневным телепрограммам, считается телевизионным эквивалентом «Оскара». (здесь и далее прим. пер.)

2

«Золотая малина» – награда за сомнительные достижения в кинематографе.

3

Чапсы – кожаные штаны ковбоев.

4

Люсиль Болл (1911-1989), американская комедийная актриса.

5

Дженна Джеймсон – американская фотомодель и актириса фильмов для взрослых, режиссер.

6

Чорисо – пикантная свиная колбаса.

7

Тонтон-макуты папы Дока – ультраправая политическая группировка на Гаити (1958–1986), элита режима Дювалье-старшего, Папы Дока.

8

(идиш) Сопляк, чушь, задница, ублюдок.

9

Козунак – кулич, румынский пасхальный хлеб.

10

Глиняные фигурки животных с травой вместо меха.

11

Убийцы 70-х годов XX века.

Content

Джонатан Мэйберри
V-Wars. Вампирские войны

Посвящения

Предисловие

Мусор. Часть 1

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

Смерть на дороге. Часть 1

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

Мусор. Часть 2

– 6 –

– 7 –

– 8 –

– 9 –

Любовь зла… Часть 1

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

– 7 –

– 8 –

– 9 –

– 10 –

– 11 –

– 12 –

– 13 –

– 14 –

– 15 –

– 16 –

– 17 –

– 18 –

– 19 –

– 20 –

– 21 –

– 22 –

Мусор. Часть 3

– 10 –

– 11 –

– 12 –

– 13 –

Явление. Часть 1

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

– 7 –

– 8 –

– 9 –

– 10 –

Мусор. Часть 4

– 14 –

– 15 –

– 16 –

– 17 –

Любовь зла… Часть 2

– 23 –

– 24 –

– 25 –

– 26 –

– 27 –

– 28 –

– 29 –

– 30 –

– 31 –

– 32 –

– 33 –

– 34 –

– 35 –

Баллада о Большом Чарли. Часть 1

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

– 7 –

Мусор. Часть 5

– 18 –

– 19 –

– 20 –

– 21 –

– 22 –

– 23 –

– 24 –

Бессердечный

Мусор. Часть 6

– 25 –

– 26 –

– 27 –

– 28 –

Смерть на дороге. Часть 2

– 8 –

– 9 –

– 10 –

– 11 –

– 12 –

– 13 –

– 14 –

– 15 –

Вулпес. Часть 1

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

– 7 –

– 8 –

– 9 –

– 10 –

– 11 –

Распространение

– 1 –

– 2 –

Охота на Анну Ли. Часть 1

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

– 7 –

– 8 –

Баллада о Большом Чарли. Часть 2

– 8 –

– 9 –

– 10 –

– 11 –

– 12 –

– 13 –

– 14 –

– 15 –

– 16 –

– 17 –

– 18 –

– 19 –

– 20 –

Геноцид

– 1 –

– 2 –

Охота на Анну Ли. Часть 2

– 9 –

– 10 –

– 11 –

– 12 –

– 13 –

– 14 –

Баллада о Большом Чарли. Часть 3

– 21 –

– 22 –

– 23 –

– 24 –

В гуще событий

Вулпес. Часть 2

– 12 –

– 13 –

– 14 –

– 15 –

– 16 –

Явление. Часть 2

– 11 –

– 12 –

– 13 –

– 14 –

– 15 –

Эпилог

Об авторах

Примечания