Людмила Астахова

ПОСЛЕ ЗИМЫ

Глава 1

С высоты птичьего полета Хито напоминал расколовшуюся надвое тарелку. Возможно потому, что русло реки Ван делало последний резкий изгиб прежде, чем влить серо-стальные воды в море, прямо по центру города. И еще из-за улиц радиально расходящихся от императорского дворца. Вблизи, из окна автомобиля, столица империи выглядела еще менее презентабельно. Дома самое большее полувековой давности, особым способом подрезанные липы — в зимнюю пору уродливые на вид, единичные прохожие, робко жмущиеся к стенам, при виде арайнских патрулей. Последняя гражданская война безвозвратно сгубила уникальный колорит древнего города. В те годы Хито был сожжен дотла, уцелел лишь дворец императора. Огонь не смог преодолеть его высокую и толстую защитную стену. Именно туда и вез капитана Маэду Кая сосредоточенный на своей миссии юноша-шофер. Его бы расспросить о том о сем, незаметно выведав реальную обстановку во дворце, но белая нашивка на левом плече означала, что молодой человек из так называемого «Отряда Правильных». Ничего, кроме патриотических речовок от него ждать не приходится.

— Площадь Сияющей Добродетели, — буркнул шофер не скрывая отвращения к местным напыщенным названиям.

Площадь как площадь, квадратная. Как водится, с памятником одному из великих императоров прошлого — свирепому воителю, опирающемуся на державный меч. Бронза со временем позеленела, голуби были беспощадны, а памятную табличку, похоже, недавно сбили такие же патриоты, как юный водитель трофейного «таби».

Тот словил неодобрительный взгляд капитана в зеркале заднего вида и безошибочно его истолковал.

— А нечего писать, мол, Арайна отныне и навеки принадлежит Ситтори! Теперь-то все наоборот! Непорядок!

— Это было пятьсот лет назад, капрал.

— Да и пофиг.

Спорить Маэда не стал. Еще чего доброго донос настрочит куда следует. В целом не страшно, но и приятного будет мало.

Автомобиль, чуть подпрыгивая на старинной брусчатке, обогнул по широкой дуге статую и подъехал к пропускному посту у подножья огромных ворот, где сутулый лейтенант чуть ли не с лупой проверил все печати и подписи на сопроводительных документах. А потом для страховки еще и перезвонил в Штаб. Маэда задержкой не тяготился ничуть, но это не помешало ему сполна насладиться ужасом в глазах рьяного служаки, когда трубку взял лично генерал армии Найто. Судя по тому, как последовательно бледнел лицом и синел губами бдительный страж, командующий выражений не выбирал.

— Прошу простить, капитан Штаба Маэда, я превысил свои полномочия, — пролепетал лейтенант, когда выволочка закончилась и он смог отдышаться.

— Ничего страшного, вы лишь выполняли свои прямые обязанности. Но командующий очень не любит, когда его отвлекают по пустякам, запомните это на будущее.

Запомнит, куда он денется, но и не забудет из-за кого схлопотал разнос, а заводить врагов так быстро Кай как-то не планировал. Обидно даже.

От ворот к главному дворцу вела аллея из знаменитых красных буков. Их кроны переплелись в вышине, а серебристые толстые стволы походили на колонны, и в свое время капитан Маэда запросто отдал бы несколько лет жизни за возможность пройтись здесь в разгар осени.

Кто знал, что однажды он станет частью всей этой красоты. Генерал Найто объяснил всё предельно просто:

— Кай, — сказал он проникновенно. — У тебя нет официальной должности, но и власть коменданта дворца на тебя не распространяется. Делай, что хочешь, обещай, что угодно, но заставь её подписать бумаги. До начала весны мы должны получить отречение. Иначе…

— Иначе, что?

— У всех будут крупные неприятности, — устало проворчал генерал, протирая стекла очков. — Прежде всего у меня. Но и у тебя тоже.

— Я справлюсь, наставник, я обещаю.

В конце концов, кто ещё в Штабе действующей армии защитил диссертацию в области культуры Ситтори и помнил всех этих бесчисленных императоров поименно? Кто мог отличить поэзию ранней Белой Эпохи от стиля поздней Багряной? Генерал Найто знал Кая с времен учебы в Высшей Военной Академии и лично рекомендовал Главнокомандующему как наиболее подходящего кандидата для важной миссии.

Аллея вывела к круглой площади перед зданием, похожим на исполинское белковое пирожное. Кружева резьбы по камню, позолоченные фигурки мифических животных и птиц в нишах, ажурные решетки на окнах — единственный в своем роде уцелевший образец из Золотой эпохи, когда над империей Ситтори, как считалось, никогда не заходило солнце. Ей тогда принадлежала буквально половина мира.

— Тут всё опечатано, чтобы свои же не разворовали, — сообщил водитель и почему-то добавил. — Говорят, внутри даже нужники из чистого золота.

Маэда мысленно пообещал, что обязательно устроит экскурсию по Главному дворцу для солдат и офицеров охраны, прежде, чем его сокровища вывезут в Арайну.

— А где содержится императрица Химара?

— В личном дворце, где ж еще? Там сейчас все живут. Остальные палаты тоже опечатаны и под охраной. Комендант Хори сначала хотел занять казармы императорской гвардии, но решил не разделять наших людей. Мало ли…

Если верить справочникам, дворцовый комплекс состоял из сорока зданий, из которых девятнадцать дворцов, три храма, а остальные — подсобные помещения. Плюс оранжерея, два фруктовых сада, пять парков и шесть прудов, а также причал с прогулочными яхтами и лодками. Маэда собирался осмотреть всё это в подробностях, невзирая на зимний сезон. Раз уж выпала такая удача, грех не воспользоваться.

— Тогда сначала едем во дворец императрицы, представлюсь коменданту Хори, а затем проедемся по округе.

— Как прикажете, капитан Штаба.

Капрал… как там его бишь? Капрал Коико, судя по тону, предпочел бы навернуть супа и поболтать с дежурными по гаражу.

— Тебя звать как?

— Этам, господин капитан.

— Просто отдашь мне ключ от машины, Этам, и свободен до завтрашнего утра.

Мальчишка благодарил так жарко, что Каю стало немного стыдно за свою неискренность. Ему-то хотелось поскорее избавиться от общества фанатично настроенного юнца.

Дворец императрицы, носящий поэтическое название — Дивная Песня, строили в середине прошлого века, когда в моде был аскетизм, а потому обошлись без завитушек и позолоты. По строгому фасаду прежде плелась лоза дикого винограда, но какой-то недоумок приказал её срубить и ободрать. Зачем? Чтобы царственная пленница не сбежала через окно в ночи? Какой идиотизм.

Хорошо хоть парк перед центральным входом не тронули. Так Маэда и сказал коменданту Хори при личной встрече.

— Арайна собирается задержаться здесь надолго, а по возможности и навсегда. Этот дворец является всемирным культурным наследием, которое теперь под нашей опекой. Вы осмелились бы вырубить священные сады на склонах Алаоки? Нет? Прекрасно, потому что это то же самое.

Хори покаянно вздохнул и поклялся, что его самоуправство ограничилось только старой лозой на фасаде. Но уж больно она была крепка, и вела прямиком от окон императорской спальни. И чтобы «новая метла» отвлекся от заслуженной критики, комендант принялся хвастать своими прочими организаторскими способностями.

— В правом крыле живут все наши, в левом на нижнем этаже — столовая и кухня, остальные помещения закрыты, императрица — на третьем этаже в центральном корпусе, вам я обустроил апартаменты на втором этаже. Там и уборная теплая, и душ исправно работает.

— А где квартирует ситторийская милиция?

— Эти-то? В хозпостройках Западного Малого дворца, возле реки. А что?

— Как они себя ведут? Проблемы были или конфликты?

Хори в задумчивости почесал раздраженный частым бритьем подбородок.

— Да вроде без драк пока обходилось, но если вы про отношение к императрице Химаре, то эту тему в разговорах все старательно обходят стороной. Больная тема, да.

Еще бы! Весьма подозрительная смерть императора породила гигантскую волну сплетен по всему миру. И то, что императрица приложила к ней руку не вызывало никаких сомнений — ни у самих ситторийцев, ни у арайнцев, ни у их заморских союзников.

— Не было покушений?

— Нет, вроде бы…

Это был не совсем тот ответ, на который рассчитывал новоприбывший капитан Штаба.

— Короче, — сдался Хори. — Я сейчас приглашу капитана Яно. Это его компетенция.

Теперь кое-что прояснилось. Ну никак не вписывался недалекий комендант в образ человека, сумевшего загнать в угол императрицу Химару во всех смыслах этого слова. Странно только, что о роли капитана Яно до сего момента не было упомянуто ни разу.

Тот, к слову, явился на зов без малейшего промедления, излучая приязнь и желание сотрудничать ради общей цели. В Особом отделе, на службе в котором состоял Яно, специально обучали производить правильное первое впечатление. Крепкое рукопожатие и открытый взгляд, видимо, прилагались бесплатно, от душевной широты. К тому же выяснилось, что они с Маэдой ровесники, даже родились в одном месяце. Интересно, это обстоятельство генерал Найто тоже учел? Двое амбициозных молодых мужчин на пороге тридцатилетия просто обязаны поладить, так?

— Давайте сначала прогуляемся, — предложил Маэда. — Я хочу осмотреться.

— Прямо сразу? Не хотите сначала глянуть свою комнату? Разложить вещи? — удивился визави.

— Моих пожитков — один чемодан, успеется.

— Ха! Прекрасно! — воскликнул капитан Яно, мгновенно разгадав намек и едва удержавшись от дружеского шлепка по плечу. — Вы-таки настроены решительно.

Маэда не стал говорить, что предпочел бы провести здесь, в императорском дворце, самое меньшее десять лет, изучая здешние культурные сокровища, вместо того, чтобы тратить пару месяцев на уламывание одной женщины. Делиться мыслями с капитаном Яно пока еще было слишком рано.

Они вышли через парадное крыльцо с традиционным девизом-пожеланием над дверью, написанным архаичными знаками. Перевода на современный язык не предусматривалось.

— Наконец-то я могу узнать, что здесь написано, — рассмеялся Яно.

— Ну… «Не право, но долг». Примерно так, если по смыслу.

— Как я и думал — очередная местная заумь.

Ситторийцы прекрасно понимали арайнский, с наоборот было гораздо сложнее: классический ситторан приходилось учить долго и упорно. Оба языка происходили от одного общего корня. Но там, где суровые и прагматичные предки Маэды отсекли всё лишнее, ситтори всё то же самое до предела усложнили. Поразительно, два родственных народа всегда разделяло лишь мелкое и узкое море, а коренные различия образовались во всех аспектах жизни начиная языком и заканчивая внешним обликом.

Сукно шинели продувалось сырым речным ветром насквозь, и оба офицера сейчас бы не отказались от местных меховых шапок с брамицей. Яно даже попытался натянуть пониже фуражку, чтобы хоть как-то спасти уши.

— Не знаю какое тут лето, но зима просто мерзкая. И она только-только началась. Бррр!

— Лето, как правило, жаркое, — парировал Маэда. — Но нам с вами шорты и майки точно не грозят.

В Уставе черным по белому написано: «Солдат должен стойко переносить все тяготы армейской службы», в понятие «тягот» входила и униформа, в которой зимой было очень холодно, а летом — очень жарко.

— Кто знает, может быть к лету всё уже закончится. У вас есть семья, капитан Маэда?

— Отец. В провинциальной школе литературу преподает. А у вас?

— Родители, трое братьев с невестками, сестра, племянники, невеста, — бодро перечислил Яно, азартно потирая ладони, словно уже вышел приказ о демобилизации. — Семейное дело, всё такое. Я — первый, кто делает карьеру в армии.

— Здорово. Родители, наверное, очень гордятся.

— Есть такое. Ха!

Смеялся капитан из Особого отдела слишком уж жизнерадостно, чтобы Маэда поверил в его искренность. Хотя чего скрывать, тот уже успел вызвать симпатию к себе, такому открытому и дружелюбному парню. Кай тоже не был букой, но ему и не требовалось никого специально обаять. До войны он служил аналитиком в ситторийском отделе Штаба и с её началом должностные обязанности почти не изменились, а следовательно и привычки остались прежние. Начальство иногда даже сетовало, что для своего возраста Маэда слишком серьезен.

Парк императрицы должен был производить впечатление заброшенного старинного сада, где сортовые розы соседствовали бы с дикими цветами, живая изгородь давно не стриглась, плодовые деревья успели одичать, а в чаше каменной вазы вырос целый куст шиповника. Разумеется, вся эта безыскусная простота и покинутость требовали, на самом деле, неустанных забот целого штата садовников. Которые, судя по состоянию парка, «уволились» еще в самом начале бесславной для Империи войны.

— Выделите несколько солдат, чтобы обрезали розовые кусты и прикрыли их ветошью, иначе они вымерзнут за зиму. Наверняка, это уникальные в своем роде сорта.

— Хотите произвести на неё впечатление? — понимающе ухмыльнулся Яно, дернув подбородком куда-то в сторону и вверх. — Полагаете, оценит?

— Этот парк — произведение искусства, а мы все же не варвары.

Он не решился выспрашивать кормит ли кто-нибудь рыб в Лиловом пруду и что стало с породистыми лошадьми и дворцовыми собаками — пушистыми оранжево-рыжими шарами на тоненьких лапках. Столичный гарнизон сдался без боя, Хито избежал артиллерийского обстрела и бомбардировок с воздуха, а горожане — массовых грабежей и репрессий, но о животных точно никто не подумал.

«Вот почему мне всегда больше всех нужно, а? — досадливо поморщился Кай. — Они сами виноваты», имея ввиду Ситтори, который до сих пор мнил себя великой империей, а на деле давно ужался до пределов полуострова и небольшого анклава на континенте.

— Вы правы, я пошлю ребят посмышленей заняться розами. Ну и дорожки расчистить от листьев. Выгуливать её нельзя, но из окна будет хороший вид.

Маэда сбросил сухую ветку с живописного обломка среди пожухлой травы. А ведь не исключено, что этот камень остался от какого-то древнего дворца двухтысячелетней давности? Чего добру-то пропадать? Наверное впервые за последние годы он пожалел, что оставил науку ради армии и почувствовал настоящую зависть к бывшим коллегам из Национального Университета, которые слетятся во дворец после войны и разберут библиотеку и дворцовые архивы.

И тут он почувствовал чужой взгляд на своем затылке. Острый, как скальпель. Кай вскинул голову, обернулся, повинуясь инстинкту, и увидел чье-то лицо, мелькнувшее в окне третьего этажа.

— Это её камеристка — барышня Лоули, та еще ведьма, — охотно пояснил капитан Яно.

— И много во дворце осталось ситтори?

— Девять человек: повар с помощником, три прачки, фельдшер, истопник и кастелян. Им деваться просто некуда — ни семей, ни родни, вся жизнь прошла во дворце. Все, кроме Лоули, простолюдины и старше пятидесяти.

— А придворные? Неужели все сбежали?

Яно замялся на миг, делая вид, что расковыривает упругий плодик шиповника.

— Не все, конечно. Кто-то под арестом, кого-то пытались использовать против императрицы.

Кай примерно представлял, что скрывает за словом «использовать» офицер Особого отдела.

— В смысле — шантажировали?

— Стерва даже ухом не повела, — честно признался Яно, не скрывая досады. — Никому не хотелось, чтобы история просочилась в зарубежную прессу. Посольства и консульства никто не эвакуировал, так что пришлось быть осторожными и не допускать крайностей.

Коротко стриженная макушка под фуражкой мгновенно вспотела, когда Маэда представил, как сложно ему теперь будет налаживать контакт к императрицей. Не говоря уж о элементарном доверии.

— Я вас понимаю, сам жалею теперь, — честно признался собеседник. — Угрозы на неё подействовали… — он споткнулся о ледяной взгляд Маэды. — Прошу прощения, господин капитан Штаба, я наболтал лишнего.

Кай даже знал, какие аргументы будут у капитана Яно. Что, чем скорее императрица согласится на отречение и полную капитуляцию, тем скорее закончится эта война, прекратятся бессмысленные жертвы. В конце концов, армия имперского маршала Ердины, засевшая в горах, сложит оружие. Благородная цель, которая оправдывает любые средства.

— Генерал Найто знает про ваши «подвиги»?

— Лучше всех, поверьте.

Кай не поверил. Наставник — человек старой закалки, с принципами и кодексом чести, скорее всего, от него утаили эту часть информации. Иначе, он бы объяснил весь расклад заранее.

— Хорошо хоть сейчас предупредили, — проворчал он, надвигая фуражку пониже на брови. — Не хотелось бы, чтобы императрица Химара считала, что у нас в армии правая рука не ведает, что творит левая.

Они еще побродили по парку, заглянули на хозяйственный двор, вспугнув тех самых прачек — трех седых тетушек. Они полоскали бельё в широких бочках и что-то тихонько напевали. При виде нового офицера женщины смолкли, бухнулись на колени и как по команде уставились на свои посиневшие от холода руки, сцепленные на животе.

— Эти подштанники вряд ли принадлежат императрице, — усомнился Маэда, заглянув в бочку.

— Так точно. Мы отдаем им в стирку и свое белье тоже.

— А хоть платите?

— Иногда, — уклончиво ответил Яно. — Им платит императрица. Это же её слуги.

Победители редко бывают добры к побежденным, это — факт.

— Банковские счета императорской семьи, конечно, арестованы, но никто не мешает ей продавать личные вещи частным лицам. Столичная газета с объявлениями о купле-продаже, как выходила, так и продолжает, а я лично каждый день покупаю один экземпляр для императрицы.

— Это, конечно, решительно меняет дело.

— О! — деланно рассмеялся Яно. — Уж не сарказм ли я слышу в вашем голосе?

— Вы угадали, — в тон ему ответил Маэда и мгновенно сместил акценты. — На вашем месте я бы загрузил солдат работой в промежутке между дежурствами. Пока я сидел у коменданта Хори, они просто слонялись по коридору туда-сюда, курили и сплетничали. До добра это не доведет. Пусть сами стирают, носят воду и топят печи.

Он по собственному опыту реальной войны знал простую истину: «У человека с оружием не должно быть свободного времени вообще, чтобы не начал вдруг пользоваться мозгами по назначению».

— Вы правы, я так и сделаю, — отчеканил капитан Яно, подтвердив еще раз уверенность Маэды кому на деле принадлежит власть и не только во дворце.

Однако отказываться от полного обхода Кай не стал, чтобы не показалось будто он сразу и безоговорочно подчинился офицеру из Особого отдела. Тем паче, капитан Яно очень старался, чтобы Маэда не чувствовал себя зависимым.

Личный состав, за исключением дежурных, построился в столовой, как это полагается в случае прибытия чина из Штаба. Маэда представился, выслушал в ответ «Служу Арайне — нашей святой земле!» и попросил всех присутствующих усилить бдительность, чтобы не дать врагам ни малейшего повода для критики со стороны мировой общественности.

И только в самый последний момент Кай заметил, что через щель неприкрытой двери за ними наблюдают ситтори — вышеупомянутые повар с помощником. Сами они прятались в полумраке подсобки, но свет от ламп в столовой отразился в зрачках зеленоватым, как это бывает у кошек. Если бы это и в самом деле были кошки, то Кай решил бы, что его отчаянно хотят удавить. Точно мышь или воробья. Просто пока время не пришло.

Глава 2

Комнаты, в которых поселили капитана Маэду, еще совсем недавно принадлежали очень молоденькой девушке, только-только вошедшей во дворец на правах придворной дамы императрицы. Пачка модных журналов, рукописный «альбом друзей» и целый мешок косметики тому доказательство. И кукла, которую благородная госпожа Хагута Миёй (так был подписан альбом) хранила в коробке под кроватью. Вряд ли у юной придворной хватало времени, чтобы предаваться детской забаве, поэтому она не просто спрятала любимицу в коробку. Куклу облачили в ночную сорочку и чепец, на ноги надели теплые носочки и заботливо уложили почивать в уютную постель на дне коробки.

Не то, чтобы Маэде мешали все эти вещи, просто… Он так и не смог объяснить самому себе, почему отнес их в пустующую гардеробную и запер её двери на замок. Ободрать обои в миленький тюльпанчик и покрасить стены в чистый белый колер Кай не мог, хотя очень хотел. Дорогие, кстати, обои, на шелковой основе. Хорошо хоть комендант Хори догадался перестелить постель. Отдыхать на пахнущей чайными розами подушке и под плюшевым в кружевах одеялом капитан Штаба точно не стал бы. И так он еле заснул, до последнего маясь от смущения. Неприлично, ну неприлично и стыдно взрослому мужчине ночевать в девчачьем будуаре. Что-то на грани с извращением.

Утром Кай потребовал вынести всю старую мебель и драпировки.

— Я сделал то же самое, — поддержал его капитан Яно. — Лучше на полу пристроиться, чем в этом… как баба…

Но спать на полу Маэде не пришлось, для него сыскались и стандартная армейская кровать, и настоящий арайнский стол и даже шкаф с нормальными дверцами, без этих вездесущих ажурных раздвижных створок. Лишь когда комната стала хотя бы отдаленно напоминать жилье мужчины, Кай смог спокойно побриться, тщательно нагладить форменную рубашку и брюки и вообще привести себя в порядок перед первым официальным знакомством с императрицей.

Пришлось даже обратиться за помощью к капитану Яно.

— По-моему, безупречно, — оценил тот усилия сослуживца. — Поверьте, эта женщина умеет унизить одним движением ресниц и уничтожить самооценку буквально двумя словами. Недостаточно ровная стрелка на брюках или крошечное чернильное пятно на манжете в её устах превратятся в отвратительный порок, достойный презрения.

— Я знаю, потому и сделал всё возможное, — признался Маэда, тщательно ровняя бумаги, сложенные в бархатную папку.

— Тогда — удачи!

Ободренный и исполненный уверенности в себе капитан Маэда неторопливо поднялся на третий этаж по главной лестнице. Не черным ходом, как делали все остальные, а именно по мраморным высоким ступеням придуманным специально для того, чтобы те, кто поднимается, пыхтели и карабкались, а та, кто спускается на грешную землю, медленно шествовала.

Собственно, лестница эта была иллюстрацией ко всему, что делали ситтори всю свою историю, а именно всегда вкладывали несколько смыслов и значений во всё — в слова, в предметы, в одежду, в постройки.

Преодолев небольшую часть из пятидесяти пяти ступеней и предъявив охранникам свой личный жетон, Маэда вошел в коридор — точную копию того, куда выходила его комната. На этом сходство заканчивалось. Все стены от пола до потолка были украшены резьбой по дереву. Пейзажи всех земель, какие когда-либо принадлежали Империи, сцены из народных легенд, иллюстрации к самым известным стихотворениям. Взгляд цеплялся за одну композицию и, казалось, пока не рассмотришь каждую деталь, отвести его уже не получится. От завораживающего зрелища гостя отвлек прохладный голос, принадлежащий барышне Лоули.

— Проходите, офицер. Государыня ждет.

Она стояла возле открытой двери, вытянувшись, что твой солдат почетного караула, со свирепым выражением лица террориста-смертника, готового взорвать бомбу, прикрепленную на груди вместо перламутровой броши.

— Прошу вас, офицер.

Пахло от барышни Лоули всё той же чайной розой — приторно и тревожно. Маэда едва удержался, чтобы не чихнуть. Хотя вряд ли у него получилось бы грубым чихом разрушить впечатление, которое приготовила ему лично последняя императрица бывшей великой империи Ситтори.

Чего ждал Кай? Осколков величия, традиционного церемониального платья и золотых цветов в волосах, алмазного блеска, надменного взгляда… Всего, чтобы наглядно показать офицеру-завоевателю, какое он ничтожество и варвар.

Она сидела на низком и широком подоконнике, превращенном в диван, в окружении пестрых подушек, сложив руки на коленях. Осиянная холодным утренним светом, льющимся с пасмурных небес по ту сторону стекла. Возможно, дело было в белоснежной шерсти свитера, свет отражался от него на бледное лицо и добавлял прозрачности янтарным глазам императрицы, обращенным на гостя. Пушистый свитер, серые брюки, черные волосы небрежно перевязанные желтой лентой… Говорят, и не без оснований, что все ситтори похожи друг на друга. Если так, то императрица Химара была типичной ситтори — ни одной выдающейся черты, не говоря уже о подлинной красоте. Этот высокий лоб, округлые щеки, тяжелые веки и узкий нос как подготовленный чистый холст. Вся выразительность и очарование веками рисовались на женских (да и на мужских) лицах при помощи макияжа, точно картина. Ради арайнского офицера императрица только немного подчернила прямые ровные брови. Словно специально хотела показать ему свое настоящее лицо. Лицо, которое он тысячу раз видел на фотографиях, но все равно не узнал бы в толпе.

— Капитан Штаба Маэда Кай, — первым представился визитер, склоняя голову. — Направлен командованием для ведения переговоров с Вашим императорским величеством. Прошу ознакомиться с удостоверяющими мою личность и полномочия документами.

— Доброе утро, капитан Маэда Кай, — молвила женщина, принимая бумаги. — Садитесь, вот кресло. К чему церемонии.

По этикету гостю полагалось стоять, но тогда ей пришлось бы глядеть на него снизу вверх.

— Спасибо, Ваше Величество, почту за честь.

Она внимательно прочитала текст письма, пристально вгляделась в подпись генерала Найто и даже провела подушечкой мизинца по алым чернилам печати.

— Обязательно поставьте подпись, что ознакомлены с документом, Ваше Величество, — попросил Маэда. — Таковы правила.

Барышня Лоули, повинуясь требовательному жесту, подала стержневую ручку и владычица Ситтори, словно законопослушная арайнская домохозяйка поставила дату и расписалась, в скобках написав вместо фамилии и имени «Императрица Химара».

— Соблаговолите так же заполнить прилагающуюся анкету личной персонификации, Ваше императорское величество.

— Анкету? — губы её дрогнули от нерожденной улыбки. — Хорошо. Но взамен у меня будет к вам одна небольшая просьба, капитан Маэда Кай.

Между его фамилией и именем снова вклинилась крошечная едва уловимая ухом пауза.

— Какая же?

— Не ломайте язык об «Ваше императорское величество», обращайтесь ко мне «Государыня». Вас это нисколько не унизит, а мне так привычнее. Пожалуйста.

Она была права, обращение «юняньХимара» звучало приятнее на слух, короче и выразительнее, хотя и выглядело, как уступка ситторийским традициям. У них всегда и для всего были другие названия — для армейских званий и гражданских чинов, для мер и весов, для родственных связей. Словно их язык отторгал любое, самое незначительное заимствование. Очевидно же, что Императрица едва удержалась, чтобы не назвать его привычным «вендун» примерно соответствующему по рангу капитана. А ведь говорила на арайнском без акцента.

— Как пожелаете, государыня. Это непринципиальный вопрос.

Молчание повисло над ними как маленькое облачко и было тут же развеяно решительным голосом Кая.

— Давайте перейдем все же к анкете.

— Давайте, — легко согласилась женщина.

Маэда не успел порадоваться, что всё так гладко началось, как императрица в один миг разрушила его уверенность. Она вернула папку обратно, предлагая капитану самому задавать вопросы и самому же записывать ответы.

«Хотя… почему бы и нет?» — подумалось Каю.

— Фамилия?

— Химара. Но это, как вы должно быть знаете, название клана. Есть еще несколько синонимов, но в Дворцовой Книге Императриц я записана как Химара.

Капитан уже догадался, что сам себя загоняет в ловушку, но было поздно.

— Имя?

Проклятье, неужели болван, сочинявший анкету, действительно считал, что ради арайнской персонификации императрица нарушит обычай трехтысячелетней выдержки?

— Моё настоящее имя знают лишь боги Тишины и родители, — ожидаемо ответила она. — Для всех я останусь навсегда «юнянь Химара».

— А как вас называл покойный император?

— «Моя императрица», «несравненная» или просто «жена». Напишите — «лери-ши», знаете такое слово?

Что-то среднее между домашним «дорогуша» и «золотко». Маэда без колебаний поставил прочерк.

Дату своего рождения Государыня назвала и по общему летосчислению и по суверенному, ситторийскому. Но, в любом случае, ей в этом году исполнилось 39. Выглядела же государыня Химара на любой возраст в диапазоне от 20 до 40. И, скорее всего, останется такой еще лет пятнадцать, как это водится за здешними женщинами. А потом начнет медленно превращаться в невзрачную старушку, вроде вчерашних скромных прачек.

Барышня Лоули притворно закашлялась, намекая бесстыжему арайнцу, что нельзя так откровенно пялиться на постороннюю женщину. Неприлично!

— Простите, государыня, — спохватился Кай. — Не поймите превратно, я задумался о своем.

Она бесстрастно кивнула, сделав вид, что ничего из ряда вон не произошло.

— Семейное положение?

— Вдова.

— Фамилия и имя покойного супруга?

— Юнго Шэнли.

«Юнго» это в свою очередь тот же «Государь». У императоров Ситтори не было никаких фамилий, официально династия не прерывалась три с половиной тысячи лет, кто бы ни занимал трон. Зато были имена, под которыми они входили в историю. Иногда с приставкой «Великий», но чаще без неё.

— Дети есть?

— Ставьте прочерк, капитан Маэда Кай. У юнго не было детей.

Почти всё, о чем он спрашивал, можно было узнать в любом справочнике по современной истории Ситтори, но сама возможность понаблюдать за реакцией анкетируемой дорогого стоила. Так думал Кай, когда взял вопросник на встречу. Ни заинтересовать, ни рассердить женщину не вышло. Императрица Химара хранила свой покой. Иногда она бросала взгляд в окно и тогда становилось заметно какие длинные у неё ресницы.

Скоро Маэда узнал, что родилась будущая владычица Ситтори в деревне, посещала среднюю школу в Хито, закончила колледж по специальности «учительница родного языка», и уже будучи замужем поступила в Университет, на отделение «Старо-ситторийская лингвистика, идеограммы и мифология». В промежутках между дворцовыми интригами и политическими скандалами императрица успешно защитила диссертацию. Потом еще одну, и буквально в прошлом году ко всем своим титулам и регалиям добавила почетное членство в Императорской Академии наук.

— Потом я покажу вам над чем работаю сейчас, — сказала вдруг она, впервые сама словив его взгляд. — Уверена вам, капитан, будет интересно. Потом. Не сегодня.

Маэда смутился, чувствуя внутри волну неожиданную радости. И тут же одернул себя. Обаяние её так велико, что эта женщина ловит на него других людей, как рыб на крючок. И выходило, что во время анкетирования не столько он узнавал про собеседницу, сколько наоборот.

Но то, что начато должно быть и закончено. Они продолжили. На вопрос: «Назовите точную сумму доходов из последней налоговой декларации», императрица затруднилась ответить.

— Этими вопросами занимались аудиторы императорского дома. Сейчас в моем кошельке две тысячи триста две аэлив ассигнациях и двадцать три мелочью. Верно, барышня Лоули?

— Завтра придет расчет за платки, будет немного больше, — зло прошипела камеристка и добавила. — Если, конечно, капитан Яно не отберет половину. С вами как, тоже делиться придется?

М-да, было бы странно, если бы положением узниц никто не воспользовался.

Маэда ждал, что императрица скажет нечто вроде: «Ну что ты такое говоришь, Шиффей? Капитан не такой человек». Но она промолчала.

— Моя страна платит мне достойное жалование, — отрезал Кай. — А вам, барышня Лоули, никто не мешает написать жалобу, я передам её вышестоящему командованию.

Камеристка опасно сощурила горчичного цвета и едкости глаза.

— И жалобу отправят тому, на кого жаловались. Знаем мы…

— Не обязательно. Но, видимо, вы предпочитаете изображать страдания.

Химара никак не вмешивалась в разгорающуюся склоку. То ли считала себя выше, то ли хотела понаблюдать за штабным эмиссаром в новых для него обстоятельствах.

— Вас ведь поселили в комнату Миёй? — вдруг спросила императрица.

— Да, — признался совершенно сбитый с толку Маэда.

— Принесите мне её куклу, пожалуйста.

Ни в интонации, ни в резком взгляде государыни не было ни малейшего сомнения, что капитан Штаба отлично понял о какой кукле идет речь. И что он не выкинул находку в мусор тоже.

— Но…

— Уверена, капитан Яно согласится.

Маэда не стал спорить. Вообще-то, проносить узницам любые вещи из внешнего мира было категорически запрещено.

— Хорошо, я попробую сделать это для вас, государыня Химара.

Женщина изменила позу, теперь она сидела у нему лицом, положив стиснутые в замок пальцы на колени, словно терпеливо ждала дальнейших расспросов. Маэда решил тоже сделать неожиданный ход.

— Пожалуй, закончим на сегодня. Время еще есть. Разрешите вас оставить, Ваше императорское величество, — и добавил, почти насильно сунув барышне Лоули в руки несколько листков. — А вы, пожалуйста, в свободное время заполните свою анкету самостоятельно. Завтра вернете с проставленной датой и подписью. Честь имею, дамы.

Он долго разучивал подобающий случаю поклон, чтобы выразить достаточную степень почтения, но не унизиться.

Императрица кивнула, её наперсница сделала книксен. Так всё и закончилось.

— Ну как? Прекрасная пленница очаровала благородного рыцаря?

Яно откинулся спиной на спинку стула и сладко-пресладко зевнул. Он и выглядел так, словно до обеда провалялся на диване с книжкой, а не был на ногах еще до рассвета.

Солдаты поели самое меньшее час назад, а в столовой до сих пор витал стойкий дух подливы к макаронам. Для офицеров повара готовили из более свежих продуктов, но кисловатый запах просроченных консервированных овощей перебивал всё.

— Тефтели вполне можно есть, капитан Яно, зря отказываетесь.

— Ох, не переводите разговор, — отмахнулся тот. — Мне же интересно.

— Женщина как женщина. Типичная ситтори…

— Не прикидывайтесь! Скажите еще тоже! Обычная женщина, ха. Сможете описать обстановку в её комнате? Ну? Был ли там книжный шкаф? Банкетка? Зеркало?

Маэда положил обратно в тарелку уже проткнутую вилкой тефтелю, задумался и даже попытался выкрутиться:

— Диван вместо подоконника с бархатной обивкой, темно-синий. Одна подушка с черно-белым графическим рисунком, вторая — пушистая из овечьей шкуры…

— Нет! — азартно возразил офицер Особого отдела. — Вы запомнили эти детали только потому, что она сидела на диване, а подушки лежали рядом. Они, словно были в круге света посреди тьмы. Она — свет. Вспоминайте другие детали, ну же!

Кай напряг память и… ничего не вспомнил. Абсолютно ничего, что не относилось бы к императрице. Прискорбно, да, но Яно прав.

— Не расстраивайтесь, капитан Маэда, ничего удивительно. Есть работа такая — очаровывать, а Химара — профессионал высшей пробы, как ни крути. Давайте обедать.

Яно почти невесомо похлопал сотрапезника по плечу как-бы утешая. Мол, не зазорно проиграть противнику из более высокой лиги.

Остывающая тефтеля уже не казалась Каю аппетитной, ровно как и салат из капусты.

— Перестаньте! Я сам чуть не попался на эту же уловку, — сообщил Яно, прикончив свою порцию. — Кстати, барышня Лоули пожаловалась на то, что я отбираю их деньги?

— А вы отбираете?

— Честно? Было пару раз, — признался капитан Яно без особых угрызений совести в голосе. — В профилактических целях, когда до печенок достала. На самом деле, это комендант у нас не совсем чист на руку. Но Хори знает меру.

Маэда просто не понимал, как ему скрыть отвращение к такому виду… заработка? Мародерства?

— Не проще ли было бы выписать ей содержание?

Особист расхохотался, едва не подавившись компотом.

— Видели бы вы своё лицо. Погодите, я вам сейчас проясню ситуацию. Вы же не думаете, что она продает личные украшения или там ценные вещи дворцовой обстановки? Ха! Кто бы ей позволил. На третьем этаже есть три… Три! Три огромные залы… короче, три здоровенные комнаты битком набитые дизайнерской одеждой, сумочками, шубами и прочим дорогущим тряпьем, которые, собственно, и распродает потихоньку наша несчастная узница. Барахло это по стоимости сопоставимо с десятилетним государственным бюджетом небольшой страны.

— Это не оправдывает…

— Маэда, ни одна из этих вещей не куплена за личные средства, это всё деньги из налогов прачек и поваров, которым, как я заметил, вы искренне посочувствовали. А я, например, купил на… экспроприированное ребятам хороших сигарет сверх положенной нормы. Так что — нет, мне не стыдно.

— Акт социальной справедливости? — недоверчиво хмыкнул Маэда. — Оригинально.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Яно. — Главное, помните, что будучи в нашем возрасте она расправилась с министром внутренних дел — господином Накара. Подставила, ославила и отправила в ссылку, отчего старичок вскоре и помер.

Коррупционный скандал потряс не только Ситтори, на мировых биржах случилась паника, а в соседнем Маньяне произошла революция — маленькая и кровавая. Кай не слишком интересовался политикой в то время, но отлично помнил заголовки в газетах и тематику ежевечерних радионовостей.

— Это не сплетни. Мы на занятиях по стратегии и тактике изучали многоходовочку императрицы Химары как пример политической интриги, — доверительно сообщил собеседник Маэды попутно вытирая губы бумажной салфеткой. — Кстати, вы же собираетесь допросить её насчет смерти императора?

— Я бы не назвал это допросом, но — да, есть и такое задание.

— С актом патологоанатома вы уже ознакомились?

Маэда кивнул. Он его читал в подлиннике, пока ждал встречи с генералом Найто, внимательно читал.

— Не будучи медиком судить сложно, но эксперт, проводивший вскрытие тела юнгоШэнли, не сделал однозначных выводов в пользу убийства.

— Ну да, если не считать небольшого кровоизлияния на внутренней стороне губы — отпечатка зубов, то вообще никаких улик. Идеальное преступление.

Повторять, что преступником человека может назвать только суд, Маэда не торопился. Суда не было, обвинений никто не выдвигал, а огульная травля от начала и до конца была очень выгодна Арайне. Ровно, как смерть последнего императора в ночь перед сдачей столицы — Ситтори и его императрице.

— Заключение судебного медика слишком быстро просочилось в газеты, — продолжал раздраженно зудеть Яно. — И теперь у нас есть бесполезный мертвец и ни в чем не повинная мученица, которая в тревоге и скорби провела ночь у постели умирающего супруга, держа в ладонях его холодеющую руку. Тьфу!

— Звучит поэтично.

— Даже слишком, как на мой грубый вкус.

Курить решили выйти на улицу, а заодно свежим воздухом подышать и парком полюбоваться.

— Видите, Маэда, я стараюсь, как могу. Всё ради успеха вашей миссии.

Яно сделал широкий жест, указывая на солдат занятых подрезкой розовых кустов. Всё было организовано по-армейски чётко. Истопник-ситтори — хмурый кособокий дед указывал сержанту на куст, тот с помощью логарифмической линейки, точнее, обломка её выдвижной части отмерял место надреза, парень с секатором стриг, и еще двое засыпали остаток стебля золой, древесной стружкой и еловым лапником. Еще трое сметали грязь и опавшие листья с дорожек на расстеленные то тут то там куски мешковины. И никто, ровным счетом никто, не питал при этом добрых чувств к штабной крысе, которая только и умеет, что придумывать людям работу.

«Штабная крыса» меж тем с наслаждением затянулся сигаретным дымом. Курить ему хотелось с самого утра, но ради встречи с императрицей пришлось отказаться от утренней, самой «вкусной» сигареты.

— Но популярности нам это не прибавит, точно вам говорю, — хихикнул капитан Яно.

Он по-кошачьи щурился на неярком солнышке, азартно затягивался дымом и всем своим видом выказывал довольство жизнью.

— Разрешите доложить, господин капитан Особого отдела, парк очищен от мусора! — бойко отчитался лопоухий сержант. — Какие еще будут приказания?

— Отнесите все собранное за сарай с садовым инвентарем и там сожгите.

— За тот сарай, что в синий цвет покрашен?

— Именно. Выполняйте.

Глядя в покрасневшую от умственных усилий сержантскую шею, Яно усмехался каким-то своим мыслям. И Маэда решил воспользоваться его хорошим настроением:

— Императрица просила отдать ей куклу.

— Какую куклу? — не понял Яно.

— Из моей комнаты. Куклу госпожи Хагуты Миёй. Я нашел её под кроватью и спрятал в гардеробной.

Особисту просьба не понравилась. По крайней мере, так почудилось Маэде.

— Что конкретно сказала Химара?

Кай пересказал дословно, недоумевая, отчего его собеседник так напрягся.

— Мне тоже показалось это пожелание странным. Думаете, в игрушке или в коробке что-то спрятано? Можем проверить вместе.

Яно тщательно затушил окурок об край цветочного горшка, заменяющего курильщикам пепельницу.

— Вряд ли. Просто отдайте ей куклу, — отрезал он чуть осипшим голосом. — Я вас оставлю, капитан Маэда, дел еще полным-полно.

И удалился так стремительно, словно убегал от погони. Лишь шагов через двадцать обернулся и крикнул:

— Сыграем вечером партию в облавные шашки?

— С удовольствием!

Яно бодренько помахал рукой и умчался прочь, влекомый, невидимыми никому ветрами.

— И что это было? — спросил сам себя вслух Кай, потушил свою сигарету и… чуть не свалился с высокой ступеньки от неожиданности. Старик-ситтори просительно смотрел на капитана снизу вверх. Один глаз у него был изжелто-карим, а другой — голубым, с затянутым бельмом зрачком. Лысый как колено, он сжимал в скрюченной артритом левой руке кожаный колпак с ушами, вторую менее травмированную тянул к Маэде.

— Вы? Чего вам?

— Горшока чистить, господина капитан. Коменданта Хори ругаться.

— Тут всего два окурка.

Старик низко кланялся, многословно извинялся, коверкая самые простые арайнские слова, но настаивал на своем.

— Ладно, берите, — сдался Кай, когда его затошнило от дворцовой подобострастности. Деда вышколили, надо думать, еще в юности. — Только на колени не валитесь, пожалуйста. Договорились?

Старик отступал назад, пятясь задом, и бормотал под нос какую-то неразборчивую чушь. Сначала на арайнском, потом на родном языке.

— Мой благодарить капитан, сильно благодарить. Горшок… парк… розы… хорошо… боги… боги…

Из его незрячего голубого глаза катились слезы.

Глава 3

Вечером выиграв партию в шашки у капитана Яно (надо заметить, с большим трудом), Кай долго не мог заснуть. Слушал, как гудят транспортные самолеты, идущие на посадку в аэропорт «Алмазные Тропы». Один, второй, третий… Генерал Найто перебрасывал личный состав 9-й отдельной бригады для укрепления столичного гарнизона. Конечно, никто Маэде о планах командования не докладывал, но небольшой оговорки в беседе с Яно хватило, чтобы сложить два и два.

Стоило лишь прозвучать имени бригадного генерала Кенсы, чтобы начать ломать голову, как ускорить… хм… убеждение императрицы. Наставник дал Маэде самое большее три месяца, но тот планировал уложиться в полтора. Быстрее все равно не получится, она ведь не захочет терять лицо.

— Кай, если бы ты знал, как я жалею, что не вызвал тебя сразу, — сказал ему Найто несколько дней назад. — Кто знал, что наши военные психологи из породы живодеров. На таких людей как Химара нельзя давить. А мне… Арайне и Верховному не нужна святая страдалица. Ты отличный спец по ситтори и ты — настоящий патриот. Не чета горлопанам из «Отряда Правильных».

— И ваш ученик, — добавил Маэда.

— И я тебе доверяю.

Слышать это было куда как приятно, но от бремени ответственности не освобождало.

«Как, вот как донести до человека понимание того, что уже ничего нельзя изменить и нужно только смириться и научиться жить заново?» — думал Кай, ворочаясь с боку на бок. Он надеялся (а если верить Найто и Яно, то давили на неё очень сильно), что стадию отрицания и гнева императрица уже прошла. Самое время правильно поторговаться, учитывая традиционную психологию ситтори. Лестно, конечно, что наставник выбрал его, но тут не помешал бы профессиональный психолог. С этими мыслями Маэда уснул, а когда проснулся, то понял, что проспал не только общий подъем, но и завтрак.

Однако в столовой его ждали не остатки каши и салата, а полноценный скандал. Яно рвал и метал, ситтори — повар с помощником стояли на коленях, а один из солдат охраны с виноватым видом держал в руках поднос.

— Рэн, что у вас тут происходит?

За шашками они с Яно вроде как уговорились в неофициальной обстановке обращаться к друг другу по имени.

— Она, видите ли, не может есть, точно животное! — рявкнул особист и продемонстрировал Маэде обычную тарелку с завтраком. Пшенная каша в качестве гарнира и рыбная котлета смирненько лежали на фаянсе и отлично пахли как для простого, но сытного завтрака.

— Так, а в чем проблема? Еда свежая, тарелка чистая.

— Не-эс-те-тич-но.

Маэда почесал макушку. По факту, императрица была права. Кулинария у ситтори считалась одним из видов высокого искусства в одном ряду с музыкой, живописью и каллиграфией, а подавать блюда без надлежащей презентации — ужасным моветоном. Только животным в миску накладывают горкой, не заботясь об эстетике. Вот о чем хотела сказать Химара, устроив этот демарш.

Капитана Яно трясло от негодования.

— А потом газетчики по всему миру будут трубить, что мы морим эту стерву голодом. Между прочим, далеко не в каждом ситторийском доме люди могут себе позволить полноценный завтрак.

Повара молча смотрели в пол, не шевелились и, кажется, старались не дышать. Но по тому, как шеф сжал кулаки и прижал их к коленям было ясно (только Маэде, разумеется), что у него есть что ответить на все обвинения.

— Господин… эээ… повар, — обратился к нему Кай. — Вы могли бы делать подачу блюд для Её величества в традиционном стиле?

Тот коротко кивнул.

— Вот еще… — начал снова возмущаться Яно, но Маэда решительно прервал его.

— Как бы вы подали завтрак из тех же самых ингредиентов?

— Сегодня пятый день первого зимнего месяца, он посвящен священным карпам. Я бы сформировал кашу в виде рыбы, а котлету нарезал ломтиками и сложил в форме цветка, — отвечал тот, по-прежнему глядя на покрасневшие костяшки пальцев.

— Ах вот, значит, почему у нас сегодня рыбные котлеты. Священные карпы виноваты, — зло рассмеялся капитан Яно. — А завтра какое будет священное животное? Крыса? Мы будем есть крысиные рулетики, только Химаре подадут их в виде крысок. Так? Маэда, вы не успели приехать, как она уже начала капризничать и набивать себе цену. То одно, то другое.

Он снова начал заводиться. И с этим тоже надо было что-то делать.

— Рэн, можно вас минуточку. На два слова.

Они зашли на кухню полную пара из выкипевшей наполовину кастрюли с водой. Маэда выключил газ под конфоркой.

— Какая разница что и как будет лежать у императрицы на тарелке? — спросил он строго. — Моя задача договориться, для этого можно и нужно идти на небольшие уступки.

— Ага! Мы пойдем на уступки и уже через неделю будем перед ней земные поклоны класть.

— Не думаю, что до этого дойдет.

Яно пару раз стукнул кулаком о кулак, пытаясь совладать с обуревавшими его чувствами, но затем все же сдался.

— Пусть будет по вашему, Маэда. Я буду плохим парнем, а вы — хорошим. Кнут и пряник, а? Согласен. Так мы добьемся большего.

Что-то подсказывало Каю, что его невольный напарник уже начал играть в эту игру, не предупредив. Чтобы ситтори увидели: новая «метла» гораздо лояльнее старой. Увидели и сделали выводы.

— Как зовут шеф-повара?

— Цугин.

Называть человека, который почти втрое старше по имени было намеренным оскорблением, одинаково, что в Арайне, что здесь, в Ситтори.

— А фамилия?

— Гирана, кажется.

Повара за всё это время не сдвинулись с места.

— Шеф Гирана, сделайте правильную подачу и я лично отнесу завтрак юнянь. И впредь можете оформлять блюда для Её величества как того требуют ваши обычаи. Вас это не затруднит?

— Я справлюсь, господин офицер.

— Тогда вставайте и — за работу.

Гирана скрипнул зубами, когда поднимался, и даже оперся на руку более молодого помощника. Не от злости, нет, просто у него болели колени. Отец Кая издавал те же самые звуки, отрываясь от вечерней молитвы.

Яно, стоявший в дверном проеме, с удовлетворенным видом беззвучно зааплодировал. Мол, отличное представление мы разыграли для этих старых дураков.

Две рыбки из каши «плавали» среди водорослей — перьев зеленого лука вокруг бутона лотоса. Смотрелось миленько, но смысла устраивать скандал Кай так и не понял. Если, конечно, капитан Яно прав, а он вряд ли ошибается, и императрица таким образом решила прощупать новые границы своих возможностей.

В глазах солдата, несшего следом коробку, Маэда выглядел, разумеется, жалким неудачником, прогнувшимся под бабу. Мало того, что принял всерьез истерику, так еще и уподобился то ли официанту, то ли слуге-подавальщику. Позор для арайнского офицера, невыносимое зрелище.

— Хотите я понесу, господин капитан? Споткнетесь еще на ступеньках. Да и не по чину, как-то.

Кай поблагодарил и… согласился. Ему роль раздатчика тюремной баланды тоже претила. Даром, что в руках у него поднос с произведением искусства вместо бадьи полусъедобного хрючева и грязного черпака.

— Спасибо, рядовой.

Они поменялись ношами и потопали дальше. Маэда уже искренне жалел о решении подниматься по парадной лестнице. Предстать перед императрицей с красным лицом и в «мыле» не хотелось, тем паче, что стрелки на форменных брюках сегодня были далеки от идеальных. Но как уж сложилось, так и сложилось. Значит, судьба.

Охрана на дверях не стала тратить время на личный жетон, зато парни живо заинтересовались содержимым коробки.

— Капитан Особого отдела Яно разрешил отдать эту куклу Её императорскому величеству, — предупредил Кай, открывая крышку.

Солдаты одновременно сунули нос внутрь и тут же отпрянули.

— Вот же ж проклятье!

Один из охранников непроизвольно схватился за мочку правого уха, по деревенской привычке защищаясь от злых духов.

Игрушка, пусть дорогая, сделанная на заказ, с тщательно вылепленным человеческим лицом и руками, но всего лишь игрушка. В Арайне не принято такие вещи в доме держать. Суеверие.

— Что-то не так?

— Все нормально, господин капитан Штаба, — отчеканил второй и едва ли не в спину толкнул. — Проходите уж скорее.

Наперсница Химары ждала его на том же месте, в той же позе, благоухая всё теми же чайными розами.

«На ней сегодня серое шерстяное платье с атласным воротником и кожаным поясом» — специально про себя отметил Маэда, чтобы доказать Рэну — не так уж он и поддался чарам императрицы. С той же целью он внимательно осмотрелся внутри кабинета.

На самом деле, это была обычная для ситторийской архитектуры анфилада из трех комнат. В центре — приемная, слева — собственно кабинет, справа будуар, где хозяйка могла поправить макияж, выпить чаю или даже вздремнуть после обеда. За драпировками не разглядеть, но, скорее всего, Химара превратила его в постоянную спальню. Где проводила ночи барышня Лоули непонятно, возможно на диване-подоконнике. Зато Маэда прекрасно разглядел объемное резное панно позади рабочего стола в кабинете. Девушка (а может быть и юноша) в облаке из собственных волос, лент и летящих цветов, опирающаяся обеими руками на меч в ножнах. Просто крашенное дерево, ничего более, но глаз невозможно отвести и невольно перехватывает дыхание.

Одно из божеств Тишины как-то сразу догадался Кай, хотя у ситтори никогда не было канонов для изображений своих древних безымянных богов. Каждый мастер вправе был придать божеству любой облик, главное, чтобы смотрящий сразу понял кто перед ним. Маэда понял, а значит, неведомый резчик добился нужного эффекта.

— Государыня, только взгляните, — прощебетала барышня Лоули, демонстрируя хозяйке поднос. — Наш дорогой господин Гирана всё еще помнит, как вы любили его завтраки. Мило, не правда ли?

Императрица была явно не в духе, потому лишь кивнула в ответ и очень сухо поздоровалась с капитаном Маэдой. Она же вручила ему заполненную анкету своей слуги со словами:

— В вопросах я обнаружила несколько пунктуационных и грамматических ошибок. Они подчеркнуты красным карандашом. Хотя, если я не ошибаюсь, в Арайне только последние тридцать лет введено обязательное среднее образование. Ничего удивительного.

Ситтори обучались грамоте без разбора происхождения и пола вот уже четыреста пятьдесят лет и в годы, когда арайнские земли принадлежали императорам, там практиковалось то же самое. Добившись независимости, короли-арайни прежде всего прочего, закрыли школы и целое столетие читать и писать в их стране умели лишь немногие монахи. Правители и те могли разве что имя свое написать.

— Хотите проверить мои знания родного языка? — невозмутимо улыбнулся Кай. — Могу написать диктант.

— Вот как? Вы так в себе уверены? В таком случае, обязательно попробуем.

В толстом, домашней вязки кардигане и с волосами собранными в низкий пучок она походила на учительницу. Совсем, как госпожа Мияно, классная руководительница Кая в старших классах. Только вспыльчивая преподавательница-арайни и мечтать не смела об атласной блузке с жемчужными пуговицами от знаменитого дизайнера и туфлях стоимостью в её годовую зарплату.

— Любой отрывок из классиков на ваше усмотрение, Ваше Величество. Почту за честь.

Как там сказал Яно? «Я буду плохим парнем, а ты — хорошим»? Почему бы и нет. Только глупым девчонкам нравятся плохие парни. И Маэда снова улыбнулся со всей искренностью, на которую был способен.

— Я, кстати, принес то, что вы просили.

Коробка с куклой перекочевала в руки императрицы и была с какой-то трогательной осторожностью унесена в спальню. Так особо суеверные матери поспешно уводят детей подальше от чужого дурного глаза, чтобы не накликать беды на беззащитное чадо.

— Возможно не стоило ругаться с капитаном Яно из-за еды…

Кай всего лишь хотел мягко пожурить барышню Лоули, но та резко развернулась и бросилась в атаку. Даром, что не штыковую.

— Мы, черт возьми, платим за эту еду, платим за каждую крошку, что подают на стол госпоже, — прошипела она, сверкнув глазами из-под насупленные бровей. — Мы платим господину Гиране и господину Сиуле за их работу. Так почему нам отказывают в праве есть так, как мы привыкли? Повара не против, а Яно и Хори это ничего не будет стоить.

— Вы платите?

— А как вы думали? Конечно, платим. Арайнские оккупационные власти не имеют средств для содержания иждивенцев. Это цитата капитана Яно.

— Вам сделали одолжение, позволив…

— Да-да, я помню, — зло огрызнулась придворная. — Нам уже сделали большое одолжение — оставив в живых, и позволив не покидать дворец, вместо того, чтобы запереть в концентрационном лагере. К слову, в лагере никто не стал бы требовать плату за баланду.

— Вы преувеличиваете.

Разумеется, никто не отправил бы императрицу в концентрационный лагерь, рискнув сдвинуть хрупкое равновесие среди значимых мировых держав в отношении к этой войне. У последнего осколка великой империи осталось слишком мало союзников, и, по сути, если бы не Арайна, у которой с Ситтори имелись старые счеты, то кто-нибудь другой, в конце концов, наложил бы лапу на государство-слабака. Армия императора Шэнли сдалась после недели боев, часть правительства во главе с премьер-министром сбежала из страны, сам император скончался, не оставив наследников. Арайнцы почти не бесчинствовали, местное население почти не сопротивлялось, и мир решил закрыть глаза на относительно спокойное поглощение Ситтори. Не исключено, в надежде на то, что как никогда прежде сильная Арайна ограничит свои растущие аппетиты ненавистной бывшей метрополией. Однако, не все державы хотели возвышения родины капитана Маэды и её дальнейшей экспансии. Например, не менее большой и сильный Кинерим. Тамошние власти регулярно выражали обеспокоенность, а их посланник — умнейший и хитрейший господин Вайерд— безвылазно сидел в Хито, в посольстве, и закидывал генерала Найто запросами, меморандумами и протестами с целеустремленностью достойной лучшего применения. И добро б кинеримцы беспокоились только на газетных страницах, а то ведь втихую поддерживали оружием, техникой и провиантом (через посредников, само собой) непокорившуюся армию маршала Ердины, засевшую в пограничных горах Арр — этого древнего оплота ситтори, последней крепостью в самые тяжкие времена. В свою очередь, ни для кого не было секретом, что маршал Ердина лично предан императрице. Поговаривали про давнюю любовную связь между ними, но никаких доказательств не нашли ни разведка, ни частные сыщики, никто. В конце концов, мужчину и женщину крепче постели связывают деньги и власть. Маршал происходил из влиятельнейшего рода, его связям в деловых кругах позавидовал бы любой бизнесмен мирового масштаба, а императрица была самой богатой женщиной Ситтори. И снова объединившись, они даже сейчас могли изменить не только ход войны с Арайной, но ход истории.

И вот эта опасная женщина сидела за круглым столом, застеленным плюшевой скатертью с бахромой, и отщипывала вилкой по маленькому кусочку каши. Медленно-медленно, словно лакомилась не простым разваренным пшеном, а редчайшим деликатесом.

— Господин Гирана как всегда на высоте, — заявила барышня Лоули, попробовав со своей тарелки. — Услада для глаз и пища для ума.

— Священный карп, что плавает в пруду, глядел, как лотос, восходящий к солнцу, стремился ввысь, и невдомек ему, что можно одолеть стихийную границу, — процитировала в ответ государыня великого поэта древности. Причем сделала это на старо-ситтарийском, безупречно скопировав произношение более чем двухтысячелетней давности.

Кая за стол демонстративно не пригласили, что означало высшую степень презрения. Но его это не особо задело, а если бы и задело, то он тут не из вежливости, а по заданию командования. Однако Маэда старательно изобразил обиду:

— Знаете, а ведь это я уговорил капитана Яно пойти вам навстречу. Знаменитая ситторийская «благодарность», э?

— О! Неужели просто по доброте душевной? — парировала императрица, не удостоив собеседника взглядом.

— Ни в коем случае. Но, а как же пресловутые правила вежливости, которые у каждого ситтори в крови с рождения? По моему скромному мнению, я до сих пор не сделал вам ничего дурного. Даже наоборот: выполнил просьбу, пресек конфликт.

Маэда говорил мягко, как с расшалившимся ребенком, отлично зная, что только усугубляет их противостояние. Он, тем самым, давал понять, что его задание по-любому важнее вежливости, этикета и желаний императрицы. Истинная правда, между прочим.

В ответ арайнец ожидал нового витка упреков, сарказма и намеков, но только не того, что Химара повернет к нему меловое от едва сдерживаемого гнева лицо и скажет спокойно и тихо:

— В другое время я бы извинилась, но сейчас не буду. Мне, правда, не хочется с вами разговаривать, нет желания видеть вас и слушать, капитан Маэда Кай. Мне это невыносимо. Но я не могу вас выгнать или заставить замолчать. Так что же нам делать, чтобы не опускаться до взаимных оскорблений?

Что ж, в принципе, рецепт известен очень давно.

— Выберите на свой вкус книгу из вашей библиотеки, Ваше величество, и мы попрощаемся до завтра. Как вам решение? — быстро нашелся капитан.

Она встала, подошла к книжному шкафу и, не раздумывая ни секунды, вытащила первый попавшийся томик.

— Вот. Полные версии самых известных пьес Анмина Юйрая, без купюр, естественно.

Кай удержался от того, чтобы ахнуть и рассыпаться в благодарностях, а тонкую книжку спрятал в своей папке. В родном отечестве до сих пор были запрещены к постановке некоторые из пьес бунтаря и ниспровергателя святынь Анмина, казненного императором Цигоном триста лет назад.

— Спасибо, государыня.

Она дернула подбородком, мол, «идите, капитан, идите отсюда».

Только истопник — старичок с бельмом по имени Варада Киес — поинтересовался, что еще за персонификация такая и куда дальше пойдут сведения о ничтожном слуге из императорского дворца. Остальные ситтори покорно продиктовали ответы на вопросы анкеты.

— Когда выйдет эдикт о присоединении Ситтори к исконным землям Арайны, вы все станете гражданами с соответствующими правами и социальными гарантиями. Пенсия, пособия, страховки, понимаете?

Старик бодро закивал, соглашаясь. Идея с пенсией ему определенно понравилась. Так, по крайней мере, разгадал его бормотание Кай.

— Вы обязательно расскажите другим, что ничего страшного в персонификации нет. А то мало ли…

— Сказать, да-да, я сказать. Пер-со-ни-ди-фи-как-ция, да-да. Сказать-сказать, конечно, капитана.

Если верить словам господина Варады, то трудовой стаж его насчитывал лет семьдесят, если Маэда правильно пересчитал годы правлений в обычное летосчисление. Он родился тут, во дворце, еще при деде почившего императора — юнго Ситае. «Когда ейная тетка умираль и прицесса Лийул забрюхатеть», точнее истопник не помнил. Но, судя по записям, в Отделе Внутреннего обслуживания работать он начал лет в восемь.

Впрочем, у всех без исключения дворцовых обитателей были примечательные биографии. Особенно, у барышни Лоули.

Кай вчитывался в каллиграфический почерк камеристки императрицы и глазам своим не верил. Как один человек может считаться свадебным подарком другому человеку? Лоули Шиффэй подарил императрице родной отец, присовокупив к презенту традиционные для такого случая драгоценности и благовония. Вся эта темновековая дикость пряталась за названием официальной должности. Да, барышня Лоули получала жалование, имела право на оплачиваемый отпуск, могла взять больничный лист и, наверняка, состояла в профсоюзе, но, по сути, всегда являлась личной вещью государыни. Что почувствовала вчерашняя школьница, когда папаша объявил ей о своем решении? Рыдала в подушку всю ночь? Пыталась протестовать? Или смиренно приняла судьбу, как сегодняшние прачки, узнав, что скоро станут гражданами Арайны? А может, обрадовалась открывающимся возможностям?

У барышни Лоули был типичный ситторийский типаж, который всегда так нравился неуверенным в себе мужчинам — треугольное лицо, негустые брови, чуть раскосые, широко расставленные глаза, влажные веки, точно после долгих рыданий, нос кнопкой и пухлые губы. Вечная, всеми обиженная девочка с характером раненой росомахи.

— Надеюсь, с таким выражением лица вы думаете не о женщинах.

Кому как не офицеру из Особого отдела уметь подкрадываться незаметно и со спины, верно?

— Откуда вам знать, какое у меня лицо?

— Я вижу отражение в витрине буфета.

Они скрестили взгляды на поверхности старого неровного стекла и не слишком искренне улыбнулись друг другу.

— Что ж, вы угадали, Рэн. В данном случае — как раз о женщине я и думал. О барышне Лоули.

Яно присвистнул от удивления и незамедлительно плюхнулся в кресло рядом. Должно быть, прежде, всего несколько месяцев назад, комната эта служила дворцовым служанкам чайной или чем-то вроде того. Сюжеты на выцветших от времени гобеленах были именно чайные: девушки в длинных платьях увлеченно сплетничают над остывающим чайником, степенная дама разливает напиток по чашкам, придворная держит в одной руке чашку, а другой гладит кошку. И кресла тут сохранились именно женские — широкие и округлые, чтобы платья не слишком мялись от долгого сидения. Ничего этого Маэда объяснять сослуживцу не стал. Еще прикажет растапливать печки «бабскими» креслами. Просто чтобы досадить императрице и не рискуя получить взыскание за уничтожение культурного достояния. Кресла-то не антикварные, обычная реплика для поддержания общего стиля.

— Злобная старая дева, что про неё думать?

— Её дядя — императорский цензор…

— Я в курсе, — фыркнул Яно.

— Это он настоял, чтобы именно барышня Химара стала императрицей, — невозмутимо продолжил размышлять вслух Кай. — Буквально выкрутил руки Шэнли, женив на девчонке из нищего, но очень благородного клана. И тут же подсунул племянницу, чтобы присматривала. Ловко, да?

Особист досадливо поморщился.

— Их уже затем следовало завоевать, чтобы положить конец всему этому дремучему мракобесию, которое они вот уже тысячу лет подают как высокую культуру.

— И нам, в том числе.

— Кай, я не культуролог ни разу, но разве не обидно за наши древние корни, которые зачахли из-за многовековой экспансии ситтори. Тысячу лет писать и читать, подчиняя строй родной речи чужой грамматике. Боготворить чужое, когда есть своё, которое ничуть не хуже. Может, хватит?

Голос капитана Яна звучал ровно, но там, под коркой самообладания бушевало пламя ненависти. Странно, что человеку с такими воззрениями, способному наделать непоправимых ошибок, поручили столь щепетильную миссию — стеречь императрицу.

— Но изменить ничего нельзя, — попытался умиротворить собеседника Кай. — Всё уже случилось — и с ними, и с нами. У меня вот даже фамилия звучит по-ситторийски, а все предки мои арайнцы аж до девятого колена. В школе мне пришлось несладко из-за таких как вы… хм… радикалов.

— Отбились, надеюсь?

Маэда специально почесал старый шрам на левой брови. Дни, когда он с содроганием вспоминал об одноклассниках, давно миновали. Пусть их.

— Не сразу, но в конце концов от меня отстали. Видите, я даже увлекся ситторийской культурой. Мир категорически несправедлив, но и бесполезные старики из этого дворца не сделали ни вам, ни мне ничего плохого, чтобы срывать на них абстрактную злость.

— Уверены? Гирана, повар, по возрасту как раз мог участвовать в прошлой войне, на которой убили вашего деда. Может, он своими руками и убил. И всё остальное, что случилось с Маэдами: разорение, нищета и по итогу бесславная гибель многочисленного семейства, вдруг это его вина?

Кай ничуть не удивился, он вообще не питал иллюзий насчет уровня конфиденциальности в Арайне. Да и было бы странно, если бы Особый отдел не ознакомил капитана Яно с личным делом эмиссара из Штаба. Для лучшего взаимопонимания, так сказать.

— Уверен, — твердо ответил он. — Я сравнил данные анкет с личными делами опрошенных. Так вот, наш господин Гирана никогда не покидал дворец. Он тут родился, вырос, овладел профессией, женился, овдовел и состарился. В том, какая участь постигла моё семейство, господин Гирана не виноват. Он всего навсего повар.

Яно прикусил губу, наверняка, жалея о сказанном. А может и нет.

— Ладно, капитан Маэда, останемся каждый при своем мнении. Возможно, командование сделало правильный выбор, прислав сюда такого толерас… толерантного человека.

Кай неопределенно пожал плечами.

— Я просто не вижу смысла в неоправданной жестокости к тем, кто не представляет угрозы.

— Это одно и то же, — вздохнул Яно. — Спокойной ночи, капитан Маэда Кай.

Между фамилией и именем опять и снова образовалась маленькая пауза. Совсем другая пауза, больше похожая на еще горячую гильзу после выстрела.

Кай сухо попрощался, аккуратно собрал документы в папку и ушел к себе. Играть в шашки ему совсем не хотелось.

Какое все-таки заблуждение принимать за слабость чужое умение оставаться беспристрастным. И, соответственно, легче всего искать и находить виновника среди тех, кто не просто не такой как ты, кто — другой. Это так по-человечески… бесчеловечно.

Он умывался, растирая по лицу мыльную пену, и мысли его отчего-то утекали к двум женщинам, спящим сейчас этажом выше. Как же всё так получилось? Одна девчонка вдруг становится императрицей, вторую ей дарят одновременно в качестве вещи и персонального шпиона. И первая это отлично понимает. И соглашается. Возможно, ей даже объяснили что к чему, безжалостно и предельно честно, как это исстари водится у ситтори. Показали друг другу, представили, оставили наедине… Маэда полистал прошлогодний экземпляр Большого императорского альманаха в поисках нужной фотографии. Да! Вот они стоят на первом официальном приеме коронованной четы молодоженов — юная барышня Лоули в однотонном придворном платье за левым плечом молоденькой императрицы. Жаль, 18 лет назад съемки были только черно-белые и неизвестно какого цвета было то роскошное церемониальное платье. Фиолетовое? Темно-зеленое? Сохранилось ли оно?

На всех своих фотографиях императрица Химара выглядела какой-то нездешней красавицей, совсем не такой, какой оказалась в жизни. А ведь её постоянно снимали для модных журналов, называли «иконой стиля» и «самой дорогой моделью». Кай пролистал глянцевые страницы почти до самого конца, пока не наткнулся на знаменитое изображение, многократно растиражированное в прессе. Весь мир тогда следил за ходом лечения ситторийского государя. Вот мужчина и женщина сидят на скамейке где-то то ли в парке, то ли на набережной. Ранняя осень, солнечное утро, на женщине элегантное светлое пальто, голова покрыта шелковым платком, мужчина простоволос (ветер взъерошил модную длинную челку), он курит и, кажется, даже смеется, его черное пальто расстегнуто, ни галстука, ни шляпы. Император Шэнли и его императрица, он держит её за руку. Последняя фотография, на которой он выглядит здоровым, на которой они вместе. И подпись «Редакция желает Его императорскому величеству скорейшего выздоровления».

Маэда с необъяснимой тяжестью на сердце закрыл альманах. Словно случайно заглянул в чужую приоткрытую дверь и увидел нечто не предназначенное постороннему взгляду.

«Глупости какие!» Он подошел к окну задвинуть шторы и прикрыть форточку, но так и остался стоять прижавшись лбом к холодному стеклу. Там, на ветру покачивался одинокий фонарь в парке, выхватывая из темноты снежные вихри. Снег, первый в эту зиму, укрывал обезлюдевший дворец.

Глава 4

Телефонная связь в Хито была отменная, но генерал Найто не доверил свой голос вражеской технике. Армейская же линия, на скорую руку переброшенная через реку Ван, спасала говоривших только от стороннего подслушивания. Однако сквозь треск и хрипы Маэда услышал главное — концепция изменилась.

— Не дави на неё, слышишь, Кай?! Пока, по крайней мере. Капитан Яно знает свое дело, но он — мясник, а нам… ну ты понял кому, да?! …нам нужна хорошая международная пресса, имидж миротворцев и гуманистов, вынужденных вмешаться.

В голосе наставника звучала откровенная издевка, но привычки шутить на политические темы он не имел. Просто доводил до сведения подчиненного приказ, полученный напрямую из резиденции главы правительства. Остальное — интонации и акценты — глубоко личное мнение и не более того.

— В течении ближайших двух-трех недель мне нужна самая благостная картинка. Императрицу никто не притесняет, с ней обращаются уважительно, и она, соответственно, не видит в арайнских солдатах жестоких захватчиков. Понял меня?

Став военным Маэда перво-наперво уяснил — любые сомнения, даже самые обоснованные, следует оставлять при себе, вслух же надо говорить четко и громко: «Так точно!» или же «Будет исполнено». А там уже как карта ляжет.

— Вот и отлично. Ты — парень обаятельный и образованный, у тебя всё получится. Я в тебя верю, сынок.

Каю польстило отеческое обращение от уважаемого наставника, но он также подозревал, что на того совсем недавно (возможно, даже посреди ночи) обрушился вал претензий и требований от руководства Арайны. И сейчас Его превосходительство генерал Найто готов возлюбить любого, кто выполнит задание.

— Со мной связались люди из кинеримского посольства, будь они неладны. Надо съездить туда, выслушать, быть с ними любезным, — продолжил наставления Найто. — Захотят встретиться с императрицей — соглашайся, но неохотно, и тяни время. На самом деле, ни о каких встречах речи быть не может. Всё ясно?

— Так точно, господин генерал!

— Удачи, капитан!

В трубке наконец-то раздались короткие гулки и тогда Маэда тоже плавно нажал на рычаг.

— Уф-ф-ф-ф!

Это комендант Хори с облегчением перевел дух. Он во время всего разговора стоял вытянувшись в струнку, втянув живот и выпятив вперед подбородок, словно генерал мог случайно увидеть его через телефонную трубку. Ну и на всякий случай показывал каждому у кого есть глаза, насколько сильно он чтит начальства хоть очно, хоть заочно.

— Его превосходительство приказал относиться к императрице с уважением, не обижать и не злить, — самым серьезным тоном сообщил Маэда. — Это решение, — он ткнул указательным пальцем в одинокую лампочку над головой, — с самого верху. Никаких поборов. Если о ваших шалостях станет известно…

— Конечно, конечно! — замахал руками, как мельница — крыльями, Хори. — Не извольте беспокоиться, капитан Штаба. Разве ж я не понимаю? Завтрак ей сегодня подали, как и было уговорено. Повара на тарелках узоры полчаса выкладывали, прямо как и не еда.

— А капитан Яно что?

— Ничего. Посмеялся и по делам отбыл.

— Вот и хорошо. Я тоже… отбуду. Могу я взять машину?

Сегодня императрица обойдется без объекта приложения своих злости и раздражения, решил Кай. Всё, что ни делается, к лучшему, верно? Настроение у капитана Маэды резко взлетело куда-то к густым снежным облакам в предвкушении скорой встречи с человеком легендарной харизмы — с его превосходительством Искрином Вайердом.

— Доброе утро, капрал Коико.

— Доброе, господин капитан Штаба, — проворчал угрюмый мальчишка.

— Что так невесело?

— Да что-то насчет доброты своего утра я как-то не уверен. Хреновое оно.

— Что так?

В салоне было чуть теплее, чем на улице, и Маэда мысленно похвалил себя за предусмотрительность, за то, что не поленился надеть теплый шарф и трикотажные подштанники. Иначе точно задницей к сидению примерз бы. Дешевые «Таби» в Арайне вообще не считались автомобилем. Так, игрушка для студентов — на пикники с девчонками мотаться и чтобы не привязываться к общественному транспорту.

— Ночью дубак был такой, что я насилу мотор прогрел, — не унимался шофер. — И, вообще, чему радоваться-то? Погода — дрянь, машина — говно. И эти еще…

Он яростно надавил на клаксон, чтобы марширующие куда-то ситторийские милицианты посторонились. Тех, кто перешел на службу к завоевателям, было не так уж мало. Ничего удивительного, люди есть люди, все хотят жить, есть и пить. Но из всей императорской гвардии таких набралось человек тридцать. Старую униформу у них отобрали, а новой не выдали. В штатском же бывшие гвардейцы смотрелись не воинским подразделением, а шайкой неприкаянных босяков. И бело-красные отличительные повязки на плече впечатление не спасали.

— Ублюдки, только и умеют, что пить, жрать, в карты играть и песни свои поганые выть. Еще чем-то недовольны.

— Чем именно?

— Капитан Яно приказал, чтоб собакам желтоглазым огнестрел на руки не выдавали ни в коем разе. Им оставили только холодное оружие.

Так и есть, ни пистолетов, ни винтовок у коллаборантов Маэда не увидел. Да и мечи не все с собой носили.

— Ничо, потерпят. Зато паек получают. Нам-то могут денежное довольствие задержать, а этим тварям день в день, час в час.

Паренек замысловато выругался.

— Выродки поганые! Пидарюги! Рожи эти ихние не пойми чьи. То ли мужики, то ли бабы!

Кай уже догадался, что его малолетний шофер на дух не переносит ситтори, а пускаться в объяснения, дескать, каноны красоты у каждого народа разные, ему было лень. Даже, если у мужчин здесь веками было принято гладко брить лицо и отращивать волосы, это еще не значит, что им не доставало мужественности.

— Капрал, вы родом из Танаки?

— Ага, — кивнул тот. — По матюкам, что ли, признали?

— Бывал несколько раз… хм… проездом.

Капрала аж перекосило.

— Та, понятно. «О, Танаки, дивный край!» Достали туристы. И прутся, и прутся, и зимой, и летом. Ступить нельзя, чтобы не попасться в кадр. Задрали, честное слово!

Танаки считалась самой красивой областью их с Коико родины, чем-то вроде визитной карточки всей страны. Сосны, водопады, живописные скалы воспевались с древности. Каждый великий поэт слагал вирш о тамошних пейзажах и все они, как один, оказались однажды в школьных хрестоматиях. Стихи о Танаки учили наизусть с первого школьного дня.

— И хуже желтоглазых не было туристов, клянусь. Вечно ходили галдящими толпами, словно им у нас медом намазано.

Кай отвернулся и стал смотреть на город за окном. Разумеется, никто не удосужился убрать территорию Императорского дворца от нападавшего за ночь снега. В отличие от улиц Хито, которые сверкали невозможной для Арайны (хоть столицы, хоть провинции), идеальной чистотой. Целая армия из крепких дедков и шустрых бабулек, которые круглый год мели пыль, собирали мусор и вывозили на маленьких тележках снег, всё еще бдила за порядком. Им всегда платили из казны, давая небольшую, но стабильную поддержку в старости. Пока ты можешь держать в руках хотя бы веник и совок — ты нужен государству, а именно в служении обществу ситтори веками видели свое главное предназначение. Кто теперь будет платить столичным старикам за работу? Этот вопрос волновал сейчас, наверное, только капитана Маэду. Не то, чтобы Хито мгновенно зарастет грязью, но не хотелось бы увидеть его превращение в обычный среднестатистический город. Хотя, с другой стороны, привычки ситтори не искоренить и за несколько поколений. А если они вдруг решат, что только чистота перед парадным входом делает их настоящими ситтори, то асфальт будут три раза на дню мыть с мылом голыми руками, стоя на коленях. Были уже в долгой истории империи похожие примеры. И вряд ли у Арайны получится изменить ситтори настолько, чтобы они перестали ими быть…

— Кинеримское посольство, — процедил сквозь зубы капрал. — Управьтесь уж там поскорее.

Парень откровенно разобиделся, что никто не вслушивался в его бурчание, и не собирался этого скрывать.

— Ты будешь ждать меня столько, сколько понадобится, капрал Коико, — отрезал Кай. — И скажи спасибо, что я не поставлю тебя по стойке «смирно».

Он многозначительно хлопнул дверцей и направился к проходной возле высоких кованных ворот посольства. В центре Хито не так-то уж много места, дома лепятся впритык и каждый квадратный метр стоит… стоил, как хороший автомобиль. Однако, кинеримцы не поскупились на покупку большого особняка с залом для приемов, оранжереей и парком.

Охранник, вооруженный до зубов, в каске и бронежилете отнесся к арайнскому офицеру хладнокровно. Разве что оружие сдавать потребовал. Дежурный позвонил по внутреннему телефону и сообщил о прибытии капитана Маэды.

— От входа идите прямо, в зал с камином, — сказал он, глядя куда-то мимо визитера.

Кай так и сделал.

Внутри, как принято в Кинериме, всё было либо белым, либо белым с позолотой — стенные панели, лепнина, мебель, ковры. Наверное, чтобы гость, случайно оставивший грязный след на всём этом снежно-сливочном великолепии, до конца жизни чувствовал себя последней свиньей.

Дипломаты редко делают что-то без тайного умысла, у них работа такая — давать понять, не прибегая к словам, но что именно хотел выразить посол Вайерд приемом гостя не в рабочем кабинете, а в роскошной гостиной, Кай даже не догадывался. Если собирался поразить воображение, то — да, всё у него получилось, однако на Маэду наибольшее впечатление произвел сам посол.

Кабы не изрядно поредевшие светлые волосы и морщины на шее, то Искрина Вайерда смело можно было бы принять за очень молодого человека, настолько строен и подтянут он был. Дорогой костюм сидел на его фигуре идеально, как на манекене или классической статуе, начищенные ботинки отражали сияние хрустальных подвесок люстры и только маленький герб-значок на лацкане указывал на официальный статус хозяина.

Кай сдержанно поклонился.

— Ваше превосходительство, рад служить вам.

— О! Капитан Маэда, вы меня приятно удивили. Всегда так быстро выполняете приказы? Каких-то два часа прошло, как я поговорил с генералом Найто, а вы уже здесь.

— Стараюсь, экселенц. Разве в армии Кинерима приказы командира обсуждаются?

Вайерд кривовато усмехнулся, мгновенно став похожим на типичного кинеримского главаря гангстеров, какими их принято показывать в кино. Гладко зачесанные назад волосы, прозрачно-серые глаза, упрятанные за стекла очков в роговой оправе, тонкие бесцветные губы, сжатые в линию. Ему бы еще в одну руку пистолет, а в другую — сигару для полноты сходства.

— Я читал вашу диссертацию, капитан, — сказал Вайерд. — Поверхностная работа. Но для Арайны сойдет.

— Даже так? — поразился Кай. — Позвольте вам не поверить, так быстро…

— Не сейчас, раньше, до Катайской войны. Ваш профессор прислал мне копию на рецензию. Я прочитал, но отзыв писать не стал.

Его превосходительство сполна насладился замешательством визитера.

— Не огорчайтесь, капитан. Это уже не имеет ни малейшего значения. По крайней мере, я рад, что у генерала Найто хватило ума доверить государыню вам, а не ублюдку из Особого отдела. Садитесь ближе к камину, капитан, стены еще не прогрелись как следует.

На белую кожу кресла боязно было опускать седалище, но от горящего камина шло настоящее манящее тепло. А за огромным окном тихо стоял запорошенный свежим снегом парк. Совсем не такой, как возле дворца императрицы, а целиком и полностью кинеримский — регулярный, с аккуратно подстриженными кустами и деревьями, ровными аллеями и геометрически правильными клумбами.

— Как она? — тихо спросил посол.

Он остался стоять, опираясь локтем на каминную полку.

— У меня было всего две встречи с Её императорским величеством, но выглядит она здоровой. При ней оставили камеристку…

— Малышка Лоули? Это хорошо. Кто еще есть?

Специально врать генерал Найто не просил, а скрывать правду Маэда не видел смысла, и рассказал о тех ситтори, кто остался во дворце.

— Понятно, — помрачнел Вайерд. — Тогда мне нужны материальные доказательства, что Химара жива.

— Какие?

— Пусть напишет мне записку. Нет, капитан Маэда, не нужно так сурово на меня смотреть. Любой текст на ваше усмотрение. Я безвылазно сижу в Хито двадцать лет, я отличу почерк государыни от любой, самой искусной подделки. Пусть ваш Особый отдел даже не пытается меня обмануть, так капитану Яно и скажите.

Никаких оснований не верить его словам у Кая не было. В этой части света Искрина Вайерда знали все. И как сказал буквально полтора часа назад генерал Найто: «Не просто старая сволочь, а старая талантливая сволочь, что опасно втройне». И сейчас, похоже, посол Кинерима разыгрывал свою партию в невидимых политических шашках.

— Я сделаю так, как вы просите, экселенц.

— Очень рассчитываю на вашу честность, капитан. И дело не в том, что в моей жизни не так много места для привязанностей, а эта женщина — исключение из всех правил. Правительству Кинерима небезразлична судьба государыни Химары, — веско заявил кинеримец, щурясь как от яркого света. — Вы говорите, что встречались с Её величеством трижды…

— Дважды, — мягко поправил Кай.

— Опишите, в чем она была одета, её прическу, я хочу подробностей.

Маэда не видел смысла в расспросах, но упираться, опять же, не стал, чтобы не вызвать новых подозрений. Напротив, он описал инцидент со вчерашним завтраком, сделав акцент на том, что уговорил капитана Особого отдела выполнить желание императрицы. По его задумке, эта информация должна была подтвердить искренность намерений командования.

— Какое варварство, — огорчился Вайерд. — Впрочем, чего еще ожидать от ваших соотечественников. На какие средства существует государыня Химара?

Кай объяснил, что императрица потихоньку распродает дорогую одежду и аксессуары. Его превосходительство оживился:

— В таком случае, присылайте эти вещи ко мне, я куплю всё и дам честную цену.

— Но сначала я спрошу разрешения, — честно ответил капитан Маэда.

— Да-да, спросите обязательно. В принципе, я мог бы просто оплачивать её расходы, но вряд ли ваше командование согласится, да и мое руководство тоже не одобрит. Это будет выглядеть как… — кинеримец, подбирая нужные слова сделал, неопределенный жест кистью, словно покрутил на пальце брелок, — как неуместное вмешательство. А жаль, я бы очень хотел помочь ей.

— Я сделаю всё, что в моих силах.

— В таком случае мы теперь будем часто видеться, капитан Маэда, — холодно улыбнулся посол в одно мгновение сбросив маску участливого собеседника.

Тот решил, что аудиенция окончена и попытался встать.

— Еще одна настоятельная просьба, капитан.

От тона которым это было сказано, у Кая занемели пальцы на руках и ногах. Словно он только что попал в капкан.

— Какая?

— Я хочу, чтобы вы выяснили судьбу придворной — девушки по имени Хагута Миёй. Она не вернулась домой, её нет в нынешней свите императрицы, а также в больницах и моргах Хито и окрестностях.

— Подайте официальный запрос, — осторожно предложил Маэда.

— Уж подавали. Оккупационная администрация ответила бесполезной отпиской. Но я могу предположить, что ваш особист в курсе.

— Я попробую что-то выяснить, — промямлил совершенно сбитый с толку Кай.

— Попробуйте, капитан Маэда. Спасибо, что зашли, и я вас больше не задерживаю.

Весьма тепло распрощавшись с послом и без препятствий покинув суверенную территорию Кинеримской Федерации Земель, капитан Маэда все равно не мог отделаться от чувства, что его использовали и вышвырнули за ворота, как нашкодившего беспородного щенка.

Малолетнему капралу достало одного взгляда на офицера Штаба, чтобы глумливо оскалиться, и — ума, чтобы промолчать.

— Заедем сначала в ближайшую «лавку чудес», — приказал Маэда.

Ему все равно надо было купить крем для бритья и зубную пасту.

В Ситтори так всегда называли маленькие магазинчики, торговавшие всякой бытовой мелочевкой начиная с пуговиц и ниток, заканчивая дешевой парфюмерией и носками. Там же можно было почистить одежду, выпить крошечную чашечку чаю с леденцом, почитать газету. Один такой магазин сыскался очень быстро, стоило лишь отъехать на пару кварталов от посольства Кинерима, но он оказался закрыт. Второй, на оживленном перекрестке тоже покинули хозяева, зато на двери третьего, в узком доме, втиснутом между двумя конторами, висела табличка «У нас открыто». Места внутри было крайне мало — крошечный пятачок между старинным прилавком, двумя витринами и столиком с традиционным угощением. Сейчас на нем стоял медный чайник и блюдце с двумя черствыми печеньями. Прилавки не ломились от товаров, хозяева явно распродавали остатки из запасов, закупленных еще до войны.

— Добро пожал…

Девочка лет тринадцати в стеганной душегрее поверх школьной формы, что стояла за прилавком, испуганно смолкла, увидев на пороге офицера оккупационной армии.

— Добрый день, барышня.

Маэда отвел взгляд, чтобы ребенок не принял его интерес за агрессию. Наверняка ведь её родители твердят как заклинание утром, днем и вечером: «На улицах полно солдат, они опасны. Будь осторожна». И они совершенно правы. Война никого не делает лучше, только хуже. И когда ты, вчерашний аспирант, берешь в руки штурмовую винтовку…

— Чем я могу вам помочь, господин офицер?

Каю захотелось спросить: «Почему ты не в школе?», но он сразу вспомнил, что учебный год в Ситтори так и не начался.

— У вас есть крем для бритья и зубная паста?

— Какой марки?

— Любой, что-то недорогое.

И пока юная продавщица копалась в ящиках, капитан Маэда внимательно осмотрелся. Витрины для товара были не просто старые — старинные, массивные, из цельного дерева (таких сейчас не делают). Амальгама зеркал задней стенки потускнела и по краям облезла, стекла в дверцах деформировались, отчего невозможно было прочитать надписи на этикетках тюбиков и баночек. Кто знает, может так оно хозяевами и было задумано, чтобы посетитель сразу окунулся в атмосферу полувековой давности, когда цены были ниже, торговцы честнее, а трава зеленее. Изящные акварели в бронзовых рамках, вязанные салфетки и вазы с искусственными цветами как раз по моде тех времен. Дом деда, помнится, был обставлен и украшен точно так же. Модные поветрия в Арайну всегда приходили из-за моря, из Ситтори.

— Вам простую или мятную?

Девочка положила на прилавок тюбики арайнского производства. Мол, выбирайте из привычного, уважаемый покупатель. Очень по-ситторийски. Одновременно польстить и немного нажиться.

Кай взял мятную пасту, щетку и крем для чувствительной кожи, изобразив на лице радость при виде отечественных товаров. Продавщица, в свою очередь, пробив чек, уложила его вместе с покупками в маленький бумажный пакетик с рисунком смешного котика и шутливым пожеланием.

— Это ты рисовала? — спросил Маэда не в силах удержаться от улыбки.

— Нет, мой папа.

— А где он сейчас?

Девочка тут же насторожилась. Мало ли, что решит сделать чужой солдат узнав, что доме никого нет. Скорее всего, ничего хорошего.

— Он немного занят. Но он тут, рядом.

В доказательство она осторожно приоткрыла массивную дверь, ведущую в подсобное помещение. Там журчало бодрыми песенками радио и кто-то бойко строчил на швейной машинке.

— Лиён, тебе чего?! Я уже почти закончил.

— Ничего, папа, всё в порядке, — отозвалась девочка на негромкий мужской голос и со значением покосилась на Маэду. Дескать, убедились?

Со своего места Кай видел лишь угол буфета и кусок стены с семейными фотографиями. Муж, жена и две девочки — все в национальных костюмах с флажками в руках; щекастая годовалая малышка, прижимающая к груди игрушечного кролика; юноша-старшеклассник в очках и с букетом осенних цветов; старушка, сидящая в кресле. Все эти черно-белые, безыскусные изображения окружали, как почетный караул, цветное фото, вырезанное из модного журнала и забранное в самодельную рамку из конфетной коробки. Императрица Химара в сверкающем бальном платье глядела прямо в объектив, а следовательно, в глаза любому смотрящему на её фото. Прекрасная, как солнечное летнее утро, идеальная… почти божество…

Кай мысленно выругался, а девочка по имени Лиён поспешно закрыла дверь, чтобы не отвлекать отца от неведомых важных дел.

— Спасибо за покупку, господин офицер. Приходите еще, — бойко прощебетала она. — У нас осталось еще много арайнского товара. Постоянным клиентам мы делаем скидки.

«Уходите, — говорили её круглые и желтые, как лютики, глаза. — Я вас боюсь, я боюсь вашего варварского акцента, я боюсь вашей формы и кобуры с пистолетом. Уходите, пока не вышел мой отец. Уходите, пожалуйста»

Фотография юноши в школьной форме была обведена синей полосой в знак траура. И не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, какая беда постигла наследника этого семейства в военное время.

И капитан Маэда ушел.

Глава 5

— Кай, вам, правда, нравится вот это всё?

— Что — всё? — не понял вопроса Маэда.

Капитан Яно повертел в руке пакет из «лавки чудес».

— Милота вся эта на самом деле такая милая, что даже взрослый мужчина не в силах устоять?

— Тут так принято, — терпеливо пояснил капитан Штаба. — Покупка это не просто полезные вещи, это еще и приятные воспоминания. И ненавязчивое напоминание покупателю, что его любят и ждут снова.

— Ну, то есть, ничего настоящего, сплошное притворство. Дешевая уловка. Нарисовали котика и можно драть три шкуры?

— Цена была почти такая же, как дома… почти…

Думать над своим следующим ходом и одновременно объяснять партнеру по игре элементарные вещи получалось не очень складно.

— Да расслабьтесь уже, — проворчал Кай. — Не нравится пакет — выкиньте. Подумаешь, большое дело

Он уже занес руку над доской, предвкушая как Яно попадется на уловку и ходов через десять окажется в ловушке.

— Вы же герой, настоящий воин-арайни! — возмущенно воскликнул тот, словно миролюбивый тон собеседника оказался спичкой, поджегшей давно разложенный костер. — Воин-ученый, прямо как в легендах. Меч и свиток. Я знаю, что у вас есть орден за личную отвагу в бою. Если бы не этот факт, я бы подумал, что…

Кай аккуратно положил так и не сыгравший камушек в коробку и очень серьезно поглядел на особиста. Играть ему уже не хотелось.

— Что бы вы подумали, Рэн?

— Что вы — штабной соплежуй, если не предатель, — честно ответил Яно. — Вы прямо благоговеете перед ситтори. И всё-то у них правильно, и во всем они правы. И как только мы, тупые варвары, их завоевали, за один месяц сожрали с потрохами, непонятно.

Это был тот случай, когда затевать полемику означало опуститься до уровня оппонента, потерять лицо и превратиться в базарную склочную бабу одновременно.

— Капитан Яно, предлагаю вам немедленно написать рапорт на имя генерала Найто и потребовать моего отстранения в связи с соплежуйством и возможным предательством. Пакет из магазина — отличная улика. Донос… простите, свидетельства капрала Коико еще приложите. Не мне вам объяснять, как всё преподнести моему и вашему командованию. А у меня, простите, еще дела есть. Честь имею.

Как это часто бывает с отягощенными хорошим образованием и воспитанием людьми, капитан Маэда весь оставшийся вечер продолжал вести мысленный спор с особистом.

Обиды он не чувствовал, лишь глухое раздражение и досаду. За то, что приходится оправдываться и объяснять на пальцах прописные, казалось бы, истины. Что у каждого народа своя история, традиции и правила. Что признание этого факта не делает из человека, к тому же офицера, давшего присягу, предателя. Что времена, когда врага ненавидели уже просто за чужой фасон штанов, миновали вместе с двумя Большими Войнами. Или не миновали?

Потом Кай вспомнил про пропавшую девушку Миёй и решил заглянуть в её дневник, раз уж не удалось расспросить Яно.

Слова популярных песен, анкеты друзей, «мудрые» цитаты из девичьих романчиков про первые чувства — всё как и должно быть в личном альбоме юной девочки. Сплошная милота верхом на милоте и милотой погоняет. Но что в этом плохого-то? Арайнские девушки ничем не отличаются. У той славной барышни-первокурсницы, которая подрабатывала секретарем у них на кафедре, был такой же альбом. Как её звали? Айки? Она так смешно смущалась в присутствии молодого ассистента…

В Арайне все мужчины от 15 до 55 — военнообязанные, все проходят подготовку и регулярно (примерно раз в два года) ездят на сборы резервистов. Маэда Кай тоже отправился в такой лагерь и не его вина, что в это же самое время случился инцидент на катайской границе, быстро переросший в вооруженные столкновения. Логично, что резервистов тоже отправили на передовую. Хотелось ему воевать? Совсем нет. И уж точно лейтенант Маэда меньше всего думал о медалях, когда очень четко рассчитал, что в успеет добежать до платформы с цистерной прежде, чем случится очередной акустический удар, а затем, отсидевшись ровно четыре минуты, сделает еще один бросок и донесет-таки бомбу под стену катайской цитадели. А о чем он тогда думал-то? Кажется, ни о чем особенном, тем паче о чем-то героическом. В животе бурчало, голова болела, сопли текли. Умудрился же подхватить накануне дурацкую простуду. Но насморк всяко лучше смерти. Кто смог, тот и сделал, а то, что получился подвиг, само вышло.

Медаль свою Кай отдал отцу, чтобы он положил её в ларец к остальным семейным…эээ… Сокровищам? Реликвиям? Короче, в придачу к старинному родовому мечу и университетским дипломам нескольких поколений учителей родного языка и — да, ситторийского тоже.

А потом его как-то отыскал генерал Найто и пригласил в аналитический отдел на ситторийское направление. И рекомендацию в академию дал, а там стипендия в три раза больше, чем самая хорошая зарплата в Университете. А еще возможность жить в столице и куча разных житейских «плюшек», о которых цивильный преподаватель может только мечтать. И это всё, кроме того, что Маэда Кай всегда считал себя патриотом.

«Меч и свиток», сказал капитан Яно. В Ситтори всегда говорили наоборот: «свиток и меч». Ученый почти всегда был воином, чтобы не только отбиться от грабителей во время странствий, но и чтобы оппоненты в философском диспуте не пытались навязать свою правоту силой оружия. Дело всегда важнее слов, ученый муж — воина, крестьянин и ремесленник, то бишь те кто производит благо — торгаша-перекупщика, народ превыше правителя. И в этой формуле вся суть ситтори.

Он не заметил, как заснул, но во сне искал девушку по имени Миёй, бродя по коридорам и анфиладам пустого дворца императрицы. Скрипели половицы под мягкими подошвами туфель, шуршали раздвижные панели и вдалеке то и дело мелькал край шелкового платья. Но Кай не сдавался и, когда догнал-таки беглянку, у неё оказалось лицо точь-в-точь как у той куклы, что забрала себе императрица Химара.

Следующим утром, снежным и пасмурным, все дружно решили забыть о событиях предыдущих дней. Сначала капитан Яно без лишних церемоний подсел за стол к Каю в столовой, поздоровался и принялся живописать, как повара-ситтори извращались, предавая овсяной каше подходящий для глаз Её величества вид. Императрица, в свою очередь, явила Маэде свою светлую сторону. И, кто знает, может быть тут тоже была заслуга поваров и подобающе оформленной овсянки.

— Доброе утро, капитан Маэда, — первой поздоровалась она, когда верная камеристка объявила о приходе арайнского офицера.

Оранжевый свитер, белая юбка и причудливое плетение атласных лент в волосах — хоть сейчас на обложку модного журнала. Императрица сидела за большим рабочим столом, обложенная со всех сторон стопами словарей и монографиями. На ковре у её ног громоздились альбомы с примерами каллиграфического письма.

«Узницей и страдалицей эту женщину при всем желании не назовешь, — подумалось Каю. — Уже хорошо» Выглядеть тюремщиком в глазах ситтори — тоже не хотелось.

— Рад новой встрече с государыней…

— Садитесь, я кое-что вам покажу.

Стул был рядом, ещё теплый после барышни Лоули, которая тут же одарила пришельца ненавидящим взглядом. На святое же покусился — на место подле небожительницы!

А между тем, государыня занималась делом. Перед ней лежала раскрытая рукописная книга, не просто старая, а древняя, судя по состоянию бумаги и записям, сделанным письменными знаками, а не буквами.

— Дворцовые хроники Багряной эпохи. Видите, бумага местами голубоватая из-за остатков чернил. Её изготовляли из другой, ранее уже использованной бумаги.

— Как-то уж слишком экономно.

— Скорее это делалось по религиозным соображениям, — поправила государыня Химара. — Записи о внутренней жизни дворца назывались… хм… «Десять тысяч добродетелей» и бумагу для них делали монахи исключительно из покаянных записок, оставленных в храмах Тишины.

— Любопытная практика, — усмехнулся Кай.

Императрица понимающе улыбнулась в ответ.

— Да, да, с добродетелями во дворце во все времена было непросто. Тут есть такие описания, что я не рискнула бы цитировать их при детях. Да и при некоторых взрослых тоже.

Что-что, а ситтори знали толк в извращениях и в прямом, и в переносном смысле. Чтобы избежать неловкости, Маэда вгляделся в хитросплетения кривых линий и точек. Чернила немного вылиняли, но полностью цвет не утратили. Кай в свое время выучил примерно сто древних ситторийских письменных знаков — самых распространенных, но в этих записях не нашел ни одной знакомой комбинации.

— Даже не пытайтесь, это архаичные знаки, некоторые вообще придумывались летописцами на ходу. Вот этот, скажем… — государыня занесла лупу над причудливым клубком идеограмм, — я считаю, что автор хотел создать слово означающее духовную близость, полностью избавленную от телесной интимности. Такое возвышенное чувство, возникающее между близкими по духу людьми. И по контексту подходит. «Столь редко встречаемая среди роскоши дворцовых палат радость». Звучит красноречиво, не находите?

— Хотите сказать, что уникальностью комбинации идеограмм писец дополнительно подчеркивал исключительность знака.

— Да, именно! — она искренне обрадовалась, что встретила понимание у собеседника. — Посмотрите-ка на толщину и наклон штрихов. Это нетипично для Багряной эпохи, это еще более ранний стиль письма. То есть мы видим как бы скрытое сетование, что подобные отношения и чувства остались в далеком, идеализируемом прошлом.

Маэда невольно восхитился. И изяществом намеков неведомого писца, и глубокими познаниями государыни Химары.

— Три смысла в одном знаке.

— Четыре. Писала явно женщина. Тут везде проставлен женский значок — «ри», чтобы подчеркнуть именно женский взгляд на происходящее.

— Одна из оставленных императором женщин?

В Империи Ситтори не было института наложниц, как во многих близких культурах, но это не мешало владыке собирать во дворце множество приглянувшихся ему женщин. И это, кроме тех девушек, которых присылали влиятельные семейства. Все они считались личными служанками императора, но рожденные ими дети — его детьми от императрицы. Когда в хрониках императрице Гутайе (всё из той же Багряной эпохи) приписывалось сорок сыновей и двадцать семь дочерей, то это вовсе не означало, что бедняжка сама их родила.

— Скорее чиновница. Слишком много формальных оборотов речи. Императорские красавицы как правило владели высоким слогом, сочиняли стихи и песни, а тут суховатое изложение фактов и немного личного отношения. Но, — императрица воздела указательный палец, — никакой критики в адрес императора. Очень лояльная была дама.

Она еще раз полюбовалась через лупу редчайшим знаком, похожим на стилизованный рисунок насекомого. Так ювелир наслаждается гармонией огранки редкого драгоценного камня.

— Я представляю, как эта женщина сидела с тоненькой кисточкой в руках, обдумывала каждую строчку, старалась. Надеялась, что её размышления, оставшись на бумаге, будут прочитаны, поняты, осмыслены. Но император Юнсон внезапно умирает, а его наследнику совсем не хочется натыкаться на истории о похождениях его родной мамаши и он отправляет очередные «десять тысяч добродетелей» в хранилище. На шесть столетий. Разве это справедливо?

Государыня посмотрела на собеседника снова-таки через лупу. Черная точка зрачка, янтарная радужка, немного туши на ресницах и пока еще крошечные морщинки у внешнего угла. Со временем они превратятся в «гусиные лапки», как живое доказательство того, что хозяйка часто смеется.

— Выходит, вы — первый человек, кто прочел истории спустя шестьсот лет? Всё же мечты придворной чиновницы сбылись. Так или иначе.

— Сбудутся, когда я переведу всё это на современный язык до конца и смогу издать.

Загадывать наперед у государыни Химары не получалось, как она ни старалась. Её будущее, как ни крути, было неясным и смутным.

— Я вам точно не помешаю, Ваше величество.

— Очень на это рассчитываю, капитан Маэда, — вздохнула императрица. — Хотите почитать то, что я уже перевела?

— Очень, — признался он.

— А у вас крепкие нервы?

— Неужели в «добродетелях» описываются казни и пытки?

— Еще какие! — азартно воскликнула государыня. — Кровь в жилах стынет!

И звонко рассмеялась, увидев как вытягивается лицо арайнца.

— Времена были жестокие, нравы суровые, а потому такие обыденные вещи, как разрывание преступника лошадьми, никому в голову не приходило описывать. Эка невидаль! Вот хорошая интрига — другое дело. Некоторые эпизоды читаются лучше иного детективного романа.

— В дворцовых хрониках открываются подробности тайных козней? — справедливо не поверил Кай. — Быть не может.

— Конечно, нет! Как вы могли подумать такое? Надо читать между строк.

Химара быстро пролистала толстую школьную тетрадь в клеточку от корки до корки исписанную каллиграфическим (в буквальном смысле) почерком в поисках подходящего примера.

— Вот смотрите, капитан, тут написано: «прекрасная госпожа Сиана, чье имя было Тифей, всегда пользовавшаяся расположением вдовствующей императрицы, после беседы с императором третьего дня первого весеннего месяца уединилась в своих покоях и там, внезапно заболев сухой горячкой, скоропостижно скончалась». Слова «прекрасная госпожа» написаны низкими знаками, то бишь госпожа Сиана пребывала в опале. А мы знаем, что у императора Юнсона был затяжной конфликт с матерью, точнее сказать, мачехой, — азартно объясняла государыня. — Юнсон как-то выясняет, что Сиана шпионит на мамашу, допрашивает её и затем приказывает умереть. «Сухая горячка» — эвфемизм для самоубийства. А дальше читаем: «Горе вдовствующей императрицы было столь велико, что та заперлась в Малом Храме Тишины на сто дней, вышив при этом десять белых шелковых шарфов». Это означает, что юнго поплатился за устранение её протеже потерей десяти очень важных для себя людей. Белыми шарфами в то время закрывали лица сосланные в политическую ссылку.

Маэда сделал над собой усилие, чтобы не рассыпаться в ученических восторгах. Такая огромная работа проделана! Право слово, императрица заслужила свое место в ряду почетных академиков.

— В вашей будущей книге ссылок и пояснений будет вдвое больше, чем переводного текста, — это единственное, что смог выдавить из себя Кай, жадно всматриваясь в ровные предельно аккуратные строчки.

— Хорошо, что нужные мне книги всегда со мной. Вряд ли капитан Яно стал бы таскать тома из библиотеки, — тут же посетовала государыня.

— Хотите, чтобы я принес вам оттуда какую-то книгу? — напрямик спросил он.

— Вовсе нет, — с притворной легкостью отмахнулась его собеседница. — Я знаю, библиотека тоже опечатана. Не берите в голову, капитан.

И тут вмешалась барышня Лоули:

— Вряд ли они, — она кивнула в сторону Маэды, — отнесли ваш «Ларец» в библиотеку. Скорее всего, он так и лежит в спальне почившего императора.

Камеристка справедливо решила, что разбрасываться тонкими намеками на варварскую грубость арайнцев бессмысленно, капитан Маэда все равно половины не поймет. Тот в свою очередь не стал прикидываться, что знает о какой книге идет речь. Зачем же всё усложнять?

— «Ларец пяти смыслов». И ты зря возмущаешься, Шиффей, в Арайне эту книгу никогда не издавали.

Шесть столетий назад, в конце царствования того же юнго Юнсона был написан самый первый том «Ларца». Есть версия, что император самолично придумал его как лекарство для своей императрицы Энару, страдавшей недугом печени. Тогда считалось, что исцелению подлежит не только тело, но и разум с душой. Пациентам вместе с пилюлями, порошками и отварами частенько прописывали загадки и стихи. Раз в неделю, вечером император приходил в покои своей венценосной супруги и читал вслух страницу или две. О том, как некий юноша отправился в странствие по выдуманной стране, кого встретил в пути, с какими опасностями столкнулся.

— На первый взгляд «Ларец» обычный приключенческий роман, каких и в те времена сочинялось во множестве. Но одновременно это и философия последователей Дороги Тишины, и политический обзор, и поэзия. Некоторые части можно понять лишь… — императрица в задумчивости поцокала языком, подбирая нужные слова, — восстанавливая последовательность событий в обратном порядке. От следствия — к причине. Или, скажем, диалог, если его прочитать… э… задом наперед раскроет историю с совершенно неожиданной стороны.

— Зачем?

— В основном, чтобы дать пищу уму, повод поразмыслить или даже найти ответы в других книгах.

— Очень интересно…

Читать «Ларец» принцы-ситтори начинали еще в детстве, сначала как занимательную сказку, затем, по мере взросления и при помощи учителей, открывая все новые и новые грани повествования — те самые «смыслы». Некоторые, уже став юнго (далеко не все и даже не сказать чтобы многие), дописывали продолжения. Иной раз этим занимались императрицы, порой — принцессы, отказавшиеся от замужества и оставшиеся во дворце. За столетия вымышленный императором Юнсоном мир расширился, оброс персонажами и стал такой же неотъемлемой частью дворцовой жизни как сложные церемонии дня рождения императора. Ещё одной маленькой сладкой тайной «для своих».

А дальше… дальше случилось именно то, о чем Кая предупреждал капитан Яно. Есть моменты, когда быть хоть сто раз предупрежденным вовсе не означает готовности противостоять. Маэда со всего маху влип в ажурное плетение из его собственного любопытства и слов, интонаций, намеков женщины, которую учили этому искусству с того дня как она начала говорить. Влип, точно глупый толстый мотылек в тончайшую паутину. Узнать, что есть книги, созданные исключительно для пользования внутри дворца, истории абсолютно неизвестные остальному человечеству, это сродни тому, что чувствует капитан, глядящий в подзорную трубу на берег никому неведомой доселе земли. Восторг, потрясение, жгучий интерес, гордость и — да, ощущение собственной исключительности. И гордыня, которая шепчет… Нет, какой там шепчет, она кричит во всё горло: «О! Ты — избранник, Маэда Кай! Избранный! Ты! Ты! Ты!»

Императрица Химара говорила мягким проникновенный голосом, тепло улыбалась, и мнилось капитану Маэде, что в целом мире сейчас остались только они вдвоем. Он — обычный, в общем-то, мужчина, чьих заслуг — лишь любовь и чуткость к чужому языку. Таких двенадцать в дюжине. И она — единственная в своем роде хранительница тайн и чудес, лучащаяся нездешним светом.

Очнулся от наваждения капитан Маэда только к вечеру, ко времени обеда, когда императрице принесли очередной поднос с едой. Проза жизни отрезвила очарованного слушателя, точно ведро ледяной воды опрокинутое за шиворот. И при виде сложного узора выложенного вареной морковкой вокруг фигурно вырезанного кусочка мяса Кай утратил душевное равновесие.

Вот, спрашивается, что он сейчас делал? Удовлетворял свое любопытство, вместо того, чтобы работать над заданием командования. Слушал красивые байки, развесив уши, и ни на шаг не продвинулся вперед.

— Что ж, сегодня счет один — ноль в вашу пользу, Ваше величество.

Государыня усмехнулась, мгновенно отринув образ одержимой работой исследовательницы.

— Не хмурьтесь. Разве вам было неинтересно, капитан Маэда?

— Я бы сказал даже слишком увлекательно.

Только сейчас Кай вспомнил об обещании данном кинеримскому послу и не смог скрыть досаду, что пришлось признаваться в этом упущении. Не ровен час госпожа Химара решит, что у него склероз.

— Не вижу никакой проблемы, капитан. Диктуйте, я напишу записку драгоценному господину Вайерду прямо сейчас, — согласилась императрица и добавила, обращаясь к барышне Лоули. — Вот видишь, Искрин всё-таки наш подлинный друг.

Банальное «Я здорова и сейчас нахожусь в своем дворце» показалось Маэде самым уместным, но государыня справедливо указала на то, что краткость может вызвать обоснованные подозрения у посла.

— К тому же, следует писать не «Я», а «Мы», — уточнила она как бы невзначай.

— Ваше упрямство вызовет подозрения у капитана Яно, — предупредил Кай.

— Хорошо, — поморщилась Химара. — Продиктуйте любой абзац из любой книги. Искрину хватит моего почерка.

Так они и поступили. Капитан Маэда подумал, что нескольких предложений из орфографического словаря будет достаточно для опознания. Императрица не стала извращаться с тушью, кисточками или особой бумагой, просто вырвала страничку из тетрадки и написала требуемое обычной ручкой. Настолько обыденно, что даже капитан Яно не стал придираться.

— Не думаю, что это шифр какой-то, — сдался он, изучив записку вдоль и поперек по содержанию и на просвет. — Но, если старая лиса Вайерд начнет юлить, упрётся и потребует личной встречи, шлите его лесом.

— Он еще просил меня узнать про Хагуту Миёй, девушку, в комнате которой я сейчас живу.

Яно дернул щекой.

— Почему кинеримского посла интересует придворная?

— Без малейшего понятия. Говорит, её ищут и не могут найти родители. Уже несколько раз писали запрос в нашу комендатуру, но ответа нет. Разве она могла остаться во дворце?

— Я что-нибудь попробую выяснить, — пообещал Яно. — Но ничего не обещаю. Девчонка могла воспользоваться неразберихой и сбежать с каким-нибудь парнем из охраны. Прячутся теперь где-то в деревне.

Звучало вполне логично, но из головы Кая всё никак не шла та кукла, еще совсем недавно мирно спавшая в коробке под кроватью.

Против всех ожиданий, Искрин Вайерд с одного взгляда признал записку подлинной и не стал допытываться подробностей о жизни государыни Химары. Однако посол Кинерима не был бы собой, если бы тут же не предъявил ультиматум:

— Пожалуй, я буду настаивать на том, чтобы вещи, которые продает Её императорское величество направлялись сразу ко мне.

— Настаивать, простите?

Кай не был дипломатом, он растерялся, не зная как вести себя с человеком, дюжинами евшим лопухов, вроде капитана Маэды, на завтрак.

— Именно. Я не устраиваю цирк, не кричу на весь мир «Не верю!», а вы даете мне возможность поддержать государыню Химару материально.

На костлявом лице посла застыла недобрая ухмылка. Маэда открыл было рот, но кинеримец снова его перебил.

— Позвольте мне объяснить в какую ситуацию вы угодили, капитан Штаба. Я могу сколь угодно долго прикидываться недоверчивым старичком, требовать то одно, то другое, скандалить и дергать за ниточки прессу, чем безмерно раздражать генерала Найто. И он ничего мне не сможет сделать. Угадайте, кто окажется виноват в неприятностях арайнского военного руководства?

Кай гулко сглотнул густой комок слюны, соленый от крови из прокушенной с внутренней стороны щеки.

— Поэтому в ваших же интересах сделать так, чтобы государыня Химара не нуждалась в деньгах, а следовательно, не унижалась лишний раз… Её императорское величество высоко оценит предоставленную возможность сохранить достоинство, и станет внимательнее прислушиваться к вашим словам. И это снова-таки в ваших интересах, капитан. Вы ведь собираетесь убедить её отречься, не так ли?

Маэда весьма красноречиво промолчал. А господин Вайерд тем временем продолжил:

— Говоря терминами дельцов, вы хотите заставить клиента заключить заведомо невыгодную сделку. Шантаж и жесткое давление, конечно, могут дать эффект, но генералу Найто нужен результат не только пораньше, но и без шума, то бишь, без всемирного скандала. Поэтому придется в чем-то идти навстречу, чем-то пожертвовать. Нужно ли объяснять выпускнику арайнской военной академии, что всегда лучше уступить в незначительных мелочах, чем по-крупному?

— Неужели вы рассчитываете, что в итоге мы отдадим императрицу Кинериму? — спросил Кай напрямик, похоронив всякую надежду переиграть многоопытного дипломата на его поле — в словесной баталии.

— На что я рассчитываю, я вам все равно не скажу, — отрезал кинеримский посол. — Вам достаточно просто знать, что я сделаю всё возможное, чтобы облегчить жизнь этой женщине. И не постою за ценой. А где она станет жить — в Ситтори, Кинериме или Арайне — решать будут совсем другие люди, и уж точно не вы, капитан.

Сказано было с чувством, которого, по идее, у полномочного посланника могучего государства быть не может. И Маэда, накануне испытавший на себе силу чар императрицы, ему почему-то поверил.

По дороге обратно во дворец Кай специально проехал мимо «лавки чудес», где накануне покупал зубную пасту. Вывеска исчезла, дверь была заперта на висячий замок, а из узких окон пропали рекламные листовки. И больше капитан не увидел ни одного подобного магазинчика работающим.

— Теперь, чтобы торговать непродовольственными товарами, ситтори надлежит купить разрешительную лицензию, — любезно разъяснил ситуацию лейтенант Ронно, дежуривший у дворцовых ворот. — Если вам понадобится мыло или шампунь, то обратитесь на склад конфиската.

— Всё ясно, я так и сделаю, — вздохнул Маэда.

Глава 6

Свет сочился через узкие щели в ставнях, нарезая полумрак императорской опочивальни на идеально ровные ломтики. Тут всё осталось в неприкосновенности с того момента как тело почившего государя унесли для вскрытия и погребения. Разбросанные по всему полу скомканные салфетки, полотенца в каких-то бурых разводах, медицинский лоток с иголками от шприца. Даже тарелка с заплесневелыми яблоками по-прежнему стояла на столе. Траурные синие полотнища безжизненно обвисли с поперечных резных балок. Кто и когда успел их повесить? Умом Кай понимал, что юнго Шэнли умер слишком давно, а похоронили его очень быстро, чтобы запах мертвечины сохранился до сих пор, но ничего не мог с собой поделать. Его нос обонял зловонный труп. Генерал Найто, наверняка, сказал бы, что так пахнет сгнившая до основания империя Ситтори, но Каю отчего-то было не до метафор.

Возможно, если бы в личных апартаментах императора убрались как следует, привели всё в порядок, проветрили, то и ощущение не было бы таким гнетущим. По сути, юнго обитал в музее. Всем этим вазам, скульптурам, курильницам, картинам с гравюрами, драгоценным коврам, мебели с инкрустациям из драгоценных камней не место в личной спальне. Жить в таком месте странно, умирать, надо думать, так и вовсе страшно.

Маэда брезгливо поморщился, когда взгляд его споткнулся о скомканное одеяло и черное пятно на шелковой, цвета ванильного мороженого простыне, щедро затканной по краю золотыми бабочками. Для полноты картины из-под кровати стыдливо выглядывал эмалированный бок подкладного судна.

Правы были древние мудрецы, когда называли смерть непристойной девкой и бесстыдницей. Когда она приходит, то самое сложное сохранить хотя бы каплю достоинства. Кем бы ты ни был — императором или пастухом — в свой последний миг ты будешь унижен. Вот так и проходит мирская слава. В голову капитану Маэде настойчиво лезло что-то пафосное, монументальное и отлитое в бронзу из школьной хрестоматии, когда среди царского тряпья он разглядел корешок книги в кожаном переплете. Та преспокойно лежала в изножье развороченной постели, словно её только что отбросили в сторону. Кай даже поспорил сам с собой, что это и есть тот самый «Ларец». И, конечно, выиграл спор.

И уже взяв томик в руки, увидел вдруг всё так, словно каким-то немыслимым чудом очутился невидимкой в опочивальне в ту историческую ночь…

Приглушенный свет единственного ночника — стеклянного шара с морозным узором, прерывистое дыхание умирающего, его сдавленный то ли стон, то ли плач, ядреная вонь смеси запахов камфоры и мочи. Никого нет — ни медперсонала, ни охраны, ни придворных, дворец совершенно пуст, а по широким коридорам гуляет осенний ветер. Скрипят ставни. Императрица сидит рядом с умирающим мужем и читает ему вслух, но голос не дрожит и не дробится в зеркалах её отражение. «И когда мы спустились по тропе, ведущей от перевала, перед нами вдруг открылось море…», — читает она и сжимает холодные влажные пальцы императора в своей ладони, контрастно горячей и живой…

— Блин, Маэда, вы, что ли, наркоты здешней надышались?

— А?

— Я вас зову-зову, а вы смотрите в одну точку и молчите.

Истеричные нотки в голосе особиста Каю показались странными. С чего бы ему пугаться?

— Хрен его знает, что они тут в курильницах жгли. До сих пор воняет.

— Это — камфора, — проворчал Кай не оборачиваясь, чтобы успеть спрятать книгу за пазуху. — Она стимулирует дыхательный центр. Должно быть, император задыхался.

— Когда наши вошли сюда, он уже пару часов как мертв был. Она его только одеялом укрыла по самый подбородок, — решил внезапно поделиться воспоминаниями Яно. — Сидела рядом, книгу читала, спокойная такая.

— Вряд ли императрица стала бы голосить, как обычная вдова. А может уже давно смирилась, пока юнго болел.

Капитан Яно поморщился, словно унюхал в мешанине неприятных запахов болезни и смерти, какой-то особо мерзкий.

— Терпеть не могу это слово. Юнго. Блин, как будто покойник Шэнли до сих пор вам государь и повелитель.

— Не нужно преувеличивать, я просто пользуюсь терминами ситтори. Мне так удобнее.

— Но патриотичнее ли?

Кай понимающе усмехнулся:

— Помогали капралу Коико писать очередной донос?

И по тому, как собеседник быстро отвел взгляд понял, что угадал. Или почти угадал, неважно.

— У меня в ящике стола лежат уже три доноса на вас, между прочим.

Как там сказала императрица: «Что же нам теперь делать?» Удивительно, что их всего три, а не тридцать три. Не то, чтобы капитан Маэда нисколько не боялся бдительных парней из Особого отдела, но у него было важное задание от командования, которое служило и мечом и щитом от любых нападок.

— А если вдруг облажаетесь? Вдруг испортите всё дело? А трибунал учтет все мнения, и доносами не побрезгует. В курсе?

Капитан Яно словно мысли читал.

— Вам-то какая от того печаль? Это ж меня судить будут, не вас.

— Предположим, что я вам искренне симпатизирую. Как человеку и сослуживцу. Может такое быть?

И голову к плечу склонил эдак кокетливо. Чего у особиста было в избытке, так это обаяния. Простого, нисколечко не наигранного, происходящего скорее всего от природной беззлобности натуры. Такие парни никому не сделают ничего плохого по собственной инициативе. До тех пор пока не получат соответствующий приказ. Но если уж дана команда…

— Что ж, спасибо за доверие, капитан Яно.

— Экая у вас мина кислая, Кай, а я ведь серьезно хочу вам помочь. Хватит уже исполнять её хотелки, — Яно сделал красноречивый жест. — Вы не мозгоправ, вы — военный, вы не обязаны искать подходы и выяснять мотивы. И уж тем более вы — не детектив, чтобы собирать улики…

Каю очень быстро надоело слушать очередную речь о том, что ему надо думать и делать.

— Спасибо за наставления, Рэн, — прервал он монолог особиста. — Я непременно учту ваше мнение. Кстати, а где была в ту ночь барышня Лоули? Ну, когда умер юнго?

Яно осекся, уставившись на собеседника, пока до его сознания доползал смысл заданного вопроса.

— Эта? Она у входа сидела, стерегла, — указал он на дверь. — Где ж ей еще быть?

— А барышня Хагута где в это время находилась?

Особист сморгнул.

— Не знаю.

— Ах да, точно! — тут же «вспомнил» Кай. — Я же вас уже о ней спрашивал.

Свой завтрак Кай проглотил так быстро, что в памяти не отложился ни вкус, ни запах, ни вид еды. И только увидев поднос приготовленный для императрицы, он вспомнил, что это была ячневая каша с колбасой. Венок из цветов (каша) окаймлял ровненький, ярко-розовый от избытка нитрата натрия кружок вареной колбасы с прожаренным знаком-пожеланием здоровья.

— Капец, — прокомментировал капитан Яно, заливисто отсмеявшись. — Я уже устал удивляться этим ситторийским заморочкам.

Если честно, то Маэду тоже бесили местные выкрутасы с едой и он раз сто успел пожалеть, что пошел на поводу у императрицы. Да какая разница, как дряная каша и самая дешевая колбаса, которой в Арайне ленивые хозяйки кормят кошек, разложены на тарелке?

Он проснулся раздраженным потому, что заснул в бешенстве. «Ларец» не давался специалисту по ситторийской культуре. Не было там никаких пяти смыслов! Там бы и одного-то смысла наскрести хорошо если на чайную ложку. Мальчишка путешествует в компании с волшебным существом — котомедведем. Скучнейшие описания природы перемежались еще более унылыми диалогами, написанными в старинной цветистой манере, от которой глаза устают уже через страницу текста. Маэда перечитал первую главу раз пять и кроме простенького акростиха в первом абзаце ничего тайного не обнаружил. И очень быстро почувствовал себя невеждой, бестолковым школяром, бьющимся над простенькой задачкой на сложение дробей.

Намучившись с внутридворцовой книгой, Кай решил подправить самооценку прочтением одной из любимых пьес Анмина. Той самой, за анализ которой он получил высший бал на своем курсе. «До последнего вздоха» называлась она. Удивительно, но из всех произведений драматурга, а их насчитывалось почти полсотни, только в этой события происходили в императорском дворце. Борьба пяти (любимое число ситтори) принцев за трон и личные драмы каждого из них на фоне многолетней гражданской войны. Пять с половиной часов сценического действия, по эмоциональному накалу приближающегося личному присутствию на публичной казни. Некоторых особо впечатлительных зрителей со спектакля увозили с сердечными приступами.

Не избежал душевного потрясения и капитан Маэда, но было оно совсем иного рода. Неотредактированная арайнскими цензорами версия пьесы мало чем отличалась от привычной, за исключением финальной сцены — суда над Седьмым принцем — дурачком и недотёпой. Тут-то, говоря образно, подлые ситтори устроили засаду на честного арайнского рыцаря. Потому что не очищенная от грязнейших ругательств, чудовищных богохульств и проклятий последняя речь принца Райшэ переворачивала всю историю с ног на голову. Оказывается, он с самого начала знал, что его используют Второй и Восьмой принцы, более того, «дурачок» самолично придумал всю интригу на пару с Десятым принцем. И выходило, что это не Десятый такой молодец и обратил силу глупца во благо государства и тем самым спас страну, а всеми преданный и отвергнутый Райшэ добровольно пожертвовал собой во имя Империи. И тогда становились понятными странные реплики остальных героев в самом конце, когда Десятый принц, став императором, хоронит Седьмого брата, которые считались чуть ли не ритуальными.

Сказать, что Кай был расстроен, ничего не сказать. Он только кулаками стену не колотил от досады. Выходило, что его известная в узких кругах курсовая работа, предмет многолетней гордости, не стоила яичной скорлупы. Более того, получается, что все арайнские исследования творчества Анмина построены на ложном, урезанном прихотью каких-то узколобых ханжей материале. Почему в университетской библиотеке нет полной версии пьес? Пусть не для широких масс, но для специалистов-то можно. Или нельзя? Кто вообще решил, что арайнец не имеет права прочитать ситторийского драматурга в подлиннике? Последняя мысль настолько отдавала крамолой, что Каю пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы не развивать её еще дальше.

— Вы специально дали мне ту книгу? — спросил он у императрицы, когда чуть позже оказался в её кабинете.

Резное божество Тишины на стене было завешено тончайшим кружевом и мнилось, будто скульптура пыталась вырваться из паутины с геометрический узором. Очередной символ?

— Какую именно?

— Пьесы Анмина.

Про жестокий облом с прочтением «Ларца» Маэда стратегически умолчал.

— Нет, конечно. Я взяла первую попавшуюся, прямо на ваших глазах. Забыли? А что не так с пьесами?

Пришлось признаться и выслушать в ответ звонкий смех двух женщин. Причем барышня Лоули смеялась гораздо обиднее своей госпожи, без единого слова излив презрение ко всем арайнцам, их ханжеским нравам и святой традицией первым делом запрещать, а потом разбираться. Императрица выразила свои чувства гораздо изящнее.

— Разве не прав принц Райшэ, когда говорит во втором акте: «Такая есть забава у великих и не очень, ловя врага, ловиться в те же самые силки, ругать что силы есть петлю и сетовать на прочих, непойманных досель»?

Маэда скривился, словно от зубной боли. Имя принца отныне легло несмываемым пятном на репутацию всех арайнских литературоведов до скончания веков.

— О, и не говорите, государыня, опять хитрые ситтори бесчестно обманули простых и честных арайни, — не удержалась, чтобы не съязвить барышня Лоули.

— Не уверена, что мы с тобой вправе критиковать победителей, — сухо отозвалась императрица и тут же сменила тему. — К слову, вы ведь в курсе, что Седьмой принц Райшэ и его братья это исторические лица? В Палатах Предков есть даже их портреты, сходите как-нибудь, посмотрите. Очень реалистические изображения. Анмин совершенно точно видел их, когда писал «До последнего вздоха».

От мысли, что придется смотреть в темные глаза давно почившего принца, Маэду передернуло как от сквозняка. Впрочем, в кабинете действительно было холодно, прямо как в подвале. Женщины кутались в шубки — государыня в соболью, её наперсница — в лисью, строго согласно рангу, словно это до сих пор имело принципиальное значение. И глядя, как барышня Лоули бдительно следит за тем, чтобы заварка в чайнике оставалась ароматной, а чашка в руке госпожи не остывала, Кай решил перейти к главному вопросу, ради которого он торчит здесь вот уже несколько дней.

Императрица Химара, пока слушала его длинную и проникновенную речь, сосредоточенно вылавливала крошечной ложечкой разбухшие чаинки из своего питья.

— Отречение? — тихо спросила она, словно до сего момента и не догадывалась о целях визитов капитана Штаба. — Разве мое мнение собираются учитывать?

Сегодня она была накрашена по всем дворцовым правилам — четко очерченные брови, розоватые тени и ярко-алая помада на губах, от которой на краю чашки оставались красные следы.

— Все зависит от вас, Ваше императорское величество. Если вы публично сложите полномочия и добровольно удалитесь в изгнание, то оно, это изгнание, может оказаться весьма обеспеченным и комфортным. Положить конец войне, а затем жить в тихом месте, продолжать заниматься переводами, внося вклад в культуру своего народа, Разве это не достойный поступок?

Государыня молчала, вглядываясь в свое отражение в остывающем напитке. Зачесанные наверх волосы держали в узде деревянные гребни (золотые и серебряные конфисковали, как и все драгоценности), но на высоком лбу не прорезалось ни единой морщинки.

— Да, политикой вам не позволят заниматься, и — да, больше не будет постоянного внимания мировой общественности, а также модных показов.

На полуприкрытом веке женщины мелко задрожала тоненькая вена, выдавая подлинные чувства Химары. Еще бы знать какие? А дрожь пальцев — это обычный страх или ей холодно даже в шикарной шубе?

— Госпожа Крайва, внучка свергнутого президента Мэллоса, вот уже двадцать лет содержится военной кликой под домашним арестом. Часто о ней вспоминает пресса? — жестоко напомнил Маэда. — Все о ней забыли. Я имею ввиду, конечно, простых обывателей, а не единичные выкрики из нестройных рядов беглых оппозиционеров. За двадцать лет любые страсти улягутся, любое имя сотрется. Не из истории, само собой. Своё вы уже вписали туда раз и навсегда. Вы — последняя императрица Ситтори. Звучит внушительно, однако для сиюминутной славы вы потеряны, просто признайте это и смиритесь.

— А что будет, если не смирюсь и не признаю? Не отрекусь, не пойду на сделку? Что будет тогда? — спросила императрица, отставляя в сторону пустую чашку. — Вы меня публично казните? Отправите в лагерь для перевоспитания? Тихонько пристрелите и закопаете в саду? Из чего мне выбирать? Ведь пока я жива, жива империя Ситтори, а значит и угроза Арайне.

— Какая угроза? Крошечный осколок когда-то обширной империи не может…

— И тем не менее, вы при первой же возможности захватили этот «осколок». Потому, что были времена, когда от Ситтори оставалось три города и десять деревень, но империя снова возрождалась. И в Арайне об этом помнят лучше всех и сделают всё возможное, чтобы такого не повторилось. Так могу ли я верить в ваши посулы «тихого и мирного изгнания»? Не успеют высохнуть чернила на манифесте об отречении, как на моей шее затянется удавка.

— Это не так! Ничего подобного! — горячо возразил Кай. — Одновременно представителями ведущих мировых держав будет подписан меморандум в котором зафиксируют условия вашего дальнейшего статуса.

— И которым, как обычно выражается капитан Яно, он сможет подтереть зад в любой момент? Титул — единственное, что защищает государыню! К черту такое отречение, — дерзко перебила его на полуслове камеристка. — Знаем мы цену арайнским обещаниям!

От возмущения кожа на её лбу покрылась розовыми пятнами, а над верхней губой, нездорово пухлой и влажно блестевшей, выступили капельки пота. Каждая её черта вызывала жгучее раздражение, и у сроду не бившего женщин Кая Маэды внезапно зачесалась ладонь.

— Выйдите вон, госпожа Лоули. Здесь никто с вами не разговаривает.

— И не подумаю!

Но тут императрица отослала фрейлину за новой порцией жасминового чая. Всё что могла сделать склочница — погромче хлопнуть дверью напоследок. После её ухода женщина расслабилась и даже улыбнулась своему тюремщику.

— Не стоит злиться на неё. Шиффей права в одном: Арайна считается со мной только до тех пор пока моё имя не сходит с газетных страниц, а это происходит потому, что я — императрица Ситтори. Кем стану я отрекшись? Обычной женщиной, с которой можно сделать что угодно. И первое что придет в голову вашему генералу — избавиться от меня раз и навсегда. Нет человека — нет проблем.

— Но и оставить титул вам никак нельзя. Вдруг вы умудритесь усыновить кого-нибудь?

Кай решил-таки продемонстрировать свою осведомленность в тонкостях ситторийского престолонаследования. Химара при первой же возможности повторила бы трюк девятивековой давности, когда другая государыня, оставшись в одночасье без супруга и детей, усыновила младшего сына дворцового золотаря. Тогда, как и сейчас, не было времени ждать, когда в императорской семье родится наследник. Ситтори придумали очень простую систему: кто сидит на троне, тот и император. И чья кровь на самом деле течет в его жилах не имеет никакого значения, если он объявлен сыном императрицы. Бывало, что «сын» оказывался вдвое старше «матери», ситтори это нисколько не смущало. Именно поэтому Химару охраняли пуще всякого сокровища.

— Если бы всё было так просто, — вздохнула она. — Но ваши опасения небезосновательны, признаю.

— Вы собираетесь провернуть что-то… в этом духе?

— Нет.

Прохладной безмятежностью её голоса можно было наполнить еще одно Внутреннее море, утопив заодно в нем всю Арайну. И встретившись взглядом с императрицей, капитан Маэда почувствовал как тонет в каждой букве краткого отрицания, как в бездонном колодце. Без спасения, без возврата.

— Я не могу вам верить на слово, — признался Кай, едва совладав со спазмом в горле.

— Очень жаль, капитан Маэда. Потому что, кроме слов — ваших и моих — у нас ничего нет. Так себе основание для взаимного доверия. Вы, я имею ввиду Арайну, боитесь, что я могу… как вы сказали? Провернуть усыновление? Да? Я же опасаюсь, что без титула моя жизнь не будет стоить ничего.

— Насколько я понимаю суть вопроса, стать императрицей можно только единожды, и отречься тоже всего один раз и навсегда. Это как родиться и умереть. Отречение — это конец вашей власти.

— Точно. Конец, после которого я бы хотела еще пожить. Но мне нужны гарантии. И это должно быть что-то посерьезнее вашего честного слова, офицер Маэда.

— Например?

— Придумайте что-нибудь. Что-нибудь удовлетворяющее требованиям. Вы же умный.

В этот раз женщина усмехнулась хищно и откровенно, блеснув зубами. Никаких тебе дворцовых изысков и плотно сжатых губ. Прямо как торговка на базаре, предварительно обвесив и обсчитав.

— Нет, капитан, не надейтесь, я подсказок не дам. Это будет совсем неспортивно.

Спорить, а тем паче просить об одолжении, Кай не пожелал. Не дождется, стерва! Но уходя, забрал с собой сумочку, новенькие солнцезащитные очки от знаменитого дизайнера, зонтик и пару очень дорогих шелковых шейных платков на продажу послу Кинерима. Слово надо держать, если ты — мужчина.

— Классные шмотки, — завистливо присвистнул особист. — Нет, правда, отличные вещи. Сумка на любом аукционе уйдет за кругленькую сумму. Старый лис Вайерд себя уж точно не обидит.

Он тщательно проверял каждый шов на предмет записок, но ничего подозрительного не нашел.

— Даже жалко отдавать столько добра кинеримцу, — проворчал он и тут же взвился на ровном месте. — Блин, не смотрите на меня так, Маэда! Как на мародера какого-то, честное слово.

Кай смущенно отмахнулся. Не объяснять же простому парню Рэну Яно, что, по правде говоря, это он чувствует себя то ли спекулянтом, то ли перекупщиком краденого, верно?

А тот оказался в очередной раз прав. Посол Вайерд не поскупился, но и цену дал странную, не ровную.

— А что я вам говорил? Старый хрен высчитал цену каждой вещицы точно по рыночной стоимости, до последней монетки и ни сэтти больше. Ничего личного, ага.

Однако комендант Хори внес всю полученную сумму в учетную книгу, выписал ордер для императрицы, но на руки ей отдали только третью часть. Всё честно и прозрачно для любого армейского аудитора.

Таким образом в обед на следующий день арайнцы получили по полной тарелке вкуснейшей тушеной капусты с жареной свининкой, а императрица — «Сад Умиротворения» из тех же самых ингредиентов. И было бы совсем смешно, если бы капитан Маэда не увидел похожую композицию на сервировочной тележке в приемной у кинеримского посла. Посреди изумрудного «озерца» соуса сидела уточка из кусочков… чего-то. Десерт или закуска не разберешь, но стиль более чем узнаваем. Вайерд, видимо, задержался с завтраком и Кай застал его превосходительство врасплох.

— Вы проголодались, капитан? — проворчал посол.

— Нет, я плотно позавтракал. Я просто не могу взять в толк, какой в этом всём смысл. Ну, кроме демонстрации ситторийского эстетства.

— Во-первых, это вкусно, — снизошел до пояснений кинеримец. — Я специально посылал нашего шеф-повара учиться на императорскую кухню. А во-вторых, «под этим небом, солнцем и луной нет одинаковой песчинки ни одной», — процитировал он злополучного Анмина. — Вся жизненная философия ситтори базируется на неповторимости каждого мгновения. Сегодня день семейного благополучия, символ которого — утка. И каждый год подача будет разная. Делать уникальным каждый день — в этом весь смысл. Передавайте государыне от меня поклон и наилучшие пожелания.

Так Кай и не узнал десерт то был или закуска.

Как очень верно заметила Её величество капитан оставался человеком военным, а значит не имевший никакого права заниматься самодеятельностью. Императрица считала его умным? Прекрасно! Нет ничего умнее, чем обратиться к командиру за четкими инструкциями, если ты служишь в армии.

Кай позвонил генералу Найто и подробно пересказал разговор с императрицей. Про уговор с кинеримским послом он доложил еще раньше. А кто бы, оставаясь в своем уме, не поставил начальство в известность о таких вещах? Впрочем, генерал не возражал.

— Раз ты смог так быстро наладить контакт со старым засранцем, то почему бы не сделать его посредником? — сказал он после недолгого раздумья. — Императрица ему доверяет, а значит, она охотнее пойдет нам навстречу. Кинериму такой расклад тоже не может ни понравиться. Действуй, ученик. Ты уже много добился. Но поторопись! Времени у нас в обрез.

А то капитан Маэда и сам не знал?!

Вечером Кай снова засел за Анмина. И уже триста лет как мертвый поэт снова его удивил и смутил. Насколько же сочнее и ярче оказались прочие его истории без неизбежной арайнской привычки вымарывать всё подлинно ситторийское, придающее пьесам уникальный национальный колорит. Да, большинство его произведений без ограничений по возрасту публиковать нельзя, слишком уже шуточки солёные, но настолько выхолащивать прекрасный по стилю и смыслу текст разве не перебор? И к слову, о прижизненном портрете принца Райшэ Кай впервые услышал от императрицы. Но тащиться по морозу в Палаты Предков, а перед этим еще просить разрешения у Яно, чтобы взглянуть на него, Маэде совсем не улыбалось. Зато у коменданта Хори в закромах обнаружились целые залежи фотоальбомов посвященных каждому из дворцов, собранию их сокровищ, интерьерам и историческим событиям, а еще каталоги с описанием наиболее ценных предметов. Императорский дом последние тридцать лет одновременно являлся и крупнейшим коллекционером страны.

Седьмого принца придворный художник изобразил в доспехах, сидящим должно быть на военном совете. В одной руке он держал шлем, другую положил на кое-как перевязанное обрывком плаща раненое колено. Напряженная поза усталого воина, бледное узкое лицо, суровый взгляд исподлобья принадлежать могли кому угодно, но только не разгильдяю и неудачнику, каким принца всегда видели арайнские зрители и читатели. Короткая историческая справка под большой фотографией портрета сообщала, что реальный принц Райшэ состоял в браке и успел произвести на свет двух сыновей и дочь, о судьбе которых позаботился его Десятый брат — новый император. Любопытство повело Маэду по следам потомков Седьмого принца, унаследовавших в большинстве своем его неординарную внешность — длинный тонкий нос, характерный излом левой брови и темные, почти черные глаза, столь редкие среди ситтори. Линии сыновей пресеклись во время последней гражданской войны, а наследники дочери Райшэ здравствовали по сей день. И носили сейчас фамилию — Хагута. Выходило, что пропавшая барышня Миёй приходилась самоотверженному принцу много раз праправнучкой.

Глава 7

Если бы не почти каждодневные разъезды между дворцом, кинеримским посольством и столичным штабом, то капитан Маэда был бы поражен как быстро меняется Хито, меняется, откровенно говоря, в худшую сторону. Закрывались один за другим магазины и торговые центры, прекратили существование кафешки и пельменные, не говоря уж о прачечных, цирюльнях и аптеках, те исчезли первыми. Улицы пустели задолго до начала комендантского часа. Столичные жители покидали город целыми семьями — большинство перебирались к родне в провинцию, где прокормиться проще, кто-то в отчаянии решил попытать счастья в другой стране, а кое-кому оставаться было попросту опасно. В центре, в районе, где располагалось посольство, некоторые жилые здания вымерли полностью. На дверях в парадное того дома, где Кай совсем недавно покупал пасту, появилась аккуратная табличка «Сдаются квартиры».

— Ну и отличненько, — смеялся капрал Коико. — Нам больше достанется.

Его жутко веселили наивные записки выставленные в окнах: «Пожалуйста, не ломайте двери, ключ в почтовом ящике».

— Вы еще помните, что за мародерство полагается разжалование в штрафные роты и поражение в правах? — строго напомнил Кай, опасаясь как бы подчиненный не поддался на соблазн.

— Да помню я всё, помню, — отмахнулся парень, мыслями пребывая, надо полагать, уже в недалеком будущем. — Я уже себе и квартирку присмотрел на той стороне Ван, если что. Перевезу мать с сестрой, будут, как городские, в салоны дамские ходить и перманент с маникюром делать. И никаких больше огородов и свиней. Даром я что ли добровольцем записался в первый день призыва?

— О! Неужели не только из патриотических соображений? Даже не ожидал от вас, капрал.

Шофер все равно не понимал иронии.

— Так оно ж патриотизму никак не мешает, если человек выгоду в правильном направлении ищет. Война, она, как судьба, либо тебе будет всё, либо ничего, — рассуждал Коико. — Мы пошли на войну, чтобы раз и навсегда положить конец притязаниям Ситтори, чтобы забрать её себе, по-простому говоря, разве нет? Значит, то, что принадлежало местным, теперь будет наше.

Они ехали мимо длинной очереди состоящей целиком из старух, очень такой типичной ситторийской очереди, когда все стоят строго по линеечке и даже не пытаются пробиться вперед. Не сказать, чтобы арайнская очередь отличалась бы какой-то вопиющей неорганизованностью, но терпение у стоящих в ней истощилось бы гораздо быстрее. И уж точно нашлись бы те, кому нужнее остальных.

— Талоны на приобретение мыла и стирального порошка выдают, — пояснил всезнающий капрал. — На следующий месяц. Ишь ты, чистюли какие!

Кай мысленно сосчитал до 50-ти, чтобы удержаться и не вмазать пацану по уху, а затем вытащить его на тротуар и отходить ногами. Чтобы отбить желание заводить провокационные разговоры раз и навсегда. Насколько он знал, в «Отрядах Правильных» приветствовались такие штуки, как выявление нелояльных граждан методом «точечной провокации». Должно быть, Коико решил, что умник типа капитана Маэды, у которого университетская степень на лбу написана, запросто мог повестись на подобные рассуждения. Гуманист же ж.

— В Хито не такой уж хороший климат, чтобы менять на него свежесть Танаки. Здоровье вашей матушки может не позволить.

— Ничего с ней не станется, — уверенно хмыкнул шофер. — Моя мать — крепкая тетка. Хватит ей в земле ковыряться.

И снова покосился на Кая, ожидая реакции. Но тот уже видел личное дело Коико, его мать держала продуктовый магазинчик, и если и ковырялась в земле, то высаживая цветы возле дома.

— Рад за вас, — улыбнулся вежливо Маэда. — Как говорится: мы остаемся детьми до тех пор пока живы наши родители.

И видимо, народная мудрость заставила патриотически настроенного капрала отступить. Он замолчал и до самого возвращения во дворец не проронил ни одного лишнего словечка.

Капитан Яно что-то сосредоточенно писал в записную книжку, аж кончик языка высунул от усилий. Жаль, конечно, было отрывать занятого человека от работы, но у Маэды накипело.

— Рэн, может избавите меня от капрала Коико хотя бы на время?

— Так достал? — поинтересовался особист, не отрываясь от писанины.

— Угу. Болтает много. У меня и так голова пухнет, а тут еще он со своей мамашей, — пожаловался Кай. — И главное, если бы это его собственные мысли были, а то ведь по методичкам «Отряда Правильных» шпарит. Неприятно.

— Значит, чем-то вы его за живое задели. Может в какой-то момент повели себя высокомерно, а?

Яно посмотрел на визитера, не поднимая головы, через густую челку.

— Снизошли с академических вершин к простому трудяге недостаточно неуважительно?

— Это капрал-то наш— трудяга? Так трудится, что некогда в салоне машины прибраться?

— Так она же мало того, что казенная, так еще и трофейная. Была бы личная — другое дело. Вы, как маленький, Кай, таких простых вещей не понимаете. Хотя с этого и надо было начинать. Грязь, говорите, во вверенном ему имуществе? Так и запишем. Получит наш патриот взыскание и заткнется. Но тут же возненавидит вас пуще прежнего. Устроит?

— А мне его любовь без надобности, даже не претендую.

Особист ухмыльнулся и шутливо пригрозил пальцем. Как воспитатель в детском саду — расшалившемуся малышу.

— В следующий раз сами придумывайте как поставить засранца на место, договорились? Так, чтобы со стороны придраться было сложно. За дело, короче.

Пришлось поблагодарить добродея за помощь парочкой сигарет. Хороших, кинеримских, из пачки подаренной послом.

— Насколько мне известно, посол не курит. Вы растопили суровое сердце старичка Вайерда.

— Не такой уж он и старичок.

— Судя по тому, как он гребет тряпки императрицы, он собрался жить лет до ста, как минимум. Чтобы это всё продать столько и понадобится времени. Вам не кажется это странным? Он же посол, богатый влиятельный человек, зачем ему эта нелепая благотворительность по отношению к чужеземке?

Маэда и сам не раз задавался тем же самым вопросом.

— Либо это что-то личное, либо мы чего-то не знаем.

— Я проверил каждую вещь. Никаких записок, никаких тайных знаков. Ребята из лаборатории, когда проверяли ту шкатулку, на кусочки её разобрали и собрали — ничего.

Шкатулку с набором украшений из стразов Кай утром отвез в посольство. Имитация бриллиантов очень высокого класса, ничего не скажешь. Тоже, кстати, пришлось перепроверить, что колье, диадема, браслеты и кольца не из настоящих алмазов сделаны, а из свинцового стекла. Выглядел гарнитур роскошно, но по сути шкатулка стоила дороже украшения, из-за перламутровых инкрустаций по персиковому дереву. Императрица уверяла, что по отдельности упаковка и содержимое особой ценности не представляют, зато вместе — весьма дорогой аксессуар. Два дня подручные особиста изучали предметы: искали пустоты в стенках. Просветили их при помощи лучевого дефектоскопа, но как и сказал капитан Яно, ничегошеньки не нашли.

— А вам не показался замок с ключом необычными? Слишком простые, — усомнился тот.

Маэда считал, что по общему стилю подходит, не классика всё-таки, и не настоящие драгоценности, причем с ультрасовременным дизайном. Но и ключ, и замок проверили столь же тщательно. И снова — облом.

— Сколько Вайерд дал за шкатулку?

— Ровно пять тысяч. Где-то так оно и стоит.

Капитана Маэду не покидало ощущение, что он разгадывает некий сложный ребус, но никаких доказательств у него, само собой, не имелось. Только эфемерное, не поддающееся объяснению чувство ускользающего от понимания тайного смысла. Возможно, дело было в желании прочесть, а главное, понять книгу из императорской опочивальни, пресловутый «Ларец», чтоб ему сгореть! Каю его собственные усилия напоминали ковыряние кирпичной стены черенком зубной щетки. Простая, как ведро, история про путешествие мальчика и котомедведя, которые идут себе и идут из одного города в другой, встречают людей разных сословий, с кем-то дружат и с иными враждуют. Но почему кот? Зачем он вдруг еще и медведь? Каждый вечер Маэда открывал книгу, продирался через одну-две страницы и случалось, что засыпал над проклятой писаниной давно покойного императора. В какой-то момент он признался государыне в своей некомпетентности как специалиста по ситторийской культуре, ну и самому себе тоже. Та не стала укорять или ехидничать, хоть имела и право, и повод, но и помогать не торопилась.

— Кот олицетворяет собой потаенную часть натуры, медведь же — природную агрессию и непредсказуемость. Выходит, мальчику Лияру составили компанию его собственные душевные изъяны. А если помнить, что императрица Фияра происходила из клана потомственных военных, то возможно, так император пытался объяснить происхождение её болезни. Избыток скрытого гнева считался в то время причиной воспаления в печени, — снизошла государыня до разъяснений. — На самом деле, у государыни была тяжелая паразитарная инвазия. Проще говоря, глисты из-за пристрастия к сырой рыбе.

— Разве её не отравили, в конце концов?

— Можно и так сказать. Передозировка настоем пижмы. Отсюда и предположение о глистах. К слову, в песенке, которую сочиняет котомедведь зашифрован рецепт на основе всё той же пижмы и пиретрума.

— О как! — поразился Кай.

— Именно. Но расшифровкой занимайтесь сами, капитан Маэда. Это очень интересно, — она не удержалась и слегка подначила. — Для начинающего.

Их отношения вошли в фазу, которую барышня Лоули именовала «Мягкое Противостояние». Мелкие взаимные уступки сменялись недолгим сопротивлением, незначительные недоговорки, необременительная ложь и редкие мгновения пронзительной откровенности понемногу двигали переговоры вперед. Без спешки, абсолютно недопустимой для подобного случая в ситторийской традиции, но мало-помалу, шаг за шагом они шли к обоюдно выгодному решению.

«Я словно пытаюсь перебраться по плывущим льдинам через реку, — пожаловался Кай генералу Найто. — Делаю успешный прыжок, пытаюсь удержать равновесие, потом долго примериваюсь к следующему, снова прыгаю, скольжу, размахиваю руками. А противоположный берег не становится ощутимо ближе».

Наставник хмыкнул: «Тебе бы стихи писать. Просто работай и не останавливайся на созерцание пейзажей. Берег уже близко»

Легко сказать, сложнее сделать. Льдина здравого смысла в переговорах с императрицей качалась под капитаном Маэдой не ежечасно, ежеминутно.

А еще поиски Хагуты Миёй… Предприняв несколько попыток разговорить ситторийскую прислугу и выслушав в ответ смиренное «Мы ничего не знаем, ничего не видели, господин», Кай получил от капитана Яно недвусмысленное предупреждение остановиться. Даже не предупреждение, а настоящий приказ, подтвержденный для усугубления срочным звонком от генерала Найто.

Но на беду капитана Штаба, к тому моменту он успел добраться до личного дела девушки. И увидел её фото. Обычное, какое принято делать для вклейки в документы. Но эти черные глаза, выпуклый лоб, маленькие бледные губы и острый подбородок… Шестнадцатилетняя девчонка, словно живее доказательство перевоплощения души своего трагического предка. Даже взгляд не по-детски усталый. А еще та кукла, которую Кай отнес императрице, была точной копией своей хозяйки. Теперь она, наряженная в национальное платье, сидела на полке под резным божеством Тишины между букетом амарантов и ритуальным светильником. Не просто сидела, а в позе «молчания» со сложенными на груди белыми фарфоровыми ручками.

И каждый раз, когда Маэда хотел устроить допрос императрице, его взгляд притягивало кукольное лицо. Иногда на нем, как на живом, лежала печать безмятежности, порой чудилась потаенная обида, но зачастую — жестокая насмешка. То ли тени каждый раз по разному падали, то ли воображение шутило, но так или иначе, а все вопросы оставались на прежнем месте — в голове у капитана Маэды.

Следующий день не задался сразу, прямо с самого утра. Метель, что ночью накрыла Хито огромной серо-белой волной, внезапно прекратилась. Солнце выкатилось из-за моря как бледно-золотой цветок, ослепив мрачный город до рези в глазах, а синева небес отразилась в непрозрачных водах реки Ван. Вроде хорошее начало, если бы проезд по самому главному мосту не перекрыли «в связи со спецоперацией», а всё движение не перенаправили. Но и этого мало, их злосчастный «таби» патрули останавливали по меньшей мере раз десять.

— Что случилось? — спросил Маэда у того сержанта, что не делал вид, будто читает удостоверение, а действительно знал грамоту.

Парня со столичным акцентом должно быть смутила фамилия штабного капитана, показалась слишком ситторийской и он захотел осмотреть салон машины. Но ничего подозрительно не нашел.

— Прошу прощения, капитан Маэда. Диверсия. Кто-то попытался взорвать Большой мост этой ночью. Под прикрытием, так сказать, непогоды. Теперь там разведка и следователи работают, — сказал патрульный. — Приказано усилить бдительность.

— Но видно же, что мы свои. Форма и вообще.

— Мало ли. Автомобиль ситторийского производства. Да и форму можно украсть.

Кай уже не стал спрашивать можно ли украсть еще и типичную арайнскую внешность.

Бдительность патрульных в итоге привела к тому, что Маэда катастрофически опоздал на очередную встречу с послом.

— Его превосходительство отправляет дипломатическую почту, он не сможет сегодня вас принять, — передал дежурный и плотно закрыл окошко прямо перед носом у Кая.

Маэда мысленно шлепнул себя по щеке, он совершенно забыл про почту. Конечно, Вайерду важнее отправить секретные бумаги на ждущий на взлетной полосе кинеримский самолет, чем встречаться с переговорщиком.

Зато у разобиженного, а потому молчаливого капрала Коико настроение резко улучшилось. Всю дорогу обратно во дворец он бросал на Маэду злорадные взгляды, словно неудача в посольстве случилась по его, несправедливо обиженного патриота, воле. Или же Небеса вмешались самолично, чтобы покарать шибко умного капитана.

Во дворце Дивной Песни служба шла своим чередом — солдаты ждали очередной выдачи довольствия, но так как про диверсию на мосту никто не слышал, то Маэда и здесь оказался горевестником. Склады базировались по ту сторону реки. Охрана приуныла. Настроение у всех испортилось, а у коменданта Хори в особенности. Видимо, были на то свои причины. И раздражение он обратил на прачек.

Во время обеда, да пока Кай писал очередной отчет, Хори неразборчиво бубнил и бубнил в своем кабинете, куда были вызваны провинившиеся женщины.

— Что они опять натворили? — полюбопытствовал Маэда у соседа по столу — связиста Дайко.

— Опять торчали за сараем, — поморщился тот. — Молились или что-то в этом духе. Устроили, понимаешь, храм Тишины на заднем дворе. Желтоглазым лишь бы от работы отлынивать.

— Надо их в настоящий храм отпускать.

— Он закрыт и опечатан. Да и кто их туда водить будет?

— А монахи где?

— Разбежались, надо думать.

Выкрашенный в синий цвет сарай с садовым инвентарем, а точнее его задник служил коренным обитателям дворца чем-то вроде места для молитв. Отчего так вышло не ясно, но Кай несколько раз видел как прачки сидели лицом к стене в позе «молчания» — выпрямившись на коленях, поджав под себя ноги. Мужчины делали то же самое, только реже. Комендант с особистом постоянно гоняли оттуда и тех, и других. Мол, в свободное время и у себя в комнатах хоть всё время общайтесь со своими богами Тишины, а при всех — нечего, тем паче, что боги эти и не требуют особых мест для поклонения, как в иных мировых религиях.

Строго говоря, древняя система верований ситтори и религией-то не считалась. Скорее уж морально-этической системой с примесью с культа духов предков.

Мир, где всё исчисляемо и измеряемо, в представлении ситтори гармонично соседствовал с миром духов, плавно перетекая из одного состояния в другое. Как вода, которая бесконечно превращается от льда в пар и обратно. Или как огонь — возникая из ничего, согревая и освещая, пока не обратится снова в ничто. Всё сущее и материальное само по себе создавалось из несущего и духовного, проходило цикл развития и снова расточалось в небытии. Довольно стройная система, куда отлично вписывались традиции почитания мертвых, вера в перерождение душ, воздаяние за грехи и награда за праведность. Правда, грехом и святостью в разные эпохи считались очень разные вещи, и частенько их определения напрямую зависели от пожеланий власть имущих смертных, воздаяние тоже виделось не всегда однозначным. Словом, верования у ситтори всегда были столь же гибки и пластичны, как их мораль. «Свят тот, кого ни разу не поймали за грехом», говорили они, принимая факт изначального человеческого несовершенства. «Сердца людей слабы, чувства непостоянны, жизнь слишком коротка, чтобы это исправить, а в смерти все равны — великие грешники и праведники». Но в этой бесконечной изменчивости было лишь одно, что остается всегда неизменным — присутствие безликих и безымянных богов Тишины, неких мистических сущностей, что направляют весь поток сущего. Им не нужны жертвы, песнопения, слова молитв, служители и проводники их воли. Считается, что боги Тишины внемлют лишь безмолвному голосу души, и только связно изложив просьбу в мыслях можно быть ими услышанным. И тогда мысли, которые услышаны, меняют ткань мироздания, будущее и вообще становятся движущей силой вселенной. Так-то вот!

По сути, храмы Тишины не были культовыми сооружениями, просто там было проще всего сосредоточиться на собственных мыслях. Монахи, соответственно, прислуживали вовсе не божествам, а наоборот, тем, кто приходил туда молчать, молчать и думать. В древности они бывало сами себе отрезали языки, сейчас просто давался обет молчания — пожизненный или временный.

— Послезавтра же у ситтори День Слушающих Снег, — вспомнил вдруг Маэда. — Большой праздник, вроде нашего Часа Предков. Понимаете? Это серьезно.

— Да, нехорошо получается, — согласился связист. — Выходит мы их лишаем связи с предками. Не по-людски как-то.

Императрица и не думала забывать про грядущий праздник. Напротив, она первым делом сообщила о своем желании посетить дворцовый храм Тишины.

— В день Слушающих Снег императрица два часа до полудня и два часа после пребывает во храме и размышляет о судьбах Империи, — с нескрываемым вызовом заявила барышня Лоули.

Их отношения с капитаном Маэдой с каждым днем делались все более натянутыми и неприязненными. Эта женщина раздражала его каждым словом, каждым жестом. Особенно Кая коробило приторное, какое-то показное и чрезмерное подобострастие по отношению к императрице. Барышня Лоули натурально пресмыкалась перед госпожой, а та и не возражала. Ни когда наперсница норовила поддержать её под локоток, ни когда каждое действие сопровождала поклоном. Вроде бы современные люди, а развели вокруг себя церемониал в полный рост, думал Кай каждый раз, когда это видел. Но сейчас его как-то по-особенному взбесили слова камеристки.

— Вот как? Именно поэтому в наших переговорах так ни разу и не прозвучали условия касающиеся империи Ситтори?

Чистая правда. Её императорское величество торговалась за каждый грош, который пойдет на её содержание из казны Арайны и при этом ни разу ничего не попросила для своей страны, для народа. Иногда Маэду прямо с души воротило от созерцания столь закоренелого эгоизма в одном отдельно взятом человеке Или только такими и бывают монархи?

— Начнем с того, что ваши полномочия, офицер, не простираются так далеко. Пообещать сделать что-то для Ситтори вы не можете. С таким же успехом я могу попросить у вас достать луну с неба, — процедила сквозь зубы императрица и от холода в её голосе, должно быть, стены в кабинете покрылись инеем изнутри. — Это во-первых. А во-вторых, я пытаюсь определиться с собственным будущим, потому что будущее Ситтори, то самое, которое уготовила нам Арайна, я уже знаю. Лучше бы, конечно, этого не знать, но я, к печали моей, знаю.

Маэда успел только вопросительно вздернуть брови, прежде чем получил быстрый и яростный ответ.

— Последние годы я очень плотно, пусть и негласно, работала с Кабинетом министров и прочитала столько докладов от нашей разведки, что прекрасно представляю, что именно задумали в Арайне для окончательного решения «ситторийской проблемы». Поэтому вам я вопросов не задаю и ничего не прошу. Так понятнее, офицер Маэда?

— И что же они… то есть, мы задумали?

— Спросите у капитана Яно, — бросила государыня ему в лицо. Каждое слово, как скомканную салфетку.

Очередной намек на то, кому на самом деле принадлежит власть во дворце, окончательно вывел Кая из себя. Словно пощечину получил ни с того ни с сего.

— Если мы сейчас здесь обговариваем условия вашего отречения, означает лишь одно — значит вы плохо работали с министрами и разведкой, Ваше императорское величество. Не находите?

Химара снисходительно улыбнулась.

— Я сделала всё, что могла, и не вам меня судить, капитан.

В её голосе было столько вызова, столько высокомерия, что удержаться от насмешки смог бы разве что святой

— Теперь последует красивый пассаж про роль личности в истории?

— Вовсе нет. Зачем?

— Так говорят все изрядно напортачившие правители, когда их власть заканчивается.

— Ого! И в чем же я напортачила на ваш взгляд? Вам же виднее, да? Так укажите на фатальные ошибки, приведшие нашу страну к краху.

Мысленно Кай заметался, как загнанная в угол крыса. Работая в Штабе, он анализировал данные полученные из открытых источников — из газет, из передач радиовещательных каналов. В его задачу входило прояснить руководству ситуацию с точки зрения ситторийских традиций и культуры. И то, как стало понятно, его знания были весьма и весьма поверхностны. Да, в последние годы в Ситтори разразился настоящий политико-экономический кризис, да, правительства сменяли друг друга с удручающей народ частотой и регулярностью, госдолг рос, производство хирело, но этот кризис был лишь частью глобальных процессов. В Арайне тоже не всем жилось сладко и сытно. Но на родине Кая обстановка была не такая пугающая, как в Ситтори, где общество буквально сотрясалось от коррупционных скандалов следующих один за другим. Взятки тут брали всегда и до недавнего времени это даже преступлением не считалось. К слову, о взятках… Тут-то Маэда воспрянул духом.

— Если бы не история с банкротством банка господина Мариты и попыткой министра финансов скрыть участие в этом государства. Глава национального банка выполнял ваши распоряжения, разве нет?

— Вы сейчас просто повторяете слова Акиё Амматы, не зная ни подоплёки, ни реальных мотивов участников тех событий.

— А он-таки был не прав?

— А это имеет еще какое-то значение? — вопросом на вопрос ответила государыня.

— Наверное, уже нет. Но это вы не дали вывести на чистую воду зарвавшегося банкира.

Императрица демонстративно пожала плечами.

— К сожалению, с господином Маритой в тот момент ничего нельзя было сделать.

— Зато с депутатом Амматой — можно. Вместо того, чтобы наказать виноватого, вы уничтожили правого.

— Правого? О нет, не стоит обольщаться насчет «бедняжки», он был ещё той… штучкой. И вышеупомянутом случае не правды он добивался, а лоббировал другую группировку финансистов. Господин Аммата получил то, что заслужил.

Депутат с помощью известного репортера, раскопавший грязнейшую сделку между банкиром, министром и некими зарубежными фондами, всколыхнул ситторийское общество сверху донизу Газеты выходили с такими заголовками, что под любым правителем тут же закачался бы трон. Император к тому времени был тяжело болен, ему, надо думать вообще ничего не сообщили, глава правительства просто закрылся в резиденции, работу парламента парализовало на целый месяц. Дерзкий господин Аммата очень быстро добился публичного слушания, где собирался не просто обнародовать факты, но и принести доказательства, а потом… случился конфуз. Он явился в Палату Нации в невменяемом состоянии, проще говоря, обдолбанный наркотиками, и устроил невообразимый скандал с дракой, раздеванием и непристойным поведением. И за всем этим балаганом, как выяснилось позже, стояла императрица. Информация просочилась не сразу, осрамившегося депутата успели к тому моменту упечь за решетку.

— Это не я, отправляясь на важнейшее мероприятие, туда, где решается судьба — твоя и еще кучи людей, решила… — государыня нервно покрутила ладонью, привлекая внимание камеристки. — Как там говорится? Пыхнуть? Дыхнуть? Хапнуть?

— Дунуть, моя госпожа, — подсказала та.

— Вот именно! Это не я купила запрещенное вещество и не я его дунула ровно за четверть часа перед встречей с генеральным прокурором, спикером парламента и надзорной банковской комиссией. Это был личный выбор господина Амматы Акиё. Добровольный выбор, заметьте.

— Но это вы… хорошо, это ваши люди подкупили его поставщика, чтобы тот подсунул клиенту «особый товар».

— И что? Депутату Аммате, чтобы почувствовать себя бодрым и готовым к тяжелому разговору, достаточно было бы просто принять холодный душ. Очень полезно для здоровья и совершенно законно, в отличие от приобретения и употребления наркотика.

Люди на то и люди, чтобы иметь слабости и совершать ошибки. Неуязвимых не существует, бывают лишь люди, которые надежно прячут свои тайны. В Ситтори эту аксиому помнили всегда, особенно те, кто достиг властных вершин. Чем выше ты поднимаешься, тем меньше должно остаться уязвимых точек, ниточек за которые можно потянуть. Акиё Аммата замахнулся слишком высоко. Его не стали травить, ему просто подсунули сильно очищенный, а потому токсичный порошок, верно предположив, что в ответственный момент депутат соблазнится шансом стимулировать себя привычным способом. Классическая ситторийская интрига по устранению чиновника.

— Но всё же он был прав, когда обвинил Мариту, — вздохнул Кай.

— Вы же помните, что в нашей ситторийской традиции важен не только поступок, но и намерение? Господин Аммата вытащил на свет божий грязные делишки господина Мариты, вовсе не за тем, чтобы восторжествовала справедливость, о нет. Он, а точнее его покровители желали в конечном итоге навредить Ситтори. У них получилось. Полюбопытствуйте, как сейчас обстоят дела у бывшего депутата Амматы. И сделайте выводы.

Не то, чтобы Кай интересовался специально, не до такой степени его волновала судьба Амматы, но он знал, что скандального парламентария уже давно выпустили из тюрьмы. Маэда промолчал, императрица плотно сжала губы, барышня Лоули сделала вид, что занята заменой заварки в чайнике. И должно быть, выточенное из дерева божество Тишины крепче стиснуло в ладони рукоять своего меча.

— Вы так запросто признаетесь в былом преступлении, ваше величество? Не хотите заодно рассказать как умер ваш муж? — спросил Маэда вкрадчиво.

— Любопытство, офицер, не порок только, когда речь идет о кошках, но… — государыня сделала паузу. — Но если я смогу провести церемонию Слушающих Снег в храме, то… — государыня улыбнулась не размыкая губ, как и положено строгими дворцовыми правилами, — у нас появится отличная возможность поговорить на интересующие вас темы.

— Не такие уж они и интересующие…

— В самом деле?

Со стороны могло показаться, что императрица кокетничает, так зазывно звучал её голос, но, к счастью, Кай видел еще и её глаза. Янтарно-золотые, мерцающие и беспощадные, как нож в руке убийцы.

— Хорошо, я что-нибудь придумаю, — пообещал он, сам не веря в своё обещание.

— Попробуйте, — проворковала Химара, — а я вам даже помогу.

В кабинете было жарко от докрасна натопленной печки. На себя, любимого, комендант Хори дров и денег не жалел. И такого отменного ароматного кофе капитану Маэде не доводилось пить даже в штабе армии. И колбасу, которую капитан Яно ловко крошил ножом для бумаги, тоже не на войсковом складе выдавали.

Первым делом Кай схарчил два бутерброда подряд, и только потом перешел к делу. Чтобы не оправдываться с полным ртом еды.

Казалось, комендант с особистом были озадачены этой просьбой. Они переглянулись, почти не скрывая, что смущены и даже слегка напуганы перспективой выпустить императрицу из комнат на третьем этаже.

— Не думаю, что она попытается сбежать, да и если никого не предупреждать заранее… — промямлил комендант Хори.

— Не городите чушь! — перебил его капитан Яно. — Смысл кого-то предупреждать, если все и так знают — в определенный день и час императрица находится в храме. Кому надо те сообразят, что надо сделать.

Ему не давала покоя мысль о том, что на территории дворца находится тридцать бывших имперских гвардейцев. Пусть они практически безоружны, ведь никто в здравом рассудке не полезет с церемониальным мечом на штурмовую винтовку, и к тому же, они, по сути, предатели, но с ситтори никогда нельзя быть уверенными до конца. Вдруг кто-то из них пожалел, что стал служить завоевателям? Вдруг кому-то захочется совершить подвиг?

— В смысле, подвиг? Спасти императрицу? — уточнил Маэда.

— В смысле, стать её приёмным сыном и следующим императором.

— Вот теперь это вы говорите глупости, Рэн. Это не так просто сделать, поверьте. Она не сможет ткнуть пальцем в лоб одному из этих ребят и назвать сыном.

— Откуда вы знаете?

— Я, в отличие от вас, поинтересовался. После того, как задался вопросом, почему она не проделала этот фокус в промежутке между кончиной императора и захватом дворца нашими отрядами. У неё было несколько часов в запасе, ведь так?

— Хм, логично. И почему же?

Каю вспомнилось, как заразительно смеялась императрица, когда он задал такой же вопрос ей.

— Человек, выбранный преемником, непременно после того, как остынет тело почившего императора, должен провести церемонию своих похорон. Символических, разумеется. Он как бы умирает для своего рода, отрекается от родителей, вдовит супругу и сиротит детей. И только затем принимается в императорскую семью.

Кай не стал уточнять, что усыновление происходит как раз в храме. Преемник закрывается наедине с императрицей, как если бы она рожала наследника. Тогда бы Яно точно уперся.

— А иначе императорство как бы понарошку и не считается? — обрадовался Хори.

— А вдруг среди милициантов кто-то уже провел себе похороны и теперь только и ждет сигнала от императрицы, чтобы… э… усыновиться? — тут же насторожился Яно.

Маэда посмотрел на особиста с плохо скрываемой обидой.

— Рэн, вы сейчас издеваетесь, да?

— Нууу… почти. Ха-ха. Не дуйтесь, я пошутил. Но я все равно подозреваю её в очередной хитрости. Она ведь не просто так это задумала, как полагаете?

Что происходило в голове у императрицы капитан Маэда ведать, понятное дело, никак не мог, но её просьба выглядела вполне невинно. Женщина хотела попрощаться с местами, где прошла лучшая часть её жизни.

— Эта уступка будет предпоследним шаг к подписанию отречения. Дальше только свидетельство кинеримского посла. Она согласна на любые условия в обмен на визит в храм.

Капитан Яно призадумался.

— Под вашу ответственность, Маэда?

— Разумеется.

— Что ж, — отчеканил офицер Особого отдела. — Хори, распорядитесь, чтобы солдаты тщательно прибрались внутри храма. Пусть вымоют там всё.

Кай тут же предположил, что уборкой, как обычно, займутся слуги-ситтори, но он ошибся.

Глава 8

Храм Тишины, не только дворцовый, но и любой другой, представлял собой квадратное одноэтажное строение самой простой конструкции. Вход с северной стороны, внутри квадратный зал меньше размером, окруженный галереей. В его центре пятиугольный стол, на котором обычно стояли маленькие светильники — простые глиняные чашки с маслом и фитилем, чтобы пришедший помолчать наедине с богами мог как следует сосредоточиться, глядя на лепесток пламени. Это боги Тишины, чтобы услышать «голос разума и биение сердца» смертного, не нуждались в храмах, а людям необходима хотя бы видимость ритуала. Обычно ребенка приводили в такое специальное место лишь тогда, когда он уже умел себя контролировать и понимал смысл предстоящего действа.

По-своему, это разумно, думалось Каю, ожидающему окончания сборов императрицы. Дети любят, когда их желания исполняются, но если для этого нужно какое-то время посидеть неподвижно и, что еще сложнее, помолчать, то желание должно быть существенным и тщательно обдуманным. Контролировать себя и тщательно формулировать мысли — разве это не то, чего всегда требуют учителя?

— Я готова.

Считалось, что императрица в этот день носит лишь простую шерстяную робу и стойко терпит холод с неудобствами. Но кто и когда заглядывал в широченные рукава и под длинный подол? Наверняка, такое одеяние имелось и в гардеробе государыни Химары, но она вполне разумно решила не следовать заветам предков настолько буквально. Обычный свитер и юбка, как у какой-нибудь конторской служащей, и даже прическа без изысков — тугой узел из волос на затылке. Взять с собой барышню Лоули ей не позволил капитан Яно. О чем объявил лично.

— Я надеюсь, что с Шиффей ничего не случится во время моего отсутствия, — процедила императрица, демонстративно глядя мимо особиста.

На его скулах вспухли желваки. Камеристка побледнела и крепко сжала ладони в кулаки, словно приготовилась драться насмерть.

— Не переживайте, всё будет хорошо.

— Тогда пусть капитан Маэда поторопится, — приказала императрица. — У нас мало времени.

На улице по сравнению с морозной ночью значительно потеплело и снова пошел снег. Крупными мягкими хлопьями он падал на лисий мех воротника её пальто. На черный драп шинели снег тоже падал, но смотрелся совершенно иначе — обреченно, что ли. В то время, как белые хлопья на темных, почти черных волосах императрицы внушали надежду.

— Самыми первыми всегда зацветают императорские горные сливы, — говорила она тихо, когда проходили через очередной парк. — Еще сугробы не растаяли, а они уже в цвету. Во-от те небольшие деревья со словно покрученными ветками? Это они. Черные стволы, красные цветы и белый снег. Вы такое только на открытках видели.

И указала в нужном направлении. Перчаток она отчего-то не надела, головного убора тем более — ни шали, ни шапочки.

— Вы не замерзнете?

— Я привычная, не стоит беспокоиться.

Что правда то правда, бледные щеки государыни порозовели, а губ то и дело касалась легкая, счастливая улыбка.

— Ах, вы не представляете, как прекрасно оказаться на свежем морозном воздухе после нескольких месяцев проведенных взаперти!

Капитан Яно организовал им настоящий конвой. Четверо солдат шли впереди, трое сзади и он лично в качестве замыкающего. Кай понимал что это лишь мера безопасности, но всё равно паранойя особиста его раздражала. Дворцовый комплекс и так был совершенно пуст, словно древнее кладбище. Такое же ломкое безмолвие, белизна и какой-то неживой покой. Молчали даже вездесущие сороки.

На своем пути они не встретили ни единого человека и тут, надо думать, тоже была заслуга капитана Яно. Он неожиданно расстарался для императрицы: черепичная крыша храма и ступени лестницы были тщательно очищены от снега, внутренняя галерея и зал проветрены и вымыты, причем даже с хлоркой.

— А это еще зачем? — спросил Кай.

— Для дезинфекции, — буркнул особист.

— Спасибо, офицер Яно, — ответствовала императрица. — Вы сделали всё правильно.

— Приступайте уже к своему ритуалу, Ваше величество, но двери я оставлю открытыми.

— Как пожелаете. Это не имеет значения.

Химара не заставила себя упрашивать, сняла ботинки за порогом и ступила на ледяные полы ногами в надетых поверх чулок вязаных носках. Кай едва удержался от глупого смешка. Обычные люди никогда не видят власть имущих в домашних тапочках, с бигудями или, например, в тех же шерстяных носках, словно они и спать ложатся в своих коронах и туфлях на высоких каблуках.

Внутри храмовый зал казался вдвое больше, чем выглядел снаружи. Наверное за счет темного дерева потолков и пола, и пустого пространства, где в полумраке не различить стен. Если бы Кай не знал точно, что эти стены есть и вокруг них стоит охрана, то подумал бы, что женщина сейчас просто растворится в темноте.

— Вы перестарались с хлоркой. Она еще чего доброго угорит, — попенял Маэда присевшему на корточки возле стены особисту.

— Дверь открыта, всё быстро выветрится. Ну, или принюхается. Не хотите рядышком посидеть? Помолчать о сокровенном? Вы так мило беседовали по дороге.

— А мне надо было колоть её в спину штыком?

Яно сам догадался, что перегнул палку с издевательским тоном.

— Ладно, Кай, не обижайтесь, пожалуйста. Просто, достала меня эта тетка до самых печенок. А вам она, похоже, нравится. Вот мне и странно.

— Опять похабные намеки? Рэн, не ведите себя как соседская сплетница, вы же мужчина.

— Вы тоже мужчина, а она — женщина, — не унимался особист. — По-своему очень даже ничего такая дамочка. Фигура у неё, по крайней мере, хорошая.

Он регулярно заводил подобные разговоры и сильно напоминал Маэде его одноклассников, для которых в определенном возрасте девочки были одновременно и недосягаемой тайной, и объектом презрения. Стоило кому-то заподозрить сотоварища в нежных чувствах к обладательнице косичек, как начинались подначки, и длились они до тех пор, пока жертва не начинала ненавидеть предмет «страсти». В 12 лет это нормально. Наверное.

— Рэн, вы любите снег? — спросил Кай. — Когда идет снег, в смысле? Вот как сейчас, например.

Широкие двери в храм были распахнут настежь и, наверное, только совершенно бесчувственный человек не залюбовался бы видом на запорошенные деревья, серое небо и силуэт мостика чуть поодаль.

— Пожалуй, люблю.

— Я тоже. И к императрице отношусь так же. Как к явлению природы, которое завораживает при долгом созерцании. Как другие люди любят цветение садов или журчание ручья.

— Бог ты мой, как поэтично! — всплеснул руками Яно. — Это в вас говорит филолог?

— Может быть. Но иначе я не смогу объяснить.

— Хм… Она настолько велика и прекрасна? Вот эта хитрая ушлая бабенка, которая десять лет вертела этой страной как хотела и довела её до завоевания? — взвился на миг особист, и строго-престрого уточнил. — Вы уверены, что всё еще защищаете интересы Родины?

— А в вас, как я вижу, внезапно проснулся контрразведчик? Оставьте ваши фокусы при себе, офицер Особого отдела, — устало отмахнулся капитан Маэда. — Вы только что спросили меня, как я отношусь к ней как к женщине. Как к человеку противоположного пола, а не как к политической фигуре. Хотите меня отстранить и ищите повод? Да, пожалуйста. Звоните генералу Найто, звоните в Особый отдел, пишите рапорт, в конце концов.

Яно немедленно взял себя в руки. Это как игра: не получилось попасть в лунку с первого удара — победных очков уже не наберешь, как ни пыхти.

— Значит вы чувствуете к женщине то же, что и к снегопаду?

— К этой — да. Приблизительно. Такие чувства испытываешь к дождю, к солнечному утру, к полнолунию теплой летней ночью, и — да, к снегопаду? Государыня Химара явление того же порядка. Она случилась со мной однажды, я просто оказался рядом. Снег прекратится, моя миссия скоро будет закончена, и больше ничего не повторится. В конечном итоге, она уже историческая фигура. А кто я?

Особист выслушал молча и даже без язвительных ухмылок. Потом похлопал себя по карманам шинели в поисках сигарет и зажигалки.

— Возможно, вам тоже доведется войти в историю, кто знает, — сказал он, хмурясь от одной только мысли, что курить придется идти наружу. — Присмотрите за нашей подопечной, господин штабной филолог, я скоро вернусь.

Кай и не надеялся, что контрразведчик его понял до конца, но это было и не обязательно. Женщина, что сейчас сидела на полу спиной к двери, никогда не станет для него чем-то большим, чем прекрасный утренний снегопад, но и чем-то меньшим тоже уже не получится. Он будет помнить этот день всегда, всю жизнь.

Крошечный огонек лампадки давал ровно столько света, чтобы осветить её контур на фоне густой тьмы. Ровные плечи, прямая спина, ступни в белых носках, скрещенные по все правилам — правая прикрывает левую. Императрица просидела неподвижно ровно четыре часа: два — до полудня и два — после. О чем она говорила в мыслях с богами Тишины? О чем просила?

Поначалу солдаты перешептывались, хихикали и фыркали, но потом как-то все разом замолчали и присмирели. Вернувшийся с перекура капитан Яно уселся писать в записную книжку что-то свое, контрразведческое и совершенно секретное, при этом тоже не издавая ни звука. И тогда ситторийские загадочные боги Тишины набросили на капитана Маэду свои незримые сети и утянули его на самое дно…

Он снова сидел с отцом на кухне за обеденным столом, покрытым клеенчатой скатертью в мелкую желто-сиреневую клетку. Клеёнку покупала еще мама. Кай пил домашнее сливовое вино — слабенькое и слишком сладкое, совершенно не подходящее под тушеное мясо, отец — строгий трезвенник — курил трубку и пытался отговорить единственного позднего ребенка от импульсивного и неразумного, по его мнению, решения поступать в Военную Академию.

— Это не твоё, ты не такой, — повторял он. — Ты никогда не впишешься в их среду, всегда будешь чужим. У тебя уже есть прекрасная карьера в Университете, честно заработанное уважение, наука, люди рядом, которые понимают и разделяют твои взгляды. Ну, зачем тебе это, ребенок, зачем?

Отец никогда не скрывал пацифизма и упорно нес эти убеждения в классы к своим ученикам. Оттого и не сделал существенной карьеры.

— Ты — герой, у тебя есть орден. Этого вполне достаточно, чтобы никто не посмел тебя упрекнуть.

Кай слушал не то чтобы вполуха, но как человек, который всё для себя решил. Он уже знал размер стипендии. Половину Маэда будет отсылать родителю, чтобы тот мог позволить себе отказаться от репетиторства и заняться садом, как давно хотел. Садом, состоящим из двух яблонь и пионового куста, и хозяйством — тремя курами экзотической породы, красивыми как тропические птицы, и совершенно ручными.

В следующий раз они встретились, когда началась война с Ситтори. Папа места себе не находил и надо было его срочно успокоить. Маэда вырвался в отпуск ровно на 48 часов.

— Я буду служить в Штабе войск, не на передовой, не волнуйся, — говорил он, сжимая в ладони по-девичьи тонкое запястье отца. — Со мной точно ничего не случится. Я буду писать, обещаю.

Поезд, гремя колесными парами и лязгая сцепками, медленно подходил к перрону, ветер гнал по деревянному настилу первые желтые листья, отцовские веки, полупрозрачные и морщинистые мелко подрагивали от подступающих слёз.

— Ну перестань, пожалуйста. Меня бы все равно призвали бы, пап, ну все равно было бы то же самое. Ты, главное, не волнуйся.

— Ах, горе-то какое, — повторял господин Маэда-старший, кусая серые тонкие губы…

От него совсем как в детстве пахло табаком, газетами, а еще свежевыстиранной и накрахмаленной рубашкой. Кай его обнял и ужаснулся, какой тот всё-таки уже старенький. Совсем недавно ведь был крепким дядькой и внезапно превратился в щуплого старичка…

— Маэда, не спать!

Голос капитана Яно выдернул Кая из воспоминаний, как последнее моченое яблоко из кадушки — наугад, но цепко.

Императрица погасила светильник и возвращалась, осторожно ступая по скользким половицам.

— Всё? Это и вся церемония была? — спросил особист. — В одном не откажешь ситтори — в экономии на богах и предметах культа.

Государыня снова пропустила его слова мимо ушей, она разглядывала Маэду, будто видела его впервые.

— С вами всё в порядке, капитан?

— Абсолютно.

— Вот и хорошо. Возвращаемся?

И тут капитан Яно сделал то, чего Кай никак не мог предугадать. Особист деликатно кашлянул и предложил:

— Если пообещаете не делать глупостей, то можете прогуляться к дворцу Вселенского… чего-то там, короче, к главному дворцу и резиденции императора.

— Вселенского Спокойствия, — автоматически поправил ошеломленный Маэда.

— Угу, его самого.

На императрицу щедрость особиста, казалось, никакого впечатления не произвела. Она и бровью не повела.

— Спасибо, я воспользуюсь вашим предложением, — снизошла государыня до ответа.

И стала обувать замшевые ботинки, стараясь, чтобы наружу не торчала резинка носков. Кай поспешил помочь надеть пальто. Просто по старой привычке, но со стороны они смотрелись как-то совсем по-домашнему, как близкие люди. Охрана зашушукалась, но капитан Яно злобно на них цыкнул. Мол, не вашего ума дело, остолопы.

— Ребята из метеослужбы аэропорта говорят, что снегопад не прекратится до самого вечера, — заметил он как бы невзначай. — Капитан Маэда, вы же любите когда идет снег?

Отрицать этот факт Кай не стал. Да. Он любил.

Особист сделал еще одну поблажку. Теперь охранники шли на некотором отдалении, а не дышали в затылок. А Яно, тот вообще брел где-то позади, будто ему тоже вдруг понравилось гулять.

Но императрицу взволновало нечто иное.

— Скажите, что вы видели? Не прикидывайтесь, капитан. Когда вы ждали меня, вы же что-то видели. Что? — спросила она заговорщическим шепотом.

— Я не видел, я вспоминал.

— Это одно и то же. И что же вы вспоминали? — не унималась Химара.

Маэда даже растерялся от такого напора.

— Ничего особенного, — пожал плечами он. — Последнюю встречу с отцом. Он провожал меня на станции, очень переживал. Ему уже за семьдесят. Это относительно недавно было…

— И вы словно снова оказались там, на перроне, рядом с ним, слышали его голос. Дул ветер, листья летели…

Был бы Кай собакой, у него на загривке шерсть дыбом встала бы. Дело не в том, что она сказала, а — как. Будто заглянула в его мысли, в сны, проведала обо всех тайнах и желаниях, обо всём том, о чём люди предпочитают молчать.

— Откуда вы знаете?

— С вами говорили боги Тишины, капитан Маэда, — спокойно ответила императрица. — Значит, вы все же умеете по-настоящему молчать и думать.

— Подождите, но перрон… листья…

— Вы сами сказали, что стояли на вокзале, война началась в самый разгар осени, у вас на родине уже деревья желтые. И дуют ветры. Я просто предположила, не думайте. Но эти воспоминания, их яркость и реальность — это знак присутствия богов Тишины. Вам послан Знак, капитан. Это честь.

— Какой еще знак?

— Не знаю. Это ваш Знак, он предназначен для вас. У меня был свой.

Она так ловко сорвала покров с его души, что Маэда почувствовал, будто имеет полное право на ответную откровенность.

— А о чем вспоминали вы? — осмелился полюбопытствовать он. — Или это секрет?

— Вовсе нет. Я вспоминала мужа. Точнее, тот день, когда мы в последний раз позировали для альманаха. Вы, наверняка, выдели это фото, оно очень известное. Это было тут рядом, возле причала для яхты.

Маэда отлично помнил фотографию, он ведь совсем недавно её рассматривал.

Они как раз подходили к личной резиденции императора. Капитан Маэда до сих пор не мог отделаться от тягостного впечатления после её посещения. Вряд ли там убирали, и всё осталось по-прежнему, включая пятно на простынях.

— Каким он был? — спросил Кай, сам не веря, что спрашивает о таким личном.

— Кто? — удивилась женщина.

— Ваш муж — император Шэнли. Каким он был?

Государыня окинула задумчивым взглядом темный силуэт дворца, где тот жил и умер. На фоне белизны снега все эти колонны, резьба по камню и золоченые фигурки на портике выглядели как-то… неуместно.

— Он был мудаком.

Сказала и улыбнулась, несказанно наслаждаясь видом перекошенного лица арайнца.

— Все годы, сколько я его знала, а знакомы мы были с моих 15-ти лет, юнго Шэнли был и оставался редкостным мудаком, — повторила она со вкусом. — Он был раздражительным, мелочным, наглым и совершенно бессовестным подонком. Ваши газеты не врали, когда описывали его как совершенно аморальную личность. Истинная правда.

— А вы?

— А я была его императрицей.

Кай не удивился бы, если бы она не захотела продолжать этот разговор, но та не остановилась. Только сунула покрасневшие руки поглубже в карманы пальто.

— Накануне лечащий врач сказал мне, что сделать больше ничего нельзя, метастазы уже везде, а эта ремиссия — последняя. И я организовала для него фотосессию. Юнго обожал такие мероприятия как никто другой. Мы вместе подбирали одежду, вызвали самого модного мастера макияжа. Было так весело. Вся эта суета.

Лицо её — бледное и усталое — прямо-таки просияло от воспоминаний.

— К тому моменту мы остались совсем одни, — и продолжила, безошибочно уловив невысказанный вопрос. — Двенадцать лет этот дворец представлял собой безумную помесь борделя самого низкого пошиба, центра репродуктивного здоровья и ночного клуба. Видите, левое крыло достроено, оно длиннее правого? Стиль тот же, но это новодел. Общежитие для его женщин. По-моему, их никто не считал.

Три этажа с фасадом по шесть окон. Маэда присвистнул.

— Юнго не мог иметь детей, и до какого-то момента ему было плевать, но потом… Такая потеря для императорского дома, — усмехнулась императрица. — Фарс, который обернулся трагедией. Впрочем… в начале тоже всем было не до смеха. Особенно, мне.

— Почему?

— Почему? Потому что я — императрица, мой святой долг родить наследника. Он верил в чудо, в Силу Императриц. Чуда, как и ожидалось, не произошло. Тогда он стал подсылать ко мне своих… мужчин. Я отказалась.

Шокирующая откровенность, подобная ледяному ветру, заморозила Каю язык и губы. Он молчал.

— Эти стены видели такие вещи, до которых не додумался бы самый безумный извращенец. Нет, без убийств, кровопролития и насилия, — уточнила государыня. — Цель была все же… м-м-м… жизнеутверждающая. Всё только по добровольному и весьма деятельному согласию. На кону стояло так много.

— И вы просто так на всё это безобразие смотрели?

Она зябко повела плечами.

— Я, вообще-то, смотрела в другую сторону, в смысле, занималась другими делами. Думала, вдруг у юнго получится с кем-то из них. Он очень… хм… старался.

Понятно всё: императрица занималась политикой, пока император… пытался размножаться.

— Я помню про дворцовый обычай с усыновлением, но разве… разве вам не хотелось иметь своего ребенка?

— У меня был тот, о ком я заботилась. Тоже ребенок.

Государыня сказала так, что капитан Маэда не рискнул продолжить расспросы в этом направлении. И он вернулся к давним дворцовым скандалам.

— А те, другие женщины?

— Не знаю, меня они не касались. В них не было недостатка, поверьте. Желающие разделить… хм… ложе с государем исчислялись тысячами. Но когда юнго заболел, рядом не осталось никого. Это довольно жутко, когда пустеет целое крыло огромного дворца, а там, где всегда звучали голоса и музыка, где все время смеялись или ругались, больше не услышишь ни звука.

Государыня достала платочек из-за мехового отворота рукава. Но — нет, никаких слез, она просто отерла снег со лба — высокого и выпуклого, как у древних ситторийских статуй из терракоты.

— И тогда вдруг выяснилось, что мой муж всё же имеет достоинства. Нетривиальный ум и потрясающая начитанность — отличное сочетание. Когда он только успевал браться за книги, ума не приложу.

— Значит, на той фотографии…

— Да, она правдива. Он еще не знает, что приговорен, я наслаждаюсь тем, что он рад и полон надежд. Это же очевидно, верно? А сегодня боги Тишины послали воспоминания о тех днях, когда мы с ним были по настоящему счастливы. Не так долго, каких-то два-три месяца, но это было чудесно, правда-правда.

— Почему так мало?

— Смертельная болезнь, как хищная птица, она выклевывает из души всё лучшее, всё нежное и беззащитное. Когда больно и страшно — не до душевных щедрот. Юнго ужасно мучился, а потому злился, ненавидел и издевался над всеми вокруг. До тех пор пока мог себе это позволить, разумеется.

Они медленно обходили вокруг дворца Счастливой Юности — слева направо, как ситтори обходят родовой склеп, поминая умерших. Что ж, это сейчас имело смысл, потому что императрица внезапно перешла ко второй части своих обещаний. Без предупреждения, как любила делать, чтобы смутить собеседника и сразу же сбить его с толку.

— Командующий Римайя еще не подписал капитуляцию, со дня на день вы должны были занять столицу, и я отлично понимала, что первым делом умирающему императору подсунут манифест об отречении. Я никак не могла этого допустить, понимаете, капитан Маэда?

— Понимаю.

— Мой муж тоже это осознавал, когда я попросила его умереть.

— И он согласился?

— Конечно. Я отпустила медсестер и врачей, перестала давать ему обезболивающее, — говорила государыня размеренно и спокойно. Так рассказывают детям страшную сказку на ночь. — Он зажал в зубах подушку, чтобы не кричать, а я читала ему «Ларец», самую первую часть, его любимую. А когда боль стала невыносимой, то он накрыл себе лицо еще одной подушкой и направил мою руку. Вот так всё и случилось.

— Боже, зачем вы всё это мне рассказывает? — ужаснулся Кай.

— Затем, чтобы вы знали об этом, капитан Маэда, — жестко ответила императрица. — Мой муж — юнго Шэнли, последний император Ситтори умер со всем возможным в его положении достоинством и честью. Он сделал всё, что было в его силах — он умер императором. Потом, когда поднимут архивы и вся грязь всплывет, а иначе и быть не может, когда его имя смешают с дерьмом, чего юнго в полной мере заслуживает, вы единственный будете знать правду. И однажды вы расскажете её другим людям.

— А если не расскажу?

— Расскажете, — рассмеялась она звонко. — А теперь возвращаемся скорее, я промерзла до костей.

— Но дворец Вселенского Спокойствия…?

— Я была там тысячу раз, что я там не видела? Идемте, идемте!

И быстро-быстро засеменила в сторону своей резиденции, демонстративно шмыгая носом и потирая озябшие ладони.

Охране пришлось едва ли не бегом следом бежать. А капитан Яно прямо-таки рассвирепел. Наорал на императрицу, как на школьницу, и посулил, что теперь она из своей комнаты носа наружу не покажет.

— Так вы хотите, чтобы я пошла к главному дворцу? Отлично. Так бы сразу и сказали, капитан Яно. Будь по-вашему!

И только полный идиот не догадался отчего вдруг возле парадной лестницы императрица столкнулась с бывшими дворцовыми гвардейцами. Их выстроили в шеренгу по два так, чтобы бывшая хозяйка прошла вдоль неё, словно принимала парад. Одна, с минимальной охраной и чуть ли не под руку с арайнским офицером. Что должны были подумать милицианты? Их мысли остались неизвестны, потому что они как полагается ситтори не позволили себе не то, что слова лишнего, даже малейшего движения. Стояли как каменные истуканы и смотрели на летящий снег.

Не молчала только императрица:

— В дни больших приемов на очередную дату коронации или в день рождения юнго через весь Зал Приемов от дверей до трона расстилалась ковровая дорожка — белая с золотым узором. Триста пятьдесят семь погонных метров вытканных вручную. Такую дорожку ткали каждому новому императору раз в жизни и по ней он восходил на трон, — она словно экскурсию проводила, так бодро и ясно звучал её голос. — Знаете сколько таких ковров хранится в сокровищнице? Ни одного, представьте. После смерти очередного императора его сжигали, оставалось золото, из которого снова делали нить и пускали её в новую дорожку. И каждый раз узор был новый, но при этом золоту в нем тысячи лет. Считается, что на протяжении веков количество золота не менялось ни на грамм.

И снова рассмеялась. Без натуги и притворности. Похоже, государыня Химара чему-то на самом деле радовалась.

— А на самом деле? — уточнил капитан Яно. Он тоже выглядел весьма довольным.

— Врут, конечно. Воровали помаленьку. Дорожка-то становилась всё уже и уже.

Поворачивая за угол здания капитан Маэда обернулся. Коллаборанты стояли недвижимо и глядели вслед императрице, и казалось даже не моргали.

Глава 9

То ли действительно вмешались боги Тишины, то ли где-то в высших политических сферах случились серьезные подвижки, но вместе со снегопадом закончились все игры в секретность. Штаб Армии созвал короткую конференцию для прессы, на которой выступил лично генерал Найто и рассказал о переговорах, ведущихся с императрицей Химарой. Кай узнал об этом, когда ему позвонил порученец генерала. Наставник запланировал как минимум штук пять таких конференций и на каждой должен был присутствовать Маэда. Как полномочный эмиссар и как человек, который видит Её императорское величество ежедневно.

— Вот он ваш час славы, Кай, — смеялся особист. — Мировая известность и головокружительная карьера вам обеспечены. Аж завидно!

Ему внимание прессы не светило ни при каких раскладах. Генерал Найто налегал на важность момента и необходимость показать всему миру, что императрица идет навстречу желаниям Арайны добровольно. Руководство искренне считало, что капитан Маэда одной только интеллигентской манерой разговаривать убедит в этом злобных писак. Особист был полностью с ним согласен.

— Вы выглядите… м-м-м…

— Слюнтяем? — подсказал Кай,

— Не юродствуйте. Вы выглядите воспитанным и глубоко порядочным человеком, — строго поправил его Яно, но не удержался и добавил. — Эх, вам бы очочки!

И был послан по известному адресу строевым шагом.

Императрица, напротив, решила покапризничать напоследок. Досталось даже любимому повару — услужливому господину Гиране. Он по нескольку раз переделывал завтраки и обеды, благо денег, вырученных у кинеримского посла за дизайнерские дамские часики, хватило бы на месяц шикарных трапез.

Капитан Яно смотрел на эти монаршьи заморочки сквозь пальцы.

— Пусть её, — отмахнулся от жалоб коменданта Хори. — Чем бы дура не тешилась, лишь бы не вешалась.

Кай его оптимизма не разделял. Государыня откровенно чудила, то наотрез отказываясь обсуждать что-либо по сути дела, то соглашалась, но тут же отвлекая Маэду очередными переводами дворцовых хроник. Тянула время? Набивала цену?

И так прошло еще три дня — в суете и разъездах. И все, все поголовно испытывали терпение Кая — военные корреспонденты, армейская канцелярия, кинеримский посол, Особый отдел и, конечно же, сама императрица Химара. Пока, наконец, его превосходительство Искрин Вайерд не сделал решительный ход.

Маэду вызвали в посольство Кинерима и снова пригласили в приемную с камином и панорамным окном. И там, среди бело-позолоченной роскоши обстановки уже ждал его элегантный господин Вайерд в черном костюме-тройке. Как ягода ежевики на кремовом торте.

— Как бы вы ни распинались перед прессой, офицер Маэда, но вам все равно придется предъявить государыню, так сказать, живьем, — заявил посол после краткого приветствия. — Я тоже буду на этом настаивать.

Что-что, а настаивать на своем Искрин умел, а еще продавливать, пробивать, навязывать и принуждать.

— Вы зря беспокоитесь. Не думаю, что наше командование будет отчаянно сопротивляться…

— Уже сопротивляется, — оборвал Кая посол. — Я успел созвониться с генералом Найто и взаимопонимания мы, к сожалению, не нашли. Это прискорбно, потому что я получил четкие инструкции, — он указал пальцем точно в северо-восточном направлении. — Я непременно должен поговорить с государыней лично, услышать согласие из её уст. Без этого ни о каком мировом признании арайнских планов речи не может быть.

— И в чем видит проблему наш командующий?

— Ай! — господин Вайерд отмахнулся, словно от назойливой мухи. — Ваш генерал понес какую-то откровенную ересь. Да-да, чушь и бред о том, что я тут же выдам императрице паспорт Кинерима, приведу с собой тайных агентов, которые её похитят. И всё такое прочее. Каково?

— А у вас есть такие планы, экселенц?

— Были бы — я бы их воплотил в жизнь, поверьте, — хищно усмехнулся посол. — Но под моим командованием на данный момент не так много людей с оружием, охрану вы видели и еще пистолет у помощника военного атташе господина Эйдри.

— Звучит как-то слишком самонадеянно, ваше превосходительство, — честно отозвался Кай.

Наверное, господин Вайерд чувствовал себя неважно, потому что выглядел он отнюдь не по-молодецки, а на все свои немалые годы.

— В таком случае сделайте одолжение, офицер Штаба, придумайте формат встречи, который устроил бы всех, — попросил он с какой-то несвойственной опытному дипломату прямолинейностью. — Генерал Найто уверил меня, что вам и не такое по плечу. Итак?

Под пристальным взглядом серо-стальных глаз кинеримца Маэда почувствовал себя, как муравей, на которого жестокий мальчишка направил сконцентрированный солнечный луч через увеличительное стекло. Сразу стало жарко и неуютно. Но отступать было некуда.

— Хорошо, господин посол, какие будут ваши условия? По пунктам.

— Пункт первый, он же единственный: я должен увидеть и услышать государыню в присутствии журналистов и фотографов.

— Совместная встреча в штабе армии? Или где-то на нейтральной территории? В оперном театре, например?

— Я бы с радостью, но не могу покинуть территорию посольства. Это и рекомендация моего правительства, и требование вашего командования, — поморщился Вайерд. — Они все так меня боятся, что не выпускают за ворота.

— Но и мы тоже не можем пустить государыню внутрь посольства.

— В том-то и суть — и так нельзя, и иначе не получается. Но делать-то что-то нужно. Думайте, офицер Маэда.

Опять это «придумайте что-нибудь»? Сговорились они все, что ли? В критический момент, а это он самый и был, любой человек начинает изворачиваться и придумывать варианты, которые в иное время сходу отмел бы как слишком сложные и трудноосуществимые.

Загнанный в угол капитан Маэда сочинил следующую конструкцию: императрица приезжает к посольству, где уже поджидают журналисты с фото- и кинокамерами; она разговаривает по телефону с послом, оставаясь на проходной, которая еще не является суверенной территорией Кинерима; Помещение небольшое, зато с широкими окнами, а значит, государыня будет отлично видна и из посольства, и снаружи.

— Так вас устроит?

Вайерд по-стариковски пожевал губами, словно не желая признавать чужие заслуги, но потом всё-таки сдался:

— Что ж, генерал снова в вас не ошибся. Мы договариваемся о следующем: послезавтра ровно в час пополудни я выйду на крыльцо посольства и наберу номер проходной. И посмотрим тогда, что я увижу и услышу.

Мужчины сомкнули руки по кинеримскому обычаю в крепком пожатии. Пусть Искрин Вайерд и выглядел неважно, но рукопожатие у него оставалось сильным и жестким. Совсем как у Маэды-старшего когда-то.

На прощание посол вдруг снова напомнил о барышне Хагуте.

— Вы так ничего и не выяснили? — строго спросил он.

— К сожалению, нет.

— Плохо спрашивали, офицер Маэда.

Уговор, столь стремительно заключенный с послом, пришлось потом долго утрясать с капитаном Яно. Особист искал подвох во всем, начиная от дня и часа и заканчивая крепостью замков на двери, ведущей внутрь посольства.

— Надо рассадить вокруг снайперов, чтобы если стерва сделает шаг в сторону Кинерима, пристрелить её к чертям собачьим. Клянусь, я так и сделаю.

— Я считаю, что она смирилась с неизбежностью. Тогда, когда ходила в храм богов Тишины, — попытался утихомирить его Маэда.

— Как же! Вы все же плохо знаете ситтори. Есть даже выражение такое: «ситторийская сделка», помните?

Она означала, что сделка настолько рискованная, а партнер — ненадежный, что договор нужно перечитать трижды и доискиваться ловушки в каждой букве. Правда, это была чисто арайнская присказка.

— Рэн, давайте не будем психовать заранее. Мы сделаем всё четко и своевременно. Привозим императрицу, проверяем дверь и присутствуем при разговоре, затем она три минуты позирует репортерам и возвращаемся. Я поговорю с государыней и всё пройдет идеально, уверяю вас. Я верю в её благоразумие.

Маэде и вправду хотелось, чтобы всё поскорее закончилось. Чтобы прекратилась война, чтобы он мог отправиться домой, увидеть отца и… наверное, честно подать в отставку. А затем вернуться в Университет и вплотную заняться «дворцовой литературой», стать её первооткрывателем. Будущее императрицы тоже виделось ему достаточно оптимистичным, мирным и исполненным покоя. В Арайне есть уединенные места, где человек подобный ей сможет жить с достоинством. Монастырь, какой-нибудь…

На малой родине Кая, в самом сердце провинции Лойго среди холмов и обрывов стояло старинное поместье недостаточно большое, чтобы считаться замком и слишком богатое для фермы. Стены, увитые диким виноградом, шпалеры с глициниями и крошечный внутренний дворик с фонтаном в мраморной чаше. В детстве родители часто возили Кая туда на выходных. Между их городком и поместьем ходил такой автобус специальный, маленький и ярко раскрашенный, а на его остановке всегда продавались сладкие булочки с бобовой начинкой. Их запах, нагретые солнцем сиреневые гроздья глицинии, перестук каблуков по каменным плитам остались в памяти как символ безмятежного, почти вселенского счастья. Теперь-то понятно, что те поездки были единственным развлечением, на которое у родителей хватало денег. Но разве тогда это имело хоть какое-то значение для счастливого мальчишки?

— Маэда, с добрым утром! — особист демонстративно помахал ладонью перед лицом Кая. — Вы размечтались не на шутку. Пора вернуться в реальный мир.

— Я, между прочим, ночь не спал, отчет писал, — напомнил тот сварливо. Ну не признаваться же в сентиментальном мысленном путешествии в детство, в самом-то деле?

— Значит, нас с вами ждут великие дела, — самоуверенно заявил Яно. — Идите и обрадуйте императрицу.

По ситтори никогда не поймешь радуются они или пребывают в унынии, но императрица не стала скрывать за маской безразличия свои истинные чувства. Они с барышней Лоули быстро переглянулись, обменявшись выразительными взглядами.

— Послезавтра как раз будет день Светлой Памяти, значит, можно надеть то пальто малинового цвета с воротником из чернобурки, — оживилась камеристка.

— И еще возьму сумочку из замши, которую мне подарила госпожа Вайерд, — поддержала её энтузиазм императрица. — Его превосходительству будет приятно её увидеть, я думаю.

Женщины так рьяно принялись обсуждать макияж и наряды, яростно спорили надевать меховой капор или накинуть шаль, что Каю стало как-то не по себе. Неужели тряпки важнее?

— Вот именно поэтому вы, господин Маэда, до сих пор не смогли продраться через седьмую главу «Ларца», — назидательно молвила государыня, заметив недовольную мину арайнца. — Там, где главный герой попадает в Город Слепцов. Его синяя шапочка, узор, вышитый на рубашке, которую ему подарила Лесная Ведьма, сандалии на девяти ремешках и даже количество яблок в суме — имеют смысл.

— Пять смыслов, — фыркнул Кай.

— Шесть, если быть точным, — поправила его императрица. — Шестой появляется, если знать историю написания этой части и кто её сочинял. А это был принц Лурэй— человек слабого здоровья, сейчас бы сказали — инвалид детства, но при этом непомерных амбиций и великих устремлений. Он так и не стал императором, хотя очень хотел, и всю жизнь оставался главным советником двух своих братьев добившихся трона. Но седьмую главу он писал, будучи подростком, прикованным к креслу. Синяя шапочка означает его юность, в то же время убор аналогичного фасона носили ученики бродячих аудиторов — известные пройдохи и шутники. Об их проделках и хитростях сочинялись песни и баллады. Для искалеченного юноши — недостижимая мечта: бродить по свету и выводить на чистую воду лживых негодяев. Читай на Книгоед.нет

— Одним словом не глава, а энциклопедия комплексов и мечтаний несчастного принца.

— Ничуть не бывало. Это детективная история, раскрывающая тяжкое преступление — продажу должностей первым министром при попустительстве наследного принца. После её прочтения, отец-император тут же провел расследование и полетело множество голов.

— О как! В таком случае, что означает ваше малиновое пальто? — спросил Маэда напрямик.

— В данном случае — бескорыстие. В любой другой день одежда малинового цвета символизировала бы самопожертвование. Видите на мне нечто подобное?

Сегодня императрица была в черных брюках и сером свитере, без малейшего намека на малиновое даже в аксессуарах.

— Жертвовать собой вы сегодня не намерены, — догадался Маэда.

— Именно так.

— Тогда давайте послезавтра обойдемся без символизма? — попросил он. — Всего на один день предпочтем рациональное — метафизическому?

Государыня сделала вид будто не поняла намека.

— Хорошо, — сдался Кай. — Скажу проще: оденьтесь в самую обыкновенную одежду. Сделайте мне такое одолжение, потому что мне надоело быть громоотводом между вами и капитаном Яно.

— Договорились, — сказала она, немного подумав.

И слово свое сдержала.

В то утро ветер разогнал тучи и на заснеженный Хито упало прозрачно-синее небо. Сначала отгорел нежно-розовым восход, а затем солнце выпорхнуло из моря, словно огненная птица из гнезда, и раскинуло золотые свои крылья над всем миром.

Капитан Маэда курил возле парадного входа во дворец Дивная Песня и мысленно прощался с этим местом. Еще несколько дней, самое большее неделя, и манифест будет подписан, а значит миссия Кая закончится. И даже есть вероятность, что его представят к награде, как участника исторического события. Ведь не каждый день уходит в небытие трехтысячелетняя династия, а Маэда непосредственно приложил свою руку к этому событию.

— Хорошее утречко. Надеюсь никто нам его не испортит.

Капитан Яно попросил подкурить и под этим предлогом пристроился рядом, хотя отлично видел, что Кай не расположен к общению.

— Уверены, что она не придумала для нас какую-то редкую пакость?

Маэда кивнул, мол, уверен полностью.

— А я ей не верю, не верю ни единому слову, и не поверю пока на манифесте не появится её подпись. И даже тогда…

— Рэн, заткнитесь, ладно? Вы мне уже все уши прожужжали о своем недоверии, как будто в моих силах это исправить.

— Ну чего вы беситесь? Признайтесь, что от неё можно ждать любой выходки. Возьмет и напялит свою Журавлиную корону.

Головной убор ситторийских императриц — плоский диск с прорезью для головы, исполненный в виде раскрытых журавлиных крыльев. Из чистого золота, между прочим. Только вот все драгоценности у неё давно отобрали.

— Ну тогда, вдруг она разобьет себе лоб или Лоули специально подобьет ей глаз, чтобы со стороны смотрелось будто мы её пытаем? — не унимался Яно.

С нервным особистом можно было бороться только одним способом.

— Спорим на сотню, что ничего подобного не случится? Ну или на пять пачек сигарет?

Ни деньгами, ни сигаретами капитан Яно в угоду своей предвзятости рисковать не хотел. Что и требовалось доказать. Одно дело подозревать во всех грехах, другое дело — расплатиться за свою подозрительность.

Но если бы они с Яно все же поспорили, то Кай бы выиграл. Потому что императрица оделась, как и обещала, скромно. Но это была самая эффектная скромность, какую только доводилось видеть Маэде в своей жизни. Хоть сейчас на подиум. Без малинового пальто, без императорской Журавлиной короны, без украшений её императорское величество умудрилась затмить собой солнце. Охранники таращились на женщину в восхищении, капрал Коико даже присвистнул не в силах сдержать эмоции.

Особист хотел было снова придраться, но Кай быстро его заткнул.

— Её ни с кем не перепутаешь, она такая одна, поэтому никто в целом свете не заподозрит нас в подмене. Нам это на руку, Рэн, уймитесь.

— Ладно, — согласился тот, дав себе небольшой труд осмыслить и принять доводы Маэды. — Пусть будет по-вашему.

Императрица деловито подошла к ждавшей её машине, помахала рукой барышне Лоули, торчавшей в окне, и уселась на узкое заднее сидение «таби» с ловкостью акробатки. Все остальные пассажиры, включая капитана Маэду, на её фоне выглядели неуклюжими свиньями, пытающимися втиснуться в птичью клетку.

Яно устроился по правую руку, Кай — по левую от государыни, хотя вряд ли она попыталась бы выскочить из автомобиля на ходу. Уж больно безмятежным было выражение её лица. Словно они выехали на приятную прогулку. Казалось, что императрицу совершенно не трогали те изменения, которые произошли в столице — все вывески только на арайнском, закрытые храмы Тишины, опустевшие дома и длинные очереди за водой и продуктами. Она просто наслаждалась знакомыми видами и солнечным днем без всяких задних мыслей.

Улица возле кинеримского посольства была перекрыта военной полицией, подворотню в соседнем доме загородили жандармским внедорожником, хотя репортеров и операторов с камерами было не так уж и много. Далеко не всех сочли благонадежными и допустили, но те, кому все же повезло, могли делать любые снимки.

Проходная пустовала — ни охранников, ни папок с бумагами, только телефонный аппарат на столе. Всё как и уговаривались с послом.

— Сейчас без пяти минут час, — инструктировал императрицу капитан Яно. — Вы выйдите из машины, без промедления зайдете в помещение, оставив входную дверь открытой, когда зазвонит телефон, возьмете трубку. Мы будет присутствовать при разговоре. Потом можете попозировать фотографам, если захотите.

Она не удостоила его ответом, как впрочем не воспользовалась помощью капитана Маэды, когда тот открыл дверь и подал ей руку. Самостоятельно выбралась и поспешила к распахнутым дверям проходной, не оборачиваясь на приветственный гул толпы.

— Мы надежно зафиксировали дверь ведущую внутрь посольства, — тут же доложил полицейский. — Всё, как вы приказали, капитан Яно.

— Заварили, что ли? — удивился Кай.

— О! Было бы неплохо, но я подумал, что ваш друг Вайерд неправильно поймет наши намерения и устроит международный скандал. Нам это надо? Правильно, нам это не надо.

Императрица тем временем ждала звонка, положив руку, затянутую в замшевую перчатку, на трубку. Она ждала этого звонка с нечеловеческим спокойствием. И Каю вдруг вспомнилась одна из их недавних бесед.

«Как вы думаете становятся императрицами, капитан Маэда? — спросила государыня. — Я вижу вам кажется, что это выглядит, как победа в автогонке. Немного риска, чуть больше грязи и в самом конце золотой кубок в руках под гром оваций, верно?»

«Наверное, в вашем случае было всё по-другому?» — увернулся от прямого ответа Кай.

«Ты только рождаешься, как все прочие дети, в остальном же… С раннего детства, буквально с первого момента, как ты себя помнишь, тебе внушают мысли о предназначении и долге. И ты растешь с этими убеждениями каждый день. Так растят дерево в горшке. Если каждый день подправлять по одному листику, то через 20 лет оно станет именно таким, каким задумал его мастер, а не природа. У Ситтори было много императриц, разных и всяких, но в итоге все они становились как я. Ну, или я точно такая же, какими были все они».

Собственно, изначально разговор зашел о барышне Лоули. Все умозаключения Кая оказались ложными. Её тоже с младенчества взращивали для будущего служения государыне. Не было ни особых переживаний, ни душевного надлома, ничего такого трагического. Барышня Лоули вошла во дворец с гордо поднятой головой, точно зная чего хочет и к чему будет стремиться всю жизнь. Говорили, кстати, в её же непосредственном присутствии, но камеристка и ухом не повела, продолжая раскладывать бумаги по папкам.

«Разве вам не обидно? — полюбопытствовал тогда капитан Маэда. — Вас, по сути, лишили любого выбора. Вы могли бы стать… не знаю, с вашими способностями… известным ученым, или просто выйти замуж за хорошего человека, родить детей. Но у вас всё это отняли. Не жалеете?»

В ответ она рассмеялась: «Вы всё не так поняли. Я никогда не хотела променять свою жизнь на принятое именовать „жизнью обычной женщины“. Не будь вы мужчиной, я бы сказала, что вы начитались бульварных романов. Там героиня обязательно горюет, что не родилась в простой семье. Я, между прочим, росла в деревне. Мои благороднейшие предки умудрились профукать всё, кроме уродливого домишки и огорода. Так что я умею и козу подоить, и точно знаю, какая она „обычная женская жизнь“ на самом деле. А кроме того, никто ведь не выбирает в какой семье появиться на свет, у каких родителей или в каком веке»

Сумеет ли эта женщина однажды перестать быть императрицей? Возможно ли это вообще, в принципе?

Телефон зазвонил точно в назначенное время, но сначала в окне кабинета, что на первом этаже появился кинеримский посол с трубкой возле уха и постучал в стекло.

— Добрый день! — прожурчала государыня светским тоном, с той ноткой непринужденности, которая зачастую шлифуется годами. — Рада слышать ваш голос. О! Взаимно. Спасибо большое. Да, это я — императрица Ситтори, государыня Химара. Узнаете мой голос? — она прикрыла веки, словно услышала редкий комплимент. — Да, конечно. Чем я могу подтвердить? Да, да, я помню. Это — стриж. Разумеется, я полностью осознаю последствия своих поступков. Да, я согласна. Всего хорошего… господин Вайерд.

И она с силой положила трубку на рычаг. В последней фразе имелась странная пауза, но капитана Яно встревожило иное.

— Что такое «стриж»? — спросил он резко.

— Стихотворение, — не задумываясь ответила императрица. — Его однажды написал юнго Шэнли, мой муж.

Яно недоверчиво прищурился.

— Вот ты, допустим, обычный стриж, один из тысяч, из сотен тысяч,

из южных далей всегда летишь, куда стремился всем сердцем птичьим.

Огромный город тебя зовет, приходит лето не понарошку,

ведь там над морем огней и крыш, такое небо, такие мошки.

Там дом, гнездо, летящий пух, асфальта жар, цветы и кошки.

Там только встречи, без разлук… ну да, и мошки, куда ж без мошек?

— без запинки прочитала она по памяти.

— И зачем оно вдруг понадобилось послу?

— Только мы втроем, а теперь уже вдвоем — я и господин Вайерд, помним эти слова. Своего рода — общая тайна.

— Тайна, говорите? Понятно, — буркнул недовольно особист, больше всего в жизни не любивший чужие тайны. — Теперь, давайте, попозируйте им.

Отказываться государыня Химара не стала. Она не столько позировала, сколько демонстрировала себя в разных ракурсах. Поворачивалась то в профиль, то в анфас, поправляла перчатки, перекладывала сумочку из одно руки в другую. И всё так естественно, как бы невзначай, только успевай снимать.

— Шла бы с самого начала в манекенщицы, целее была бы, — прокомментировал импровизированную фотосессию капитан Яно и деловито посмотрел на часы. — Так. Пора заканчивать представление.

— Я скажу ей, потороплю.

С одной стороны, Каю было неприятно наблюдать, как эта женщина самозабвенно вертится под прицелами объективов. Словно она не в полушаге от крушения всех надежд, словно нет ничего важнее еще одной возможности показать себя миру. А с другой стороны, государыня так искренне наслаждалась моментом, что жаль было её прерывать.

— Пора уже, — напомнил он, подойдя ближе.

И был захвачен ею, как парусник ураганом.

— Давайте вместе сфотографируемся, а? Ну что вам стоит! — азартно воскликнула без пяти минут отрекшаяся императрица.

И пока Маэда колебался, дерзко взяла его под руку, как приятеля, одарив улыбкой одновременно сдержанной и милой. Арайнец поправил фуражку, накрыл ладонью тонкую кисть государыни и посмотрел прямо перед собой, открыто и честно, как человек с чистой совестью.

— Отличная выйдет фотография, уж поверьте мне, — едва слышно шепнула императрица. — Ну же, улыбнитесь им. У вас такая красивая улыбка, Кай.

Глава 10

В утренних газетах и новостях по радио уже во всю обсуждали грядущее отречение, а следовательно и окончательный закат империи Ситтори. В арайнских газетах, естественно. Местные, за исключением рекламных листков, были давно закрыты. Что творилось в остальном мире Маэда мог себе примерно вообразить. Кинерим, тот почти наверняка выразил серьезную озабоченность, единогласно поддержанную его политическими и военными союзниками. Но не более. Остальным мировым лидерам было откровенно плевать. Век империй ушел безвозвратно, да и было бы о чем жалеть. А вот насчет реакции обывателей-ситтори судить было и сложно, и рано. Вполне вероятно, что они воспримут решение государыни как предательство. И кто знает, может солдаты армии маршала Ердины, в конце концов, сложат оружие. На то, видимо, и был расчет, когда в штабном пресс-центре репортерам в красках расписывались роскошные условия, в которых будет жить отрекшаяся императрица.

Вряд ли государыне успели показать передовицу свежей газеты, но завтракать она отказалась наотрез. Оставила себе только хлеб и безбожно разбавленный водой яблочный сок. Остальная еда вернулась на кухню нетронутой. Охранник, поставив поднос, тут же примчался жаловаться капитану Яно.

— Я занят! — раздраженно рявкнул тот и обратился к Каю. — Разберетесь с этим, Маэда? У вас все равно получится лучше. Как главный спец по императрицам, а?

Свою порцию похвал Кай уже получил. Не лично от генерала Найто, но от его адъютанта, что тоже ценно.

— Сейчас к вам привлечено слишком много внимания прессы, — попытался извиниться молодой человек.

— Я просто выполнял приказ, ничего такого особенного не сделал.

Так уж повелось, что каждый солдат делает лишь то, что ему приказано, и не требует аплодисментов от командования.

Но странный утренний демарш государыни в картину идеально выполненного задания не вписывался никак.

Маэда хотел было забрать тарелку и отнести её обратно, но посмотрел на вылепленную из картофельного пюре половинку яблока и передумал. Целое яблоко символизировало у ситтори бессмертие, половина — человеческую смертную жизнь.

— Почему вы сделали именно такую подачу? — спросил Кай у господина Гираны — у старшего из поваров.

— День сегодня подходящий, — как бы нехотя ответил он, не переставая чистить морковку. — Видимо, государыне нездоровится, если даже пробовать не стала.

Шеф Гирана выглядел опечаленным не на шутку, его помощник вообще отвернулся к Каю спиной, чтобы тот не видел его слёз.

— Это же просто пища, — разозлился Маэда. — К обеду она обязательно проголодается.

Можно подумать, она им родная, чтоб так переживать! За время проведенное во дворце он еще раз убедился, что пропаганда не врет, когда на все лады склоняет пресловутое ситторийское чинопочитание. Оно у них не вместе, а вместо крови, не иначе.

Ладно, поварам и прачкам сами боги велели глядеть на власть имущих снизу вверх. И, допустим, барышне Лоули с детства вбивали в голову идею пожизненного служения государыне Ситтори, но теперь-то она взрослый, живущий своим умом человек. Или нет? Или титул правительницы заслоняет все недостатки женщины, оказавшейся на хлипком троне догнивающей империи лишь из-за малочисленности и слабости своего аристократического семейства?

Тем временем, на центральной лестнице случилось целое столпотворение. Ситторийские милицианты таскали какие-то ящики со второго этажа в подвал. Очень много ящиков, тяжелых и не очень, с неясной целью, но зато по прямому приказу особиста. Оружие у коллаборантов, конечно же, отобрали. И потому что сабли мешают работе, и просто на всякий случай. Маэду же теперь все знали в лицо, а ему совсем не хотелось лишний раз показываться этим людям на глаза, так что он пошел к императрице «черным» ходом. Черным в прямом смысле слова. Это была вотчина истопника — господина Варады: ящики с углем, совки и всякие приспособления для прочистки дымоходов. Тут, в каморке под лестничным пролетом он и жил — бесшумный, как нетопырь, и скрытный, как краб.

Сейчас старичок сидел весь скрючившись и старательно вырезал что-то ножницами. Больные руки его не очень-то слушались.

— Доброе утро, господин Варада. Что вы тут делаете?

Тот не стал таиться, доверчиво протянув Каю фото из газеты, на котором были запечатлены они с императрицей.

— Хороший картинк, мой господин. Красивый. Мой будет хранить-охранять на память.

Маэда снова почувствовал себя крайне неловко. Проклятая известность.

— Капитан теперь начальник… большой… крупный, — старик старательно подбирал слова на арайнском. — Газета написан… главный и важный… для переговоров. Это хороший. Я просить капитан один раз. Всего один. Можно?

— Вы хотите попросить меня о чем-то? — догадался Кай. — Да, я слушаю. Можете говорить на родном языке, я его хорошо знаю.

— Да, спасибо, у меня просьба большая есть к вам, мой добрый господин, — зашептал истопник встав на цыпочки, чтобы дотянуться до уха рослого собседника. — Говорят, вы теперь будете главным во дворце.

Затянутый бельмом глаз его слезился, дед нервничал и всё пытался вытереть ладони об штанины брюк. К слову, господин Варада всегда одевался очень чисто, каждый день меняя рубашки. Сегодня на нем была фланелевая рубаха в красно-черную клетку.

— Вы бы распорядились девочку похоронить по-людски, а? Ну закопали же дитя, как собачку какую. Видят боги, нельзя же так. Я понимаю, что война. Всякое бывает на войне-то, грабят-насильничают. Но нельзя же вот так, совсем без уважения к смерти.

— Какую девочку? — спросил Кай, цепенея от очень плохого предчувствия.

— Миёйку нашу, какую ж еще. Лежит за сараем, говорю, как собака. Вы ж теперь за главного, вы же можете. И человек добрый, я ж вижу. Да? Прикажете, да? Мы сами выкопаем и сами похороним. Там, где монахи, с монахами, оно почти как в родовом склепе.

Голос у старика был скрипучий, но говорил он вполне разборчиво, чтобы капитану Маэде не пришлось сомневаться всё ли он верно понял.

— Когда господин капитан Яно уедет, мы по-быстрому всё сделаем. Только вы разрешите, пожалуйста, уже не откажите в милости. Все ж таки дитя невинное.

— Я же вас уже спрашивал про неё, почему вы молчали?

Дед заскулил и заискивающе подергал Маэду за рукав кителя.

— Страшно было. Очень страшно. Вдруг вы такой же как… — он испуганно оглянулся. — Не нужно злиться, мой господин, уже ведь ничего не исправишь. Вы теперь главный, в газете прям так и написано.

— Хорошо, я разберусь, — отрезал Кай и побежал вверх по лестнице. Хотя истопник был прав — уже ничего нельзя было исправить. Ничего совсем.

Она сидела на диване-подоконнике, холодная как день, что начинался за окном. Смотрела сквозь стекло на заснеженные деревья и крыши дворцов, прижимая к груди куклу в белых вязанных носочках. Тут самую, с лицом барышни Хагуты. Миёйки, как назвал её истопник.

— Почему вы мне не рассказали сразу?! — крикнул Кай с порога. — Это — военное преступление. Я бы обратился к генералу, виновников бы строго наказали. Расстреляли бы, возможно. Зачем были эти вопросы от посла? Он что, тоже в курсе? Тогда зачем? Я не понимаю.

Императрица даже пальцем не пошевелила. Кай присел на корточки рядом, чтобы заглянуть ей в лицо, чтобы не сверху вниз, а на одном уровне — глаза в глаза. Как равный, как тот, кому не всё равно.

— Ваше императорское величество! Государыня, я же к вам обращаюсь. Вы правда хотели, чтобы я узнал обо всём самым последним? — в отчаянии спрашивал он, всматриваясь в неподвижное лицо-маску.

В мировоззрении ситтори не существовало такой этической концепции как прощение. Никогда — ни в древности, ни сейчас. За преступление полагалось наказание, за обиду — неотвратимое отмщение, и только после их свершения появлялась возможность отпущения вины. Может быть, но не обязательно. Месть же оправдывала любые уловки и закрывала все счета. Справедливо мстящий, с точки зрения любого ситтори, всегда в своем праве. В праве хитрить, обманывать, подставлять и наносить удар в спину.

— То есть, весь наш договор ничтожен? Ваши обещания были обманом, уступки — ловушкой. Но ради чего? Ведь всё придется начинать сначала. Я не понимаю. Вы не хотите, чтобы наказали преступников?

Кай сам от себя не ожидал такой жалкой истерики. Но как же ему было обидно, просто до соплей обидно. Вся работа насмарку, все усилия втуне, ведь она не подпишет это проклятое отречение даже под пыткой.

— Да, я ничего подписывать не стану, — молвила она, точно угадав мысли арайнца, и осторожно погладила куклу по волосам. — Мой подарок Миёй на шестнадцатилетие.

— Но почему вы не рассказали мне сразу? Почему?

— А что вы могли сделать с офицером Особого отдела, который вами же и командует, по сути? — парировала императрица.

— Яно? Это он сделал?

— Почем мне знать, может и он… хм… поучаствовал, — пожала она плечами равнодушно. — Но он мог, но не остановил остальных, тех, других ваших солдат. Я должна была рассказать вам, как она кричала всю ночь? Могу сейчас, хотите? Или как мы с Шиффей пытались выломать запертые снаружи двери? Был ли там Яно, не знаю. Но это он вытащил её утром на улицу — растерзанную, голую, дрожащую — приставил к голове пистолет и выстрелил, глядя в мои окна.

— Он не…

— Не мог? Уверены? Конечно же, у меня нет никаких доказательств. Ваши вояки будут молчать, ситтори же никто не станет слушать. Так есть ли смысл в моем рассказе?

— А монахи? — вспомнил Кай.

— А что монахи? Их тоже убили. Не знаю уж, насиловали их или нет, мне же под окна приносили их головы. Головы отдельно, отрезанные языки отдельно. Две кучки. Вы еще помните как сильно пахло хлоркой в храме Тишины? Его, по всей видимости, пришлось тщательно отмывать от засохшей крови.

— Этого быть не может! — воскликнул капитан Маэда и тут же вспомнил как было дело, как особист предварительно отправил солдат убраться в храме. И — да, хлоркой там воняло безбожно.

Императрица снова пожала плечами. Она ни разу не посмотрела на собеседника. Небо, облака и кроны её интересовали гораздо больше какого-то ненавистного завоевателя.

— Миёй была для меня как дочь, я знала её с младенчества, любила, растила, помогала, мечтала… — она вздохнула. — Тут есть и моя вина. Не уследила, не поняла, что она не уехала со всеми, а спряталась в своей комнате. Но свою вину я сама и буду искупать.

— Я доложу генералу Найто. Он найдет управу на Яно и всех остальных. Их накажут, верьте мне, — горячо пообещал Маэда, желая лишь одного — чтобы она ему верила.

— Конечно, — неожиданно легко согласилась государыня. — Доложите своему генералу, накажите насильников и убийц. Это будет самый правильный поступок.

Её тихий голос звучал вовсе не издевательски, как можно было ожидать.

— Я поеду к нему прямо сейчас. Я заставлю его начать расследование. Напишите бумагу… заявление… обвинение. Срочно! Оно необходимо.

— Уже написала. И кое-что приложила в качестве доказательства, — сказала государыня подавая запечатанный конверт. — Вот, тут показания моих слуг-ситтори, если это поможет.

— Спасибо, ваше величество.

— Не за что. Езжайте, офицер Маэда Кай.

Он уже бросился к двери, но знакомая пауза между фамилией и именем заставила остановиться и обернуться:

— А где барышня Лоули?

Они чуть ли не впервые говорили наедине, без вездесущей камеристки на заднем плане.

— Спит, — ответила императрица Химара, наконец встретившись с арайнцем взглядом. — Я не стала её будить.

— А!

Весь свет в кабинете — зимний и скудный — падал из единственного незашторенного окна, со спины, отчего на лице государыни Химары лежала густая тень. Точно темная туча, сквозь которую мерцали живым золотом её глаза.

Кай сбежал вниз по всё еще заполненной людьми лестнице, часть из которых капитан Маэда видел впервые, но капитана Яно, считавшего всегда своим долгом контролировать всех и вся, в его кабинете не оказалось. Он, по словам коменданта Хори, отбыл куда-то по делам. А обе машины и их водителей отправил с поручениями. По каким делам? Что еще за поручения?

«Не страшно, — сказал себе Кай, — доберусь в Штаб на попутке. До обеда как раз успею. Еще не всё потеряно»

Никогда путь через территорию императорского дворца не был таким долгим. Аллеи так никто и не почистил, и пришлось петлять по протоптанным солдатскими сапогами узким тропинкам между сугробами. У ворот Кая промурыжили без малого полчаса. Офицер охраны не смог дозвониться к капитану Яно (потому что того не было в его кабинете), а потому всё не решался самовольно выпустить Маэду слишком надолго. Пришлось тому на время отложить в сторонку такую этическую конструкцию как совесть и соврать, что вернется ровно через два часа. Хотя за это время он бы только до Штаба успел бы добраться при самых лучших раскладах. А расклады у Кая получились не самые лучшие. Так всегда бывает, когда события торопят, время поджимает, а уже начертанная судьба противится и упирается всеми четырьмя лапами.

Общественный транспорт в Хито ходил нечасто и, естественно, не было такого маршрута, который бы вез прямиком в Штаб.

До моста Кая подбросили ребята из какого-то саперного полка, их перебрасывали поближе к горам Арр, где не так весело и сытно как в столице. Понятное дело, никто этому рад не был, но парни и не роптали особо. Как сказал один из саперов: «Ситтори — лопухи, чуть цыкнещь — сразу отдадут, что попросишь, даже бить не надо», рассчитывая, что в провинции народ ещё проще и доверчивее. Кай промолчал. Победителей не судят. Они же победили, в конце- то концов.

Пеший проход через мост после недавней диверсии был запрещен, и Маэда торчал на остановке еще час, ожидая автобуса. Военные водители подвозить на ту сторону реки Ван отказывались, у них был четкий приказ — никаких незнакомцев на борт не брать.

В автобус капитан прорывался с боем, сражаясь не столько с ситтори сколько с их раскладными тележками. Местные ехали за город на закупки продуктов в те тихие деревушки, куда прежде, наверное, катались на пикники по выходным и праздникам. И так как Кай оказался единственным чужаком в салоне, то по мосту до следующей остановки весь автобус ехал в гробовой тишине. В этом демонстративном молчании не чувствовалось агрессии, просто незачем победителю слушать жалобы побежденных, не его это дело.

В Арайне любят повторять, что все ситтори похожи как горошины в одном стручке, и это отчего-то преподносится как некое унизительное отличие. Может быть, дело в совершенно одинаковом выражении лиц, когда они намеренно молчат и глядят куда-то в пространство? Безмолвная толпа бледноликих и желтоглазых людей, чьи мысли открыты только богам Тишины, на самом деле, страшит.

Кай, конечно, не испугался, но, сойдя на нужной остановке, вздохнул с облегчением. Нет уж, обратно он поедет со своими. Хватит с него местного колорита на сегодня, решил он.

Штаб армии расположился на территории электростанции, одной из старейших в империи с роскошным управленческим корпусом и охраняемой территорией. Очень удобно во всех отношениях, а с точки зрения безопасности — особенно.

На КПП капитана Маэду снова задержали, хотя до этого всегда пускали после предъявления личного жетона.

— У его превосходительства генерала Найто срочное совещание, вам придется подождать, капитан, — объявил офицер охраны и демонстративно закрыл дверь, оставив Кая в приемной.

Там было тепло, тихонько играло радио, стул имелся, и Маэда решил воспользоваться моментом, чтобы тщательнее продумать свою будущую речь.

Во-первых, надо прояснить насколько серьезен вопрос прощения-непрощения в ситторийской культуре, до какой степени важен факт наказания как частицы феномена отпущения вины. В системе ценностей их культуры месть — это хорошо и правильно, а от чувства вины вообще избавляться не принято. Считается, что есть целый ряд ошибок, которые не могут быть исправлены ни при каких обстоятельствах.

Во-вторых, наставник должен понять, что у них нет никакой иной возможности заставить императрицу отречься, кроме как казнить виновников. У неё на глазах убили девушку, которую она считала дочерью. И всё её естество ситтори жаждет такого же кровавого отмщения. А Яно не только совершил военное преступление, казнив мирного жителя, но и скрыл этот факт от командования.

Хотя… Кай вдруг вспомнил настойчивые просьбы кинеримского посла. Вайерд знал что-то? Или догадывался? Или это просто совпадение такое? А если всё знал, то почему не поднял скандал?

И следовательно, в-третьих… Сердце капитана Маэды быстро забилось, лоб покрылся испариной. В горячке он совсем забыл, что события последнего месяца — все встречи, договоренности, соглашения, все они построены на фундаменте из лжи. Арайнцы всё это время думали, что ведут переговоры, а императрица мстила. И получается, что каждый её поступок…

Маэда заметался по приемной от стены к стене, словно раненое животное в клетке. Его картина мира, еще несколько минут бывшая цельной и логичной, рассыпалась на тысячи мелких кусочков, которые силой его разума и знаний пришли в движение, чтобы сложиться в полностью иную картину. Ту, где всё имеет другой, зачастую противоположный, смысл. Как узор из цветных стеклышек в детском калейдоскопе, стоит только повернуть тубус. Не витраж, а калейдоскоп!

Если точкой отсчета взять ту ночь, когда Химара приказала своему злосчастному мужу умереть, тот миг, когда он перестал дышать. Что делает государыня? Она распускает двор, приказывает всем уходить и остается только с барышней Лоули. Наверняка, у неё уже был в голове план. Сложный, как всё задуманное ситтори, но с её точки зрения вполне осуществимый. А может быть, даже несколько сценариев. Она же не думала, что современные люди, законопослушные, умеющие читать и писать, в целом гуманно относящиеся к животным, инвалидам и старикам, взяв оружие в руки, превращаются в озверелых скотов, чья жажда крови и насилия неустанно подпитывается безнаказанностью. Или, наоборот, отлично знала. Уже не важно. Важно, что юная барышня Миёй этого не понимала.

Далее между кровавой оргией во дворце и появлением капитана Маэды — лакуна. Что тогда происходило никто не знает, но императрица сидит под замком на своем третьем этаже, отрезанная от всего мира. И терпеливо ждет, когда арайнское командование пришлет кого-то… скажем, кто не из Особого отдела. Кая Маэду, филолога-в-погонах, идеалиста, с помощью которого можно наладить контакт с внешним миром.

Маэда звонко шлепнул ладонь по лбу.

Ну конечно же! Вся эта катавасия с презентацией завтраков, обедов и ужинов. Пять смыслов, мать вашу! Обратная связь, через количество луковых перышек и форму картофельной рыбки, и бог знает чего еще. Это же дворец! Замкнутый мир со своим языком, тайнами и смыслами, которых редко бывает меньше пяти.

И нет никаких сомнений, что посол Кинерима принял самое активное участие в сложной мистификации. Покупка дизайнерских штучек? Сумочка как зашифрованное послание? Инкрустированная шкатулка с ключом или ключ, а в придачу к нему шкатулка? «Ларец Пяти Смыслов» в мировом масштабе. Она ведь не зря подсунула Каю книгу. Нет, не подсунула, ситтори не подсовывают ничего, ты должен сам захотеть, сам пойти, сам взять и заглянуть под обложку.

И что же было конечной целью? Маэда сжал раскалывающуюся от боли голову руками.

Думай, тупой пенёк, думай! Вспоминай, листай назад, читай историю, уже зная, как она заканчивается. Всё ведь к чему-то шло, шаг за шагом, смысл за смыслом. К чему именно?

И Маэда догадался. Тот звонок по телефону — вот зачем она унижалась, обещала и соглашалась. Чтобы сказать кому-то по ту сторону эфира…

Кай аккуратно надорвал конверт, который до сих пор покоился во внутреннем кармане шинели, и вытащил лист хорошей дорогой бумаги на которым каллиграфическим почерком и, надо думать, запредельно дорогими чернилами было написано: «Вот ты, допустим, обычный стриж, один из тысяч, из сотен тысяч…». Стихотворение юнго Шэнли, которое называлось «Слово из пяти букв», а вовсе не «Стриж».

Слово из пяти букв. Так, как по-ситторийски пишется слово «жизнь». Или «стриж».

Она ведь сказала тогда «стриж». Кому-то, не послу Вайерду. Но кому и зачем?

В этот момент веселая песенка из радиоточки оборвалась и дикторша бодро анонсировала самые последние новости.

— Завтра, ровно в полдень по местному ситторийскому времени будет подписан исторический документ. Императрица Химара официально отречется от титула и всех претензий на престол…

Дальше Кай слушать не стал, он рванулся к дверям. Уже зная, что случилось в императорском дворце, и что он опоздал навсегда.

Над крышей Дивной Песни с оглушительными воплями кружилась огромная стая галок и грачей. Что-то сорвало их с насиженных веток и оторвало от увлекательного расклёвывания мешков с мусором. То, что выбило окна на третьем этаже Дивной Песни, и от чего обломки рам с кусками штор вылетели наружу и повисли на ветках.

Возле парадного крыльца на плотно утоптанном ярко-красном снегу неопрятной кучей лежали мертвецы. Кай отчетливо видел коричневые шерстяные чулки с штопкой на пятках, которые носили прачки, скрюченную руку старичка-истопника, торчащую из груды тел. Их по всей видимости закололи штыками. Кастеляна и фельдшера убили выстрелами в затылок. Обоих поваров обезглавили прямо тут, у крыльца, и горячая кровь, хлынувшая из жил, растопила снег под телами аж до брусчатки.

Тяжелая входная дверь отворилась. Сосредоточенный солдатик из охраны тащил за ноги еще один труп — тело коллаборанта, и оставил его с краю на ступеньках. Следом вышел капитан Яно в расстегнутом кителе, взъерошенный и с наскоро перебинтованным запястьем.

— Ага! Вот вы где, капитан Штаба. Вовремя появились. А у нас тут… жопа.

Особист зло сплюнул на кровавый снег.

— Сигареты есть?

Маэда механически протянул открытую пачку.

— Что здесь произошло? — спросил он.

— Я же сказал — жопа, — повторил Яно, затянувшись поглубже дымом.

Оставаться на улице, на холоде не было никакого смысла, они зашли внутрь.

Парадная лестница, если так можно сказать, была «инкрустирована» трупами милициантов. И хотя каждому в руку вложили окровавленный меч, выглядело это крайне недостоверно.

— Никто не поверит, что они решили отомстить императрице за предательство.

— Да ладно! Им для того и оставили их мечи, чтобы сразу было ясно кто напал… — возразил деловито особист.

— Глупость какая.

— Почему же?

Маэда осторожно перевернул ближайший труп. Так и есть — автоматная очередь почти в упор. Интересно, милицианты в какой-то момент догадались или их застали врасплох?

— Потому что за все три тысячи лет истории Ситтори ни разу не проливалась кровь императриц.

— Да их душили-травили регулярно…

— Вот именно. Душили, травили, закапывали живьем, одну даже замуровали в башне. Но ни разу не зарезали и не отрубили голову. Сила Императриц и их священная кровь, которая созидает Империю. Ни один ситтори не коснулся бы Химары ничем хоть отдаленно напоминающим отточенное лезвие.

Капитан Яно уставился на Кая почти с мистическим ужасом, словно увидел привидение. Лицо его очень быстро из растерянного стало по-настоящему жестким и злым.

— Эй! — крикнул он пробегавшему мимо солдату. — Бросайте всё! Займитесь нашими мертвыми и ранеными.

— Но…

— Всё! Балаган окончен. Это приказ! — отрезал особист и заковыристо выругался, признавая поражение.

Его тоже накрыла ярость от бесполезности всех приложенных усилий.

— Чертов умник! Идиот конченный!

— Это вы обо мне?

— Нет, о вашем генерале Найто, — в сердцах рявкнул Яно. — Вас, такого деликатного спеца по ситтори, он сумел найти, а поинтересоваться местными загонами с королевской кровью не смог. Псу под хвост всю работу, мать-перемать. Эй, вы куда?

— На третий этаж, куда же еще?

Видели и слышали боги Тишины, а они просто обязаны это делать, Кай сейчас ничего не чувствовал — ни печали, ни ярости, ни страха. Неживое, противоестественное спокойствие, может быть. И бездонную пустоту в сердце.

— Зачем? Её там нет. Всё, что от неё осталось, я приказал завернуть в ковер и сжечь.

Тот столб коптящего дыма над хозяйственным двором. Всё сходится.

— За синим сараем? — на всякий случай уточнил Маэда. — Там же где и Миёй? Почему не к монахам?

— Ого! Вы и это знаете?

— Теперь знаю, да.

Почему особист вдруг решил, будто Кай ждет объяснений? Но он побежал следом по высоким ступеням.

— Вы же видели ту резную штуковину на стене в её кабинете? Так вот, оказывается, внутри деревянного меча был упрятан настоящий меч, и когда ребята пришли, она их уже ждала.

— Ха.

Нет, изысканная государыня Химара не собиралась безропотно подставлять тонкую выю под ножи убийц, она дорого продала свою жизнь, по самому высокому тарифу. Потолок и стены были густо расчерчены кровавыми брызгами, таким, какие бывают, когда кровь ударяет фонтаном из разрубленных шейных артерий. Кровь все еще хлюпала по подошвами сапог. И только там, где лежал ковер, осталось просто квадратное розовое пятно.

— Кто знал, что эта дьяволица умеет драться. Тут на полу было месиво. Она отсекала им руки и головы… страшное зрелище…

Славные ситторийские прямые мечи — огромная ценность в глазах коллекционера, и страшное оружие — в руках профессионала.

— А потом?

— Пришлось мне кинуть гранату, а затем еще парочку. Для гарантии.

Осколки густо посекли резную статую божества, оставив глубокие щербины на его безмятежном лике. Тишина лишилась глаза, куска лба и одной из кистей и тут же стала похожа на каждого мертвого ситтори во этом проклятом дворце. Остался ли хоть кто-то в живых?

— Слуги, все эти старики…

Яно показал проступившую через повязку кровь.

— Это, между прочим, помощник повара был.

— А что с барышней Лоули?

— В спальне посмотрите.

Кай предположил что-то жуткое, в духе расправы над Миёй, но неизменная спутница императрицы лежала на боку в позе крепко спящего человека в пижаме и с повязкой на глазах. И успела полностью окоченеть.

— Трогать мы её не стали, но думаю, что это яд. И вряд ли она сама.

Значит, в тот момент, когда государыня разговаривала с Каем этим утром, Шиффей была уже мертва. Как та поняла, что именно сегодня её придут убивать? Вот как?

Наверное, вечером они пили чай, разговаривали о чем-то, смеялись потихоньку как ловко её величество обманула дураков-арайнцев, этих варваров и неучей. А потом барышня Лоули церемонно попрощалась и легла в постель. Спала ли прошлой ночью императрица? Может сидела рядом с подругой и соратницей, когда та умирала? Маэда аккуратно накрыл покойницу тонким шелковым покрывалом.

Оставаться в разгромленном кабинете было больше незачем.

— И что вы намерены делать дальше, капитан Яно?

— Я-то? Да всё как обычно, — ухмыльнулся особист. — Буду прятать трупы, затыкать рот арайнской родне погибших, выбивать для кое-кого компенсацию, писать отчеты, схлопочу взыскание, возможно, отправлюсь в «поле» ловить дезертиров. Ничего такого, к чему бы я был не готов. А вы готовы предстать перед трибуналом, капитан Маэда?

Яркий калейдоскоп в голове у Кая снова повернулся: стеклышки те же, но узор уже совсем другой.

— Так и было задумано с самого начала? Взбунтовавшиеся ситтори зарубили предательницу-императрицу, а я такой-сякой прохлопал заговор и покушение?

— Ваш добрый наставник планировал сделать из вас главного вдохновителя убийства, вообще-то. Обстоятельства немного изменились. Как вам такая версия: вы поняли, что стерва ничего не подпишет и убили её? За что милицианты хотели вас прикончить, но наши солдаты открыли огонь.

Они стояли возле горы трупов и курили, как будто ничего не произошло.

— Неплохо придумано.

— Пока лишь импровизация, но детали всегда можно согласовать, разъяснить парням, что именно нужно будет сказать. И тогда ваша версия тоже получит право на жизнь.

Намек был настолько прозрачен, что Маэда не удержался от хриплого смешка. Права была барышня Лоули, они все-таки грубые, неотесанные варвары. Арайнцам еще расти и расти до отточенности интриг ситтори.

— Почему вы решили убить её именно сегодня? — спросил Кай. — Не через неделю, скажем? Торопиться было некуда.

Яно подкуривал как раз следующую сигарету от предыдущей, и руки у него подрагивали. Нервы у офицера Особого отдела тоже не железные.

— Ошибаетесь. Самое время. Вчера в Центральном банке Винерфила посланец маршала Еринды получил доступ к тайному банковскому счету и подземному сейфу-хранилищу, принадлежавшему императрице. Ровно в полдень. Угадайте как банкир с ней связался, чтобы получить подтверждение на смену владельца? По телефону. Кинерим сумел-таки нам нагадить по-крупному. Разведка говорит, это была чуть ли не вторая казна Ситтори. Маршал теперь купит себе еще две-три армии и попытается нас отсюда выгнать. Нельзя допустить, чтобы Химара стала его живым знаменем? Ни за что!

По всем законам драматургии капитан Маэда должен был сейчас истерически расхохотаться. Всё стало на свои места, и каждая причина получила свое следствие. Он уже слышал про живое знамя. От генерала Найто совсем недавно.

— Что ж, — пробормотал он себе под нос, — теперь у маршала Еринды есть всё необходимое для…

— Капитан Яно!

Парень с капральскими нашивками (не Коико, того зарубила императрица) тащил за собой какого-то человека со связанными ремнем руками и орал на весь парк:

— Капитан Яно! Я тут какого-то мужика цивильного поймал! Вроде не желтоглазый! Его тоже в расход или как?

Пойманный мужик одет был длинное черное пальто, издалека походившее на арайнскую офицерскую шинель, но арайнцем он не был это точно. Он поднял седую голову и…

— Охренеть! А вы как тут оказались?! — ахнул особист.

— Попутным ветром занесло, — холодно ответил кинеримский посол Вайерд, моментально оценив обстановку. — Надеюсь, я не вовремя?

Светлые глаза его превратились в узкие щелочки, а на челюсти вздулись желваки, и поскольку Маэда уже знал характер посла, то ничего хорошего этот взгляд не сулил. Но, и вправду, как он оказался во дворце? Как долго? Что успел увидеть?

— Мое правительство будет обязательно поставлено в известность о произошедшем здесь инциденте…

— Вот непруха, — тяжко вздохнул капитан Яно и поднял с земли ситторийский меч. — Не повезло вам, господин Вайерд.

Один удар и он бы пронзил печень посла насквозь. Но Кай выстрелил первым. Прямо в вихрастый затылок особиста.

«Трибунал так трибунал», — окончательно решил он.

Эпилог

Липы пахли просто одуряюще, и воздух был пропитан этим мягким сладким запахом.

— И что вы сделали потом? — трагическим шепотом спросила Жиёль и затаила дыхание в ожидании ответа.

Чай, которым господин Маэда поил уже который час всю съемочную группу, тоже пах липой. Под пирожки с рисом и яйцом он шел на ура. За время этого интервью репортерша, наверное, поправилась на несколько килограммов, столько сладостей впихнул в неё хлебосольный хозяин дома.

— Как это что? Отправился под трибунал, конечно, — молвил господин Маэда и продолжил, сохраняя на лице выражение безмятежности. — Формально я отвечал за жизнь императрицы, я же собственноручно убил офицера Особого отдела. Получил по приговору пятнадцать лет лагеря и пожизненное проживание в колонии-поселении с поражением в правах. Отсидел же всего пять лет: два года пока не закончилась война, и еще три — пока шел Международный трибунал по Арайне. А затем меня отпустили на все четыре стороны. Но зато я там жену нашел. В соседнем лагере для перемещенных лиц. Она была ситтори по матери. Вернулись потом сюда, в дом деда, вместе и стали жить-поживать, наживать добро, рожать детей. Вот такая история, милая барышня.

— Но для всего мира вы так и остались убийцей императрицы Химары. Это так несправедливо!

Благообразный дедуля, в которого за прошедшие пятьдесят лет превратился капитан Маэда, усмехнулся в куцую белоснежную бороденку. Жиёль уже предвкушала, как шикарно он будет смотреться в кадре.

— Ну почему же сразу для всех-то? Кому надо, те давно всё знают, и в Арайне и у вас — в Ситтори. Родина меня честно реабилитировала, справку дала, что никакой я не военный преступник. А совсем даже наоборот. Ваше правительство мне уже лет двадцать пенсию платит. Небольшую, конечно, но все равно приятно. Я её не трачу, собираю внукам на учебу. А маршал Еринда, мир душе его, в свое время прислал медальку за особые заслуги перед республикой.

Ребята из группы переглянулись между собой. Великого Маршала принято было считать самой двойственной фигурой новейшей отечественной истории. С одной стороны, он освободил страну от оккупантов, а с другой — десять лет правил Ситтори как военный диктатор. Памятник ему поставили, но времена его правления старались в ситторийских СМИ обходить стороной.

Зрачок правого глаза у старика лукаво и немного неестественно сверкнул между отечных век. Господину Маэде недавно заменили пораженный катарактой хрусталик, что обошлось его семье отнюдь не дешево. Что означало: деда холили и лелеяли.

— Кинерим тоже в стороне не остался. Его превосходительство Вайерд очень много сделал для моего освобождения из лагеря. Кстати, внучка моя, Амэро, сейчас в их Политехническом в аспирантуре.

Перед этой поездкой в Арайну у Жиёль была командировка в Кинерим, к внуку Искрина Вайерда, полному тезке своего знаменитого деда, тоже дипломату. После услышанного, ей оставалось только пожалеть, что не дано писать беллетристику. Накропать бы роман про шпионскую сеть дворцовых поваров и тайный язык кулинарных символов, при помощи которого императрица держала связь с внешним миром. Жиёль показали даже знаменитую шкатулку, ключ от которой открывал винерфильскую банковскую ячейку. И часы императрицы, показывающие час пополудни. Семье Вайерд было за что благодарить арайнского капитана, это точно.

— О! Я вам еще кое-что покажу.

Двигался он бодренько так. Сказывался активный образ жизни и посильная работа на свежем воздухе.

— Осторожнее… с микрофоном, — напомнила Жиёль, глядя как звезда её сенсационного интервью уверенно взбирается на табурет и достает с верхней полки этажерки обувную коробку.

— Глядите-ка, барышня. Вот справка о реабилитации. А это письмо на гербовой бумаге из ситторийского министерства внутренних дел о проведенном расследовании. Еще при диктатуре прислали.

При этом медаль от маршала, понимающий господин Маэда как бы невзначай отодвинул в сторону.

Жиёль и её группа с Первого Национального потратили полгода, чтобы отыскать место проживания человека, чье имя в Ситтори знал каждый школьник. Господин Маэда Кай обретался в крошечной деревушке в компании младшего из пяти своих внуков, недоверчивого юноши лет 16, вел краеведческий сайт (не без помощи того же внука) и наслаждался жизнью, насколько это доступно человеку, разменявшему девятый десяток. После освобождения из лагеря, как и было сказано, господин Маэда вернулся в родовой дом и стал учить грамоте взрослых — в основном крестьянских женщин, которые в массе своей оставались неграмотными, ну и еще подростков, по глупости бросивших школу. Но это вечерами и зимой, а так вел учет в местной артели. В качестве хобби господин Маэда переводил с ситторийского. А вот к научной работе его так и не допустили. «Внутридворцовую литературу» доверили изучать совсем другим людям, им же досталась вся слава.

«И, если уж говорить откровенно, то просто взяли и сломали человеку жизнь» — всё время думала Жиёль, и не удивилась бы резкому и гневному отказу от встречи. Но упираться или как-то иначе качать права «убийца государыни» не стал, согласился на интервью быстро и был предельно откровенен.

И слушая его историю, Жиёль как-то по-детски расстроилась и обиделась. Оказывается, врали не только художественные фильмы (с творцов какой спрос?), но и учебники истории, где черным по-ситторийски было написано «Приказ о ликвидации последней императрицы исполнил капитан Маэда Кай, офицер Штаба, подосланный с этой целью лично генералом Найто».

В обувной коробке нашелся оригинал их совместной с императрицей фотографии возле посольства Кинерима, вставленный в посеребренную рамочку.

— Жена моя, хорошая женщина, но слишком уж эмоциональная, ревновала помаленьку, не хотела это фото видеть, пришлось спрятать, — чуть смущенно пояснил господин Маэда. — Думаю, теперь можно уже и достать.

Он пережил супругу на десяток лет, но до сих пор носил обручальное кольцо. Это было трогательно.

Под фотографией лежала вырезка из какого-то журнала. Памятник, поставленный Последней Императрице в парке возле её бывшего дворца. Бронзовая женщина вся в облаке из летящих лент и волос опиралась на обнаженный меч. На постаменте были выбиты имена всех дворцовых ситтори, кого убили вместе с ней: слуг, поваров, придворных дам и милициантов. Всех до единого. И имя Хагуты Миёй там тоже было.

Жиёль этот монумент казался слишком романтичным для увековечивания памяти такой жесткой личности, какой была государыня Химара. В смысле, прежде, до этого интервью.

— А это, милая барышня, то самое письмо со стихом, — объявил господин Маэда и показал потрясенным ситтори знаменитый листочек бумаги.

— Найтль, снимай, снимай крупным планом, — взвизгнула репортерша. — Это же её почерк! Чудо какое. Как у вас получилось его сохранить?

— Я очень постарался, — широко усмехнулся бывший капитан ровными, слишком ровными и белыми для родной челюсти зубами. — Помру, мелкий отправит стишок в её музей, как договорено, а пока пусть тут полежит.

— Столько снято фильмов, столько пьес поставлено, и всё это неправда, — сокрушалась Жиёль. — Вам не обидно?

Старик задумчиво почесал белый кустик брови, снова пригладил бороду. «Какой он все-таки типичный арайни, — невольно подумала юная репортерша. — Как будто со старинной гравюры сошел».

— А чего обижаться? На что? На простое человеческое желание иметь не только великого героя, но и законченного злодея? Да, мне было очень больно от предательства генерала Найто, это верно. Но он своё уже получил.

Пленному генералу не позволили совершить самоубийство, а повесили на площади Сияющей Добродетели перед дворцом. При большом стечении народа. Там же сожгли все вывески, плакаты и надписи на арайнском, собранные по всей стране.

— А потом… — Маэда хитро подмигнул девушке, — вместо того, чтобы оправдываться каждый раз много лет подряд, я, благодаря вам, получил возможность рассказать всю правду стольким людям сразу. Государыня ведь обещала, что однажды это обязательно случится. Как в воду глядела.

Он вдруг замолчал и посмотрел в объектив снимающей его камеры, как пятьдесят лет назад зимним днем в оккупированном Хито, так же честно и открыто. Как человек с чистой совестью. И Жиёль поняла, что видел он сейчас не их молодые свежие мордахи и современную видеотехнику, а янтарные глаза государыни Химары, горящие на её белом, как снег, лице.

На эту маленькую кухню явилась сама Тишина, какая бывает только в храмах её таинственных богов, и нарушаемая лишь звонким писком кружащих в летнем небе стрижей. Но стрижам было можно.

— Вот ты, допустим, обычный стриж… — сказал капитан Маэда последней императрице Ситтори. И она его услышала.

Content

Людмила Астахова
ПОСЛЕ ЗИМЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог