Игорь Станиславович Угольников, Вадим Викторович Шмелев

Подольские курсанты

© Угольников И.С., 2020

© Шмелев В.В., 2020

© ООО Студия «ВоенФильм», киносценарий, 2018

© ООО Студия «ВоенФильм», иллюстрации, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Киноповесть «Подольские курсанты» – это литературная обработка сценария одноименного фильма, раскрывающего малоизвестные страницы обороны Москвы, рассказывающего о беспримерном подвиге курсантов Подольских пехотного и артиллерийского училищ в октябре 1941 года под Москвой.

Курсанты – будущие офицеры, лейтенанты, «белая кость» армии. Они должны были командовать взводами, обучать солдат и своим примером вдохновлять на подвиг. Все вышло иначе. В те страшные октябрьские дни им пришлось своими телами закрыть дорогу к Москве.

Они спасли Москву ценой своих жизней, не дав врагу войти в столицу. Конечно, рядом с ними были и другие защитники Отечества – бойцы и офицеры Красной армии. Но столь массового самоотверженного подвига молодежи – комсомольцев, который был продемонстрирован подольскими курсантами на Ильинском рубеже, мировая военная история не знает.

В их честь названы улицы и школы, им наконец начали ставить памятники и открывать музеи. Однако до сих пор почти все их имена числятся в страшном списке «пропавших без вести». Курсанты-герои остаются безымянными. Их семьи до сих пор не знают, где лежат их деды и прадеды, защищавшие Москву в октябре 1941 года. А у многих и семей-то не осталось – ведь они были совсем мальчишками. Статистика шокирующая: неизвестных в военных захоронениях вдвое, а то и втрое больше тех, чьи имена установлены.

Задача фильма и киноповести «Подольские курсанты» не только увековечить великий подвиг, но и не оставить безымянных героев. Вернуть нам память и гордость за своих предков.

Хочу выразить благодарность за неоценимую помощь в работе над киноповестью главе городского округа Подольск Николаю Игоревичу Пестову, внучке командира 4-й батареи ПАУ Афанасия Алешкина Ирине Владимировне Бабаковой, председателю военно-исторического совета народного кинопроекта «Ильинский рубеж» Олегу Николаевичу Комиссару, основателю и директору Музея техники Вадиму Николаевичу Задорожному, легендарному хоккеисту Вячеславу Александровичу Фетисову, участнику военно-исторического совета народного кинопроекта «Ильинский рубеж» Андрею Юрьевичу Первову и литературному редактору Наталье Николаевне Решетниковой.

Шел четвертый месяц войны. Подлой, изуверской, кровопролитной и страшной в своей безысходности. Фронтовые сводки – не те, что давало радио Совинформбюро, а те, что приносили с собой солдаты с фронта, непосредственные участники событий, – не добавляли оптимизма. Немецкие танки рвутся к Туле, атакованы позиции на московском направлении сразу на нескольких участках фронта, враг стремительно движется к столице… Надежда на то, что ничего страшного не случится и наша сильная армия сможет сдержать железный натиск врага, таяла с каждым днем. Тревога и неизвестность витали в воздухе…

Курсанты Подольского артиллерийского училища постигали азы боевой подготовки с особым усердием, готовились к исполнению воинского долга и понимали, что уже завтра придется защищать Родину даже ценою своей жизни.

* * *

4 октября. Суббота. С утра опять было туманно и пасмурно. Не успели курсанты разместиться по машинам, как небо грохнуло привычным своим салютом, и тут же прямой наводкой в землю ударили упругие водяные струи. Всю дорогу вода стучала по брезенту, пытаясь проникнуть в темное нутро кузова, словно искала, не остались ли там те, кто еще не получил свою порцию небесного душа.

Совсем недавно Сашке Лаврову стукнуло двадцать. В такой день в его родном детдоме они с ребятами устраивали настоящий праздник. Доставали из своих тайников все, что смогли приберечь из еды или стащить днем из столовой. И, дождавшись отбоя, собирались тесным кружком возле кровати именинника. Уже тогда Сашка знал, что станет военным. А кем же еще? Как Чапаев, как Павка Корчагин, как Карацупа. Долго выбирать не пришлось. Однажды кто-то из наставников обронил при ребятах: «Артиллерия – бог войны». И хотя войны тогда никто не ждал, какая-то неведомая мощь этой фразы поразила парня и навсегда засела в его голове. Раз бог – значит, может все, значит – главный. Когда подошло время, Сашка, не задумываясь, записался в Подольское артиллерийское училище, организованное незадолго до нашествия фашистов. Война только подхлестнула стремление к мечте. Сашка внутренне ликовал: как здорово, что не ошибся с выбором, как удачно все получилось! Дальше надо отлично учиться, чтобы стать настоящим командиром. И он учился – жадно, честно, невзирая на «трудности и лишения». Его заметили: почти тут же дали звание младшего сержанта, а вскоре по результатам практических занятий объявили лучшим наводчиком батареи…

Машина дернулась и остановилась. Сашка согнал с лица навеянную воспоминаниями улыбку и насторожился. По колонне, перекрывая шум дождя, пронесся зычный голос полковника Стрельбицкого:

– Артиллеристы! На рубеж!

Учебные стрельбы шли уже несколько часов. Все было по-настоящему: парили закопченные стволы орудий, веяли жаром разгоряченные спины курсантов… Все, за исключением разве что мишеней. Сейчас по полю двигались не бронированные уродцы вермахта, а похожие на них по форме деревянные щиты. Но в горячке учебного боя, похожего на настоящее сражение, артиллеристы понимали, что перед ними враг, а значит, нужно действовать с должным прилежанием и максимальной отдачей.

– К бою! Ориентир два! Танк противника! Бронебойным!

Голос сержанта Мити Шемякина, командира расчета, прозвучал по-мальчишески задорно. Курсанты дружно бросились доворачивать орудие. Сорокапятка, словно нехотя, переступила своими длинными станинами, одновременно кивнув стволом в сторону движущегося перпендикулярным курсом деревянного щита.

Сашка припал к панораме, изо всех сил закрутил маховик, пытаясь как можно быстрее соединить две траектории – направление движения макета и будущего выстрела. Секунда – другая… «Сейчас мы тебе прямо…» Теперь дело за заряжающим. Ткаченко вогнал небольшой, как березовое поленце, снаряд в затвор и охрипшим за день голосом выкрикнул:

– Бронебойный!

– Огонь!

Яркая точка вспыхнула за пеленой дождя. Градус напряжения у артиллеристов подскочил вместе с орудием, достигая предела. Но уже в следующую секунду стало ясно, что цель поражена. Макет дернулся, нижняя его часть разлетелась в щепки. Точное попадание в гусеницу. Отлично! Тут же под ноги выскочила стреляная гильза и, злобно шипя, замерла в вытоптанной бойцами луже.

Но расслабляться нельзя! Замаячила следующая мишень. Появление второго «танка» показалось по-настоящему угрожающим. Словно до этого были учения, а вот сейчас, в эту минуту, началось то настоящее, ради чего были придуманы все эти стальные штуки и приставлены к ним люди.

– Цель – «левее, ноль-двадцать»! Бронебойным!

Сашка снова припал к панораме, начал вращать маховик. Еще немного, и он обречет на гибель и этого врага.

– Ткаченко ранен!

Крик командира батареи, следящего за боем со своего наблюдательного пункта, раздался как гром среди ясного неба. Кажется, это не лейтенант Алешкин, а тот самый деревянный танк рявкнул, опережая тщательно подготовленный выстрел сорокопятки.

Подающий Славик Никитин, самый молодой в расчете, от внезапного крика с НП поскользнулся и чуть было не выпустил из рук снаряд. Хорошо, что «выбывающий» Ткаченко успел поймать Славика за воротник и одним движением поставил парня на ноги. После чего сам неловко плюхнулся в лужу и вытянулся во весь свой богатырский рост.

Только отвлекаться нельзя! Расчет не отводит глаз от надвигающегося «танка». Тот наползает медленно, грозно, кажется, нет такой силы, которая остановит его. «А вот и не угадал!» Сашка буквально прирос к орудию: глаза впились в темный силуэт, руки, на время ставшие частью стального механизма, набирали недостающие миллиметры, мокрое от пота и дождя тело напряглось с такой силой, словно само готово послать снаряд в цель. А мозг… Он сейчас работал с удвоенной силой, изобретая то, что в обычной ситуации и не придумаешь. Чего проще – прицелиться и выстрелить. Но этого мало. Наводчик хочет показать себя и доказать товарищам, что не зря считается лучшим в батарее. Сашка нацелил орудие прямо в черное дуло «танка»:

– А этому мы вот сюда!

Шемякин уже так охрип, что перешел на фальцет:

– Орудие!

Выстрел совпал с раскатом грома. Сверкнувшая молния на миг осветила радостные лица артиллеристов – еще одна цель накрыта! Да еще как – прямо в дуло!

– Ну, Саня, ты – огонь!

Курсанты принялись хлопать его по спине и плечам, выбивая снопы брызг. Сашка расплылся в улыбке, довольный сам собой: «А вы как думали! По-другому нельзя. Только так!»

Даже девчонки-санитары Маша и Люся, отползавшие от орудия с «раненым» Ткаченко на плащ-палатке, обернулись, чтобы посмотреть на Сашку. Герой! Надо же так суметь! Очухавшийся Ткаченко приподнялся на локте и помахал своим рукой. Эх, жаль, что без него…

Позади огневых позиций, рядом с палаткой с красным крестом, топтались свободные от стрельб курсанты, рядом с командирской «эмкой» дружно урчали двигателями несколько крытых полуторок и дымилась походная кухня.

Неподалеку располагался наблюдательный пункт начальника училища полковника Стрельбицкого. Он внимательно следил за «полем боя», то поднимая к глазам потертый полевой бинокль, то опуская его на грудь: эти ребята, на чью долю выпала страшная година войны, не подведут, пусть даже сейчас они выглядят незрелыми и слишком молодыми. Война любит молодых, это он знал по себе, эту простую формулу он запомнил на всю жизнь еще с Гражданской.

У полковника была настоящая военная биография. Ровесник века, Иван Семенович Стрельбицкий стал рядовым красноармейцем сразу же после Октябрьской революции. С тех пор не менял ни своих убеждений, ни своего рода деятельности. Преданный военному делу, он от начала до конца понимал, кто он и зачем судьба поставила его на это место. Лишь однажды, попав под безжалостный каток предвоенных репрессий, он задался вопросом «что происходит?». Тогда, в застенках, он изнемогал от сомнений, пытаясь для себя решить: почему тысячи взрослых людей вынуждены унижаться, доказывая, что они – это они, преданные Родине красные командиры, готовые для нее на все? Что нет никакого «польского шпиона» Стрельбицкого, а есть начальник артиллерии 35-го стрелкового корпуса и что все показания против него – наглая ложь и провокация? Тогда все обошлось – обвинения были сняты. Он старался заглушить в себе негодование и обиду, ибо то, чему он был предан все эти годы, было выше любых обид. Он вернулся в строй, а вскоре началась война.

Севернее города Лиды его бригада приняла на себя страшный удар фашистской танковой группы Гота. Казалось, такого ада не было ни до, ни после: горело все, что не могло гореть, – железо, вода, сам воздух превратился в огненную волну и окутал все вокруг. Немцы прорвались с флангов и окружили советские части. Потом это назвали Белостокско-Минским котлом. Нужно было выходить из окружения. На его счастье, остатки бригады смогли соединиться с удачливой «группой генерала Болдина» и прорваться к своим.

Обо всем этом спустя несколько дней Стрельбицкий докладывал начальнику артиллерии Красной армии генерал-полковнику Воронову. Тот был рад, что все так удачно закончилось, жал Ивану Семеновичу руку, поздравлял с будущей наградой. Но все его добродушие, неспешная манера разговора и незнакомая до этого таинственность настораживали полковника. Стрельбицкий упорно рвался на фронт, но вместо этого прямо там, в кабинете Воронова, получил назначение на должность начальника только что сформированного в Подольске артиллерийского училища.

Сегодня казалось, что это было в другой жизни – далекой и уже вчерашней. А между тем с тех пор прошло всего каких-то два месяца. Сейчас в его руках судьбы вот этих ребят. Они еще не нюхали пороха, но он, их командир, уверен: настоящий дух войны раскроет в курсантах то, что сделает их победителями, даже если многих и не спасет от смерти. А то, что они толковые ребята, полковник не сомневался.

Конкурс поступления в артиллерийское училище был более семи человек на место, еще бы – «боги войны». Учитывая краткосрочность курсов младших командиров (за 6 месяцев нужно было пройти курс молодого командира и освоить артиллерийскую грамоту), кроме отменной физической подготовки и крепкого здоровья, были и основные требования – необходимый минимум знаний точных наук: особенно приоритетны в данной профессии математика, геометрия и физика, эрудированность и острый ум, способности от радиста до разведчика. Специалист, обслуживающий артиллерийское орудие, должен быть и водителем, и наводчиком, и коневодом, любить лошадей обязательно (бо́льшая часть орудий на конной тяге), поэтому особые знания требовались и в умениях найти общий язык с лошадьми… Даже набор по комсомольским путевкам со всех регионов Советского Союза не освобождал от сдачи экзаменов, отбирали при поступлении в ПАУ исключительно «золотой запас» молодежи.

Он опустил бинокль и обернулся к командиру батареи лейтенанту Алешкину:

– Неплохо! Это ж надо – прямо в ствол снаряд загнать! Кто там наводчиком?

– Курсант Лавров, товарищ полковник. – На открытом лице комбата мелькнула довольная улыбка. Еще бы – сам начальник училища хвалит, да и то сказать: Лавров – действительно хороший наводчик. Добрый получится артиллерист.

– Молодец! Давайте третий макет!

Сквозь прицел Сашка видел, как над полем, блестя под дождем, медленно натягивается металлический трос. Это значит, где-то в стороне один из курсантов нахлестывает коня, поднимая с земли деревянные макеты танков. Но что это? Перед орудийным расчетом вместо одной выросли сразу три мишени! Не слишком ли, а? И тут же тяжелым грузом придавила горькая мысль: а немцы будут с тобой считаться и распределять свои мишени поровну? Стыдно, курсант Лавров!

Значит, надо что-то придумать. Стрелять по мишеням по очереди – задача несложная на первый взгляд. На самом же деле, пока проканителишься с наводкой, кто-то из настоящих танков тебя обязательно подстрелит. А если… всех троих разом! Сашка даже оглянулся на расчет – поняли ли они его задумку?.. Но все смотрели в поле и не замечали шальной Сашкиной радости. Один только Леша Богатов перехватил горящий взгляд наводчика и испуганно спросил:

– Ты чего задумал, Саня? Может, не надо, а?

Сашка только фыркнул и отвернулся к прицелу.

Еще немного подкрутить, совместить прицел… Неужели не получится? Вот он, край башни, а вот он – трос. Еще немного довернуть…

Сержант Шемякин взмахнул флажком:

– Огонь!

Выстрел! Верх деревянного щита разлетелся в щепки, и конец троса отскочил куда-то в дождь. И сразу же все три макета упали на землю – как фигурки в тире.

На подбежавшем Мите не было лица:

– Ты что делаешь? Опять хочешь всех без увольнительных оставить?

Но вместо раскаянья и обиды командир расчета увидел на Сашкином лице довольную улыбку.

Брезентовая палатка – надежное укрытие, но – разве что от ливня, а не от осколков и пуль. Поэтому и ставят их вне зоны досягаемости вражеского обстрела. Особенно палатки санчасти. Сюда по существующим военным порядкам во время боя поступают на первичный осмотр бойцы, раненные на передовой. А там уж на усмотрение полевого хирурга: тяжелых – в тыл, тех, кого можно подлатать в полевом госпитале, – на ближайший операционный стол. Это, как говорится, азбука, известная аж со времен Крымской войны, об этом рассказывают на первых занятиях в медицинских училищах и на курсах медсестер.

Маше казалось, что строгий алгоритм военной медицины придумали не грозные светила прошлого века, а такие люди, как их Карповна. Девушке не раз представлялось, что она, эта пожилая медсестра, ассистировала когда-то самому Пирогову. Что именно Карповна, а вовсе не Даша Севастопольская, продала когда-то все свое имущество, чтобы стать сестрой милосердия и спасать русских солдат.

В свои шестьдесят Карповна, добродушная открытая русская женщина, олицетворяла, по представлениям Маши, все первичное звено полевой медицины. Опытная, по-военному строгая и простая, Карповна была настолько близкой и родной, что никто не мог даже представить, что ее вдруг не окажется рядом. Именно таких раненые называют «матерью», таким доверяют свои сокровенные мысли и шепчут последнюю волю.

Все это Маша не столько видела воочию, сколько рисовала в своих мыслях и бесконечных переживаниях. Она еще не была в настоящем деле, еще не видела потоков чужой крови, но, закончив курсы медсестер, уже давно была готова к серьезной работе.

Санинструктор Григорьева даже сейчас, бинтуя голову условно раненному Ткаченко, ни на минуту не сомневалась, что помогает действительно пострадавшему бойцу. Она умела сосредоточиться на работе и всегда делала ее аккуратно и точно.

Кроме Карповны, исподволь следящей за работой Маши, в палатке находились еще несколько девушек-санинструкторов. Они разглядывали «раненого» Андрея, тихонько перешептываясь и смущенно отводя в сторону глаза.

Востроглазая Люся уже несколько раз открывала было рот, чтобы сострить, но что-то постоянно мешало ей запустить свою обычную смешинку – то грохотал гром, то отдаленно и гулко гремели орудия.

Таких как Люся, бойких и неунывающих, на фронте очень любили. Маша знала это. Когда они проходили практику в одном из московских госпиталей, именно Люся стала для больных любимицей. Солдаты звали «сестренкой» и зазывали посидеть в свои компании не интеллигентную начитанную Машу, успевшую до войны закончить десять классов и самостоятельно осилившую латынь, а простую и веселую Люсю. И подружка не чуралась таких приглашений, а однажды, когда непозволительно долго засиделась в одной из палат, рассказывая бойцам смешную историю, даже схлопотала выговор от главного военврача.

Всем нравилось в Люсе умение находить общий язык с людьми, кто бы это ни был – солдат, старый врач, санитар или сторож их госпиталя дядя Митя. Тот, говорят, даже пытался смеха ради научить ее крутить козью ножку. Но у нее так и не получилось, после чего история эта разошлась на курсах как забавный анекдот. Узнав об этом, Карповна только осуждающе покачала головой, при этом всем своим видом показав, что эта шустрая и компанейская Люся очень даже ей по сердцу.

Снаружи послышался грохот отдаленного залпа. Ткаченко дернулся в руках Маши, та твердо вернула его голову на место. Заметив это, Люся с едкой ухмылкой заметила:

– Ну, Лавров как всегда!

Услышав знакомую фамилию, Маша вскинула на нее глаза. Прорвало, теперь не остановишь – будет воображать, пока не одернут.

– Да, опять лучше всех! – Маша приняла вызов подруги: давай веселись, но знай меру, я ведь тоже могу ответить. Однако Люся молчала, только хитрые глаза ее продолжали дразнить.

Карповна перестала перебирать бинты и вполуха прислушалась к разговору. Не допустит она, чтобы девчонки поспорили или, не дай бог, поругались на ровном месте.

Маша надорвала зубами повязку, принялась завязывать узелок, Ткаченко опять дернулся. Люся прыснула в рукав:

– А нам вот почему-то казалось, что лучше всех недавно был Митя Шемякин.

Девушки, как по команде, посмотрели на колыхающийся от дождя брезентовый полог палатки, словно командующий своим орудием там, на огневой позиции, сержант Шемякин мог их слышать.

– Был. И что? – Маша поправила забинтованную голову Андрея и в упор посмотрела на Люсю: к чему это она?

– А теперь ходит как в кипяток опущенный. – Люся в момент изобразила Шемякина, сваренного в кипятке: опустила плечи, смешно скривила губы, жалобно закатила глаза и так прошлась взад-вперед мимо лежащего на топчане Ткаченко.

Тот не сразу понял, что происходит, и, только увидев, как девчонки, а с ними и строгая Карповна дружно закатились от смеха, подал голос:

– Что вы там говорите? Я ничего не слышу.

Санитарки и вовсе грохнули, Карповна как стояла, так и села на табурет, благо он был рядом. Маша заливалась так звонко, словно не смеялась сто лет, даже не понимая, откуда у нее такая веселость, наверное, все из-за проклятой Люськи – умеет же рассмешить. А Люся, утирая выступившие на глазах слезы, наклонилась к забинтованному уху Андрея и, стараясь изобразить серьезное лицо, грозно, подражая голосу военврача, крикнула:

– Курсант Ткаченко, вы и не должны ничего слышать! У вас контузия! – И, зайдясь в новом приступе смеха, села на топчан, прямо на ногу ничего не понимающему артиллеристу…

После обеда подводили итоги прошедших стрельб. Неподалеку от огневой позиции был оборудован специальный учебный класс: несколько добротно сколоченных лавок и столов под плотным дощатым навесом. Здесь каждый раз после «боевой» работы раздавались командирские «пряники».

Настроение у ребят было хорошее: сегодня они постарались на славу. Конечно, отцы-командиры найдут к чему придраться, но все же теплилось в курсантских сердцах предчувствие, что услышат они сейчас и доброе, ободряющее слово.

Полковник Стрельбицкий возник перед строем неожиданно, словно вырос из-под земли. Суровое выражение на его лице не сулило ничего хорошего. Негромко переговаривавшиеся между собой курсанты разом замолчали. Они не боялись своего командира, наоборот, каждый из них понимал: враг с тебя нещадно спросит. Так лучше получить лишнее замечание от полковника, чем пулю от немца.

Командир взвода лейтенант Шаповалов подал команду «смирно» и быстрым шагом направился навстречу полковнику. Не доходя положенных по уставу шагов, лейтенант замер как вкопанный и вскинул руку к фуражке:

– Товарищ полковник, второй взвод по вашему приказанию построен!

Стрельбицкий козырнул в ответ и посмотрел Шаповалову за спину. Пробежал взглядом по шеренге, словно выискивая кого-то:

– Отставить, лейтенант. Кто наводчик первого орудия?

Сашка внутренне похолодел: сейчас или убьют, или наградят. Машинально сделал шаг вперед, ноги как будто слушались, но двигались самостоятельно, больше по инерции:

– Я наводчик…

– Отставить! – Вторя окрику полковника, зашелестели мокрые листья на дереве. – Доложить по уставу!

Сашка словно опомнился, вмиг собрался и, набрав воздуха, громко отрапортовал:

– Младший сержант Лавров!

Стрельбицкий шагнул мимо вытянувшегося лейтенанта Шаповалова и оказался лицом к лицу с Сашкой. Тот внутренне обмер. Цепкий взгляд черных глаз начальника, прикрытых густыми бровями, щеточки наркомовских усов – все, чего порой так боялись первокурсники, все сейчас ополчилось против одного человека, все было направлено в растерянные Сашкины глаза. Солдатская душа так устроена, что чувствует немилость начальника издалека. А уж если лицом к лицу, то – пиши пропало.

– Ну, и как это понимать? – Голос Стрельбицкого был грозен, глаза продолжали сверлить потный Сашкин лоб. Молчать нельзя, нужно отвечать, хоть что-нибудь, по ходу будет видно, в чем его вина.

– Виноват, товарищ полковник, а… что понимать? Три попадания из трех выстрелов, по времени тоже уложились. Правда, у последней цели нечаянно разбили крепление троса…

Если бы сейчас Сашке было дозволено обернуться, он бы увидел, как мученически сморщился Митя Шемякин: «Не надо так с начальством. Ну, при чем тут трос? Не об этом сейчас надо, не об этом…»

Стрельбицкий обернулся:

– Нечаянно? Ну, допустим – нечаянно. И сколько же, по-вашему, поражено целей? – Начальник прищурился в ожидании ответа.

Самая страшная минута в таком разговоре, Сашка едва не зажмурился:

– Три, товарищ полковник!

Стрельбицкий отпрянул. Сашке показалось, что из ноздрей полковника вырвался пар. Качнувшись с каблуков на носки, начальник подытожил:

– Две! Две цели поражено, курсант! А это значит, что третий танк разнес ваше орудие вдребезги, и вы все сейчас мертвы, и по вам уже проехали фашистские гусеницы и пошли дальше, на Москву! И вот это я называю – плохо! Очень плохо! Запомните: противотанкист, как и сапер, ошибается только один раз!

Сашка растерянно хлопал глазами. «Почему две-то? Эх, помирать, так с музыкой».

– Но ведь мы все три цели подбили, товарищ полковник.

Стрельбицкий, как тот танк, уже переехал несчастного курсанта и теперь надвигался на остальных. Он вскинул голову и спросил еще громче:

– Кто может объяснить?

Шеренга молчала. Выручил Митя. Сделав шаг из строя, он, уверенно глядя в глаза полковнику, выкрикнул громко, как положено военному:

– Сержант Шемякин. Третье попадание было в верхнюю часть башни танка, где наклон брони обеспечивает малый угол встречи снаряда. Снаряд делает рикошет, цель остается непораженной и… – Митя замялся.

– Что «и»?

– …и продолжает двигаться на Москву.

Над строем повисла зловещая тишина. Все вдруг представили, как этот самый недобитый танк переехал расчет, вырвался на шоссе и мчится теперь к столице, сметая все на своем пути. А за ним еще и еще… Грош цена им, горе-артиллеристам, если они не смогут встать на пути этого танка и не заставят повернуть назад.

Стрельбицкий опустил глаза и задумался. Он ни на минуту не забывал главную заповедь: командир всегда силен своей безмолвной близостью с бойцами, которыми командует. И дело сейчас не в грозном окрике, а в том, насколько просто и ясно он сумеет объяснить, как не погибнуть и в конце концов победить врага…

Он обвел всех грустным взглядом и начал говорить, уже не так громко, но внятно и по-военному уверенно:

– Через три месяца все вы уйдете на фронт и будете командовать людьми, в том числе – и старше себя. И от того, как вы станете это делать, будет зависеть исход нашей войны с фашистами. – Полковник замолчал, посмотрел на курсантов, потом на хмурое небо. – Детство закончилось, ребята. Теперь за каждой вашей ошибкой может стоять не один десяток человеческих жизней. Запомните это. Пожалуйста.

Шумел своей последней листвой мокрый лес, светило сквозь уползающие тучи беспомощное октябрьское солнце; земля, напитавшись влагой, затаила дыхание, прислушиваясь к далекому рокоту чужих машин. Где-то там, за горизонтом, шла война – такая далекая и уже такая близкая…

К возвращению в училище готовились уже ближе к вечеру. Коневоды поили лошадей, готовили упряжки: крепили передки, прилаживали к ним станины сорокапяток. Несколько человек, самых стойких, раздевшись до исподнего, сушили так и не просохшее за день обмундирование. Полевая кухня, к большому удовольствию старшины, наконец-то расставалась со своим содержимым: румяный повар в светлом колпаке и несвежем уже фартуке, не скупясь, отваливал длинным черпаком дымящуюся ароматную кашу в протянутые солдатские котелки…

Под густым дубом на расстеленной плащ-палатке дружно управлялись с ужином Митя и Сашка. Какое-то время ели молча, дружно скребли ложками по стенкам котелков, весело переглядывались и многозначительно ухмылялись.

Первым заговорил Митя:

– Теперь-то ты хоть понимаешь, что бой – это не цирк и не тир со смешными зверушками? И девчонок там нет, не перед кем рисоваться!

Сашка удивленно посмотрел на товарища. Подумаешь, выручил перед полковником, нашелся, что ответить! Теперь можно учить его, лучшего наводчика батареи, уму-разуму? И при чем здесь девчонки?..

– Как это нет? – обернулся Лавров к Мите.

Тот проследил за взглядом Сашки и недовольно поморщился:

– Ну, опять ты за свое!

Этот Митя Шемякин порой так злил Сашку, что ему становилось не по себе. Но что ни говори, а друг Митя был настоящий. Другого такого поискать. Выручал, когда трудно, и переживания Сашкины выслушивал на полном серьезе, и дельные советы давал, когда мог.

Познакомились они чуть ли не в первый свой курсантский день. Можно сказать: по мелочному поводу. Сашка поделился с ним лоскутом белой бязи, хранившейся в его походном сидоре, для свежего подворотничка. Сашка берег этот небольшой уже отрез, сам брал его только в крайнем случае. А тут как раз Митя – растерянный, отчитанный командиром отделения. Стоит в бытовке, ломает голову, где бы раздобыть подходящий материал.

«На, держи». – Сашка протянул ему тогда ровно оторванную белую ластовицу и очень обрадовался, когда увидел на лице товарища неподдельную благодарность. Так и познакомились, и подружились. И дружба эта стала именно солдатской, без разных там сантиментов и объяснений: вот тебе мое плечо, а вот, если надо, и я сам.

Только спустя какое-то время сама собой стала проступать разница в воспитании и характерах. Митя был родом из Горького, его родители, люди с рабочей закалкой, сызмальства привили сыну чувство ответственности и справедливости. Он раньше других вступил в ряды ВЛКСМ, стал секретарем комитета комсомола – словом, уверенно выдвинулся в передовые.

Когда подошло время, Митя подал документы в Подольское артиллерийское училище. Дома его выбор одобрили: командир – тот же рабочий, только в его руках куда более сложный инструмент, чем токарный станок или кувалда. Но и ответственности больше.

Вот эта книжная упертость Мити в насущных делах и будоражила живую Сашкину натуру. Он-то все воспринимал совсем иначе. Конечно, Митя со своим буквоедским объяснением всегда будет у командира в почете. Но ничего, настоящее дело покажет, кто прав.

– Митя, нельзя же быть таким правильным! – Сашка не упускал возможности подковырнуть друга. Вот и сейчас стал ехидно загибать пальцы. – Комсорг батареи, отличник боевой подготовки, будущий генерал! Смотри, так и до маршала дослужишься!

– Да ну тебя. – Митя в ответ загнул только один палец. – Балабол.

Оба разом замолчали, заметив стоявшую за медицинской палаткой Машу. Девушка укладывала в вещмешок чистое постельное белье и украдкой бросала взгляды в их сторону. В пылу спора ребята не сразу заметили ее, а когда увидели, не сговариваясь, смутились.

– Сань, не липни ты к Маше, а? Она девчонка хорошая, настоящая, не какая-нибудь там…

Митя осекся, наткнувшись на твердый взгляд собеседника.

Сашка весь как будто закипел:

– Какая «не какая-нибудь»? Тоже, как ты, правильная, да? То есть – мне не пара? Так, что ли? А кому тогда пара? Тебе?

Митя растерялся:

– Да я не то хотел сказать.

Но Сашка уже не унимался, всем корпусом подался к Мите, захрипел, переходя на сдавленный крик. Опрокинутый котелок отскочил в траву.

– Выходит, если я из детдома, то мне не ко всякой девчонке можно… липнуть? Так, что ли?

– Ну, опять тебя понесло… – Митя был уже не рад, что затеял этот разговор…

– Ну, а как? – не унимался Лавров. – Маша, значит, правильная, по-твоему – настоящая, а я ненастоящий. Что же ты, правильный, меня такого в друзья себе выбрал?

– Я не выбирал. – Митя повалился на спину, показывая, что спор окончен.

Сашка хотел сказать еще что-то, но тут неожиданно раздалась песня. Она, словно ветер, ворвалась в размеренную курсантскую жизнь, заставила всех разом замереть и обернуться в сторону проселочной дороги.

Из-за ближнего перелеска, чавкая дорожной жижей и бряцая амуницией, показалась колонна курсантов пехотного училища. Сверкая примкнутыми к винтовкам штыками, особенно грозными в свете осеннего заката, они изо всех сил тянули знакомые слова, стараясь подбодрить себя на марше:

Шел отряд по берегу, шел издалека,

Шел под красным знаменем командир полка.

Голова обвязана, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве.

Эх, по сырой траве!

Ребята знали друг друга: те были тоже свои, подольские. Притихшие было артиллеристы теперь заметно оживились, подскочили с мест.

– Здорово, царица полей! Много ли немцев настреляли из своих трехдюймовочек?

Раздался дружный хохот. Добрая шутка и настроение поднимает, и собственное превосходство порой доказывает лучше всякого доклада.

Пехотинцы как раз закончили песню. Ну, держись, артиллерия, в долгу не останемся.

– Много – аж со счета сбились. И в атаку сходили, и в рукопашной силой померились. А вас так и не пускают в дело? Все по фанере своей стреляете да за железяками прячетесь? Эх вы, боги войны…

– Вы что, в расположение не торопитесь? Вас что, забыли или из училища выгнали? – подхватили из строя.

– Да нет, – нашелся еще какой-то остряк, – у них перекур: час воюют, три отдыхают.

Пехотинцы засмеялись так же громко, как только что пели песню. Курсант Васильков ловко поправил наползающие на нос очки – знай наших! Другой курсант, коренастый Раиль Яхин, парень уже «бывалый», задорно подмигнул показавшейся у дороги Люсе и, достав из-за пазухи букетик полевых цветов, бросил ей прямо в руки. Девушка зарделась, быстро огляделась вокруг и, помахав Яхину рукой, бережно прижала подарок к груди.

Митя толкнул Сашку в бок:

– Давай так договоримся. Ни ты, ни я ничего не делаем, а если Маша сама выберет кого-то из нас, то так тому и быть.

Сашка, уже успевший переключиться на перепалку с пехотинцами, удивленно посмотрел на товарища и задорно заметил:

– А у нас из-за девчонок дрались.

Митя удивился:

– Но мы же с тобой не будем драться? – Сашка молчал, твердо глядя в глаза товарища. – Ну что, уговор?

Сашка переступил с ноги на ногу, посмотрел на удаляющуюся колонну пехоты, заметил так и не сошедшую с лица Люси улыбку и махнул рукой:

– Уговор!

* * *

В длинном коридоре санчасти царил полумрак. Маша, дежурная медсестра, прислушивалась к шуму ветра, загнанного в строгую геометрию казарменных зданий. Она пыталась сосредоточиться на чтении учебника по медицине, но строчки сливались и она никак не могла вникнуть в смысл написанного. Усталость последних дней наваливалась все беспощаднее. Время от времени она вставала и ходила, стараясь взбодриться. Доходила до кабинета дежурного врача, останавливалась возле двери, прислушивалась. Раиса Игоревна тоже не спала: было слышно, как шелестят страницы журнала, как позвякивает чайная ложечка, скрипит стул.

Военврач Никитина была из тех смелых женщин, которые не уехали в эвакуацию, а остались верными своему врачебному делу именно на фронте. Возможно, еще и потому, что хотела в трудную минуту быть рядом с сыном. Ее Славик числился курсантом артиллерийского училища, готовился стать офицером. Помимо врачебного долга Раиса Игоревна испытывала материнский долг и сейчас должна быть там, где ее сын, чтобы хотя бы взглядом поддержать его. А заодно и самой иметь возможность видеть, что он жив и здоров. И уверенность эта питала силой и саму Никитину, потому что была она обычной женщиной, в одиночку вырастившей сына.

Думая об этом, Маша невольно задержалась возле ее кабинета и попыталась представить себя на месте военврача третьего ранга. У девушки забилось сердце: сколько же приходится выдерживать на своих плечах этой строгой, но только с виду, женщине, как тяжело ей совмещать заботы матери, готовящей сына к войне, с обязанностями начальника медицинской части. Нет, Маша, наверное, так бы не смогла.

Девушка поспешила вернуться на свое место, отложила книгу и незаметно для себя положила голову на руки. Она не видела, как мелькнула вдоль стены чья-то юркая тень, как качнулся, слегка звякнув медицинской посудой, громоздкий стеклянный шкаф. Зато она ясно уловила стук закрываемой двери и гулкие шаги, приближающиеся к ее посту.

Маша вскинулась, быстро протерла глаза, пытаясь разобрать, что происходит. Из дальнего конца коридора к ней приближалась белая тень, постепенно превращаясь в военврача Никитину. Заметила она, что Маша спала, или нет?

Девушка вскочила с места, и они с Никитиной стали одного роста. Строгие глаза начальницы внимательно смотрели на санинструктора. Маша почувствовала, что краснеет.

– Извините, товарищ военврач третьего ранга, уснула…

Вместо ожидаемого выговора гулкая тишина ответила ей спокойным голосом:

– Ничего-ничего. Все в порядке? Мне показалось, кто-то здесь ходит.

Только тут Маша вдруг заметила на своем столе небольшой букет свежесорванных цветов. Она непонимающе посмотрела сначала в окно, потом на Раису Игоревну, и обе они улыбнулись.

– Ты бы и впрямь, что ли, поспала. Нельзя же столько в книжках сидеть.

– Да никак не успеваю все выучить. Одних только названий – вон сколько.

– Это да. – Никитина присела с другой стороны стола, не спеша достала из кармана пачку папирос. Она чиркнула спичкой и заговорщицки кивнула на стол: – От кого букетик-то?

Маша растерялась. Действительно, от кого? Всего несколько минут назад его здесь не было.

– Да я не знаю, – неуверенно произнесла она и посмотрела на Никитину: поверит ли?

Военврач выпустила струю сизого дыма и покачала головой:

– Эх, девки, девки! Жалко мне вас, родненькие! Не успеете влюбиться, как их всех на фронт отправят!

Никитина вдруг встрепенулась. Теперь уже и Маша отчетливо услышала далекий гул самолетных моторов. Нет, это не ветер. Ветер был до этого, сейчас это точно самолеты. Наши или немецкие?

– Опять на Москву полетели. – В глазах Никитиной появилась тревога. – Сколько же они ее, бедную, еще бомбить-то будут? – И вдруг прямо без перехода, откровенно, по-бабьи, перевела разговор на другое: – Я тебе так скажу: Митя Шемякин – парень видный и на хорошем счету. Я бы долго хвостом не вертела. Кто знает, что всех нас ждет завтра?

Маша никак не ожидала от этой, казавшейся холодной, как медицинский халат, женщины такого участия. Девушка вскинула на начальницу полные испуга глаза, словно та, словно скальпелем, резанула ее по живому. Она еще сама не решила окончательно. Но эти слова в полумраке ночного коридора показались не просто советом, а прямым указанием. Маша почувствовала, что Раиса Игоревна угадала ее тайные мысли. Митя…

От радости еще сильнее забилось сердце. Да, но как же тогда Сашка? Он ей тоже нравится… В этот момент стоящий у стены стеклянный шкаф неожиданно звякнул. Обе женщины машинально поглядели в его сторону. И если Маша так и не поняла, в чем дело, то Раиса Игоревна сумела различить в темноте едва заметные между ножками шкафа носки курсантских сапог.

Она улыбнулась, затушила в старой плошке папиросу и поднялась со стула:

– Сквозняк. Ветер-то какой сегодня! Ты вот что: проверь окна и на самом деле ложись-ка поспи немного.

Маша посмотрела ей в спину. Потом, дождавшись, когда за военврачом закроется дверь кабинета, кинулась к странному шкафу. Заглянула за него и невольно отпрянула: на нее таращился беспомощный и будто кем-то обиженный Сашка. Он смотрел на Машу умоляющим взглядом, обеими руками прижимая к груди сразу несколько пузырьков с лекарствами.

Маша не удержалась и прыснула со смеха:

– Лавров, ты соображаешь, что ты делаешь? Ты что себе вообще позволяешь, а?

Она осеклась на полуслове, неожиданно вспомнив только что услышанные от Никитиной слова. Действительно, кто знает, что их всех ждет завтра – ранение или смерть, победа или «пропал без вести». Надо жить – сегодня, сейчас, с теми чувствами, с теми людьми, которые вокруг тебя, пока они еще живые, теплые…

Сашка так и не понял, что произошло: Маша вдруг перестала смеяться, глаза ее сделались серьезными, по лицу пробежала непонятная скорбная тень, словно девушка собиралась заплакать, она быстро подалась к нему, взяла в ладони испуганное мальчишеское лицо и быстро-быстро начала целовать куда попало…

Небо в эту ночь было особенно гулким. Бесконечные раскаты грома нагоняли на людей странную тревогу. Все так или иначе связывалось с неумолимо приближающейся опасностью. К грохоту природному то и дело примешивался ясно различимый гул немецких самолетов. Волна за волной они «накрывали» Подмосковье, но до поры не тратили здесь свой боезапас: сейчас им важнее была Москва. Армады бомбардировщиков уходили туда. Там сейчас решалось, удастся ли сломить дух защитников столицы, заставить запаниковать заранее, еще не видя противника в лицо. Там, в московском небе, не переставая, лаяли зенитки, выли сирены.

Алешкину не спалось. Уже несколько ночей подряд он пытался отдохнуть хоть немного, но назойливые мысли о дне завтрашнем не давали покоя.

Он посмотрел на лежащую рядом жену. Спящая Лиза была спокойна и тиха. Хотелось верить, что сейчас она просто видит сон и не думает ни о чем плохом. За те три года, что они женаты, Афанасий так сильно привязался к ней и сыну, что казалось, нет силы, которая смогла бы их разлучить. Лиза всюду следовала за мужем, удивляя его редкостной способностью с ходу привыкать к новому месту и незнакомым обстоятельствам, на какое способны только любящие жены. Начиная с его курсантского быта и по сей день она – его половинка и надежный друг.

Теперь и над этим счастьем нависла угроза. Всех сплачивала в эти дни тревога за Москву: военных и гражданских, детей и взрослых, стариков и подростков. А неясное будущее вызывало еще и тревогу за сына, только-только научившегося понимать, что есть на свете хорошее и плохое… Неужели вот так в одночасье все может рухнуть? Хватит ли его сил и мужества не допустить этого? Достаточно ли его стойкости и решительности? И вообще, можно ли одним человеческим – теплым, осязаемым, из крови и плоти, противостоять напору железа и свинца? Мыслимо ли такое?

Нет, сна опять не будет. Алешкин тихонько встал, подошел к окну. Темная улица, тусклый свет фонаря напротив. Кажется, что все спит… И небо – черное, зловещее и уже чужое.

– Афанасий, ты чего? – Лиза глубоко вздохнула спросонья и приподнялась на локте.

Алешкин обернулся. Заметив на ее лице тревогу, постарался улыбнуться:

– Не знаю. Не спится… – Он подошел к кровати, погладил Лизу по голове: – Что-то душа не на месте.

Он натянул бриджи, стал застегивать ремень.

– Ты куда? – насторожилась Лиза.

– Пойду схожу в роту, ребят проверю.

– Не мешал бы ты им. Сегодня выходной. К ним родители приедут, а ты вон от своего уходишь. – Она грустно посмотрела на кроватку, в которой спал их Вовка.

– Ну, будет тебе. – Он шагнул к сыну, поправил съехавшее одеяло, посмотрел нежно, как только мог, отозвался с улыбкой: – Тут у меня один сын, а там – целая батарея. Ну перестань. – Он вернулся, сел на кровать, обнял расстроенную Лизу. – К обеду вернусь, сходим вместе на Пахру. Договорились?

Она крепко обняла его за шею, жарко, с трепетом, зашептала прямо в ухо:

– Сегодня опять на рынке были беженцы. Говорят, немцы фронт прорвали…

Алешкин отстранил ее, крепко взял за плечи. На мгновение тоска в ее глазах показалась ему отражением его сиюминутных переживаний. Он стряхнул набежавшее наваждение и уверенно, уже как командир, сказал:

– Слушай их больше. Бегут паникеры и трусы.

Лиза как будто не слышала его:

– Может, мне Вовку к маме отвезти?

Алешкин тряхнул ее:

– Лиза!

Она упала ему на грудь и тяжело вздохнула:

– Ладно. Иди.

Он поцеловал ее в пахнущие чем-то родным волосы, решительно встал, посмотрел на спящего сына и тихо вышел из комнаты.

Окно казармы удалось закрыть бесшумно. Сашка на мгновение задержался на подоконнике, перехватил поудобнее сапоги, снятые еще на улице, и спрыгнул на пол. Вроде никто не заметил. Возле поста дневального негромко переговаривались дежурный по роте и лейтенант Шаповалов. В тусклом свете приглушенных ламп мерно качалась фигура дневального – курсант намывал шваброй деревянный пол.

Сашка постоял несколько секунд, перевел взгляд в глубину казармы. Оттуда… доносился ровный, едва различимый храп. Стараясь не шуметь, Сашка пробрался к своей койке, аккуратно поставил сапоги и нырнул под одеяло.

Что это было? Неужели она его любит? Значит, она выбрала его, а не Митю? Или, может, это всего лишь случай, как говорят, порыв души? А вдруг, целуя его, она представляла себе Шемякина? Никитина-то ведь говорила Маше про него…

Сашке стало не по себе от такой мысли. Он повернулся на бок, качнулась спаренная двухэтажная койка. Сверху свесилась взъерошенная голова Мити:

– Пришел?

– Угу.

– Мы же договорились вроде.

– Договорились. – Сашка хотел было объяснить, как так вышло, что он на ночь глядя пошел на свидание, да на какое там свидание! – просто цветы девчонке подарить, но Митя перебил его:

– И ты меня обманул.

Сашка искренне посочувствовал товарищу. Узнай он сейчас, что было там, возле шкафа, с ума ведь сойдет от ревности. Да и не поверит. Сашка и сам бы не поверил, если бы… не этот еще пылающий на губах вкус девичьего поцелуя. Кто знает, может быть, и ее первого поцелуя?..

– Прости, Митька, я не хотел.

– Что значит, не хотел? – Митя спустился вниз, сел на Сашкину койку. Теперь они смотрели друг на друга почти в упор, как будто стрелялись. – Вот так просто: не хотел, а обманул. Так, что ли?

– Я виноват, я знаю. Но я ничего не мог с собой сделать. Прости меня, как друг, и все, забудем, ладно? – И без паузы выпалил: – Представляешь, она меня поцеловала. Сама.

Митя чуть не задохнулся от злости. Что значит поцеловала? По-настоящему? И это Маша, которую он до сих пор считал правильной? Выходит, подвернулась первая же возможность и – на тебе – вот она любовь! А как же он, Митя?

– Шпана детдомовская!

Как это соскочило с языка, Митя и сам не понял. Только заметил, как в одно мгновение округлились Сашкины глаза, как искривился в приступе ярости рот, как сжались кулаки.

– Что-о?!

Сашка вскочил с койки и прямо в проходе накинулся с кулаками на Митю… Они сцепились, упали на пол, потащили за собой чье-то свесившееся одеяло, опрокинули табуретку, сапоги.

Испуганные курсанты вскочили со своих коек практически одновременно – сказалась привычка к ночным тревогам. Когда же кинулись разнимать дерущихся, то те, почувствовав к себе всеобщий интерес, только добавили прыти.

На шум в сопровождении суточного наряда прибежал лейтенант Шаповалов. Вспыхнул свет, и взору дежурных предстала картина настоящего побоища: разбросанная одежда, опрокинутые тумбочки и табуреты, сдвинутые койки. И среди этого безобразия в окружении раздетых курсантов – два мычащих, сцепившихся в безжалостном поединке парня.

– А ну, прекратить! – голос Шаповалова немного отрезвил дерущихся, они застыли, пытаясь освободиться из цепких объятий. – Отставить!

Курсанты расступились. Между ними выросли две потрепанные фигуры: Митя с разбитой губой и Сашка с рассеченной бровью. Повисла тревожная тишина.

– Вы что тут устроили? – Лейтенант наливался злобой. – Драка? Да я вас…

Договорить не получилось – по проходу быстрым шагом приближался командир Алешкин.

– Смирно! Товарищ командир батареи…

– Вольно! – перебил Шаповалова старший по должности. – Что тут у вас?

– Драка.

Алешкин подошел к виновникам, внимательно вгляделся в их раскрасневшиеся лица.

– Так, красиво. Что произошло?

Молчание было зловещим. Все понимали, Алешкин, конечно, не Стрельбицкий, тот бы такого не спустил, лейтенант, хоть и строг в учении, но не слишком суров в жизни. Однако в этой ситуации тоже всыплет будь здоров. Смотрели уже не на Митю и Сашку, а ждали развязки. И она наступила – совсем неожиданная.

– Молчите? – Командир батареи продолжал изучать драчунов. – Хорошо. Тогда скажу я. Курсант Шемякин во сне перевернулся и упал с койки. Задев губой тумбочку. – Курсанты не сразу поняли, как относиться к словам лейтенанта. Похоже на шутку, но уместно ли сейчас шутить? Алешкин тем временем продолжал: – А курсант Лавров, помогая другу подняться, задел бровью за спинку кровати. Так? – Комбат посмотрел на Шаповалова, тот облегченно вздохнул – подходящее объяснение. – Только эта версия даст вам возможность завтра продолжить занятия. Это ясно?

– Так точно, – негромко отозвался Сашка.

– А раз ясно, навести порядок и – отбой! – Алешкин развернулся, чтобы уйти, но в это время ожившую было мертвую тишину прорвал голос Мити:

– Товарищ лейтенант, все было не так…

Курсанты снова замерли. Затаил дыхание Сашка: опять эта прямолинейность! Ну и придурок же ты, Митя…

– Была драка между мной и курсантом Лавровым. По уставу мы должны быть наказаны в дисциплинарном порядке…

Лейтенант Алешкин какое-то время стоял молча, потом повернулся к Мите, глянул ему в глаза и покачал головой. Затем сдвинул брови и громко, чтобы слышали все, произнес:

– Что ж, раз так, то – пять суток гауптвахты. Каждому.

– Есть! – На лице Мити расплылось удовлетворение.

– Но это не все. – Алешкин повернулся к замершему в недоумении Сашке. – Курсант Лавров, а вам с учетом всех ваших «подвигов», включая выходку на полигоне, по совокупности грозит отчисление из училища.

В полной тишине удаляющиеся шаги командира батареи показались Сашке метрономом его несчастной судьбы.

* * *

Обещая курсантам скорую встречу с врагом, полковник Иван Семенович Стрельбицкий вовсе не собирался сгущать краски. Полковник видел, как посуровели их лица, как выровнялся и еще больше сплотился строй. И это уже была не робость перед сердитым начальником, а понимание страшной действительности.

Все детали прошедшего разговора вспоминались Ивану Семеновичу по дороге в штаб, куда его вызвали по приказу заместителя командующего войсками Московского военного округа генерал-лейтенанта Елисеева. С чем был связан этот срочный вызов, Стрельбицкий точно не знал, но тревожное чувство, овладевшее им сразу же после телефонного звонка от генерала, не покидало его ни на минуту, порождая самые противоречивые догадки.

Генерал-лейтенант Елисеев выслушал доклад полковника, сухо поздоровался и пригласил пройти к большому столу с расстеленной на нем оперативной картой. Стрельбицкий сразу же отметил, как много на карте синего цвета: тщательно вычерченные стрелки густой паутиной опоясывали знакомые контуры местности, зловеще целились в самую середину, обозначенную крупной красной звездой.

– Вот, Иван Семенович, сегодняшнее положение дел. – Елисеев взял остро отточенный карандаш и обвел им один из участков. – Два дня назад в результате ожесточенных боев была прорвана оборона двух фронтов – Западного и Брянского. В штабах армий пытались справиться своими силами и своевременно не доложили о прорыве. В образовавшуюся брешь хлынули крупные механизированные соединения противника. Сегодня они заняли Юхнов. – Генерал оторвался от карты и взглянул на Стрельбицкого. – Дорога на Москву, по сути, открыта.

Полковник молчал. Страшное предположение, зарождавшееся у него еще по дороге, но которое он старательно гнал от себя, теперь вырисовывалось в понятную картину… Ситуация с прорывом, и как раз там, где указал генерал, казалась полковнику реальностью еще вчера. Это был трезвый расчет, рожденный в раздумьях над оперативной картой, над которой он, начальник военного училища, подолгу просчитывал все возможные комбинации. В какой-то момент он понял, что дело пойдет именно таким образом, и, к сожалению, оказался прав.

Тем временем генерал Елисеев выложил на стол пачку фотографий:

– Получены данные авиаразведки: вот крупные механизированные силы противника беспрепятственно движутся по Варшавскому шоссе от Рославля в направлении Юхнова.

Стрельбицкий внимательно разглядывал снимки: в складках знакомого рельефа местности четко просматривалась дорога, по которой бесконечным потоком двигались немецкие танки и бронемашины. Их темные силуэты, местами смазанные клубами дорожной пыли, сливались в извивающийся хребет, по которому так и хотелось ударить сверху, расчленить, заставить замереть на месте. Полковник невольно стиснул зубы, что не ускользнуло от внимания генерала Елисеева:

– Теперь о главном. Получен приказ Ставки поднять по тревоге два подольских училища – артиллерийское и пехотное. Других сил на этом направлении сейчас просто нет. Необходимо мобилизовать все, что возможно, и задержать врага до подхода резервов с Волги. Это пять-шесть дней. Будете опираться на построенные там железобетонные ДОТы и капониры. Все необходимое старайтесь изыскать на месте. Вам будет помогать секретарь городского комитета партии, он получил на этот счет указание от товарища Щербакова.

– А в каком состоянии укрепрайон? – поинтересовался полковник.

– Строительство еще не закончено. Работы ведутся силами ополченцев и местного населения. А что это такое, – генерал вздохнул, – вы сами знаете: женщины, старики, дети…

Стрельбицкий не верил своим ушам. Самое страшное предположение, что его курсантов выпустят недоученными раньше срока, на поверку было только верхушкой айсберга предстоящих событий. А настоящая опасность, оказывается, крылась в другом. Ставка требовала … бросить в огонь самое ценное, что имелось сейчас в ее распоряжении, рискуя лишиться отличной кадровой перспективы.

Полковник переступил с ноги на ногу, глухо откашлялся:

– Товарищ генерал-лейтенант, но ведь это – завтрашние командиры, так сказать, золотой фонд армии! Через месяц-два они разъедутся по частям и будут защищать…

– Полковник Стрельбицкий! Кого и что они будут защищать через месяц-два, если немцы завтра утром окажутся в Москве? – Генерал хотел было сказать что-то еще более грозное, но в это время в дверь кабинета постучали.

– Разрешите, товарищ генерал-майор?

На пороге появился статный молодой подполковник. Открытое простое лицо, ясный, явно неглупый взгляд. Было заметно, что он – не из штабных: не было в его облике показного лоска, держался он просто, но знал себе цену, хотя вел себя, как и положено перед начальством, твердо и подобострастно.

– А, товарищ Курасов. Проходите.

Вошедший взглядом поздоровался со Стрельбицким и подошел к столу. Елисеев, уже сдержавший нахлынувшее было раздражение, вернулся к прежней теме, заговорил мягче и спокойнее:

– Иван Семенович, поверьте, решиться на эту крайнюю меру было нелегко. Но другого выхода сейчас просто нет. Вы должны немедленно выдвинуться на боевой участок укрепрайона в Малоярославце. – Он показал линию на карте. Потом отвернулся от стола и стал прохаживаться по кабинету. – Ваше артиллерийское училище вместе с пехотным училищем составят отдельную боевую группу, командовать которой будет генерал-майор Смирнов, начальник пехотного училища. Он уже выехал из учебных лагерей и прибудет прямо на укрепрайон. Вы назначены его заместителем и начальником артиллерии. Начальником штаба будет подполковник Курасов. – Елисеев указал на подошедшего подполковника. Тот выпрямился и снова посмотрел на Стрельбицкого. Иван Семенович кивнул ему в ответ.

Генерал подождал секунду, потом продолжил:

– Задача: перебросить силы и средства группы в Малоярославецкий укрепрайон и занять оборону в наиболее важном центральном секторе, в селе Ильинском и Сергиевке! – Он снова подошел к карте. – Шоссе, река, мост. Двадцать артиллерийских ДОТов, столько же пулеметных. У противника, по данным авиаразведки, до двухсот танков. Без артиллерии их не остановить. – На этих словах Стрельбицкий, словно опомнившись, дернулся всем корпусом. Генерал заметил это:

– Говорите, полковник.

– Товарищ генерал-майор, но у нас почти нет орудий. Все отдано на фронт. Осталось не больше тридцати, из них надежных – от силы двенадцать. Остальные смогут сделать выстрелов по пять-шесть, не больше.

Елисеев кивнул головой:

– Мы пришлем вам орудия. Все же лучше, чем бросать против танков ополченцев с винтовками и бутылками с горючей смесью. – Он подошел к Стрельбицкому вплотную. Иван Семенович разглядел, как напряглось лицо генерала, как сузились и стали еще холоднее его глаза, как собрались вокруг них морщины. – Всего пять-шесть дней! Дайте нам это время. Задержите врага! Любой ценой…

– Есть, товарищ генерал-лейтенант.

Стрельбицкий и Курасов вышли из кабинета.

* * *

По внутреннему распорядку артиллерийского училища в выходной день разрешались посещения курсантов родственниками. Как всегда, в назначенный час дружная толпа взволнованных и счастливых родителей хлынула в раскрытые ворота, держа в руках кули и узелки. А как же, так уж заведено: в гости с пустыми руками не ходят, да еще если ждет тебя за высоким забором не кто-нибудь, а любимое единственное чадо. Это для командиров они – курсанты и будущие офицеры, а для матерей вечные «ванюши» и «андрюши», которым нужны забота и внимание.

Для таких встреч за территорией училища был приспособлен парк, совсем как в большом городе: с широкими лавочками и асфальтированными дорожками.

Свободные от нарядов курсанты с радостными лицами выскочили на улицу навстречу родным, и вскоре на всей территории парка не осталось мест, где бы не обнимались, весело переговариваясь, матери и немного смущенные и довольные встречей мальчишки.

Кто-то вынес на лавочку патефон, и хмурый осенний день тут же окрасился свежим, уже позабытым весельем. Звуки знакомых песен понеслись вверх, зашелестели еще не успевшими облететь листьями. И навеяли жгущие до слез чувства, подарив им такую недолгую, но очень нужную радость. В такой день старались не говорить о войне, по неписаному закону, он был святой, родительский.

На несколько минут оживленные разговоры стихли – в воротах училища показалась командирская «эмка». Курсанты невольно вытянулись в приветствии, но Стрельбицкий не обратил на это внимания. Перед его глазами все еще стояла карта с жадными синими стрелками, устремленными на Москву, еще звучал беспощадный голос генерала Елисеева: «Всего пять-шесть дней… Задержите врага! Любой ценой». Не в силах отвлечься от этих мыслей, полковник посмотрел на стоящих неподалеку курсантов и буквально почувствовал, как его лицо передернула тень тревоги. Хорошо, что за толстым автомобильным стеклом этого не было видно.

Санчасть сегодня тоже отдыхала. Маша и Люся, отпросившись у строгой Карповны, пошли прогуляться по парку. Всеобщее веселье и хорошая музыка вскружили голову, девчонки то и дело хихикали, шутили с осмелевшими при родителях ребятами.

На одной из аллей девушки нос к носу столкнулись с курсантами пехотного училища Яхиным и Пахомовым. И – вот дела! – Люся вдруг зарделась, словно маковый бутон, и замолчала на полуслове. Кто бы знал, что букетик, брошенный ей недавно Раилем на стрельбище, она хранит под подушкой и никому об этом не говорит, даром, что боевая и веселая. Увидев перед собой Яхина, она уставилась на него широко раскрытыми глазами.

Хорошо, что первым заговорил Витя Пахомов:

– Дружественный привет от пехотного училища. – Он картинно козырнул и расплылся в улыбке.

– Пахомов, что это ты сегодня такой важный? – Люся постаралась побороть замешательство, но взгляд ее по-прежнему был прикован к молчащему Яхину.

– Да есть повод. Да, Раиль? – Витя толкнул товарища в бок, но тот промолчал, только угукнул в ответ.

Пахомов сделал крюк и, взяв под руку растерянную Машу, потащил ее в сторону, давая возможность Яхину и Люсе остаться вдвоем. Неожиданно к ним подскочил Славик Никитин:

– Наконец-то я вас нашел. Маша, Сашка просил передать, что не сможет прийти.

Маша схватила его руку:

– Что случилось?

– Он это… – Славик замялся, глянул на улыбающегося Пахомова, потом перевел взгляд на Машу. – Он на гауптвахте. Они с Митей Шемякиным подрались.

– Как подрались? Из-за чего?

– Не знаю. Говорят, была причина… Сам лейтенант Алешкин объявил.

Люся продолжала смущаться, особенно теперь, когда они с Раилем остались наедине.

Яхин шел на полшага сзади и молчал. И от этого Люсе становилось не по себе. Опять ей первой заговаривать, опять шутить?

– И что это ты сегодня такой молчаливый? Назначил свидание, а сам плетется сзади и слова не молвит? – Она обернулась через плечо и бросила на него задорный взгляд.

– Люся… Товарищ Шишкина…

Она рассмеялась, видя его смущение и нерешительность:

– Ну что – Шишкина?

Раиль остановился, поднял полный мольбы и волнения взгляд и, стараясь перекрыть доносящуюся с площадки музыку, взволнованно выговорил:

– Шишкина, я… делаю тебе предложение! Ты… согласна? – И вдруг вынул из-за спины прятавшийся там букетик, точь-в точь такой же, как тот, первый.

Она замерла в удивлении. Неужели все вот так просто? Согласна ли она? Глупый, конечно, согласна! Сто раз согласна!

Она хотела сказать это вслух, но неожиданно над людским весельем грянул пронзительный звук трубы – сигнал боевой тревоги!

…Скрипнула на полуслове патефонная игла, оборвалась веселая песня. Парк и площадь в одно мгновение пришли в движение. Охваченные общим порывом, кинулись к воротам училища встревоженные курсанты. Позже, оказавшись на территории части, курсанты спешили в казарму, еще надеясь, что все обойдется и тревога окажется учебной.

А над площадью, не умолкая, призывно звучала труба, рассекая своим медным голосом время на понятное «сегодня» и неизвестное «завтра».

Полковник Стрельбицкий обвел взглядом вытянувшиеся на плацу шеренги. Несколько сот человек замерли в ожидании, стараясь угадать, что им скажет начальник в эту важную и давно ожидаемую минуту. Посерьезневшие в одночасье лица ребят, суровые взгляды офицеров и эта зловещая гулкая тишина, нарушаемая только воем беспокойного осеннего ветра.

Никак не предполагал Иван Семенович, что придется наспех посылать людей, по сути, недоученных еще мальчишек, в самое пекло. Туда, где для них не будет тыла, где из всех оберегов будет только родная земля, готовая принять их любыми – живыми или мертвыми… За пять-шесть дней, пять-шесть дней…

Что он может сказать им в эту минуту? Благословить на бой, пожелать удачи? Не то. Надо найти бронебойные слова, вселить в каждого веру и ненависть! Чтобы сами курсанты стали непобедимыми, а враг перед ними – беспомощным! В них самих, в их орудия нужно зарядить всю праведную злость, какую только можно себе представить!

– Товарищи курсанты и командиры! – Голос начальника взметнулся над строем, грозным эхом отпрянул от стен казармы, прорезал серую стынь. – Фашистские полчища рвутся к Москве! Наши отцы и братья не жалеют своих жизней, несокрушимой стеной вставая у них на пути! Сегодня настал наш черед! Перед нами поставлена трудная, но очень важная задача! Мы должны к утру выйти на рубеж, занять оборону и любой ценой удерживать врага не менее пяти дней, до подхода подкрепления!

Он замолчал, переводя дыхание. Каменея лицом и закипая сердцем, ребята слушали и понимали, что их час настал. Вот тот самый день, к которому они готовились и представляли только в самых смелых мыслях. И это не учебная тревога. Для них началась Война.

– Мы обязаны выстоять в схватке с врагом! От нас сейчас зависит исход всей битвы с фашистской гадиной! – Он снова замолчал, собираясь с силами. – Вся наша Советская Родина, наша партия, наши отцы и матери, братья и сестры – все смотрят сейчас на нас! В эту трудную для Родины минуту именно нам доверено остановить зарвавшегося врага, сбить с него спесь, доказать, что и мы умеем воевать и – не только обороняться, но и наступать! Я верю в вас… ребята, верю и знаю – победа будет за нами!

Заслезились на ветру глаза. Стрельбицкий дал отмашку, командиры поспешили к своим подразделениям, послышались отрывистые команды. Грозная махина строя начала движение.

Стрельбицкий направился к своей «эмке». Отдав нужные распоряжения, туда же поспешили офицеры училища: капитаны Россиков, Андропов, старшие лейтенанты ПАУ – Носов, ППУ – Мамчич, лейтенанты Алешкин, Шаповалов, Мусеридзе. Полковник подождал, пока соберутся все, кивнул помощнику. Тот прямо на капоте разложил карту-двухверстку.

– Товарищи офицеры, прошу внимания. – Кольцо вокруг полковника стало теснее. – Переброска трех с половиной тысяч курсантов займет минимум сутки. Если противник успеет пройти Ильинское, дальше его уже не остановить. Есть предложение выдвинуть ему навстречу передовой отряд с задачей: к ночи выйти к Юхнову и соединиться с подразделением капитана Старчака. У него в подчинении десантники – то ли батальон, то ли рота.

Россиков поднял на полковника вопросительный взгляд:

– Точных сведений нет?

– Нет. Для тех, кто не знает: капитан Старчак преподавал в разведшколе, там же создал из своих подопечных диверсионный отряд, численность которого держится в тайне. По имеющимся сведениям, действия его группы весьма эффективны: враг терпит урон в живой силе и технике.

– Почему не сообщают численность его группы? – продолжал выпытывать капитан Россиков.

– Чтобы нельзя было вычислить, сколько людей действует в немецком тылу. Вместе со Старчаком наш передовой отряд свяжет немцев боями, позволит нам выиграть время и закрепиться на новом рубеже. В передовой отряд войдут: шестая рота пехотного училища под командованием старшего лейтенанта Мамчича…

– Есть. – Старший лейтенант выпрямился, одернул гимнастерку.

– … и орудия капитана Россикова.

– Есть.

Стрельбицкий оторвался от карты и обернулся к посерьезневшему Россикову:

– Яков Серафимович, собирайте технику, людей и выезжайте немедленно. Берите лучших курсантов. – Полковник перевел взгляд на лейтенанта Алешкина: – Этого вашего вчерашнего хулигана, как его? – Лаврова… тоже командируйте в передовой отряд, там такие будут на вес золота.

Сигнал тревоги ворвался в помещение гауптвахты вместе с порывом холодного осеннего ветра. В небольшое зарешеченное окно не было видно, что творилось в парке. Как заволновалась вдруг испуганная толпа родных и близких и кинулись к воротам училища курсанты. Зато Сашка и Митя заметили сутолоку в построении. На плацу собирались знакомые повзводные коробки, суетились младшие командиры, стараясь успокоить подчиненных. Постепенно строй выровнялся и замер. Теперь все взгляды обратились в сторону штаба, откуда должен был появиться командир.

– Не похоже на ученья. – Сашка растерянно посмотрел на Митю, но тот в ответ только пожал плечами.

– А вдруг это по-настоящему, а? – Сашка зло сжал прутья решетки. – Нет, ты как хочешь, а я тут отсиживаться не собираюсь. – Он кинулся к двери, яростно забарабанил: – Эй, там, откройте! Слышите? Откройте!

Митя хотел было оттащить товарища, но в это время с улицы послышался знакомый голос:

– Саша! Лавров!

Арестанты дружно кинулись к окну. Там, непривычно серьезная и собранная, стояла Маша. Только в первый момент показалось, что она стала какая-то другая. Это была их Маша – добрая и правильная, со светлыми кудряшками, выбившимися из-под пилотки, с ямочками на розовых щеках.

– Я на минутку! – крикнула она. – У нас там… погрузка. А вы почему тут?

Друзья переглянулись: кто будет отвечать? Митя опустил глаза, Сашка понял, крикнул в просвет между прутьями:

– Мы-то… да так, подрались.

– Митя, – не унималась Маша, – а ты что молчишь? Сашка, с ним все в порядке?

Сашка глянул на Митю и неожиданно, в который уже раз вспомнил, как тот буквально выпросил у лейтенанта Алешкина этот дурацкий арест.

– Да что ему будет? Подумаешь, задели друг друга по разу – и всего делов-то.

Внезапно из-за угла выскочила запыхавшаяся Люся.

– Машка, пошли скорее, нас ждут!

Сашку как током ударило. Он оттолкнул праведника Митю от окна и начал быстро-быстро говорить, стараясь ничего не забыть:

– Маша, Машенька, меня через пять дней выпустят. Всего каких-то пять дней!

Маша, увлекаемая встревоженной Люсей, крикнула ему уже на ходу:

– Я не знаю, где я буду через пять дней!

– На ученьях, где же еще! Это же ученья?

– Не знаю, все говорят, что это по-настоящему. – Напоследок Маша успела-таки махнуть ему рукой, настырная Люся дернула ее за рукав, и девчонки скрылись из виду.

Митя молчал, глядя на товарища, понимая, как ему сейчас плохо. Но, прощаясь сейчас с Сашкой, Маша попрощалась и с ним, с Митей. И ему тоже горько от мысли, что они с ней больше не увидятся. Но зачем думать о плохом? Тем более вслед уходящим. Это плохая примета.

– Наши идут бить фашистов, а мы… – Сашка поднял глаза на Митю. – Я тебе этого никогда не прощу. Ты во всем виноват…

Митя был расстроен не меньше Сашки. И сам не понимал, кто же тогда дернул его за язык. Но разве он был не прав?

– Саш. – Митя хотел было объясниться, но Сашка вдруг, как безумный, вскочил с места:

– Давай сбежим, а?

– А как?

– Скоро караульный принесет обед, мы его свяжем…

Митя в горячке махнул рукой:

– Тоже мне беглец! Не говори ерунды. Ничего не выйдет, только добавят еще суток по десять. Вот уж тогда точно – своих не догоним.

Сашка многозначительно посмотрел на Митю, видно, переваривал услышанное, потом с пущей убежденностью накинулся на него:

– Да выйдет. Вот увидишь – выйдет!

– А о караульном ты подумал? Знаешь, что ему за это будет?

О-о, опять эта святая правильность! Да как же ты воевать-то будешь?

– А обо мне ты подумал – тогда, в казарме, и сейчас, а? Ты можешь хоть раз сделать что-нибудь не по уставу?

Митя, потупясь, молчал. Черт бы побрал этот дурацкий характер. А Сашка все распылялся:

– Да ты просто трус! А уставом… только прикрываешься!

Опять он за свое! Митя хотел схватить Сашку за грудки, но тот ловко увернулся и уже замахнулся, чтобы ударить зануду в глаз, но в это время заскрежетал засов.

Оба, как по команде, замерли и уставились на дверь. Через секунду она распахнулась, и на пороге появился лейтенант Алешкин, строгий, одетый по-походному.

– Так, драчуны, ввиду полученного училищем боевого приказа объявляю ваше наказание отсроченным. Выходите.

Запыхавшиеся санитарки едва успели к окончанию погрузки. Суровая Карповна посмотрела на них, как на провинившихся. Но умоляющие, скорбные глаза Маши заставили смягчиться незлобивое сердце пожилой женщины. Уж кто-кто, а она знала подлинную цену этим последним минутам перед расставанием.

Карповна невольно вспомнила тот жаркий летний день, когда провожала на войну своего мужа. Как плакала, подталкивая к отцу ничего не понимающего сына. Как почти теряя разум от горя, припадала к его широкой груди, будто запоминая запах близкого человека. И потом, в неведомой ей Галиции, немецкая пуля в один момент оборвала их недолгую семейную жизнь.

Карповна глубоко вздохнула и молча кивнула девчонкам на оставшиеся у входа в санчасть вещмешки – берите, ваши. Маша и Люся кинулись за вещами и поспешили к полуторке. Из кабины выглянул суровый военфельдшер Петров и недовольно прикрикнул на опоздавших:

– Ну, скорее там!

Девушки проворно перемахнули через задний борт и уселись на ящики с медикаментами. Но машина не спешила отъезжать, похоже, военфельдшер Петров ждал еще кого-то.

В одночасье пустой и торжественный плац артиллерийского училища превратился в привокзальную площадь. То и дело сновали озабоченные курсанты, подгоняемые командирами. Цепляли к машинам орудия, грузили ящики со снарядами… В кажущейся на первый взгляд суете чувствовалась слаженная работа сплоченных людей. И ощущалась странная смесь тревоги и азарта предстоящего большого дела.

Машу не покидала внутренняя тревога. А может, и хорошо, что они оба сейчас остались там, на гауптвахте. Там они смогут переждать эту тревогу и по крайней мере останутся живы. А она обязательно к ним вернется, что такое пять-шесть дней – не так уж и много! И тогда решит все окончательно. А подрались-то наверняка из-за нее…

Маша попыталась спрятать непрошеную довольную улыбку и неожиданно наткнулась взглядом на Раису Игоревну. Никитина, одетая в темно-зеленую полевую форму, перетянутую широким ремнем, в пилотке, стояла спиной к полуторке и нервно поправляла обмундирование на стоящем перед ней курсанте. Маша пригляделась и узнала Славика, сына Никитиной. Он неуклюже пытался отмахнуться от назойливой заботы матери, нервно оглядываясь – не видит ли кто, как она поправляет ему воротничок. До Машиного слуха доносился их негромкий разговор.

– Мам, ну, не надо. Ты меня только позоришь. – Славик дернул плечом, уворачиваясь.

– Теплое белье не забыл? – Никитина была непреклонна. В эту секунду она была ему и матерью, и командиром.

– Нет. Ну, мам! – Славик недовольно сморщился. Детское лицо его приняло выражение капризного недовольства.

– Ночью может быть холодно, – словно не замечая его возражений, продолжала Раиса Игоревна. – Береги себя.

– Мама, мы едем всего на пять дней. У нас экзамен по топографии через неделю, мы должны к этому времени вернуться. – Славик посмотрел ей в глаза и улыбнулся: – Ну, я пошел?

Он повернулся, чтобы уйти, но она взяла его за руку и строго посмотрела в глаза.

– Сын, я прошу тебя, постарайся без ненужных глупостей. Помни, что у меня, кроме тебя, никого нет.

Он кивнул, как делал это обычно, выслушивая напутствие перед школой, и побежал так, словно спешил к мальчишкам во двор гонять мяч или играть в казаки-разбойники. Мать застыла на месте, глядя ему вслед.

Пробегая мимо санитарной полуторки, Славик заметил Машу и на минуту остановился. Девушка привстала с ящика.

– Маша! – крикнул он, подпрыгивая на месте и пытаясь заглянуть внутрь кузова. – А Сашка-то тоже едет! Его сам Стрельбицкий приказал освободить, представляешь? Ему повезло – он в передовой отряд попал, на самое ответственное место. Они прямо сейчас отбывают. Раньше всех! – Глаза курсанта вспыхнули мальчишеской завистью: – Им даже новые прицелы выдали!

Маша, только что думавшая о ребятах как о спасенных от грядущего испытания, охнула и опустилась обратно на ящик. Люся схватила подругу за руку:

– Ты чего?

– Они тоже едут. В передовом отряде…

Из-за угла казармы показалась колонна машин: четыре полуторки, два полноприводных «ГАЗа» и автобус с прибуксированными пушками. Передовой отряд!

Маша встала в кузове в полный рост и стала пристально всматриваться в лица курсантов. И увидела его!.. Сашка сидел в первой машине, задумчивый и серьезный. Теперь он сидел такой же, как все, готовый к бою, и никто уже не мог обещать ей, что он вернется из этого пекла. Как же изменчива и непредсказуема бывает человеческая судьба… А где же Митя? Взгляд тревожно метался от машины к машине, но все напрасно. А может быть, это знак? Может, не так уж неправа Никитина, предлагавшая Маше правильный выбор, и то, что сейчас она не видит Шемякина среди бойцов, – это прямое указание свыше?

А Сашка в этот момент думал о предстоящем деле. Старший лейтенант Носов перед самой посадкой сунул ему в руки небольшой ящик с новеньким прицелом и назначил ответственным за имущество. И младший сержант Лавров с этой минуты буквально прирос к прицелу, поминутно отгоняя любопытных. В мыслях Сашка был уже там, на рубеже: он готовил позицию, окапывался, снова и снова повторял теорию и вспоминал недавнюю практику. Ему казалось, что он готов к бою, но – к бою учебному, а что там будет на самом деле, он, как ни старался, не мог представить. Было ясно одно: от их передового отряда зависит главное – успеют ли остальные закрепиться на рубеже. И в этом главная задумка командования, главная задача предстоящего маневра.

Машины загрохотали по плацу. Сашка оторвался от своих мыслей и поднял глаза. И наткнулся взглядом на Митю. Тот, стоя навытяжку возле машины с опущенными бортами и кивая головой, выслушивал, что говорит ему лейтенант Алешкин. Сашка дернулся, чтобы окликнуть товарища, но тот вдруг сам повернулся на шум машин и радостно кивнул Сашке на прощанье…

– Все понятно? – Алешкин видел, как отвлекся Шемякин, и решил повторить сказанное. – В первую очередь грузите бронебойные.

– Есть, – сержант вскинул руку. – Разрешите идти?

– Идите.

Алешкин проводил взглядом вчерашнего арестанта Митю и невольно нахмурился. Что значит отложенное наказание по сравнению с тем, что их ждет буквально завтра?..

У ворот училища образовался затор. За успевшим проехать передовым отрядом замкнулась толпа так и не ушедших родителей, и теперь вся эта людская масса норовила проникнуть на территорию училища. Со слезами и мольбой женщины умоляли караульных пропустить их попрощаться со своими детьми.

Алешкин перехватил недовольный взгляд Стрельбицкого и, поняв приказание без слов, поспешил к бурлящей у ворот толпе.

В числе первых в воротах застрял грузовик с оркестром. Музыканты, сжимая в руках начищенные до блеска инструменты, растерянно вертели головами, не понимая, как им быть дальше.

Алешкин замахал рукой и вскочил на подножку:

– Товарищи родственники, пожалуйста, отойдите! Прошу вас, десять шагов назад!

Какая-то женщина в сером плаще и выгоревшем на солнце, когда-то нарядном платке кинулась ему навстречу:

– Товарищ командир! Вы на фронт? Мой сын курсант Шипилов… можно с ним попрощаться?

Он мельком глянул на нее и, обращаясь сразу ко всем, крикнул что было силы:

– Товарищи родственники! Мы убываем всего на несколько дней! Разрешите проехать, пожалуйста, разойдитесь! – и вдруг обернулся к музыкантам: – Играйте, что ли, чего сидите!

Услышав это, капитан и его оркестранты просияли от радости и, кое-как устроившись в тесном кузове, дружно грянули «Прощание славянки».

Толпа преобразилась. Полная боли и отчаяния музыка так сильно подействовала на людей, что многие от неожиданности оцепенели, еще громче раздался плач, послышались истошные выкрики. Но уже в следующую минуту лица женщин сделались серьезными… Понемногу толпа стала расходиться, освобождая ворота…

В этот момент Алешкин услышал рядом голос Лизы:

– Афанасий!

Он обернулся. В общей массе она стояла справа от выезда, держа на руках маленького сына. Афанасий спустился с подножки полуторки и, убедившись, что люди его поняли и больше не станут загораживать выезд, окончательно спрыгнул на землю.

– Лиза!

Вовка, наконец-то тоже разглядевший в гуще народа отца, радостно вскинул к нему ручонки:

– Папа! Папа!

Алешкин сначала радостно обнял жену и сына, потом растерянно огляделся вокруг и снова посмотрел на Лизу:

– Ты что тут делаешь?

Она начала сбивчиво рассказывать, то и дело подбрасывая сползающего с согнутой руки Вовку:

– Мы ждали тебя к обеду. Я суп сварила. – И неожиданно, словно вспомнив вдруг о самом главном, выпалила: – Ты обедал?

Он перехватил ее, полный ужаса и отчаяния, взгляд. А ведь это и их прощальная минута! Он уезжает, и что будет дальше, никто пока не знает. Суп? А после обеда он обещал сходить с ними на речку… А оно вон как завертелось. Недаром же не спалось ему этой ночью. Значит, чувствовал что-то. Но сердце, занятое тревогой, только бешено колотилось и ничего не предвещало наперед.

– Лиза, это ненадолго, – только и сумела расслышать она сквозь гул чужих голосов.

Он выхватил у нее сына и крепко прижал к себе. Мальчик радостно захлопал глазенками:

– Папка, ты на фронт?

– Сынок, мы на учения, – ответил Алешкин и, не давая ребенку опомниться, начал быстро и горячо говорить ему в самое ухо: – Ты слушайся маму, понял? Помогай ей. А я скоро вернусь, обязательно вернусь! Вовка, будь героем!

Он горячо обнял их. Лиза все поняла… Она жена командира. Плакать она не должна. Она гордо выпрямила спину и постаралась улыбнуться:

– Здесь все будет хорошо и правильно! Ты только береги себя! За нас не переживай! Пожалуйста!

Он сразу успокоился, угомонился и Вовка, сын командира как-никак…

Афанасий достал из кармана удостоверение на жену командира и сына, выданное ему еще месяц назад, и протянул ей:

– Ты немедленно уезжай в эвакуацию. Немедленно. Вам нельзя здесь оставаться, пока мы на фронте, – Подольск город прифронтовой. Дезертиров не потерпят. Уезжай. Недели на две, не больше… – У лейтенанта заходили желваки.

Эвакуация и безвестность продлились почти четыре года.

Справиться с эмоциями, конечно, помог Вовка. Посмотрел, насупив детский взгляд, на отца. И Афанасию припомнился теплый вечер после выпуска в Военном училище в Москве…

Гуляя по столице, трое кремлевских курсантов подошли к трем симпатичным девушкам на Дербеневской набережной. Оказалось, все родные сестры: Лиза, Катя и Вера. Такие были красавицы и с огоньком в глазах, что бравые парни не устояли: познакомились и предложили вместе провести этот вечер. Афанасий среди них был самый рослый и видный, косая сажень в плечах – прямо как атлет-красноармеец на фоне красных полотнищ, которыми были украшены набережная и площади Москвы. Офицерская выправка, военная форма и уверенный командирский голос сразили сестер Стахановых наповал. «Лиза, ты так на него не смотри! Чур мой, я первая!» – тихо шепнула сестре младшая Вера. Но куда там! Лиза уже попала под его чары. «Именно таким мужчинам хочется дарить сыновей», – от своих мыслей ей даже страшно стало. Какая-то неведомая сила влекла их друг к другу! Взгляды встретились, и Лиза смущенно как-то улыбнулась. Долго гуляли, катались на речном трамвайчике, шутили и даже ели мороженое, настоящее «Эскимо». Хотя и боялись простудиться. И кто-то рядом подначил молодежь частушкой: «Холодно, холодно, холодно на морозе песни петь, если милый не сумеет лаской губы обогреть»… Так незаметно добрались до площади Киевского вокзала.

Перед вывеской «Киевское районное бюро ЗАГС» Афанасий взял Лизу за руку и пригласил подняться по ступенькам. «Лиза, будьте моей женой». Все как во сне. «Как фамилия твоя?» – строго спросил уже лейтенант Алешкин. «Стаханова», – пролепетала Лиза. «И не жалко такую знаменитую фамилию за 10 рублей продавать?» – рассмеялся Афанасий. Лиза уверенно сказала: «Нет». Вот так она стала Алешкиной. Поскольку брачующийся был военнослужащим, то расписали их сразу. Со ступенек спускались уже мужем и женой. Тогда он гордо и спокойно представил ее: «Прошу любить и жаловать: моя супруга Алешкина Елизавета Николаевна…»

В это время со стороны казарм к воротам стала подтягиваться колонна машин. Вслед за передовым отрядом к намеченному Ильинскому рубежу выдвигались основные силы курсантов. Алешкин отдал Вовку Лизе и, помахав им рукой, поспешил к своей машине. Обернулся, взглянул на них еще раз. Дверца кабины захлопнулась.

Первыми из ворот выехали оркестранты, за ними проследовали набитые людьми полуторки, прогромыхали стальными лафетами пушки. «Славянка» еще гремела над площадью. Ее пронзительная мелодия уводила людей вслед за проезжающими машинами в неизвестность, имя которой – война.

* * *

Разбитая дождями, изрытая воронками от авиабомб дорога эта только на картах называлась «шоссе». Между тем она была одной из основных магистралей, соединяющих столицу с Можайской линией обороны. Линия эта была задумана летом 1941 года как важный стратегический рубеж на случай прорыва немцев в этом направлении. Созданная для прикрытия западного участка, эта линия тянулась более чем на 200 километров, охватывая полуокружность от Волоколамского шоссе на севере до слияния Угры с Окой на юге.

По плану Можайская линия обороны должна была включать в себя три полосы обороны: одну главную и две тыловые, отстоящие друг от друга на расстоянии 40–60 километров. Передовой рубеж был намечен на линии: река Лама – Волоколамск – Бородино – Ильинское – Детчино – Калуга…

Тогда же, летом, было начато строительство оборонительной линии. Однако к середине осени успели подготовить только часть укреплений. Попросту не хватало человеческих рук. Ведь наступление фашистов было беспощадно стремительным. Танки вермахта замкнули окружение советских войск под Вязьмой, одновременно выйдя на шоссе к Москве, проходящее через Юхнов, Ильинское и Малоярославец. На столицу уже шел 20-километровым шагом парадный 57-й немецкий моторизованный корпус в составе 200 танков и 50 000 солдат и офицеров.

Понимая, что немцы рано или поздно все-таки выйдут на Ильинский боевой участок, части Красной армии вместе с местным населением сооружали оборону на восточных берегах рек Лужа и Выпрейка. Здесь возводились доты, в том числе и для стрельбы из орудий, рылись траншеи, ставились противотанковые ежи, тянулись сотни метров колючей проволоки. Именно здесь и предстояло застолбить главную преграду для передовых частей вермахта на пути к Москве.

Колонна машин с курсантами-артиллеристами остановилась у железнодорожного переезда. Регулировщица, немолодая подтянутая женщина в потертой телогрейке, долго вглядывалась в лица курсантов, потом сунула за пазуху флажок, отвернулась и, словно ненароком, смахнула непрошеную слезу.

Приближающийся поезд, громко свистнув, обдал первую полуторку густым облаком пара… Курсанты, как завороженные, уставились на длинную череду вагонов. Когда же шлагбаум подняли, навстречу через переезд хлынула толпа беженцев. Женщины, дети, старики надеялись укрыться от наступающей по пятам смерти. А курсанты, вчерашние мальчишки, двигались навстречу этой самой смерти: будто прикрывая своими спинами тех, кто оказался в эту минуту на этом переезде. Они встретились и посмотрели друг другу в глаза. Чтобы понять и запомнить: это есть та самая Родина, которую надо защищать от натиска врага.

Людское море бесконечным потоком перетекало через железную дорогу. Курсанты, притихнув, смотрели на несчастных и испуганных людей, невольно сравнивая их с теми, что остались у ворот училища. Неужели их родным уготована та же участь?

…Уже несколько часов колонна двигалась в сторону Малоярославца. Дорога понемногу пустела, и беженцы встречались реже. Зато то и дело гремели попутные полуторки, сворачивающие к возводимым оборонительным заграждениям по обеим сторонам дороги. Вдалеке едва были различимы пестрые фигурки людей, работающих лопатами и кирками. Там днем и ночью сооружались глубокие, в два-три человеческих роста, противотанковые рвы. Растревоженные придорожные города и села – все это пока еще считалось тылом. Передовая была там, куда ехали сейчас артиллеристы.

Мигом улетучились дорожная тоска и непонятная тревога, как только курсанты-мальчишки громко рассмеялись и хором грянули: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед!» Во второй машине тут же подхватили: «Чтобы с боем взять Приморье! Белой армии оплот!» И лихо присвистнули в следующей полуторке. Как по команде, передался по цепочке четкий ритм песни: чувствовалась отличная строевая подготовка артиллеристов. Вся колонна будто перестроилась и двигалась в такт маршу. А кто не пел, тот ритмично барабанил по лавкам…

И так случилось, что песня сбила нервную дрожь и напряжение! На всех подействовала как животворный источник в пустыне! Курсанты сразу воспряли духом и почувствовали себя бодрее, с такой настоящей злостью перед сражением!

Даже ребятам в закрытом автобусе, под самую крышу забитом снарядами, передался всеобщий боевой азарт.

Андрей Ткаченко вдруг толкнул в бок Славика Никитина:

– Повезло Сашке Лаврову: уже сегодня будет фрицев бить!

Все, кто был в салоне автобуса, обернулись на его голос. Славик не растерялся:

– Ну и ладно. Он сегодня, а мы завтра.

– Как же мы их завтра будем бить, если Сашка с передовым отрядом их будет сдерживать? Вот всегда ему везет, да, Митька?

Шемякин ничего не ответил, молча отвернулся к окну. Ему будто не хватало свежего воздуха! «Скорее бы на свободу: в поле, на позицию, там жизнь измеряется расстоянием до цели, а не узким проходом между ящиками…»

Не замечал разговора только курсант Леха Богатов. Пристроившись в дальнем углу, на краешке сиденья, он что-то сосредоточенно записывал в небольшой блокнот. Давно наблюдавший за Богатовым здоровяк Шипилов громко обратился к Лехе:

– Что, опять стихи пишешь?

Многие в роте знали, что есть среди них такое явление, как доморощенный поэт Богатов. Даже не скрывали уважения к необычному курсанту, гордились, что именно у них есть такой самородок.

– Опять, – буркнул Богатов, не поднимая головы.

Но Шипилов не собирался отставать. Он подмигнул товарищам и подсел к Лехе поближе:

– А про любовь у тебя есть?

– Нет.

– Жалко. Тогда почитай что-нибудь… про природу, например.

Леха с досадой оторвался от письма. Не любил он, когда ему мешают. Но тут такое дело – ребята просят. Он отложил блокнот, распрямился, начал читать, немного распевая слова:

Я думал, как трудно живется на свете:

Из боли и крика рождаются дети,

В надрыве взрослеют, пытаясь взлететь…

Зачем? Чтоб потом умереть?

В салоне автобуса наступила тишина… Ребята, поначалу с любопытством ожидавшие интересного зрелища, с первых же строк Лехиного стихотворения были поражены ясной и глубокой мыслью и, словно по команде, погрузились в себя, замолчали в раздумье.

А Леха тем временем продолжал:

Вот в это не верю! В рожденье есть цель!

В твоем и моем! В приоткрытую дверь

Шагнуть мы должны широко, не боясь,

За руки отцов не держась!

«Руки отцов»… Детдомовские, такие как Сашка Лавров, или рано осиротевшие, как Славик, так и не узнали, что это такое. Ничего подобного не было в их жизни. Оставалась только эта чужая красивая метафора…

Видя, что его слушают и понимают, Богатов даже привстал с места:

А если придется столкнуться с врагом,

Пред ним до небес поднимусь я с мечом!

Как всадник кровавый, взлетая в огне!

Не зря я рожден здесь, в Советской стране!

…Последние его слова слились с жутким воем, неожиданно раздавшимся над головами. Вокруг все зарокотало, мощная струя ударила по шоссе, взметая фонтаны земли и асфальтной крошки.

Курсанты кинулись к окнам автобуса. Передняя машина колонны, резко вильнув, встала как вкопанная. Вторая полуторка успела увернуться от головной и, зависнув в страшном крене, перегородила дорогу остальным машинам.

Затормозил автобус. Захлопали дверцы грузовиков, из кабин повыскакивали командиры и замахали руками, отдавая команды. Ошалевшие курсанты посыпались из кузовов, толкаясь и сбивая друг друга с ног, бегом кинулись в придорожный кювет. Истошно кричал лейтенант Алешкин, перекрывая вой самолетов и грохот пулеметных очередей:

– Воздух! Все к машинам! Все с дороги, в лес!

Митя, как завороженный, смотрел на происходящее. Вот он, настоящий бой с настоящим врагом, о котором они так мечтали и который ждали, завидуя Сашке и передовому отряду! Но разве так все должно было начаться?

В небе кружили «мессеры», Митя знал их по учебным картинкам, вот они – самолеты с длинными тощими крыльями и плоским фюзеляжем – их так и называли «худыми». Они пикировали на колонну, поливая ее длинными очередями… Еще одна такая молниеносная дорожка пробежала по шоссе в двух шагах от замершего на дороге автобуса. Другая очередь ударила немного впереди, прошив тент безлюдной уже полуторки: брезент вспыхнул и, трепеща на ветру, стал расползаться прямо на глазах.

– Чего сидите? А ну быстро наружу! – в проеме распахнутой двери показался встревоженный Алешкин. – Бегом в лес!

Курсанты, опомнившись, кинулись к выходу, цепляясь за ящики и толкаясь в узком проходе. В этот момент пулеметная очередь прорезала крышу автобуса. Раздался страшный грохот, металлический скрежет и звон разбитого стекла. По счастью, никого не зацепило. И без того тесное пространство стало наполняться дымом – поврежденные деревянные ящики со снарядами, прошитые раскаленным свинцом, начали тлеть.

Колонна машин, застигнутая врасплох, сбилась в кучу возле загородивших проезд головных полуторок. Около них метались растерянные курсанты. Самые отчаянные пытались стрелять в воздух из своих трехлинеек. Но командиры, размахивая руками, гнали их к обочине: там было спасение. Немецкие самолеты продолжали безнаказанно прошивать свинцовыми строчками шоссе, поражая такие удобные в своей неподвижности мишени.

Полыхнувшая минуту назад полуторка разгоралась багровым, бушующим на ветру пламенем. Огонь уже охватывал кузов, в котором были сложены ящики со снарядами. Глядя на все это, Митя замер от страха, ожидая, чем все закончится. Из оцепенения его вывел раздавшийся совсем рядом голос лейтенанта Мусеридзе:

– Курсанты, слушай мою команду! Спасай снаряды! – И первым кинулся к горящей машине. За ним, увлекаемые страхом и азартом боя, кинулись остальные. Митя, ни минуты не колеблясь, бросился вместе со всеми… За долю секунды перед его глазами возник образ полковника Стрельбицкого и его слова: «…цель остается непораженной и продолжает двигаться на Москву». Эти снаряды нужно спасти во что бы то ни стало!

Митя обогнал лейтенанта Мусеридзе, первым запрыгнул в кузов и схватил уже горячий ящик:

– А ну, принимай!

Чьи-то руки тут же выхватили у него груз, Митя, не разобрал, кто это был, он уже тянулся к следующему ящику…

В этот момент кто-то из курсантов запрыгнул в кабину. Окутанная дымом машина должна была вот-вот вспыхнуть. После этого огонь без труда перекинулся бы на всю колонну. Но смельчак оказался проворнее огня. Запустив заглохший мотор, курсант Ткаченко выскочил на подножку и, крутя баранку одной рукой, стал протискиваться между головной машиной и неровной обочиной. Полуторка медленно поползла на открытый участок дороги, оставляя позади своих обреченных собратьев. В этот момент Митя скинул в руки Мусеридзе последний ящик со снарядами и перевалился через дымящийся борт.

Машина вспыхнула в следующее же мгновение: рванул бензобак… Огненный факел покатился по дороге, потом содрогнулся всем кузовом и с громким треском завалился в кювет.

– Ткач… – Спасать товарища кинулись сразу несколько рук. В огненном аду уже не было места живому человеку. Он вылез из кювета в стороне от пожара – чумазый, в разодранной гимнастерке, улыбающийся белозубой улыбкой. Живой и здоровый курсант Ткаченко! Ну чем не герой! Вот про кого надо складывать стихи!

И только сейчас… курсанты заметили, что среди них нет Богатова. Не сговариваясь, они дружно кинулись к автобусу. Железная махина уже получила увечья и стояла сейчас только на двух скатах, практически без стекол, с прошитой пулями крышей. Дверь была распахнута, по верхнему проему в небо тянулась тонкая струйка сизого дыма. Тлеющие ящики и здесь нужно было спасать.

Митя первым заскочил внутрь и увидел лежащего в проходе Леху. Тот негромко стонал. Было понятно, что раненый Леха Богатов, подстреленный, пытался ползти по проходу салона. Но не хватило сил, уходила кровь, туманилось сознание. Он лежал, одной рукой держась за окровавленный живот, другой сжимая блокнот. В суете внезапного налета забыл его на сиденье и, когда все ребята уже выскочили на дорогу, вернулся за ним в автобус. Но тут ударила новая пулеметная очередь…

Богатова вынесли из автобуса и положили на обочине.

– Перевязочный пакет! Быстро! – Лейтенант Мусеридзе не глядя протянул руку и схватил протянутый ему спасительный маленький сверток. – Терпи, Богатов, терпи. Ты сильный, умный, вон какие стихи пишешь! Сейчас, терпи…

– Как глупо-то вышло, товарищ лейтенант… Даже доехать не успел… Как все глупо… Теперь уж без меня…

Он стиснул зубы, на мгновение замер, словно ожидая команды, потом выдохнул и затих. Бинтовавший рану Мусеридзе не сразу понял, что произошло, а когда увидел застывшие Лехины глаза, бросил бинт и медленно поднялся с колен.

– Возьмите его и – все в лес.

Короткий бой на шоссе уже закончился. «Мессеры», истратив остатки боезапаса, сделали последний заход и исчезли в затянутом серыми облаками небе.

Богатова вынесли из автобуса и положили на обочине.

* * *

Передовому отряду курсантов удалось проскочить до начала воздушной атаки. Фашисты по-прежнему сосредотачивали усилия на бомбардировке столицы. Позже из допроса пленного аса выяснится, что колонну машин основного отряда немецкие летчики заметили случайно. Растянутая по шоссе, с включенными фарами, она вдруг представилась гитлеровцам крупным соединением, движущимся из Москвы в сторону Малоярославца. На разведку были брошены те самые «мессеры», которые и расстреляли основную колонну курсантов.

Сашка сидел в кузове головной машины и сжимал в руках драгоценный ящик с прицелом. Вспомнилось, как ругался водитель их машины, пожилой небритый мужик с желтыми от махорки пальцами: «Снарядов в кузове – под завязку, да еще пятнадцать человек сверх того посажено. А это ведь не паровоз, а полуторка…» На что начальник их отряда, капитан Россиков, весело отвечал: «Ничего, доедем. У нас у каждого весу не больше сорока килограммов. Вы, главное, на ухабах потише». Посмеялись и поехали. Но на ухабах водитель, действительно, сбрасывал скорость, видимо, помнил о наказе капитана.

А еще Сашка думал о Маше. Он все не мог забыть ту ночь в санчасти.

Напротив него курсант Сомов картинно представлял ребятам, как сражается с вражескими танками.

– Мы подпускаем его поближе, – Сомов нарочно затягивал паузу, – и в упор – раз!

– Эх, поскорее бы, – вздохнул кто-то. – А то ждать да догонять – хуже нету.

– Теперь уже скоро.

Сашка перевел взгляд туда, где из вечернего мрака навстречу им бежала выхваченная светом фар черная полоса дороги. По сторонам тянулись придорожные деревни, лес да сонные поля, уходящие в осеннюю темень.

Неожиданно далеко впереди у обочины мелькнул огонек. Что это? Избушка? Но почему так близко к дороге? А вдруг засада?

Сашка встрепенулся, перехватил ящик с прицелом и стал показывать командиру вперед, на приближающийся непонятный огонек:

– Смотрите, товарищ старший лейтенант, что это там?

Сидящий рядом старший лейтенант Носов, до этого как будто дремавший, вскочил на ноги и принялся колотить по крыше кабины:

– Стой! Стой, тебе говорят!

Полуторка нехотя сбавила ход, затормозила у обочины. Следом за ней остановилась и вся колонна. Из кабины выскочил старший лейтенант Мамчич:

– Что случилось?

Носов указал на огонь. Теперь уже было видно, что это костер, при свете которого несколько человек возятся около сломанной, доверху набитой сеном телеги.

Мамчич направился к ним. Крепкий мужик, на вид лет сорока, коротко стриженный, в подпоясанной солдатским ремнем телогрейке, пытался приладить отвалившееся колесо. Помогал ему парнишка лет четырнадцати, худой, в черном, не по росту, пиджаке и широкой кепке. Возле самого огня, зябко кутаясь в светло-серое пальтишко, притопывала замерзшими ногами девушка с миловидным лицом и испуганными глазами.

Мужик смерил подошедшего командира подозрительным взглядом. От старшего лейтенанта не ускользнуло то особенное внимание, с которым их разглядывали крестьяне. В любом встречном мерещились воры или шпионы. Эти походили больше на бегущих из колхоза единоличников или дезертиров: мужик, хоть и был немолодой, вполне годился для призыва в армию.

– Здравствуйте. – Мамчич старался казаться спокойным. – Всем оставаться на месте. Кто такие? Откуда? Что везете?

Мужик положил колесо и, не глядя на парнишку, буркнул в его сторону:

– Гринька, слышал? Стой на месте. Что везу, что везу… Старье всякое: обувь, штанов пару, зипун. Кума отдала, у ей отец помер, что ж добру пропадать… Покажь, Гринька!

Парень шагнул к телеге, достал из-под сена пару валенок. В этот момент острый взгляд Мамчича уловил под копной едва заметное движение. Или показалось? Игра света и тени? На всякий случай он расстегнул висевшую на поясе кобуру.

– А вы кто такие? – Мужик недобро зыркнул исподлобья, но тут же поспешил объясниться: – Война как-никак. Шпионы, говорят, по округе шныряют, – он заметно смутился, – бывает, даже в форме…

– Мы свои, из Подольска.

– Кто вас знает. Вчера вон в Кувшиново тоже вроде свои зашли. Четверых убили, а председателя с собой увезли. На что он им сдался? Пожилой человек, инвалид – без руки.

Мамчич напрягся: ему снова показалось, что в телеге кто-то прячется. Девушка перехватила его взгляд, замерла, перестала притоптывать. В свете костра ее лицо сделалось напряженным.

– Кума, говоришь… – Мамчич знал, что с дороги за ним следят курсанты, которые, если что, помогут; но они далеко, а эти рядом: не успеешь, как говорится, и глазом моргнуть.

Оставленный без внимания Гринька повернулся к телеге бросить обратно валенки, и в этот момент уже точно, без всякого сомнения, Мамчич заметил под полой его пиджака ствол немецкого автомата.

Старшему лейтенанту хватило секунды, чтобы выхватить из кобуры наган, но на миг раньше мужик издал пронзительный свист. Тут же из окружающей их темноты на дорогу выскочили сразу несколько человек – кто в камуфляже, кто в гражданской одежде – все с оружием в руках. Из-под сена в телеге, как пружина, вынырнул парнишка с автоматом. В считаные минуты окруженная полуторка оказалась под прицелом лесного воинства, а сам Мамчич почувствовал, как в его грудь уперся ствол винтовки. На этот раз на лице девушки проглядывало суровое хладнокровие безжалостного бойца.

– Стоять! – Мужик преобразился на глазах: вместо подозрительного «единоличника» в свете костра перед Мамчичем теперь стоял крепкий, подтянутый, по всему видно, военный человек с твердым и решительным взглядом. – Уберите наган. Вы старший колонны?

– Я – командир передового отряда курсантов пехотного и артиллерийского училищ старший лейтенант Мамчич. А вы кто?

Мужик обвел взглядом стоящих рядом бойцов:

– Преподаватель разведшколы капитан Старчак. С воспитанниками. Я не зря про шпионов сказал, их тут – как грибов в лесу. Ваши документы?

Мамчич полез за пазуху, разведчики Старчака насторожились. Сам капитан стал вполоборота к старлею, чтобы видеть еще и то, что делается на дороге. Урчали работающие моторы, потрескивал разгоревшийся костер, где-то далеко слышался шум – немцы снова бомбили подступы к Москве.

Гнетущее напряжение неожиданно разорвал радостный крик паренька, прятавшегося до этого в телеге с сеном. Он вдруг бросился к головной полуторке и, закидывая на ходу автомат за спину, потянулся к удивленному Сашке:

– Лавруха, привет! Не узнаешь? – Парень, будто не замечая нависшей тревоги и грозных взглядов командиров, повис на машине, ухватившись за борт. – Это же я, Ероха! Не узнаешь, что ли?

– Ероха?! – Сашка аж подпрыгнул на месте. – Ты?

Не выпуская из рук заветного ящика с прицелом, Сашка, как мог, обнял парня, затянул его в кузов. Уже оттуда, спохватившись, Ероха обратился к Старчаку:

– Извините, товарищ капитан. Это друг мой, вместе в детдоме были – Сашка Лавров!

– Точно? – На лице капитана наконец-то появилась добродушная улыбка. Он обернулся в темноту: – Всем отставить! Ну что, старлей, считай, познакомились.

Мамчич убрал в кобуру наган и пожал протянутую ему руку.

– Что это у вас? – кивнул он на телегу.

– А мы так на живца фашистов ловим. Катаются тут, гады, как у себя дома. Но теперь, с артиллерией, мы им нервы-то попортим.

Сашка еще не понимал, что произошло. Только что была засада, напряженное молчание, подозрительные взгляды незнакомцев, и вот он уже в объятиях своего старого друга. С Ерохой они когда-то спали на соседних койках, ели из одного котла. А теперь, похоже, и воевать придется вместе.

– Наших-то кого-нибудь видаешь? А я вот в разведчиках. Здорово! Фрицам никакого житья от нас, они вправо – мы за ними, они влево – мы тут как тут. Воют бедные, по ночам спать перестали. А вы куда, на фронт? – Ероха говорил без умолку и все щупал, не скрывая зависти, Сашкину форму.

В первый момент, когда над колонной раздался пронзительный вой самолетов, Маша ничего не поняла. Она молча смотрела на уходящую за машиной дорогу и придерживала голову дремавшей на ее плече Люси. И только когда первая кинжальная очередь вспахала обочину, стало понятно, что случилась беда.

От резкого шума вскинулась очнувшаяся Люся, завертелась в испуге, зачем-то схватила вещмешок.

– Стой, куда ты? – успела крикнуть ей Маша.

В этот момент машина съехала с дороги и, накренившись, резко затормозила. Потревоженные коробки и ящики с медикаментами съехали к одному борту, едва не придавив испуганную Люсю… Из кабины одновременно выскочили водитель и военфельдшер Петров. Маша невольно отпрянула, когда Петров, задержавшись на подножке, заглянул в кузов и непривычно высоким голосом крикнул:

– Девчата, быстро из машины!

Она вскочила с места и, продолжая смотреть на Петрова, боковым зрением увидела, как прямо на них заходит немецкий самолет. Она вскинула голову: «мессер» шел так низко, что Маше показалось, что она видит лицо летчика. В следующую секунду новая очередь распорола асфальт прямо возле машины. Дорожное крошево густой дробью хлестнуло по кузову полуторки.

– Мама!

Маша не помнила, как оказалась на земле. Все вокруг кружилось и металось в густых облаках пыли и дыма. Звенел избиваемый свинцом металл, кричали люди, протяжно и зло ревел воздух. Впереди, в самой голове колонны, занималась огнем одна из машин.

Люси не было видно. Похоже, ей удалось добежать до редкого лесочка, тянувшегося вдоль дороги и ставшего сейчас для курсантов единственным укрытием. Маша кинулась следом за подругой, но споткнулась обо что-то мягкое и со всего маху грохнулась оземь. Испугавшись, она поспешила оттолкнуть помеху – та недовольно колыхнулась на месте. То, что девушка поначалу приняла за выпавший из кузова мешок, оказалось телом убитого шофера их полуторки. Пуля вошла ему в спину и на выходе разворотила живот, распластав по дороге бурые ошметки.

От ужаса Маша на мгновение замерла на месте. Но тут же новая очередь прошила шоссе, заставив ее прийти в чувство. Маша забыла про лес, кинулась обратно к машине, вскочила на колесо и стала шарить в кузове среди опрокинутых вещей. Нащупав тугую сумку с красным крестом, она соскочила на землю и бросилась вдоль колонны, пригибаясь от немецких пуль. Раненых как будто не было. Только от последней машины четверо ребят тащили на руках в сторону леса обессиленное тело товарища. Тот что-то без умолку говорил, за шумом было не разобрать, иногда порывался вырваться и броситься обратно к машине.

– Санинструктор!

Ее заметили и замахали руками. Маша поспешила на помощь, на ходу расстегивая сумку с медикаментами; вместе они спустились в кювет и быстро скрылись среди деревьев.

Налет продолжался всего несколько минут, показавшихся вечностью. Он прекратился так же внезапно, как и начался. «Мессеры» скрылись за облаками. Долго еще вслед им смотрели испуганные глаза курсантов. Заново переживая случившееся, немногие понимали, что это было их первое боевое крещение. Но совсем не такое, каким оно представлялось в стенах училища. Внезапное, беспощадное, коварное и в высшей мере несправедливое.

И все-таки немцам не удалось уничтожить колонну и заставить ее повернуть обратно. Одна полуторка догорала в кювете, еще несколько машин, в том числе автобус, получили повреждения. Но продолжать движение они все же могли. Задерживаться было опасно: немецкие самолеты могли в любую минуту вернуться.

– Отбой! – прокатилось вдоль колонны.

Курсанты принялись выбираться из укрытий, искали друзей и собирались возле машин. Без потерь не обошлось. Двое курсантов и водитель полуторки были убиты, еще несколько человек ранены. Убитых решено было похоронить здесь же, возле дороги, в наспех отрытой могиле.

Митя молча смотрел, как бойцы спешно орудуют лопатами, выбрасывая наверх сырую холодную землю, как углубляется последнее пристанище погибших. Перед глазами снова возникла картина у ворот училища. Как весело все курсанты кричали провожавшим: «Это ученья! Мы скоро вернемся!» Не все вернутся. Есть первые павшие. Ну, ничего, мы отомстим, мы обязательно отомстим!

Наскоро отремонтировав свои полуторки и простившись с погибшими товарищами, колонна двинулась дальше, то и дело с замиранием сердца поглядывая в суровое темнеющее небо.

В Малоярославец добрались ближе к вечеру.

Уже на подъезде к городу было заметно, как он пострадал от бомбежек. Огромные воронки вдоль дороги, разрушенные дома, превратившиеся в груды кирпичей и мусора, поваленные деревья, порванные провода, свисающие с телеграфных столбов. В сгущающихся сумерках прифронтовой город выглядел угрюмо.

Перед бойцами будто распахнулись огромные ворота – в пропасть военной воронки. Где на самом деле все намного страшнее, чем представлялось вначале. И сразу, без предупреждения, захлопнулись те самые счастливые двери в мирную и даже беспечную жизнь… Фашистский налет, как кривое зеркало, показал курсантам, что не время сейчас для уныния и страха. Как защитники своей Родины они должны отомстить! За разрушенные города, израненные поля и села, за весь страдающий русский народ. А теперь – еще и за павших товарищей, за их отнятые жизни.

– Вам необходимо срочно занять оборону в Ильинском секторе. – Комендант Малоярославецкого укрепрайона полковник Смирнов по-военному четко докладывал обстановку полковнику Стрельбицкому. Тот разыскал коменданта всего полчаса назад и предложил, не мешкая, ознакомить его с обстановкой. – На рубеже сейчас только мобилизованные рабочие, местные колхозники да небольшая группа военных из числа отступающих. Дел невпроворот: доты еще не готовы, позиции для орудий тоже.

– Что известно о противнике? – Стрельбицкий раскрыл планшет, достал блокнот и карандаш.

– Точных сведений нет. – Комендант опустил глаза, расправил складку на карте. – Об обстановке можно судить по усилившемуся к вечеру потоку беженцев. Да вот еще… Тут один интендант ехал из Рославля в Москву. Так вот он утверждал, что в районе Юхнова его машину обстреляли немецкие танки. Даже не знаю, верить или нет. Но это в восьмидесяти километрах отсюда. Послали разведку, пока не вернулась. – Он встал из-за стола, достал из пачки новую папиросу и чиркнул спичкой. Стрельбицкий со скрытой тревогой следил за ним. Похоже, комендант, и в самом деле, не располагал точными сведениями. В его растерянных движениях, бесконечных папиросах и бегающих глазах таилась скрытая тревога… – Не исключаю, что где-то между Рославлем и Юхновом, – Смирнов ткнул дымящейся папиросой в карту, – вот здесь, высадился немецкий десант. Кстати, то же самое я сообщил и командиру вашего передового отряда. Надеюсь, завтра получить более точные сведения. В том числе и от вас.

Стрельбицкий сделал пометку в блокноте.

– Что с вооружением?

Комендант выпустил в потолок струю дыма и подошел к окну.

– Как я уже говорил, доты не достроены. Укрепрайон планировали сдать к первому декабря. Но война внесла свои коррективы. Из вооружения обещали прислать несколько старых пушек с небольшим количеством снарядов. Их хватит самое большее на половину капониров. Остальное занимайте своими орудиями. Да, – он словно спохватился и снова отвел глаза в сторону, – никакой связи пока нет, командный пункт тоже не намечен. Так что берите все в свои руки.

Они попрощались. Стрельбицкий вышел из прокуренного кабинета коменданта.

В Ильинское прибыли утром. Небольшое по площади село раскинулось по обе стороны речки Выпрейки. Деревянные, давно и прочно обжитые дома рассыпались по пологим берегам, кое-где спускаясь к самой воде. Буквально надвое разделяло Ильинское Варшавское шоссе, которое тянулось прямой полосой в сторону Москвы.

Колонна остановилась у извилистого края лесополосы. В утренней рассветной дымке было заметно движение: на склоне ближнего берега днем и ночью местные жители рыли окопы, обустраивали противотанковые позиции.

Полковник Стрельбицкий опустил бинокль. Сейчас, в неокрепшем свете нового утра, длинная редкая цепочка работающих людей была заметна простым глазом. Взгляд полковника невольно перекинулся на ту сторону реки, оттуда должен прийти враг.

– Вперед, – скомандовал полковник водителю и захлопнул дверцу машины. Колонна въехала в село Ильинское.

На построении полковник Стрельбицкий в нескольких словах довел до подчиненных обстановку, определил задачи и назначил старших на предстоящие работы. Местом сбора прибывающих следом колонн наметили окрестный лес. Под временный штаб решили занять пустующую избу.

Главным делом для всего личного состава на данный момент стало оборудование позиций и размещение в них артиллерийских расчетов. Курсанты с усердием принялись готовить капониры, откапывать отходы и резервные точки вокруг дотов.

Митя воткнул лопату в мерзлую, но еще податливую землю. Сколько же ее нужно перекидать! Курсант посмотрел на работавших неподалеку женщин. Размеренными движениями они выбрасывали грунт с видимым упорством. Быстрее надо сделать дело! Сейчас это самое главное. Лишь изредка землекопы замирали и прислушивались, с тревогой глядя в разгоравшийся восходом горизонт.

А беженцы все шли и шли… Кто пешком, кто на уцелевших подводах, запряженных уставшими лошадьми, ставшими в тяжелую годину настоящим подспорьем.

Митя так увлекся этой картиной, что не заметил, как возле него оказался обходивший позиции полковник Стрельбицкий.

– Товарищ сержант! – Шемякин невольно дернулся и принял строевую стойку. – Не отвлекайся, сынок, – неожиданно по-отцовски проговорил командир, – их всех не пересмотришь, а нам на этой земле воевать, зубами за нее держаться придется.

И пошел дальше, не дожидаясь ответа. Митя хотел было крикнуть «так точно», но осекся и промолчал.

– Видать, совсем дрянь дело, раз курсантиков желторотых привезли. Зазря ведь тут все полягут, копай – не копай.

Шемякин обернулся и увидел пожилого усатого солдата в расстегнутой телогрейке с ломом в руке. Рядом с ним с таким же печальным выражением на лице стоял, опершись на лопату, другой солдат, оба молча смотрели вслед удаляющемуся Стрельбицкому.

На тропинке, ведущей к холму, полковника нагнал невысокий полный человек в мятом плаще и съехавшей на затылок шляпе. Запыхавшийся от долгой беготни, он буквально просиял, увидев наконец-то Ивана Семеновича, бросился к нему с протянутой рукой, намереваясь поздороваться. Выбившийся галстук черной лентой выпорхнул у него из-за пазухи и метнулся через плечо.

– Добрый день, товарищ полковник. Мне только утром сообщили, что прибудет колонна, мы так рады… – Стрельбицкий резко остановился и бросил на толстяка суровый взгляд. – Извините, я не представился. Углов, инженер. Руковожу здешними работами. – Полковник смерил его взглядом и двинулся дальше. Инженер засеменил следом. – Работаем по двадцать часов в день! Даже ночью копаем! – Углов на ходу кивнул поздоровавшимся с ним женщинам: – Здравствуйте! Доброе утро! Здравствуйте! Девять дотов по эту сторону шоссе и одиннадцать на той! Часть из них, само собой, не тут, у речки, а там, дальше, во второй и третьей линиях! – Он окончательно задохнулся от ходьбы и замолчал, умоляюще глядя на Стрельбицкого.

Как ответственный работник, инженер Углов понимал, что все его слова выглядят как оправдание недоделанной работы. Да, но ведь и сроки ее окончания первоначально были другие! Да, он ответственный за участок, с него можно спрашивать, его можно обвинять. Это проще всего…

Стрельбицкий, все это время осматривавший позиции с высоты холма, резко повернулся к Углову:

– Идемте со мной.

Они спустились по насыпи, миновали шоссе и направились к ближайшему доту справа от дороги. Он с первого взгляда понял, что позиции не просто не готовы – они едва намечены. В Малоярославце он еще тешил себя надеждой, что у коменданта не совсем точные данные, но в Ильинском эти надежды рассеялись окончательно. Настоящая картина оказалась куда печальнее. Наставление коменданта «Берите все в свои руки» в этой обстановке звучало не просто тревожно – зловеще.

Даже неподготовленному человеку было ясно: в минимальные сроки, отведенные для укрепления рубежа, сделать нужно очень много. Сейчас незамаскированные доты и капониры отчетливо выделялись среди красно-желтой осенней листвы и представляли собой отличные мишени для вражеских наводчиков. То же самое можно было сказать и про дзоты. По замыслу инженеров-фортификаторов здесь следовало возвести настоящую огневую систему секторов. Но строили их в спешке, и потому многое просто не додумали. На открытой местности эти странные сооружения выглядели как специальные ориентиры, возвышавшиеся на два-три метра. Никакой маскировки при этом практически не имели. Ни у одного из бетонных дотов не было ни бронированных плит на амбразурах, ни стальных дверей. К тому же сами амбразуры были такие большие, что любой разорвавшийся перед дотом снаряд мог поразить осколками сразу весь расчет огневой точки.

Стрельбицкий дождался отставшего Углова и, взяв его за рукав, подвел к краю насыпи.

– И это, по-вашему, линия обороны? Ничего же не сделано!

– Как не сделано? Вот один бетонный дот, вон другой. И их тут… – Инженер попробовал высвободить рукав плаща. – К тому же сроки…

– Это не дот! Это – бетонный гроб! Почему нет бронированных листов на амбразуре? Первое же прямое попадание, и от осколков внутри – одни трупы! А двери где? Немцы сзади зайдут – мы и выстрела не успеем сделать! – Стрельбицкий начинал распаляться: – И так на всем рубеже! Маскировки – никакой! Что с воздуха, что с того берега мы все – как на ладони!

Углов наконец вырвался из рук полковника:

– Мы сделали все, что смогли, товарищ полковник! Честное слово! Вы же видите – женщины, старики работают, не спят почти! А материалы еще не подвезли с завода. Все понимаю! А что я могу? Нету бронированных листов! И дверей нет! Срок сдачи укреплений – только через два месяца!

– Ты мне бабами не прикрывайся! У меня самого – пацаны зеленые. Ты им что, умирать здесь прикажешь? Без укрытий, без брони. Умирать, да? Они умрут, если надо, только и ты с ними вместе. – Полковник приблизился к инженеру вплотную и вдруг заметил в его глазах слезы.

«Что это я? Он же сам не рад, да и не его это вина».

Словно угадав мысли Стрельбицкого, Углов принялся жалостно оправдываться:

– Никто же не верил, что немец вообще сюда дойдет… Я звонил, писал. Но кто я такой? Инженер, маленький человек, меня никто не слушал… Поверьте, мы делаем все возможное. Если курсанты помогут, мы тут за несколько дней все подготовим!

Стрельбицкий отвернулся и стал смотреть на переправу. Он уже жалел, что сорвался. Почувствовав в полковнике перемену настроения, Углов заговорил увереннее:

– Постараемся все подготовить. Бронелисты, конечно, сами изготовить не сможем…

– Вы извините меня, я погорячился. Но поймите правильно: это последний рубеж, за нами Москва. Врага туда, – полковник кивнул на восток, – пропустить нельзя.

– Я все понимаю. – Углов поправил шляпу, достал носовой платок. – Мы постараемся. Сделаем…

Стрельбицкий уже не слышал его, широкими шагами он спускался с холма, направляясь к забитому беженцами мосту.

К этому часу движение беженцев на единственной переправе через Выпрейку практически замерло. Быстрее двигаться не получалось: комендантский патруль под командованием немолодого лейтенанта тщательно осматривал прибывавших, по возможности проверяя документы и поклажу.

Неожиданно наметанный взгляд начальника патруля заметил в толпе троих бойцов, тянувших повозку, к которой была привязана пушка, накрытая брезентом. Ошибки быть не могло – очертания сорокапятки угадывались даже неопытным взглядом! Лейтенант махнул рукой замешкавшейся бабуле с огромным заплечным узлом – проходи – и поспешил навстречу артиллеристам.

– А ну, стой!

Стрельбицкий подошел к переправе в тот момент, когда патруль, застопорив движение, проверял документы у этих самых бойцов с зачехленной пушкой. Заметив старшего офицера, начальник патруля поспешил с докладом:

– Вот, товарищ полковник, окруженцы. Да еще с орудием. Говорят, что хотят воевать.

Стрельбицкий сделал несколько шагов навстречу. Бойцы, как могли, подтянулись, нестройно замерли перед начальником. Усталые, изверившиеся люди, проделавшие нелегкий путь, ищущие себе крепкую опору. Нет, такие не могут быть диверсантами – слишком много ненависти в глазах, слишком заметна на лицах печать сурового испытания.

– Кто старший?

Навстречу полковнику вышел высокий, немного сутулый боец с запавшими черными глазами и густой щетиной на скулах:

– Я, лейтенант Деремян. Девятнадцатая стрелковая дивизия. Отступаем от самой Ельни.

– Лейтенант? А почему в солдатской гимнастерке?

– Свою сушил у костра да заснул. Сгорела. Только документы и смог спасти. Пришлось позаимствовать…

Стрельбицкий взял у начальника патруля документы, какое-то время изучал, потом снова поднял глаза на лейтенанта. Тот, словно почувствовал во взгляде полковника недоброе, начал оправлять гимнастерку, зачем-то полез в пустой нагрудный карман.

– Сгорела, – растерянно повторил Деремян, теперь уже не объясняя, а как будто оправдываясь. Потом опустил голову: – Меня можете расстрелять, а ребят моих не надо. Они готовы воевать! Только нечем!

– Как же нечем? – Стрельбицкий кивнул на зачехленное орудие. – А это что?

– Это? – Лейтенант немного приободрился, велел одному из своих: – Открой.

Боец ловко откинул прожженный в нескольких местах брезент. Взгляду полковника открылась помятая сорокапятка с загнутым, как бивень слона, стволом. Иван Семенович на мгновенье замер, потом перевел взгляд на дальний берег:

«Что же это за люди такие? Сами едва живые, наверняка голодные, идут от самой Ельни! Да еще пушку покалеченную за собой тянут. Надеются, что еще будут бить фашистов! Да с такими героями мы любого врага…»

Стрельбицкий повернулся к Деремяну:

– Много ли повоевать успели?

– Две недели. Подбили расчетом пять танков. Ну, и пехоте дали прикурить! Орудие вот вытянули, может, еще послужит…

– Это правильно. – Полковник обвел бойцов повлажневшими на ветру глазами. – К бою готовы?

Артиллеристы загалдели все разом:

– Готовы.

– Хоть сейчас, товарищ полковник.

– Очень даже готовы.

Стрельбицкий вернул документы Деремяну:

– Вот и отлично. Ступайте вон к тем дотам, – он указал на дальние траншеи, – найдете там лейтенанта Алешкина, скажите, что от полковника Стрельбицкого.

Деремян радостно козырнул и метнулся к своим. Все трое дружно подхватили повозку с разбитой пушкой и двинулись в указанном направлении.

Поток беженцев двинулся своим чередом.

Спустя два часа в Ильинское приехал начальник пехотного училища генерал-майор Смирнов, назначенный руководителем обороны рубежа. В штабе Стрельбицкого было собрано оперативное совещание. В тот день командиры добрым словом вспомнили коменданта Малоярославецкого укрепрайона: несмотря на разногласия в оперативных данных, он сумел-таки подготовить хорошие карты и обеспечить ими проходящий отряд. Сейчас, во время совещания, одна из таких карт лежала на столе. На ней очень подробно были обозначены строящиеся оборонительные сооружения: доты, полукапониры, полевые огневые точки, противотанковые рвы и траншеи.

Полковник Стрельбицкий доложил обстановку. Генерал Смирнов был в курсе дел, поэтому принял доклад без видимого удивления. Вообще присутствие такого опытного командира заметно приободрило и воодушевило присутствующих. Осанистая фигура, уверенный облик с высоким лбом и проницательным взглядом, облик, напоминающий внешность рачительного хозяина. Говорил генерал медленно, взвешивая каждое слово, точно зная, чего требует от подчиненных…

Непростым оказался вопрос о размещении командного пункта всего отряда. Генерал Смирнов предлагал оборудовать его в районе деревни Рылово, в четырех километрах от переднего края, но несколько в стороне от Варшавского шоссе. Стрельбицкий возражал, считая важным приблизить пункт управления непосредственно к боевым порядкам. Сошлись на том, что КП будет оборудован в двух километрах от передовой и на расстоянии одного километра от шоссе, на главном направлении.

Генерал сообщил, что два батальона курсантов пехотного училища смогут подойти не раньше вечера, а еще один прибудет только на следующее утро.

Нужно было определить, как лучше сгруппировать отряд, чтобы обеспечить прочную оборону рубежа в Ильинском. Дело в том, что те, кто проектировал укрепрайон, рассчитывали на большее количество войск. Поэтому прямо по ходу дела пришлось вносить корректировки в начальные планы. Было решено: главное направление вдоль шоссе, включая села Ильинское и Сергиевку, будет оборонять второй батальон курсантов пехотного училища, укрытый в пулеметных дотах и дзотах. Южнее Варшавского шоссе, у деревень Большая Шубинка и Малая Шубинка на фронте с передним краем по реке Выпрейка, будет обороняться третий батальон, прибытие которого, как сообщил Смирнов, ожидается к утру 7 октября. Первому батальону надлежит занять оборону во втором эшелоне восточнее деревни Сергиевка.

Стрельбицкий предложил использовать опыт создания опорных противотанковых пунктов вдоль шоссейных и проселочных дорог, точно так, как делали в ходе первых боев в Белоруссии. Очень кстати в этом смысле приходились заболоченные поймы рек Лужи и Выпрейки.

Так или иначе, все имеющиеся силы решено было сосредоточить вдоль Варшавского шоссе. Для прикрытия флангов выслали по взводу пеших артиллеристов. Им было приказано обеспечить не только охрану, но и разведку противника.

– Не сегодня-завтра немцы нанесут удар по Большой Шубинке. – Лицо генерала Смирнова сделалось злым: – Торопятся, хотят поскорее двинуться дальше на Москву. Будьте готовы в любой момент по моему приказу взорвать мост. – Он поднял глаза, ожидая, как среагирует на его слова полковник.

– А если подойдут наши танки для контрудара? – В голосе Ивана Семеновича слышалась надежда.

– Когда подойдут наши танки, я не знаю. Но знаю точно, что на той стороне, – генерал указал за окно, – скопилось не меньше двух сотен танков противника. Наши силы невелики, и мы сейчас просто держим открытыми главные ворота!

– Василий Андреевич… – На какое-то мгновение Стрельбицкому показалось, что они с генералом в комнате одни. Он хотел было сказать, что не стоит торопиться, что ситуация еще может обернуться по-другому. Чудо, конечно, но – вдруг курсанты остановят немцев на этом рубеже, не дадут им продвинуться дальше. Тогда и мост, и позиции – все, что сейчас есть в распоряжении штаба, обязательно пригодится. Но Смирнов опередил его:

– Да, я понимаю, что с моей стороны это нарушение приказа. Понимаю и, если понадобится, я за это отвечу.

За окном послышался вой ветра. Дрогнули рассохшиеся, неплотно прикрытые рамы, звякнули стекла.

– Вся надежда на передовой отряд, – продолжил полковник Стрельбицкий.

– Там у них тоже не густо – только рота старшего лейтенанта Мамчича, – возразил генерал.

– Да, но зато целых две батареи, – добавил начальник политотдела Суходолов.

– Очень хорошо, что вместо двух орудий вы послали туда целых восемь, – согласился Смирнов.

Все неожиданно замолчали. В горнице, где проходило совещание, повисла тревожная тишина. Дума была у всех одна и та же: как там передовой отряд? Далеко ли успел продвинуться? Столкнулся с противником или еще нет?

Молчание прервал все тот же Суходолов:

– Товарищ генерал-майор, разрешите мне съездить к ним? Загрузим в полуторку снаряды и съездим. Убьем, так сказать, сразу двух зайцев: разведаем обстановку и пополним боезапас.

– Ну что ж, поезжайте. – Смирнов встал из-за стола, давая понять, что совещание окончено. – Постарайтесь там не задерживаться.

* * *

Капитан Старчак лежал в придорожных кустах и из укрытия наблюдал, как по проселочной дорожке в сторону шоссе движутся два немецких мотоцикла с колясками. Пока еще едва различимые, выдающие себя еле уловимым рокотом моторов, в глазах опытного разведчика они уже представлялись реальными боевыми единицами, опасными и грозными, особенно если сравнивать хваленую немецкую технику с вооружением его наспех сколоченного отряда.

…До выпуска оставалось не больше недели. Иван Старчак, числившийся начальником парашютно-десантной службы Западного фронта, готовился принимать экзамен у очередного выпуска курсантов-разведчиков. Враг появился в районе Юхнова неожиданно – танки, пехота на грузовиках, артиллерия. Едва успели увести на тыловые аэродромы нашу оставшуюся в этом районе авиацию. Обстановка складывалась критическая: получалось, что дорога на Москву практически открыта и защищать ее нечем.

Иван Старчак, не задумываясь, взял инициативу в свои руки. Он собрал отдельный десантно-штурмовой отряд и оседлал его силами незащищенное Варшавское шоссе у моста через реку Угру. Это случилось всего несколько дней назад. А уже утром 5 октября десантники в количестве четырехсот человек приняли первый бой с передовыми немецкими частями.

Сражение затянулось на целый день. Немцы не ожидали такого сопротивления невесть откуда появившегося боевого заслона. Они бросали все новые и новые силы, но каждый раз бронированная волна откатывалась назад, сгорая и плавясь в губительном огне.

К исходу дня, понеся серьезные потери, батальон отступил. Капитан Старчак решил перейти к партизанским действиям. Именно в это время его бойцы и встретили передовой отряд курсантов. После той памятной встречи у костра отряды объединились…

Старчак поднес к глазам бинокль. Из-за поворота за немецкими мотоциклистами показались две бронемашины с саперами и пешая колонна человек в двадцать с офицером впереди.

– Разведка. – Иван повернулся к лежащему неподалеку старшему лейтенанту Носову. – Еще не знают, что к нам артиллерия подошла. Мотоциклы пропускайте, мои их встретят. А бронетехника – ваша!

– Есть. – Носов поднялся и, пригибаясь, побежал к окопавшимся неподалеку орудийным расчетам. – К бою! Первое орудие – картечью по пехоте, второе – бронебойными по технике!

Сашка припал к панораме. Точно так же, как тогда, на учениях, нахлынуло вдруг всеобъемлющее чувство горячего азарта. Вот оно, начинается! От волнения вспотели ладони. Сашка вытер их о гимнастерку, глянул на товарищей по расчету: собран и внимателен командир орудия сержант Павленко, тревожно выглядывает из-за щитка заряжающий Синицын, нервно гладит в руке приготовленный снаряд подающий Мухин. Еще бы – первые настоящие фашисты, с которыми предстоит воевать. До этого о них приходилось только слышать. Это уже не фанерные силуэты, а настоящие живые мишени.

Чуть дальше, за кустами, ждет своего часа другой артиллерийский расчет. Там так же, наверное, волнуются и ждут команды.

Немцы все ближе. Понемногу становятся различимы их лица. После недавнего боя с отрядом Старчака фашисты уже не так беззаботны – понимают, что в любой момент на них может обрушиться внезапный шквал свинца. А тут еще этот лесок впереди, очень удобно для засады…

Сашка подкрутил маховик и впился взглядом в Носова. Ну же! Старший лейтенант, словно нарочно, долго не опускал бинокль, потом резко повернулся к расчету и махнул рукой:

– Огонь!

Обе пушки рявкнули одновременно. Сашка припал к панораме и увидел два точных разрыва внутри вражеской колонны. Один из «Ханомагов» содрогнулся, завертелся на месте и мгновенно занялся ярким пламенем; черными бесформенными фигурами посыпались из его кузова люди. Картечь сразила половину пешего строя: те, что шли первыми, повалились друг на друга кучей, задние от испуга шарахнулись врассыпную. Офицер упал, как шел – навытяжку, так и остался лежать на земле, пригвожденный к ней разящим железом.

Сашка радовался вместе со всеми – получилось! Ура! А говорят, первый блин комом. Ничего подобного – комом сейчас будет фашистская техника. Синицын! Но тот уже загонял в пушку следующий снаряд!

И вдруг откуда-то справа, из-за кустов, застрекотали автоматные очереди. Это не наши! Словно в подтверждение этой догадки, россыпь пуль ударила по щитку и казеннику Сашкиной пушки. Он не сразу понял, что случилось. Только очнувшись от оцепенения, различил катающегося по земле окровавленного Синицына и неподвижно навалившегося на станину убитого Павленко. Мухин успел отпрыгнуть и затаиться в кустах. Немцы! Немцы на позициях!

Старший лейтенант Носов выхватил наган и кинулся в сторону второго расчета – оттуда доносилась автоматная трескотня, крики и лязг железа.

– Немцы справа!

Оставшись у орудия один, Сашка сначала растерялся: там впереди, это было видно через панораму, продолжали двигаться мотоциклисты и второй уцелевший «Ханомаг». Здесь же в нескольких метрах, за кустарником, завязался настоящий бой, похоже, головной дозор немцев незаметно подкрался к позициям и напал на орудийный расчет, опоздав всего на несколько минут, – пушки уже успели дать залп по колонне. Что делать?

Сашка последний раз глянул на дорогу и наконец решился. Он перепрыгнул через Синицына и схватил приставленную к дереву винтовку.

Тем временем наши бойцы выскочили на бруствер соседней позиции и схватились врукопашную с десятком немцев. Те сначала пытались отстреливаться, дали несколько очередей в упор, но были смяты навалившимися на них десантниками и курсантами. Началась свалка, потонувшая в злобном рыке и отборной брани.

Сашка споткнулся об оголенные корни, но удержался на ногах. Черт бы побрал эти кусты! Надо же, какие плотные! Вот почему немцы подкрались незаметно. Он остановился, перевел дыхание, стал прислушиваться. Не хватало еще заблудиться. Нет, вон туда, там сейчас бой.

Заросли неожиданно закончились, взгляду открылась небольшая полянка с аккуратно сложенными на ней снарядными ящиками. «Хорошая маскировка», – отметил про себя Сашка и тут же обмер. Прямо на него, ломая плотные заросли с противоположной стороны поляны, вывалился огромный немец. Каска с маскировочной сеткой, короткая куртка, перетянутая ремнем, и глаза – белые на фоне измазанного чем-то черным лица, злые, полные ненависти и животного страха. Он первым вскинул автомат, Сашка едва успел прикрыть грудь прикладом, ожидая смертельного выстрела. Но автомат только клацнул. Немец с досадой принялся отсоединять пустой магазин, в это время Сашка опомнился и вскинул винтовку, направив ствол прямо в лицо фашисту!

Эта секунда длилась целую вечность. Сашка застыл от мысли, что вот сейчас ему нужно нажать на пусковой крючок и сразить этого гада. Он никак не мог преодолеть природное чувство страха и брезгливости. Одно дело – палить из орудия на расстоянии, не всегда видя в подробностях, что там будет после этого, и совсем другое – выстрелить в упор, пусть в мерзкого, безжалостного душегуба, но – все-таки в человека. Да эти страшные глаза будут преследовать тебя потом всю оставшуюся жизнь… О чем это он? Всего лишь секунда до развязки, а мысли лезут совсем не героические!

Сашка видел, как немец заменил магазин. Сейчас он передернет затвор и – конец! Надо стрелять! До чего же тяжелая эта винтовка…

Выстрел моментально привел его в чувство. Он раздался откуда-то сзади, как будто из-за плеча. Немец взмахнул руками и всей своей тушей рухнул обратно в заросли.

– Ты чего не стрелял? Испугался, что ли? – Капитан Старчак крепкой рукой схватил Сашку за плечо. – Так и погибнуть недолго! Увидел гада – бей! – Иван оттянул петлицу на Сашкиной гимнастерке: – А-а, понятно. Артиллерия…

Бой закончился. Немцы, оставив на дороге подбитую технику – два мотоцикла и «Ханомаг», почти взвод пехоты убитыми, беспорядочно отстреливаясь, откатились обратно за поворот и дальше – за лес.

По приказу Старчака десантники отправились собирать с подбитого транспорта все, что может пригодиться: оружие, сухпайки, карты. Курсанты остались разбираться со своими. На поле боя остались убитые и раненые, и наши товарищи, и враги…

Взгляд наводчика зафиксировал стоп-кадр: лежат убитыми наши товарищи Синицын и Павленко, а вокруг пять фрицев, как свиные туши, перевязанные тугими ремнями: трое навзничь, а двое съежившись, как-то боком. Взгляд падает на обувь: размер подошв почти в два раза превышает наши сапоги… Брезгливость такая, аж жуть. Это такими лапами топтать нашу землю?

Было много раненых – санитары на месте спешили оказать помощь и как можно быстрее отправить потерпевших в санчасть.

Сашка, ошеломленный только что закончившимся боем, крепил к машине станину орудия и краем глаза наблюдал, как курсанты под командованием старшего лейтенанта Носова грузят в другую полуторку убитых. Их оказалось немало. Последними в кузов закинули трупы Синицына и Павленко.

«Я тоже мог оказаться там, – екнуло у Сашки в груди. Он уже проклинал себя за ту минутную слабость, которая чуть не стоила ему жизни. – Теперь все кругом будут думать, что я трус, что только и умею, что из пушки стрелять. А как до рукопашной, то – помогите кто-нибудь». Досада жгла хуже горькой редьки.

– Сержант! Эй, сержант!

Сашка не сразу понял, что зовут его. Он отвлекся от орудия и увидел капитана Старчака. Тот призывно махнул ему рукой: да, да – ты. Не ожидая ничего хорошего, Сашка поплелся следом за своим спасителем прямиком к начальству. «Ну, сейчас доложит, как было…» На душе стало совсем тоскливо.

Капитан Россиков и старший лейтенант Мамчич, сидя на передке орудия, перебирали документы убитых курсантов. Завидев Старчака, Россиков спрыгнул на землю и пошел навстречу.

– Ну и денек. – Он протянул Ивану портсигар. – Потери ощутимые.

Старчак отказался от курева. Он смерил взглядом кипу документов и подтолкнул вперед отставшего Сашку.

– Ваш боец?

Капитан Россиков пристально оглядел замявшегося сержанта и перевел взгляд на Старчака:

– Так точно. Наводчик орудия младший сержант Лавров. Отличник боевой и политической. А в чем дело?

– Почему же это у вас отличные наводчики в атаку бегают?

Россиков недоуменно посмотрел на Сашку, тот виновато опустил глаза в землю.

– Ну, так в атаку же – не в отступление. – Россиков хотел перевести разговор в шутку, но Старчак оставался серьезным:

– Весело у вас получается. – Он впился в растерявшегося Сашку грозным взглядом. – Что, сержант, захотелось героем побыть? Услышал «ура!», ноги сами понесли в штыковую? А если там пуля в лоб? Вон, – Старчак кивнул на полуторку с убитыми, – лежат и уже никогда не встанут. Но они погибли на своем месте! А твое место – возле орудия. Ты наводчик, специалист! Без специалистов нет артиллерии. А без артиллерии и мы – как голые. Кто нас прикрывать будет, если все в атаку побегут? И будем все лежать вот так же, как они – рядком!

Только сейчас Сашка понял, что самое страшное в этом бою было не спасовать перед тем немцем, а без разрешения покинуть свою позицию. Старчак сто раз прав: если перебьют всех пушкарей, кто будет стрелять из пушек? И что тогда? Руки вверх? А сорокапятки немцам на трофеи?

Он поднял глаза и посмотрел поочередно на обоих капитанов. Его так и подмывало сказать, что он не нарочно, что действительно увлекся общим порывом, ему захотелось в атаку вместе со всеми, но сейчас это прозвучало бы глупо, тем более что Старчак только что так прямо и приговорил: «Захотелось побыть героем».

Россиков крякнул и, чувствуя на себе пристальный взгляд командира десантников, ждущего от артиллериста необходимых выводов, громко, чтоб слышали все, кто рядом, произнес:

– Младший сержант Лавров, за нарушение устава вы переводитесь из наводчиков в подающие!

– Есть.

– Идите.

Сашка отдал честь, повернулся и поспешил к своему орудию.

После этого боя курсанты еще больше поверили в себя, в свою силу, в свой моральный дух. И хотя немцы в начале войны имели вооружение лучше нашего, было ясно, что бить их можно, несмотря на размер обуви и автоматы…

* * *

Как представитель штаба Западного фронта капитан Старчак подчинил себе передовой отряд курсантов, усилив им свое подразделение, и, как человек решительный, с ходу стал планировать действия отряда с учетом сложившейся ситуации. Он помнил главную задачу – задержать немцев на рубеже Угры как можно дольше. Но при этом отлично понимал, что сил, вверенных ему, даже с учетом появившейся в его распоряжении артиллерии, недостаточно. Фашистская армада насчитывает на этом направлении сотни танков и бронемашин, и сдержать этот напор по силам только равноценному соединению. Тем не менее, убедившись в упорстве и смелости курсантов, Иван не сомневался, что задачу выполнит, что эти ребята, хотя и не нюхали пороха, но уже готовы драться и побеждать. И это не плакатный фанатизм, а реальный боевой настрой.

Совещание проходило прямо «на колесах». Разложив на капоте полуторки карту, капитан Старчак говорил уверенным и твердым голосом, изредка поднимая глаза на собравшихся командиров:

– Вот деревня Красные Столбы. Наша задача – выбить оттуда немцев и занять позицию на Угре. Тем самым мы лишим противника переправы. – Он тряхнул головой и глянул вокруг повеселевшим взглядом: – Пусть попробуют переправиться, теперь у нас и огонек есть!

Ожили, заулыбались и остальные. Капитан Россиков переступил с ноги на ногу:

– Предлагаю атаковать немедленно.

Мамчич согласно кивнул.

– Да, немедленно, – подытожил Старчак. – Доведите приказ до бойцов. – Он повернулся в сторону лагеря, и на лице его появилось удивление: – А это еще что такое?!

Сквозь редколесье было хорошо видно, как с востока, по дороге… в направлении отряда едет груженая полуторка. Водитель торопился, опасаясь попасть под обстрел: машина виляла, объезжая глубокие лужи и накатанные ямы, кузов, до отказа забитый ящиками, мотался из стороны в сторону, норовя оторваться.

Мамчич вскинул бинокль:

– Знакомая машина. Похоже, к нам от командира.

Полуторка с натугой преодолела последний взгорок и остановилась у неглубокого оврага, опоясывавшего кромку леса. Из кабины выпрыгнул начальник политотдела Суходолов. Навстречу ему уже бежали посланные Россиковым курсанты.

– Вот вы где, – Суходолов вытер рукавом пот со лба, – а я уж думал, не найду. Хорошо местные подсказали – слышали стрельбу. Встретили, значит, супостата. Что ж, очень хорошо. Докладывайте, что тут у вас.

Старчак коротко обрисовал ситуацию. Суходолов кивнул:

– Добро. Дадим фрицам прикурить. Когда думаете атаковать?

– Прямо сейчас.

Такого поворота событий немцы не ожидали. Они были уверены, что ведут боестолкновения с остатками отступающей Красной армии. Не было и тени сомнений в скором и победоносном исходе блицкрига! Поэтому не заботились о разведке и прикрытии основных сил. И тем более не опасались контрударов в районе Варшавского шоссе.

Атака на Красные Столбы получилась внезапной и ошеломляющей. В сумерках уходящего дня гитлеровцы не сразу поняли, что случилось. Часовые только и успели заметить, как из ближайшего леса в сторону деревни ринулась густая цепь с винтовками наперевес, как первые ее бойцы опрокинули боевое охранение, так и не успевшее подать сигнал тревоги.

А потом начался настоящий ад. Откуда ни возьмись грянул артиллерийский залп, опережающий пехоту, ярким нестерпимым жаром полыхнули крайние избы, в небе стали рваться белые облачка шрапнели, срезавшие тех, кто успел выскочить на улицу. Зарокотал было замешкавшийся пулемет, но тут же поперхнулся и умолк, подавленный гранатами. Немецкий гарнизон охватила паника. Из уцелевших домов выскакивали раздетые солдаты и тут же попадали под разящий огонь наступающих. Раненых добивали прикладами и штыками. Курсанты действовали молча, сосредоточенно и уверенно. И только когда мятущаяся безоружная толпа немцев кинулась прочь, пытаясь спастись за рекой, над горящей деревней пронеслось победное «ура!».

Остатки разбитого гарнизона гнали до самой Угры…

Достигнув водной преграды, курсанты остановились. Было понятно, что вскоре последует ответный удар. Так и вышло. Не прошло и нескольких минут, как на противоположном берегу стала вздыматься земля от разрывов снарядов, сначала только местами, потом все плотнее и плотнее. Немцы решили, что атакующие бросятся догонять остатки гарнизона и с ходу форсируют реку. Опомнившись, они стремились спасти обезумевшую пехоту артиллерийским заслоном.

– Окопаться! Занять огневые позиции! Пушки на прямую наводку! – Старчак, Россиков и Суходолов носились по берегу, определяя сектора обстрела, подбадривая и без того разгоряченных удачей бойцов. – Ждите контратаки. Без приказа ни шагу назад.

Остатки ночи прошли в ожидании. Было заметно, как на противоположном берегу потревоженный враг готовит контратаку, сосредотачивая силы у единственного моста, чудом уцелевшего после первых боев на этом рубеже. Тогда десантникам Старчака не удалось разрушить переправу, за это время немцы сумели ее подлатать и вот теперь планировали перебросить на эту сторону танки и пехоту.

Капитан Россиков подозвал к себе старшего лейтенанта Носова:

– Возьмите орудия и рассредоточьте их у переправы. Ваша задача – не дать прорваться танкам противника. Бейте в упор, топите их в реке, если получится, сожгите мост!

– Есть! – Носов развернулся и исчез в темноте.

Курсанты окапывались не напрасно. Старчак, как опытный командир, рассчитал все правильно. Удачная атака на Красные Столбы, преследование бегущего противника до берега Угры, а дальше… Дальше тоже все было понятно: немцы, опомнившись, предпримут попытку отбить потерянный плацдарм и в первую очередь направят на позиции русских смельчаков свои самолеты.

Так и вышло. На рассвете, едва густая пелена утреннего тумана расползлась по прибрежным оврагам, в небе показались фашистские бомбардировщики. Первый удар они нанесли по ближайшей роще, полагая, что именно там прячутся основные силы русских. С воем и грохотом пронесся огненный ураган, сметая деревья и мешая с землей яркую осеннюю листву. Утренняя тишина моментально потонула в грохоте разрывов. Перепахав несчастную рощу, бомбардировщики развернулись и ушли домой, чтобы вскоре вернуться и повторить налет.

Практически сразу же к переправе двинулись немецкие танки. Сперва стремительно, затем как будто осторожнее, с опаской, бронированные коробки сползались к мосту, словно собирались проверить его на прочность. Следом за танками к реке стекались серые колонны пехоты.

Сашка еще раз оглядел маскировку. В темноте удалось-таки закопать орудие в начинающую промерзать землю, оборудовать сектор обстрела, нарубить веток и закидать ими свежий капонир. Вроде незаметно. Даже бомбардировщики, и те прошли мимо, не стали утюжить позицию, чем-то им приглянулась роща. Тем лучше, будет… «панцерам» сюрприз. То, что они придумали со старшим лейтенантом Носовым, было рискованным делом, но смекалку солдатскую никто пока не отменял. По просьбе Носова Старчак дал им в помощь троих десантников, крепких толковых ребят, и вот теперь все они – и расчет, и десантники – ждали подходящего момента, чтобы обрадовать фрицев.

Танки показались внезапно, хотя артиллеристы ждали их… Три Т-IV, урча моторами и выбрасывая из-под ненасытных гусениц комья черной земли, один за другим вынырнули из тумана прямо перед позициями артиллеристов.

Тут же два орудия дружно ударили по первым машинам. Одна из них завертелась на месте, разматывая перебитую гусеницу, вторая окуталась черным дымом… Третий танк, пытаясь обойти образовавшийся затор, развернулся поперек дороги.

Сашка глянул на лейтенанта Носова.

– Рано, – спокойно отозвался тот.

– А если не вытянем? – задумчиво произнес назначенный вместо Сашки наводчиком курсант Зарипов. – А?

– Не боись, вытянем, – отозвался Мухин, – мы с дедом один раз лодку вдвоем на верхний пруд вытаскивали, и то справились. А там метров сто будет!

– То лодка, а тут целая пушка. – Зарипов с уважением посмотрел на замаскированную сорокапятку.

– Отставить разговоры. Приготовились. – Носов дождался, пока уцелевший после первого залпа танк выберется на открытое пространство, и махнул рукой: – Давай!

Бойцы расчета вместе с десантниками кинулись к приготовленному тросу. Словно разбуженное чудовище, стряхивая с себя охапки веток, пушка полезла из укрытия и в считаные секунды оказалась в приготовленной ячейке. Зарядить и выставить нужный прицел оказалось делом техники.

– Бронебойным! По первому танку! Огонь! – скомандовал старший лейтенант.

Сорокапятка подпрыгнула, выбросив из ствола короткое пламя. Ударившись в покатый бок приплюснутой башни, снаряд яркой искрой взметнулся в небо, не причинив танку никакого вреда. Рикошет!

Носов чертыхнулся и бросил недовольный взгляд на Зарипова. Наводчик, чувствуя свою оплошность, засуетился, оглядываясь по сторонам. Мухин загнал в казенник новый снаряд.

Немцы еще не поняли, откуда по ним стреляют. Узкий ствол танка медленно описал дугу и изрыгнул пламя в сторону другого расчета. Раздался страшный грохот взрыва, в воздух взметнулось пламя, обломки снарядных ящиков и что-то бесформенное, похожее на кусок брезента. Твердые как камни ошметки земли густо осыпали позицию Носова.

Осматриваться времени не было. Сашка и все, кто был в этот момент при орудии, поняли, что соседний расчет погиб, следующий фашистский снаряд может стать губительным и для них. Зарипов, громко сопя, принялся крутить маховики, изо всех сил стараясь не повторить предыдущей ошибки.

– Готово!

«Какое готово?» – Сашка даже со стороны понял, что Зарипов не довернул прицел. Но наводчик уже держал руку на рычаге и ждал команды на выстрел. «Это же верная смерть!» Сашка машинально протянул руку и молниеносно, незаметно для самого наводчика, подкрутил горизонтальный маховик.

– Огонь!

На этот раз получилось в самую точку! Немецкий танк дрогнул всем своим ступенчатым корпусом и, будто не понимая, что погиб, замер, чтобы через мгновение вспучиться от сдетонировавшего боезапаса. Огромный огненный столб оторвал башню, которая, словно гигантский рваный мяч, отскочила в сторону. Вся округа зарделась ослепительным заревом, проявив в сумерках ползущие по переправе танки и испуганные лица немецких пехотинцев…

Поняв, что снова попали в засаду, гитлеровцы залегли. Не успевшие пройти через мост танки застряли, уткнувшись в горящие корпуса передних машин.

И тут, перекрывая гул вражеской техники, раздался хриплый голос политрука Суходолова:

– В атаку! За мной!

Охваченные победным порывом курсанты и десантники кинулись на застрявшего у переправы врага. Немцы дрогнули и снова побежали. Они толпились на мосту, падали под огнем советских пулеметов; бросались в ледяную воду и пытались плыть, но лишь немногим удалось спастись на том берегу. Курсанты, войдя в раж, зло и беспощадно преследовали гитлеровцев до самой воды: кололи штыками, стреляли по водной глади, отправляя на дно замешкавшихся. Немалых усилий стоило Мамчичу и другим командирам остановить преследование.

Рассвет застал бойцов отряда на оборудованных прошлой ночью позициях. Возбужденные успехом курсанты громко делились впечатлениями, в лицах показывали, как здорово гнали они немцев и подбивали вражеские танки.

А над берегом снова и снова кружила «рама». Похоже, гитлеровцы никак не могли понять, где сосредоточены главные силы противника, так успешно отбивающие натиск танковой колонны. Два раза налетали бомбардировщики. Но опять, как и в прошлый раз, они сбрасывали свой груз на окрестные перелески в надежде накрыть там скопление советских войск.

Разведка донесла, что фашисты готовят новую танковую атаку. На этот раз они не собираются идти напролом по узкому мосту, а планируют форсировать реку, охватить фланги и окружить группировку русских.

В укрытом от вражеских глаз овраге Старчак колдовал над картой. Вокруг него, как и в прошлый раз, собрались офицеры во главе с начальником политотдела Суходоловым. Тот загодя обдумывал, как доложит генерал-майору Смирнову об удачной атаке на Красные Столбы и о ночном бое у переправы через Угру. Это вдохновит курсантов, убедит их в возможности выстоять и победить в предстоящих боях под Ильинским.

Старчак выпрямился и посмотрел на небо: «рама» все еще кружила над позициями, но уже где-то далеко в стороне.

– Мои соображения такие: принять здесь еще один бой – значит, положить весь отряд и открыть врагу путь на Ильинское. Мы здесь не для того, чтобы пасть смертью храбрых, мы здесь, чтобы задержать врага. Сейчас, чтобы сохранить боеспособность отряда, выход один – отступить на рубеж реки Изверь. – Он провел по карте карандашом. – Прошу высказываться.

Первым отозвался Суходолов:

– Я согласен с решением капитана Старчака. Отряд нужен здесь как полноценная боевая единица. Нельзя допустить, чтобы немцы прорвались к недостроенным рубежам на Ильинском. Вопрос в другом: как сказать об этом курсантам? Сейчас они на подъеме, они только что одолели сильного врага и опять рвутся в бой. Конечно, все это лирика, будет приказ – выполнят. Но как политработник и делегат от генерала Смирнова, я должен учитывать все обстоятельства.

– Да-а, – протянул капитан Россиков, – даже опытному воину тяжело отступать, а тут – мальчишки, только что вступившие в бой. Им – тем более досадно.

– Разговор с курсантами я беру на себя, – решил Суходолов. – Объясню, что невелика честь погибнуть, не выполнив задания. Важно не пропустить немцев, а это могут сделать только живые. Другой вопрос: как отходить?

С планом передислокации все согласились. Первой отходила пехота. Пушки прикрывали, двигаясь перекатами поочередно. Орудия устанавливали в стороне от шоссе. Пока одно из них вело огонь по противнику, другие меняли позицию.

Отряд снялся с позиции организованно и незаметно для врага. По дороге несколько раз натыкались на отдельные группы немецких разведчиков. В одной из таких непредвиденных схваток был контужен капитан Россиков.

К вечеру того же дня отряд в полном составе при орудиях вышел к реке Изверь.

* * *

На Ильинском рубеже кипела работа. К уставшим, измотанным женщинам и старикам примкнули еще и курсанты. Все вместе вгрызались в стылую землю, рубили для накатов лес, готовили маскировку. Фронт приближался неумолимо… С каждым днем все слышнее становились дальние раскаты орудийных залпов, проносились над головой армады вражеских бомбардировщиков, рвущихся к столице, – все это заставляло выкладываться, отдавать последние силы, чтобы только успеть достроить рубеж.

Полковник Стрельбицкий уже несколько часов рассматривал противоположный берег. Там, по обе стороны от шоссе, курсанты устанавливали ряды противотанковых ежей, маскировали передовые доты, беспрестанно таская из ближнего леса еловые лапы и свежесрубленный подлесок.

– Товарищ капитан, – Стрельбицкий повернулся к стоящему рядом Андропову, – а ведь неплохая идея, со срубом-то. – Полковник кивнул в сторону позиций. Там курсанты-артиллеристы заканчивали маскировать орудийный дот. Они накрыли его стогом сена, а между дотом и мостом соорудили подобие дома из обгорелых бревен. – А вам, лейтенант Лепехин, замечание: рядом с вашим дотом растут ели, а вы закрыли его ветками ольхи. Листья пожухнут, и на это обратят внимание наблюдатели противника. Немедленно исправьте маскировку.

– Слушаюсь. – Лепехин сорвался с места и побежал с наблюдательного пункта к реке.

– Что ж, будем надеяться на лучшее, – проговорил полковник вполголоса, а вслух сказал: – Прошу внимания, товарищи командиры. – Он вынул из планшета сложенный вчетверо большой лист бумаги и разложил его на стоящем тут же снарядном ящике. – Это схема уязвимых мест немецких танков. Доты по отношению к мосту расположены так, что возможны рикошеты от боковой брони танка. Поэтому нужно бить сначала по гусеницам и смотровым приборам. Задача: первым же выстрелом заставить танк остановиться. Вторым постараться добить его. – Полковник обвел собравшихся взглядом, офицеры понимающе закивали. – Теперь главное. Доты должны работать в паре. Один стреляет, второй в это время молчит. Как только немцы пристрелялись, первый замолчал, бьет второй. Потом наоборот. Понятно?

– Так точно.

Стрельбицкий продолжал:

– Что делать, когда противник пристрелялся? Тут порядок действий таков. Один снаряд лег рядом с дотом – приготовились! Второй лег – хватайте орудие и выкатывайте из дота.

Командиры удивленно переглянулись. Лейтенант Алешкин вскинул руку к козырьку:

– Товарищ полковник, разрешите вопрос.

Стрельбицкий перебил его:

– Я знаю, о чем вы хотите спросить. Да, устав запрещает орудию покидать дот. И об этом знаете не только вы, но и немцы. Пристрелявшись, они в конце концов попадут прямо в дот. Как раз в этот момент вас там быть и не должно! А когда дым сошел – закатывайте орудие обратно, и снова в бой!

– Понятно. – Офицеры заулыбались и одобрительно закивали в ответ.

– Кстати, – Стрельбицкий задержал взгляд на Алешкине, – ваша придумка с маскировкой может пригодиться остальным.

Заинтересованные офицеры поспешили к брустверу и принялись рассматривать вторую линию дотов. Со стороны реки дот старшего лейтенанта Алешкина скрывался за ветхим сараем. Вроде ничего особенного, прием не новый.

Алешкин вскочил на бруствер. Курсанты заметили командира и мгновенно сообразили, что от них требуется. Алешкин поднял руку, замер ненадолго, потом резко опустил ее вниз. Неожиданно старый сарай, скрывавший дот, зашевелился, передняя его стена, казавшаяся поначалу целой, дрогнула и превратилась в разъезжающиеся ворота. Курсанты потянули за веревки, створки разошлись, и в окуляры полевых биноклей стало видно дуло открывшейся пушки, наставленное прямо на шоссе перед мостом…

Прямо за позициями, в лесу, оборудовали полевой госпиталь. На поляне поставили несколько больших палаток, связанных друг с другом общими переходами. В одной организовали операционную, остальные заполнили койками и лежаками для раненых. Медперсонал и призванное в помощь подразделение саперов трудились, не покладая рук, спеша закончить приготовления в срок.

Вместе работали и Маша с Люсей. После того как им довелось пережить авианалет, девушки сблизились еще больше. К тому же у каждой была своя сокровенная девичья тайна, которой так хотелось с кем-нибудь поделиться. И если Люсина любовь, Раиль Яхин, был рядом, нет-нет да и забегал под каким-нибудь предлогом в санчасть, то Сашка был сейчас далеко и, по слухам, уже вовсю дрался с фашистами.

Все чаще Маша думала о том, чтобы напроситься туда, в передовой отряд. Конечно, там были санитары и поопытнее ее, но разве можно усидеть здесь, в тыловом госпитале, когда всего в нескольких километрах идет настоящая война. Там, среди других курсантов, воюет ее Сашка. Поговаривали, что немцы наступают все ближе и ближе к Ильинскому – вон уже и беженцев совсем не видно, а как много их было в первые дни…

Маша отложила в сторону упаковку с бинтами и обвела глазами пустую палатку. Сердце бешено заколотилось, непослушные пальцы принялись теребить полу гимнастерки. Что это? Ей вдруг захотелось выскочить из палатки, убежать подальше в лес и дать волю чувствам – зареветь или начать танцевать. Но подобные шальные мысли показались сейчас такими глупыми, что Маша даже усмехнулась про себя.

Брезентовый полог с громким шелестом распахнулся, и в палатку вошла военврач Никитина. Она была в накинутой поверх белого халата плащ-палатке и высоких сапогах, к которым пристали мокрые осенние листья. В ее глазах, всегда строгих и как будто холодных, читался вопрос, заботивший в эти дни всех, кто был на рубеже: все ли готово? Хотя был и другой: когда же все наконец начнется и чем все кончится?

Маша смотрела на начальницу, не понимая, что все еще думает о Сашке, и от этого на лице ее блуждала прежняя нелепая улыбка. Никитина прошла вдоль коек, заглянула в тумбочки, полистала журнал записей.

– Ну, как вы тут? Все подготовили? – Она обернулась к Маше и едва заметно качнула головой. – Что с тобой, Григорьева?

– Ничего, – смутилась девушка, – все в порядке. Сегодня протянули последнюю линию освещения, закончили оборудовать санитарную зону.

– Хорошо. – Никитина еще раз взглянула на Машу и отвернулась к небольшому окошечку, вырезанному в брезентовой стенке палатки. – Как настроение?

Маша невольно прониклась к Раисе Игоревне такой душевной теплотой, словно это была ее близкая родственница… В памяти всплыли слова Никитиной в порыве откровения: «Жалко мне вас, родненькие!» Так говорят только о дорогих сердцу людях. Она поймет Машин порыв: это ведь настоящее большое чувство, которое – только раз в жизни. Когда еще выпадет такая возможность…

– Товарищ военврач третьего ранга, – Никитина обернулась и встретила ясный, полный решимости взгляд, – разрешите обратиться?

– В чем дело?

– Разрешите мне со следующей машиной в передовой отряд?

– Зачем? – машинально спросила Никитина и осеклась, поняв, что по-человечески этот вопрос сейчас – неуместный. – Ты это серьезно?

– Очень, – задыхаясь от волнения, проговорила Маша и опустила глаза.

* * *

Ранним утром 8 октября из передового отряда вернулся начальник политотдела Суходолов. Выскочив из кабины все той же героической полуторки, он, не теряя времени, быстрым шагом направился на КП. Генерал-майор Смирнов пил чай. Тут же, повернувшись к нему спиной, разглядывая в бинокль строящиеся укрепления, стоял полковник Стрельбицкий.

– Разрешите? – На лице Суходолова светилась радостная улыбка, то ли от встречи с генералом, то ли от хороших вестей.

Василий Андреевич отставил недопитый стакан и поднялся навстречу:

– Прошу. – Он пожал Суходолову руку. – Докладывайте.

Начальник политотдела подробно рассказал о событиях последних дней: о героической атаке передового отряда на Красные Столбы, о ночном бое на переправе через Угру, об умелых маневрах при отходе на новую позицию.

– Вот здесь, на реке Изверь. – Суходолов провел линию на карте. – Таким образом, пока удалось задержать противника на двое суток. Десантники капитана Старчака и подчиненные ему курсанты дерутся мужественно и грамотно. Правда, потери… На вчерашний день насчитывалось более пятидесяти человек только убитыми, легко ранен капитан Россиков. Точные потери противника неизвестны, но они – немалые, в том числе – в технике. Я полагаю, отряд с поставленной перед ним задачей справляется.

После утреннего совещания у генерала Смирнова полковник Стрельбицкий отправился на позиции. Ожидалось прибытие первого артиллерийского дивизиона запасного полка. Эта новость вызвала настоящее воодушевление среди защитников рубежа. Еще бы – целый дивизион! Для него уже были подготовлены отдельные позиции.

Командир дивизиона капитан Прокопов сразу же понравился Стрельбицкому. В запыленной гимнастерке, перетянутой ремнями портупеи, пропахший соляркой и осенней сыростью, он стоял перед полковником по стойке «смирно» – уставший, но сияющий военной выправкой и боевым запалом.

– Ну, здравствуйте. – Стрельбицкий долго тряс руку капитана, глядя ему прямо в глаза, стараясь угадать настроение. То, что он видел, радовало Ивана Семеновича: с этими ребятами можно воевать, решимости хоть отбавляй!

Капитан Прокопов рассказал, как трудно, с огромным напряжением пришлось выходить из окружения по лесным дорогам с тяжелыми пушками, да еще на разбитых полуторках.

– В общем, слава богу, обошлось. – Прокопов улыбнулся белозубой улыбкой и махнул рукой. – Теперь – куда прикажете.

Учитывая, что дивизион двигался в район Малоярославца, но попасть туда не мог по причине отсутствия горючего, Стрельбицкий, как старший артиллерийский начальник, подчинил дивизион себе и приказал ему занять подготовленные позиции здесь, на Ильинском рубеже.

– Ну, идемте, покажете ваше хозяйство. – Иван Семенович пригласил капитана следовать за ним.

На дороге стояли несколько полуторок с прицепленными к ним странными орудиями. Подойдя поближе, Стрельбицкий с удивлением заметил на их стволах латунные царские орлы. В качестве противооткатных устройств у пушек были примитивные каучуковые буфера. Впереди ствола возвышались два металлических сиденья для номеров. Такие орудия, насколько полковник помнил историю, использовались по большей части на военных парадах, а не в бою. Заметив его недоумение, капитан Прокопов поспешил пояснить:

– Орудия 1902 года выпуска. Тоже в дело пошли. Мы и воюем, и одновременно изучаем матчасть. Ребята у меня толковые, быстро осваивают. – Он кивнул на стоящий позади машин неровный строй артиллеристов…

– Н-да, – протянул Стрельбицкий, продолжая разглядывать прибывшее подкрепление. В какой-то момент в его душу закралось сомнение: сумеют ли эти герои сдержать натиск врага с не приспособленными для этой цели орудиями? Но выбора не было. Полковник собрался и громко произнес: – Ввиду отсутствия возможности маневра приказываю закрепиться и удерживать огневой рубеж к югу от шоссе. Ваша задача: не допустить прорыва танков противника в глубь нашей обороны.

Краем глаза он заметил, как моментально посерьезнело лицо капитана, как подобрались в строю артиллеристы. Нет, фашистам таких героев не одолеть! Это вам не латунные наклепки, эти орлы – настоящие!

* * *

Армада немецкой техники замерла на самом берегу. Полтора десятка «четверок», «праги» и «двушки», несколько бронетранспортеров и длинная колонна мотоциклов. Дальше идти им мешала студеная вода Извери. Наращивая силы, немцы еще вечером 7-го числа сумели отбросить передовой отряд на восточный берег. Но развить наступление помешала водная преграда, и теперь, рыча в бессильной злобе, обманутые преследователи топтались на месте.

Артиллеристы Россикова продолжали огрызаться беглым огнем, но силы были слишком неравными. В ответ немцы ударили десятью батареями, накрыв, по сути, отрытые позиции курсантов. В какую-то минуту гитлеровцам показалось, что наступил переломный момент: еще напор, и русские дрогнут и начнут отступать, тогда останется стремительным броском форсировать реку и гнать неприятеля вплоть до самой Москвы.

Поэтому для отряда Старчака оставалась главной задача – не пустить немецкие танки на мост, во что бы то ни стало удержать переправу. Иначе вся эта лавина хлынет на восточный берег и сметет боевые порядки и без того ослабленного передового отряда.

Сашка снова прильнул к панораме и ощутил в теле мелкую дрожь. Подумал, что эта дрожь оттого, что он озябшими руками дотронулся до холодного металла, но это было другое. Он всегда знал, а теперь еще и убедился на личном опыте, что фашистов можно бить и обращать в бегство, что все их геройство – показное, они сильны лишь перед слабым испуганным противником. В открытом бою на равных фашисты тупые и трусливые вояки. И танки немецкие горят так же, как любые другие. Нужно только уметь их поджигать.

Дрожь не прекращалась, и он понял: она, эта дрожь, – не от страха и не от холода, а от охватившей его злобы и ненависти. Он смотрел через прицел и видел, как вырисовываются на том берегу силуэты вражеских машин и замершие в ожидании густые группы пехоты.

Возле станин орудия и немного дальше по траншее лежали убитые курсанты – немецкие минометчики накрыли их позицию несколькими залпами. Из его расчета оставались в живых только двое подающих, Грачев и Сушко.

«Ничего, – Сашка вернулся к панораме, – главное, что орудие цело». В этой ситуации он сам назначил себя наводчиком.

Неожиданно сзади послышался грохот – кто-то споткнулся о ящики.

– Ероха! Ты откуда?

На лице приятеля играла шальная улыбка:

– К тебе в помощь. Вдруг не справишься.

Они рассмеялись.

– Смотри, что сейчас будет. – Сашка подкрутил маховик наводки и поймал в перекрестье панорамы скопление фашистов. – Картечь – она тоже кое-что может!

Грянул выстрел. Огненный пучок ударил по бронемашине, снес пулеметчика вместе с пулеметом, а заодно выкосил с десяток пехотинцев.

– Ого! – Ероха от удивления даже высунулся из-за щитка. – Вот это сила!

– Куда ты? – Сашка затянул его обратно в укрытие.

В это время на мосту появился первый немецкий танк.

– А вот это уже серьезно. – Сашка кивнул заряжающему Грачеву. Тот, не мешкая, загнал в казенник бронебойный снаряд:

– Последний…

Корявое туловище Т-IV развернулось так, что под ударом оказалось самое уязвимое его место – бок. Сашка загорелся от такой неожиданной удачи. Ни на секунду не отрываясь от панорамы, он нащупал рукой спуск и надавил его. Резкий звук выстрела слегка оглушил. Замершие в ожидании артиллеристы видели, как тонкая огненная трасса промелькнула над самой башней и растаяла в сером дыму. «Промах!» – разозлился Сашка.

Танкисты, словно почуяв фору, развернули машину и двинулись прямо на Сашкин расчет.

– Ероха, а вот это уже беда! Беги отсюда!

– А вы?

– Беги, кому говорю! – Сашка толкнул замешкавшегося Ероху, тот споткнулся о станину и кубарем покатился прочь, едва не столкнувшись со старшим лейтенантом Носовым.

Тот, не обращая внимания на разведчика, спешил к орудию.

– Что тут у вас? – Немецкий танк приближался. Бронированное жало с набалдашником уже высмотрело цель, готовясь выплюнуть смертоносный заряд. – Есть чем ответить?

– Нет. – Сашка удивился, насколько спокойно прозвучал его голос. – Только картечь осталась. Могу шибануть для острастки, а вы отходите!

– Орудие… – Вскинул руку Носов, но в этот момент внезапно выросший огромный столб земли опрокинул пушку, взрывная волна отбросила прятавшихся за ее щитком людей, разметала валявшиеся на земле гильзы.

Практически в это же время над позициями курсантов пронеслось радостное: «Ура! Танки! Наши танки!»

К окутанному дымом мосту с нашего тыла стремительно неслись несколько «тридцатьчетверок» – авангард Семнадцатой танковой бригады, посланной в помощь передовому отряду. Враг встретил их ожесточенным огнем. Несмотря на это, нашим танкистам удалось опрокинуть скопившиеся у переправы немецкие бронетранспортеры и прорваться на другой берег. Они начали давить замешкавшихся мотоциклистов, в упор расстреливать «четверки», наводя панику и страх на ряды противника. Обрадовавшиеся курсанты кинулись было в атаку, намереваясь, как раньше, выбить немцев с занятого плацдарма, но в это время резко усилился огонь вражеской артиллерии. Нашим танкистам и пехотинцам пришлось отступать на прежние позиции.书

Весь этот гул закручивающегося в спираль живого пространства так и остался в меркнущем Сашкином сознании неясным болезненным ощущением.

– Где тут у вас санчасть? – Маша спрыгнула с подножки притормозившего грузовика. Навстречу ей шел, прихрамывая, небольшого роста курсант с винтовкой за спиной. В руке он держал моток окровавленных бинтов.

– Вон там, за лесом. – Парень окинул взглядом незнакомого санинструктора и едва заметно улыбнулся: – Подкрепление?

– Да, – отозвалась Маша уже через плечо. – Вон, снаряды вам привезли. – И она пустилась наперерез, через овраг, сокращая дорогу к санчасти.

Вокруг наспех натянутых палаток кипела работа. Дюжие санитары подносили раненых, складывали их на поляне, прямо на землю. То и дело из операционной выскакивали санитарки: хватали сушившиеся на веревках бинты, выплескивали бурую жижу из медных тазов, заводили очередного пациента. Совсем недавно кончился бой, немцев удалось отбросить за реку, но с поля боя вынесли еще не всех – работа была в самом разгаре.

Маша пробиралась среди раненых, пристально всматриваясь в их лица. Молодые, но уже опаленные в первых боях курсанты выглядели до срока возмужавшими. Даже несмотря на полученные ранения, эти вчерашние мальчишки были полны решимости снова идти в атаку. Сейчас здесь не было ни причитаний, ни детского нытья. Курсанты мужественно переносили боль.

Из перевязочной мимо Маши проковылял боец с перевязанной до колена ногой. Он неумело опирался на суковатую палку и то и дело спрашивал у санитара:

– Скажите, а скоро мне будет можно обратно? Когда мне опять воевать-то разрешат? Мне очень надо. Там, – он кивал в сторону окопов, – без меня не справятся.

Санитар только угрюмо молчал в ответ.

Странное чувство владело Машей в эту минуту: с одной стороны, ей очень хотелось поскорее встретиться с Сашкой, с другой – она очень боялась увидеть его искалеченным и беспомощным. Но было и худшее опасение, но об этом даже не хотелось думать. И потому она с надеждой продолжала искать Лаврова среди живых.

– Товарищ санинструктор! – Маша, увлекшаяся своими мыслями, вздрогнула от неожиданности и обернулась. На нее с удивлением смотрел немолодой уже человек в белом халате. На груди его виднелись красные брызги запекшейся крови. В руке дымилась папироса. – Вы кто такая? И почему не при деле?

– Санинструктор Григорьева, – как можно увереннее отозвалась Маша. – Только что прибыла с автоколонной.

– Раз прибыли, немедленно подключайтесь. Получите перевязочные материалы и ступайте на первичную обработку. – Хирург кивнул в сторону палатки, до отказа набитой ранеными.

– Простите, я хотела спросить…

– Некогда, голубушка, некогда. Очень много работы. – Хирург выбросил недокуренную папиросу и скрылся за пологом операционной.

Маша ускорила шаг, не переставая вглядываться в лица раненых курсантов. Она уже подходила к палатке, когда вдруг услышала, как среди неразборчивых голосов и полубредового бормотанья кто-то отчетливо произнес:

– Вон пушкарей понесли…

Она обернулась на голос и увидела, как к перевязочной спешили две пары санитаров с носилками. С одних беспомощно свисала рука: закопченный рукав гимнастерки был разодран, бурые разводы покрывали запястье и засохшими струйками обрывались между пальцев.

Забыв о строгом приказе хирурга, Маша бросилась навстречу санитарам:

– Саша!

Его несли первым. Сердце не обмануло ее: рассматривая беспомощную руку, она почему-то была уверена, что это именно его рука.

– Знакомый? – устало подмигнул Маше один из санитаров. – Еле откопали. Завалило с головой. И вон того – тоже. А лейтенанта ихнего аж за бруствер выбросило. Кажись, живой был. Сейчас принесем.

Сашка был без сознания. Весь черный от копоти и запекшейся крови, он еще как будто довоевывал: тихо постанывал и сурово хмурился от мучивших его видений. Одни только светлые волосы, местами опаленные, напоминали сейчас прежнего весельчака и любимца батареи.

Маша всхлипнула и припала к носилкам.

– Ты не реви, – прикрикнул на нее второй санитар. – Лучше раны ему промой да перевязку сделай.

– Да-да. – Маша опомнилась, вскочила на ноги и бросилась искать воду.

Остатки передового отряда и уцелевшие танки Семнадцатой бригады решено было перебросить на восточный берег реки Выпрейка. Под утро, оставив на главном направлении небольшой арьергард, колонна двинулась в путь. Две полуторки натужно тянули изрядно потрудившиеся сорокапятки. Следом за ними тянулась колонна пеших курсантов, тащились конные подводы с походным добром и лежачими ранеными.

В одной из них ехала Маша. Бросая тревожные взгляды то на дорогу, то на лежащего рядом Сашку, она радовалась своему поступку. Радовалась, что решилась и уговорила Никитину отпустить ее в передовой отряд, радовалась, что так скоро нашла Сашку. Наверное, надо было радоваться еще и тому, что он не был убит в том страшном бою, а только получил контузию и два легких ранения, в руку и в голову, но на это ее радости уже не хватало. Ей хотелось, чтобы он, ее Сашка, оказался живой и невредимый, но это уже было сверх меры, отпущенной свыше.

До сих пор Сашка был без сознания. Временами он начинал бредить, что-то быстро-быстро говорил. Но и во время операции, и потом, отходя от наркоза, он не знал, что она рядом, что переживает за него. Хотя хирург с первого же взгляда на пациента уверил, что в этом случае ничего опасного для жизни нет.

Она хотела поправить ему повязку, но в этот момент подводу тряхнуло, и Маша неловко навалилась на его грудь. Сашка, словно разбуженный, всхлипнул и неожиданно открыл глаза. Какое-то время они смотрели друг на друга молча: она тихо радуясь, что он пришел в себя, он – стараясь понять, явь вокруг или сон и откуда в этом сне Маша.

– Ты?.. Откуда ты здесь? – хрипло спросил он и попытался подняться.

– Лежи, тебе нельзя. – Маша уверенно положила ему руку на плечо.

– Где это мы? – Сашка стал оглядываться по сторонам.

– Передовой отряд получил приказ отойти в расположение части. – Маша узнала об этом еще утром от санитаров. В тот же момент она поняла, что на какое-то время они смогут выбраться из-под огня и получат небольшую передышку. Смогут наконец-то вывезти раненых в тыл, в безопасное место.

– А ты откуда здесь? – Сашка уже пришел в себя. Он смотрел на Машу широко раскрытыми глазами и ждал, что она скажет. Непонятно было, рад он ее сейчас видеть или нет. Да это и неважно, главное, что они живы и едут к своим.

– Я… – Она на секунду задумалась. – А я вот за тобой приехала. Отпросилась у Никитиной и приехала.

Она была довольна, что смогла вот так вот легко сказать ему правду. Можно было, конечно, придумать, что ее послали в помощь медперсоналу передового отряда, что встретились они здесь случайно, но Сашка бы и так все понял. Всегда насмехавшийся над всякими там любовными приключениями, он сейчас промолчал и только по-доброму улыбнулся в ответ.

Ее это тронуло. Она тоже улыбнулась и вдруг испугалась, что все так хорошо. Маша ощутила, как заливается краской, ее бросило в жар, она закрыла лицо руками и заплакала.

– Ты что? – Сашка протянул к ней забинтованную руку. – Из-за этого, что ли? Подумаешь – осколок! Ерунда!

Маша, рыдая, упала ему на грудь:

– Ох, сколько же их там погибло! Копали вчера всю ночь, копали… а всех и не закопать!

Неожиданно в Сашкиной памяти вспыхнули последние минуты боя. Он помнил все до мелочей: развороченное орудие соседнего расчета, лежащих в траншее мертвых курсантов, сраженного осколком Сушко, испуганные глаза Грачева, окрик старшего лейтенанта Носова… Что с ними? Живы ли?

Он хотел было снова подняться, но Маша еще сильнее прижалась к нему всем телом и не пустила. Тогда он обнял ее и стал смотреть в хмурое небо с медленно ползущими вдогонку колонне тучами.

– Лавров! – Пробегавший мимо капитан Старчак задержался возле подводы. – Как дела, сержант? – Он посмотрел сначала на Сашку, потом на поправлявшую выбившиеся из-под пилотки волосы Машу и улыбнулся. – Ничего, раны и контузии украшают мужчину! Поправляйся скорее, твое место где? Правильно, у орудия!

– Я помню, – улыбнулся в ответ Сашка.

– Красивая у тебя жена будет, Лавров! – Старчак весело глянул на смутившуюся Машу. – И главное, надежная! Уперлась давеча: «Я его невеста! Пока не найдете подводу, не уйду!» Пришлось персональный транспорт выделить! Повезло тебе, Лавров! А раз повезло, береги! Ну, бывай!

– А вы? – Сашка приподнимается на локте. – Вы-то как?

– А мы еще тут попортим фашистам нервы. А вы уж их там не пускайте к Москве, ладно?

Капитан еще раз улыбнулся, помахал Сашке, кивнул Маше и побежал дальше вдоль колонны. Ребята проводили его долгим понимающим взглядом, потом, не сговариваясь, обернулись друг к другу и засмеялись.

* * *

В штабе основных сил накануне проходило совещание командования укрепрайона, на котором решалась судьба передового отряда, так долго и успешно сдерживавшего вражеские удары на этом направлении.

Вокруг стола, застеленного оперативными картами, собрались: специально прибывший заместитель командующего войсками Московского военного округа генерал-лейтенант Елисеев, генерал-майор Смирнов, полковник Стрельбицкий, начальник штаба подполковник Курасов и практически весь комсостав училищ. В некогда просторной горнице на этот раз стало непривычно тесно.

Начали с доклада начальника штаба Курасова. Тот выпрямился, одернул гимнастерку и твердым невеселым голосом начал:

– Потери в передовом отряде большие. В пехотном училище осталось меньше тридцати курсантов. В артиллерийском – всего восемнадцать. У капитана Старчака погибло больше половины личного состава. Передовой отряд обессилен, сдерживает врага уже пятые сутки… Если бы не Семнадцатая танковая…

– Танки перебрасывают под Боровск, – не глядя на собравшихся, перебил докладчика генерал-лейтенант Елисеев. Возникла пауза. Генерал еще какое-то время помолчал, потом оторвал взгляд от карты: – Вынужден также сообщить, что подход резервов задерживается. Защитить Москву на этом направлении сейчас больше некому. Пять дней выиграли – хорошо. Но нужно выстоять еще. Чего бы это ни стоило.

– Есть выстоять, товарищ генерал-лейтенант, – отозвался генерал-майор Смирнов. – Приказываю: расформировать остатки передового отряда и до рассвета распределить курсантов по боевым порядкам своих батальонов. Командный пункт надлежит перенести в тыл укрепрайона. За ночь закончим работы на рубеже и будем готовы встретить противника.

Полковник Стрельбицкий согласно кивнул в ответ. Как ни печально было это осознавать, но судьба передового отряда казалась всем собравшимся одинаково решенной. Воевать обескровленному соединению против бронированных частей врага становилось все труднее. Очевидно, что силы по-прежнему оставались слишком неравными. Самое главное – не хватало поддержки артиллерией, точнее, самих орудий. Если бы не отличная слаженность расчетов и беспредельная отвага артиллеристов, ситуация была бы намного хуже.

С каждым днем осложнялось положение и на главном рубеже. В ночь на 9 октября фашисты непрерывно бомбили дороги, ведущие от Малоярославца к Ильинскому. Было понятно, что и для основных сил укрепрайона наступают решающие дни.

Полковник Стрельбицкий, как опытный командир и артиллерист, осознавал, что вверенный ему боевой участок представляет собой внушительную силу. Как-никак шестьдесят орудий на оборудованных позициях способны на многое. Плюс на закрытых позициях – еще около трех дивизионов гаубиц. Даже при явном недостатке снарядов эти орудия все равно смогут нанести врагу ощутимый урон.

Иван Семенович уже подходил к своему блиндажу, когда навстречу ему вышел дежурный по штабу, а следом за ним незнакомый офицер с петлицами майора. В его лице читалась принадлежность к чему-то очень значимому и даже секретному.

– Майор Дементьев, – представился незнакомец. – Прибыл по приказу командующего Московской зоны обороны во главе особого дивизиона.

Он протянул Стрельбицкому пакет с несколькими сургучными печатями, на котором полковник успел прочесть: «Перед вскрытием тщательно проверить исправность печатей».

– Пойдемте. – Полковник пригласил майора в блиндаж.

Они вошли в небольшое, но вполне обустроенное по военным меркам помещение. Стол, лавка, вдоль стен – аккуратно сколоченные нары. Полковник зажег керосиновую лампу, пригласил майора за стол:

– Присаживайтесь. Чаю хотите?

– Спасибо. Уже пил. Разрешите – закурю?

– Курите.

Майор Дементьев достал из кармана потертый портсигар, стал рыться в поисках спичек. Стрельбицкий тем временем распечатал конверт.

На первой странице документа крупным шрифтом значилось: «После прочтения сжечь». Тут же оговаривалась персональная ответственность за сохранение в тайне от врага нового оружия вплоть «до предания суду, если реактивное оружие попадет в руки противника».

Стрельбицкий почувствовал непривычное волнение. Что-то новаторское и в то же время очень важное и секретное планировалось испытать на его участке обороны. Понятно, почему требовалось его личное участие. Он глянул на майора Дементьева. Тот следил за полковником, попыхивая папиросой.

– Что это значит? – Стрельбицкий намеревался услышать от майора подробное разъяснение. Но тот только сухо ответил:

– Согласно приказу, я не имею права никому ничего рассказывать, включая своего начальника.

Иван Семенович покачал головой и принялся изучать документ. Из него следовало, что в соответствии с разработанной операцией дивизион нанесет неожиданный удар: одновременным залпом двумястами мин на площади до двух квадратных километров. Это была бы настоящая сила!

– Ну что ж. – Стрельбицкий дочитал и отложил бумагу. – Согласно предписанию, для охраны боевых машин выделю вам взвод курсантов. Район рассредоточения, – полковник достал карту и расстелил ее на столе, – в глубине леса у перекрестка проселочных дорог. Надеюсь, долго ждать не придется.

– Прошу назначить мне цель.

– А я смотрю, вам не терпится. Не торопитесь. На сколько залпов у вас боезапас?

– На четыре.

– Вот видите. В нашем положении это очень мало. Поэтому и цель надо найти солидную. Ожидаю возвращения разведки. Мы с вами будем иметь хорошие цели. А пока с текущими задачами неплохо справляется гаубичная артиллерия.

– Разрешите идти? – Майор поднялся с места.

– Идите.

Они попрощались. Майор Дементьев, не задерживаясь, отправился к своему подразделению…

…Над Ильинским рубежом впервые за последние дни повисла тишина. Непривычно и тревожно. Бойцы обсуждали самые разные варианты событий. Одни говорили, что нашим удалось отбросить немцев за Юхнов, другие – наоборот, предупреждали, что это затишье ненадолго, немец копит силы для броска и вскоре нужно ждать удара.

В окопе рядом с дотом капитана Андропова наметилось оживление. Курсанты спешили размяться, а заодно и согреться.

– Пахом, а Пахом, – курсант Васильков, с улыбкой наблюдая, как его сосед курсант Пахомов отчаянно машет длинными руками, не удержался, чтобы не подколоть товарища, – так и взлететь недолго. Смотри, будешь так махать, унесет тебя в теплые края.

– Я согласен, – не переставая делать упражнения, ответил Пахомов, – там и кормежка что надо, и солнце греет. Жрать охота, а нечего…

Васильков протер стекла очков, полез в вещмешок и достал оттуда брикет сухого концентрата.

– На вот.

– Ух ты! Откуда? – Пахомов на радостях бросил свою физкультуру и подскочил к Василькову. – Спасибо, добрая душа. А ты?

– Я мало ем. А ты большой, тебе надо.

– Ну, спасибо. – Пахомов разорвал обертку и принялся с аппетитом грызть концентрат. – Вот прогоним фашистов, поедем ко мне, в Херсон. Ох, и откормлю же я тебя, Васильков! Моя мамка, знаешь, какой борщ готовит! Пальчики оближешь!

– Ладно. – Васильков улыбнулся. – А потом ко мне, в Тамбовскую губернию. У нас там знаешь, какие драники картофельные – от стола не оттащишь. Я один раз…

– Погоди-ка. – Пахомов положил руку на плечо товарища. – Слышишь? Ребята! – Он обернулся к остальным: – Слышите?

Весь окоп напряженно замер. В наступившей тишине едва различимым шумом надвигался на позиции далекий гул самолетов. Серое небо долго скрывало опасность, но потом на фоне стальных облаков один за другим черными точками обозначились немецкие бомбардировщики.

– На Москву? – неуверенно спросил Пахомов.

– Непохоже, – хрипло произнес оказавшийся рядом старший политрук Курочкин. – Эти, кажется, к нам. – Он вдруг выскочил из окопа и, замахав руками так, чтобы его все видели, громко закричал: – Воздух! Все в укрытие! Ложись! На дно! На дно окопов!

Курсанты, как завороженные, смотревшие на приближающиеся самолеты, вдруг все разом словно опомнились и кинулись выполнять команду: кто-то рухнул на жесткий настил окопов, кто-то стал втискиваться в свежевырытые укрытия. Несколько человек, метнувшись было к бетонным укреплениям, внезапно поняли, что не добегут, и залегли на полпути прямо на земле, закрыв голову руками.

– В укрытие! – продолжал орать Курочкин, размахивая наганом и паля в воздух. – Бегом в окопы! Не высовываться! Осколки посекут!

Но крик его уже тонул в нависающем вое самолетов. «Юнкерсы» один за другим стали заходить на позиции курсантов. Из своего окопа Васильков с Пахомовым видели, как вслед за стремительным пике первого самолета у передней линии окопов гулко охнула и взметнулась вверх земля, осыпав пространство вокруг. Второй «Юнкерс» целил ближе, прямо в них. Вой его моторов становился нестерпимым. Еще секунда – и страшный грохот раздался в нескольких метрах от укрытия, тряхнув стенку окопа и завалив холодной твердой землей прятавшихся в нем людей. Третий и четвертый бомбардировщики будут точнее. Они наверняка сбросят свой груз прямо сюда, на головы курсантов.

– Мама! – Кто-то не выдержал и кинулся из укрытия.

– Куда? – проревел старший политрук Курочкин. – А ну, назад!

Он едва успел высунуться наружу, как тут же послышался пронзительный, нарастающий свист бомб! Как по клавишам: – Бах! Бах! Бах! – Один за другим загремели вдоль окопа страшные разрывы. И снова – этот чудовищный вой! И снова – визг пикирующих бомбардировщиков! И следом – разрывы десятков бомб! Одна из них взорвалась рядом с окопом, стена окопа обвалилась и накрыла собой сразу несколько человек.

Бомбардировщики выстроились по кругу и принялись бомбить без остановки, по очереди пикируя на позиции. В следующую минуту весь рубеж покрылся взрывами и густым дымом.

Сминая молодой березняк, из леса на противоположном берегу медленно выползали немецкие танки. Их грозные силуэты постепенно заполняли собой все пространство открытой ложбины, тянущейся к шоссе и дальше – к мосту через Выпрейку. Скоро их можно было разглядывать уже без бинокля.

Курсант Сомов, то и дело оборачиваясь в сторону противника, словно боясь потерять его из виду, сполз с бруствера и опрометью кинулся в ближайший дот.

– Товарищ капитан, танки на том берегу! Много!

Сидевший за столом капитан Андропов оторвался от карты и посмотрел на стоящего рядом лейтенанта Деремяна. Даже в полумраке коптящей керосиновой лампы было заметно, как у того жадно блеснули глаза. С тех пор как Деремян прибился к отряду Стрельбицкого, он только и ждал момента, чтобы снова сразиться с врагом, счет с немцем у него велся аж от самой Ельни.

Капитан Андропов увлек за собой Деремяна к яркой, как распахнутое окно, амбразуре. В бинокль было видно, как несколько танков выкатились из-за построек на той стороне реки и двинулись по шоссе к мосту. Рядом с ними к единственной переправе спешила свежая колонна пехоты.

В этот момент справа от дороги вырвался синий дымок орудийного выстрела, его звук, сухой и одинокий, раскатистым эхом побежал вдоль берега. Вторя орудию, мерно заработал станковый пулемет. Это ударил по врагу дот лейтенанта Лепехина.

Резким хлопком разорвался снаряд над вражескими головами, густой картечный ливень осыпал первые ряды гитлеровцев. Немцы замешкались. Тех, кто вылез вперед, остудила длинная пулеметная очередь.

Видя, что пехота остановилась, немецкие танкисты прибавили скорость, прикрывая броней ошалевший от внезапного удара авангард. Сразу два танка прорвались по свободным обочинам к мосту и замерли прямо у воды, заняв удобные позиции в придорожных канавах. Было ясно, что они засекли дот Лепехина и теперь постараются накрыть его прямой наводкой. Андропов с Деремяном видели, как танки один за другим сделали по прицельному выстрелу, но с первого раза не попали. Тогда они начали стрелять по очереди и уже со второго раза положили снаряды прямо перед освободившейся от маскировки амбразурой. Еще немного, и дот замолчит.

Деремян дернулся всем телом и с мольбой глянул на капитана Андропова. Тот продолжал спокойно наблюдать:

– Не торопись, ара. Рано нам еще.

В этот момент дым от очередного разрыва рассеялся, и стало видно, как курсанты лейтенанта Лепехина вместе со своим командиром спешно выкатывают орудие из дота. Прямо как учил полковник Стрельбицкий!

– Ай да начальник, ай да молодец! Все верно говорил! – Деремян не мог сдержать восхищения. – Теперь пусть стреляют. В пустоту!

Андропов только улыбнулся в ответ. Нравился ему этот новый лейтенант: веселый парень, хотя и прошел уже немало, считай с самых первых дней войны, даже в окружении побывал. А глаза как горят!

Капитан перевел взгляд на другой берег. Вот что надо не пропустить! Разогнавшись до предельной скорости по шоссе, распугивая свою же растерянную пехоту, прямо на мост мчались со всей своей танковой прыти два «Т-IV». Было ясно, что они рассчитывают прорваться на эту сторону одним броском, не вступая в перестрелку и не отвлекаясь на поиск удобной позиции.

Капитан повернулся к Деремяну:

– А вот теперь пора, лейтенант! Пусть зайдут на мост, и мы запрем его наглухо!

– Есть, командир!

Деремян обернулся к ожидавшему команды курсанту:

– Гурвич, давай! Сомов, к орудию!

Курсант Гурвич, получив команду, аккуратно открыл крышку подрывной машинки, взялся за ручку и принялся что есть силы крутить ее. Прямо на глазах у застывших курсантов маскировочный сруб перед дотом вспучился ярким огнем, скрепленные бревна подпрыгнули и раскатились в разные стороны, открыв наводчику орудия всю картину боя.

Сомов, не мешкая, припал к панораме. Рядом, разгоряченный разворачивающимися событиями, приник к щитку лейтенант Деремян:

– Наводи!

Сомов, чувствуя, что вот-вот задохнется от волнения, принялся крутить маховики.

– Готово!

– Орудие! – Деремян дал отмашку. Пушка подпрыгнула на месте, послав в сторону моста едва заметную глазу раскаленную трассу. Пространство внутри дота затянуло едким пороховым дымом.

Как ни старались немецкие танкисты прорваться к переправе, на мосту им пришлось заметно сбавить ход. Эти минуты и стали роковыми для первого вражеского экипажа. Бронебойный снаряд разбил левую гусеницу танка, «четверка», дернувшись в сторону, снесла жидкое ограждение моста и зависла над водой. Из люка стали выпрыгивать фашисты. С нашей стороны заработал пулемет.

Второй танк, не сбавляя ход, продолжал переть напролом. Когда же уткнулся в неподвижную корму подбитого товарища, недолго думая, напрягся всей своей бронированной тушей и столкнул помеху в воду.

– Бронебойный! Быстро! Давай-давай! – Лейтенант Деремян торопил товарища, точно примеряя, откуда лучше видно.

Гурвич ловко загнал снаряд в казенник, Сомов принялся докручивать маховики наводки. Через панораму было видно, как набирающий скорость танк уже проскочил деревянный настил моста и выпрыгнул на наш берег. Следом за ним спешила осмелевшая пехота.

– Огонь! – Деремян уже не командовал – кричал что есть мочи.

Грохот выстрела! Не обращая внимания на новую пелену сизого дыма, несколько человек дружно бросились к амбразуре. Резвый танк, мчавшийся на наши позиции, вдруг резко вильнул и стал съезжать на обочину. Из чернеющей в его боку пробоины выбивался черный шлейф дыма. Машина умирала на глазах, все еще пытаясь выбраться из кювета, в котором окончательно завязла.

В это время напомнили о себе танки с той стороны. Один за другим два мощных разрыва окутали дот густым дымом, завалили амбразуру землей.

– Выкатывайте пушку! – скомандовал капитан Андропов.

Деремян с курсантами дружно подхватили сорокапятку и потащили ее к выходу. Следом за ними, прямо перед амбразурой, грянул новый разрыв.

Из боевого охранения на следующий день, 11 октября, поступали новые сведения о приближающемся противнике. Гитлеровцы пока еще только прощупывали подступы к нашим позициям, несколько раз пытались форсировать реку, но каждый раз получали отпор и были вынуждены откатываться назад. Участились налеты «юнкерсов», с особым рвением бомбивших передний край в надежде сорвать маскировку и обнаружить наши доты.

К полудню ветер разогнал назойливые тучи, и почти сразу же над Ильинским рубежом появились немецкие самолеты-разведчики – «костыли». Они долго кружили над позициями, внимательно изучая их расположение. Все говорило о том, что в самое ближайшее время немцы начнут новое массированное наступление.

Вместе с тем удивляла показная беспечность противника. На открытой высоте неожиданно появилась и попала под огонь наших батарей колонна вражеских автомашин. И в другой раз немецкая батарея поплатилась за выезд на открытые позиции в чистом поле. Знаменитые «царские» пушки капитана Прокопова, ведя огонь с запасных позиций, несколько раз пресекали стихийные вылазки немецкой пехоты. Несколько раз фашисты пытались ворваться на рубеж боевого охранения, но были отброшены заградительным артиллерийским и пулеметным огнем. Позже со слов пленных стало понятно, что такое поведение объяснялось прибытием в немецкий штаб высокого начальства, которое потребовало незамедлительно прорвать рубеж, занятый курсантами.

В штабе генерал-майора Смирнова шло очередное совещание. На нем присутствовали все старшие офицеры, включая недавно прибывшего командира особого дивизиона майора Дементьева.

Докладывал начальник штаба подполковник Курасов:

– Противник массированно атаковал наши позиции по всему рубежу. В трех местах ему удалось форсировать реку. Курсанты неоднократно ходили в штыковые атаки, и к вечеру враг был отброшен обратно на всех участках. Но наши потери были огромные. На переднем крае – больше половины состава убитыми и тяжелоранеными. По учащенным разрывам снарядов видно, что противник засек некоторые наши батареи.

Смирнов кивнул и негромко произнес:

– Продолжайте…

– Начальник боевого охранения уже несколько раз запрашивал, нельзя ли начать отход на основные позиции?

– Отход запрещаю. Тем более днем, на виду у немцев.

Курасов взял со стола свежее донесение.

– По данным разведки, в районе Большой Шубинки немцы собирают мощный кулак бронетехники и пехоты. Колонны противника, идущие от Медыни на Ильинское, сворачивают в лес севернее деревни Сокольники. – Курасов указал место на карте. – На сегодняшний день, по нашим подсчетам, там сосредоточено несколько тысяч солдат противника.

– Разрешите? – выступил вперед полковник Стрельбицкий. – Днем я отправил туда батарею сорокапяток. Но в результате ответного минометного обстрела батарея потеряла два грузовика и была вынуждена развернуться. Связь с ней была потеряна. Местные жители говорят, что видели в лесу неизвестных в советской военной форме.

Генерал обернулся к майору Дементьеву:

– Товарищ майор, видно, без вас тут не обойтись. Что скажете?

Дементьев подошел к карте. На некоторое время в штабе воцарилась уважительная тишина. Наконец майор выпрямился и, обведя спокойным взглядом присутствующих, произнес:

– Расстояние до предполагаемого скопления живой силы и техники соответствует дальности стрельбы дивизиона. Но для этого придется выехать в поле на пару километров от переднего края. Лучше всего, пожалуй, стрелять вот с этой поляны, рядом с вашим, товарищ полковник, КП. В этом случае мы сможем полностью накрыть лощину и березовый лес. Но есть одно «но»…

– Какое? – Смирнов смотрел на майора.

– За нами по всему тылу гоняются диверсанты.

– Ваша поддержка нам жизненно необходима. – Смирнов поднялся из-за стола, присутствующие инстинктивно подтянулись. – Нужен хотя бы день передышки, чтобы восстановить оборону рубежа. А вашу безопасность мы обеспечим. Иван Семенович, – генерал обратился к полковнику Стрельбицкому, – у вас осталась связь с группой капитана Старчака?

– Так точно.

– Майор Дементьев, выдвигайте свой дивизион.

* * *

Ранняя зима наступала на пятки осени постепенно, словно нехотя. Легкие морозы накрывали землю пока только по ночам. Обжигали лес холодным дыханьем, накрывали еще зеленую траву инеем. И уже в середине октября лег первый снег. Побелела пожухлая трава, хрупкий лед подернул лужи на обочинах дорог.

Митя Шемякин спешил в расположение батареи. Продираясь сквозь замерзший кустарник, он думал о том, что доложит комбату Алешкину. События последних дней закрутились в голове неудержимым вихрем. В один миг Митя потерял из виду всех своих друзей и ничего не знал об уцелевших и погибших в первых боях сокурсниках. За все это время он только раз видел Машу: она встретилась ему в санчасти. Маша лишь крикнула ему на ходу, что уезжает в передовой отряд и, если он увидит где-нибудь Сашку, пусть передаст от нее привет. От этого ему показалось, что он потерял ее навсегда, что сильный соперник теперь окончательно овладел ее сердцем и мыслями. Но потом Митя успокоился, свыкся с таким положением вещей.

Все больше его беспокоила война, точнее, отсутствие настоящей войны в самой Митиной жизни. Его товарищи-курсанты становились героями. Политруки частенько рассказывали о блестящих операциях отряда капитана Старчака, о подвигах его ровесников. Значит, и он мог быть героем. Эх, скорее бы! Но порой Мите казалось, что он так и уедет отсюда, не испытав вкуса победы.

Нога зацепилась за корень… Боль в ушибленном колене заставила вернуться в реальность. Он попытался встать – получилось. Отряхнулся, выдохнул густой клуб пара. Морозно! И заметил, как впереди промелькнула чья-то тень. «Уж не диверсант ли?»

Митя прислонился к дереву и затаил дыхание. Сомнений не оставалось – кто-то шел ему навстречу: он явно различал стук каблуков. У немцев, говорят, вся обувка – с подковами…

Митя собрался накинуться на врага, когда тот поравняется с его укрытием. Но вот тень выскользнула из-за деревьев и… обернулась Сашкой. Митя от неожиданности даже открыл рот и, сам того не замечая, вышел из-за дерева.

Какое-то время друзья смотрели друг на друга, потом, нарушая лесную тишину, с радостным криком кинулись в объятья.

– Живой! Саня! Надо же, живой!

– Митя, друг! Ты как здесь?

– Меня Алешкин в медпункт отпустил – проверить, нет ли тебя там. Никто же ничего толком не знает! А ты – тут как тут! Живой!

Вроде все тот же Сашка, а присмотреться – уже совсем другой человек: под пилоткой – бинт, одна рука на перевязи, он прижимает ею к груди какой-то сверток. Одно слово – бывалый солдат. Да и то сказать: уже воевал, вон даже ранен.

– Ну и напугал ты меня, лешак! – Сашка потянулся еще раз хлопнуть Митю по плечу, и тут из его свертка выпали банка сгущенки и полбуханки хлеба. Оба одновременно кинулись подбирать трофеи и со смехом плюхнулись на землю.

Митя опомнился первым:

– Скажи, ты в бою был?

– Как видишь. – Сашка неловко махнул перевязанной рукой.

– Здорово! А мы тут на второй линии стоим. Все воюют, а мы чего-то ждем… А фашистов много убил?

– Много, Мить. Много…

Мите показалось, что в голосе Сашки прозвучала досада. Отчего же? Радоваться надо: кучу фрицев положил – молодец!

– Да ты чего? – Митя хотел было сказать, как он гордится Сашкой, что не каждому выпадает такая честь и ответственность – сражаться в первых рядах. Но Сашка вдруг как-то сник, словно ушел в себя, и Мите показалось, что на глазах товарища блеснули слезы.

– Они ведь и наших тоже много положили: Синицына Лешку, Рустама, Ваську Лосева, Полушкина, Рыженко, Озерова, Горохова, Сушко, Мухина Толю…

Дальше пошли вместе. Сашка, как выяснилось, не стал дожидаться полного выздоровления, улучил момент и дал стрекача из санчасти. Митя хотел было пожурить товарища за этот необдуманный поступок, но тут же решил, что опять получит от Сашки выговор за свою чрезмерную «правильность», и, наверное, впервые в жизни промолчал. К тому же ему очень хотелось доставить беглеца к комбату и таким образом доложить о выполнении поручения. Да и вдвоем в пустынном лесу не так страшно.

Через некоторое время они вышли к шоссе. Тишина наполнилась мерным гулом моторов. Рассветный полумрак прорезали мутные лучи горящих фар. Сомнений не оставалось: по дороге шла колонна техники. Только – чьей техники? Вроде бы наш тыл, но – кто его знает, на войне всякое бывает. Недаром последнее время командиры все чаще говорили о диверсантах и провокациях.

Курсанты едва успели спрыгнуть на обочину, как на дороге показался «ГАЗ-61» – с черными лакированными боками и большими колесами, обвитыми для лучшей проходимости по бездорожью тонкими металлическими цепями. Следом за ним шли наши «ЗИСы»! Наши-то наши, но уж больно непривычные взгляду: прямо из кузова вдоль всей машины тянулась зачехленная платформа, нависающая аж над самой кабиной. Такой техники ни Сашка, ни Митя раньше не видели. Новое вооружение? Похоже на то.

Заглядевшись на необычную технику, курсанты не заметили, как проскочивший мимо них «газик» резко затормозил и свернул на обочину. Тут же из его кабины выскочили двое – огромного роста автоматчик и кто-то из офицеров. В несколько прыжков они оказались рядом с ребятами. Автоматчик взял оружие на изготовку, а офицер, оказавшийся майором, громко крикнул, доставая из кобуры пистолет:

– Быстро на землю! Лицом вниз!

Сашка и Митя рухнули как подкошенные. Несколько минут они лежали неподвижно, нюхали стылую землю, боясь произнести хоть слово. Было ясно, что они будут так лежать, пока не пройдет колонна.

Наконец гул моторов стих.

– Встать.

Ребята поднялись с земли. Дорога была пуста. Только на обочине, по-прежнему недовольно урча мотором, стоял одинокий «газик».

Майор приблизился к оторопевшим курсантам и, потрясая пистолетом, потребовал:

– Предъявите документы.

Митя первым протянул свои «корочки». Майор передал их автоматчику, тот достал карманный фонарик, стал читать. Сашка не сразу справился с пуговицей, потом долго рылся больной рукой в нагрудном кармане. Все это время майор не сводил с него пристального взгляда. Наконец и Сашкины документы перешли в руки дотошного автоматчика.

– А вы сами-то, товарищ майор, кто такие? – Сашка решил обнаглеть – вдруг это напоследок?

Майор от неожиданности оглянулся на автоматчика. Только сейчас Сашка разглядел, что тот – не простой боец, а целый старший лейтенант… и… сотрудник НКВД. «Вот вляпались!»

Автоматчик оторвал глаза от документов и ухмыльнулся:

– Похвальная бдительность, курсант. Документы в порядке. – Он вернул «корочки» ребятам. – Откуда идете?

– Из санчасти, – поспешил ответить Митя. – Вот товарища ранило, теперь на поправку идет. Наши позиции – там. – Он неопределенно махнул рукой в сторону Ильинского.

– Мы знаем, где ваши позиции, – твердо ответил лейтенант. – Идите, куда шли. А о нашей встрече настоятельно прошу никому не рассказывать.

– Понятно.

Офицеры быстрым шагом вернулись к своей машине. «Газик» рыкнул мотором и рванул с места вдогонку ушедшей колонне.

– Что это, а, Саш? – Митя выглядел немного растерянным.

– Кажется, мы с тобой видели то, что нам не положено, – весело ответил Сашка и поправил торчащую из кармана банку сгущенки.

Предзимний лес казался непроходимым. Идти было непросто. Густой кустарник цеплялся за одежду, низкие еловые ветви норовили сорвать пилотку, хватали за торчащий из-за спины ствол винтовки. Изредка под ногами хрустели промерзшие за ночь сухие ветки, и тогда приходилось замирать на месте, дожидаясь, пока звонкое эхо успокоится в высоких кронах.

Передний край противника удалось миновать затемно. Немцы все еще были уверены в скором успехе и по-прежнему вели себя беспечно. Редкое боевое охранение не заметило разведчиков, и теперь четверо смельчаков во главе с капитаном Старчаком шли лесом, забираясь все дальше в направлении, указанном накануне полковником Стрельбицким.

Иван услышал впереди непонятный шорох и остановился. Сзади в его плечо ткнулся курсант Пахомов. Старчак обернулся и недовольно прошипел:

– Обещали дать в подмогу самых опытных. А вы топаете, как лошади в стойле, да еще пыхтите, как паровозы.

Пахомов поправил съехавшую винтовку:

– Не в опыте дело, товарищ капитан. Холодно уже по ночам, орган дыхания простыл.

Подоспевший следом Ероха вопросительно глянул на Старчака, тот молча условным жестом показал ему на кусты справа от тропинки.

– Давайте, лучше я прикрою. Больно хлипкий у вас пацаненок. – Пахомов, как видно, понял бессловесный приказ командира.

– Вона как! – Иван уважительно глянул на курсанта. – Откуда навык?

– В сороковом под Выборгом походил в разведку.

Старчак окинул взглядом рослую фигуру курсанта и уважительно кивнул:

– Действуй. Ерохин – со мной.

Пахомов аккуратно, стараясь не издавать лишних звуков, отвалил в сторону. Старчак, Ероха и третий разведчик, курсант Орленко, двинулись дальше.

Вскоре лес начал редеть, сквозь стройный частокол сосен проступила большая поляна. Звонкий морозный воздух донес до чуткого слуха капитана долгожданный шум человеческого присутствия: обрывки немецкой речи, треск мотоциклетного мотора, мерный гул тяжелой техники.

– Вот они. – Иван подал знак, и группа, одним броском преодолев последние метры, затаилась в молодом сосняке. Отсюда немецкий лагерь был как на ладони. Две бронемашины перекрывали въезд на расчищенную большую поляну. Между ними был установлен временный шлагбаум, возле которого офицеры с повязками на рукавах сверяли по документам номера техники, возвращающейся в расположение.

– Еще одна дивизионная радиостанция. Уже четвертая. – Старчак подкрутил резкость бинокля. – Основательно окопались, гады.

Тем временем немецкие офицеры закончили проверку документов, шлагбаум взмыл вверх, и на поляну, мерно урча, проехали несколько танков, бронетранспортер и машина связи. Следом прошагала небольшая колонна солдат.

Сзади неслышно подкрался Пахомов. Старчак вопросительно глянул на него, курсант показал большой палец – все в порядке.

– Значит, так. – Иван достал из-за пазухи помятый блокнот, огрызок карандаша и начал быстро писать. – Вот точные координаты скопления техники. Орленко, мчись обратно в штаб, доложи обстановку. Ерохин, сопровождаешь.

– Есть. А вы, товарищ капитан? – Ероха вопросительно глянул на Старчака.

– А мы, – капитан подмигнул Пахомову, – мы здесь еще посидим. Попробуем языка взять.

– Ну что, испугался? – Сашка отломил краюху хлеба, протянул Мите.

– Испугаешься тут. – Шемякин откусил большой кусок, принялся жевать.

– А техника-то какая! Вот силища! – не унимался Сашка. – Посмотреть бы такую в деле!

– Еще посмотрим.

Они спешили по белесой от первого инея тропе, надеясь успеть в расположение батареи до первой поверки. На ходу говорили обо всем, кроме главного. Никто из них не решался первым завести разговор о Маше. Мите очень хотелось спросить, кто вывез с поля боя раненого Сашку, уж не Маша ли? А Сашке не терпелось рассказать, что именно Маша спасла ему жизнь, настояв на срочной эвакуации пострадавшего расчета старшего лейтенанта Носова.

Все эти мысли ребята несли в себе. Стараясь держаться шоссе, курсанты вскоре услышали новый шум. Странно – машина ехала не по дороге, а выворачивала из редколесья, выискивая пологую обочину, чтобы выбраться на твердое покрытие. Но что больше всего поразило друзей – полуторка ехала с выключенными фарами.

– Чего это они так крадутся? – наученный горьким опытом, Сашка поспешил затаиться в ближайшем кустарнике. Митя последовал за ним.

– Смотри, еще кто-то.

Со стороны наших позиций по дороге навстречу машине ехал велосипедист. Грузный, с небольшим заплечным вещмешком, он с трудом проворачивал педали. Они поравнялись как раз напротив того места, где прятались в кустах Сашка и Митя. В велосипедисте ребята узнали знакомого по работам на рубеже инженера Углова. Только на этот раз вместо приметной шляпы на его голове крепко сидела нахлобученная по самые уши кепка, от чего весь его облик казался еще более объемным, почти круглым.

Полуторка скрипнула тормозами. Из кабины выпрыгнул человек в черном комбинезоне, какие обычно носят колхозные механизаторы или военные техники, работающие в ремонтных мастерских, и направился к Углову. Тот уже слез с велосипеда и внимательно рассматривал шагавшего к нему незнакомца.

– Простите, товарищ, вы колонну тут не видели? Куда они, черти, свернули, не пойму. Мы тут пока чинились, отстали. – «Техник» неопределенно обвел рукой окрестный лес и пожал плечами.

Углов облегченно выдохнул:

– А, да, была колонна. Вон туда поехала, на Зайцево. – Он махнул рукой в сторону переправы.

– Понятно. Огоньку не найдется? – Незнакомец полез за папиросами.

Углов неуклюже откинул полу плаща и достал из кармана брюк спички.

– Извините. Сами прикурите? – Он высвободил из рукава и показал незнакомцу руку. – Вот, как назло, вчера швеллером придавило, распухла, мочи нет. В лазарет еду.

– Конечно. – «Техник» подошел к Углову вплотную и взял протянутый ему коробок.

Что произошло дальше, не понял ни сам инженер, ни сидевшие в нескольких шагах от дороги курсанты. В одну секунду «техник» нагнулся, словно что-то обронил, резко выпрямился и, будто по-дружески прощаясь, шлепнул Углова по брезентовому боку. Инженер коротко вскрикнул, захрипел и стал грузно оседать. Незнакомец отскочил на шаг, дождался, пока Углов растянется на земле, потом спешно сунул что-то блестящее в сапог и поспешил к машине. Было слышно, как он крикнул по-немецки шоферу, тот выскочил из кабины, и вместе они поволокли убитого инженера на обочину. Труп многопудовой тушей скатился в кювет, ломая под собой хрупкий кустарник. Следом, звякнув звонком, полетел велосипед. Почти одновременно хлопнули дверцы полуторки. Машина резко тронулась с места и, завыв редуктором, помчалась в указанном инженером направлении.

* * *

– Где же оцепление? – Весь остаток пути майор Дементьев без устали вертел головой, пытаясь в предрассветном мраке разглядеть хоть один силуэт. – Не могли же про нас забыть. Генерал твердо обещал обеспечить безопасность дивизиона.

«Катюши» выезжали на заданный рубеж перед самым КП полковника Стрельбицкого. Двенадцать машин с металлическими балками поверх кузова и поблескивающими на них длинными снарядами, медленно разворачиваясь, принялись выстраиваться в боевой порядок.

Майор Дементьев спрыгнул с подножки первой полуторки:

– Приготовиться к залпу!

Он глянул на часы и вспомнил последнее указание генерала Смирнова: «Через полтора часа рассветет, разведчики к тому времени вернутся, и можете давать залп». Время подходило к условленному.

Машины выстроились. Расчеты изготовились к стрельбе. Дементьев последний раз осмотрелся вокруг и неожиданно краем глаза заметил движение в березняке позади боевого порядка своего дивизиона. И почти тут же тишину окрестного леса разорвали дружные винтовочные залпы и автоматная трескотня.

Майор Дементьев не знал, что всего час назад в штаб генерал-майора Смирнова бегом примчались два сержанта-артиллериста. Удивленному адъютанту командующего они сбивчиво рассказали о происшествии на лесной дороге: о том, как на их глазах погиб инженер Углов, о незнакомцах, пробирающихся по нашему тылу на машине с выключенными фарами вслед особому ракетному дивизиону, о явно готовящейся где-то поблизости крупной диверсии.

Василий Андреевич выслушал доклад и срочно распорядился оцепить поле и лесную дорогу, ведущую на позицию ракетчиков. «Чтоб мышь не проскочила!»

На выполнение задания было отряжено подразделение курсантов пехотного училища под командованием старшего политрука Курочкина. Прибыв на место уже через полчаса, разведка пехотинцев обнаружила в лесу недалеко от дороги группу диверсантов, вооруженных противотанковыми ружьями. Стало понятно, что те охотятся за нашими «катюшами».

Курочкин решил действовать немедленно. Охватив вражескую засаду широким кольцом, курсанты дружными залпами подавили сразу несколько огневых точек противника. Застигнутые врасплох диверсанты попытались отстреливаться из автоматов, но новые залпы сжимающегося кольца загнали их в ложбину, из которой уже не было выхода. Последним попытался проскочить сквозь боевой порядок пехотинцев тот самый «техник», но был сражен сразу несколькими точными выстрелами. Трофеями курсантов стали немецкие топографические карты и несколько исправных противотанковых ружей.

Майор Дементьев понял, что рядом с его позицией идет бой, но он не имел приказа отменять назначенный ракетный удар. И в этой ситуации он принял единственно верное решение: отстреляться и спешно покинуть обнаруженную немцами позицию.

А немцы с дальнего берега действительно засекли «катюши». Но, верные своей педантичности, они продолжали обстреливать ранее обнаруженные цели и не спешили переносить огонь на дивизион Дементьева. Этот просчет вышел им боком.

– Слушай мою команду! – Майор Дементьев поднял руку. – Дивизион! Залп!

В следующую секунду послышалось грозное шипение; снаряды дружно рванули с места и в мгновение ока скрылись в небе, оставляя за собой густой шлейф черного дыма.

За рекой одновременно загрохотали десятки взрывов. Березовый лес, скрывавший скопление вражеской техники, в одну минуту окутался густыми клубами. Наблюдатели докладывали, что на позициях противника возникла паника: из траншей целыми отделениями выскакивали солдаты и, как обезумевшие, бежали в тыл. Повсюду гремели взрывы заготовленных боеприпасов, горели танки и бронемашины.

– Побольше бы нам таких дивизионов, – удовлетворенно произнес полковник Стрельбицкий, наблюдавший за обстрелом со своего КП.

Взятые ночью пленные подтвердили предположение нашего командования о страшном потрясении, произведенном внезапным залпом незнакомого оружия, об огромном количестве убитых и раненых.

Стремительный натиск фашистов на Ильинском рубеже был заметно приостановлен.

Лес, казавшийся сначала непролазным, постепенно редел. Сквозь острые вершины сосен и облетевшие кроны берез все чаще проглядывало небо. Думалось, вот еще немного, и выглянет долгожданное солнце и согреет своими лучами и этот лес, и землю, и людей, затаившихся на пригорке в душистых кустах орешника.

Иван бесшумно повернулся к напарнику: Пахомов, затаив дыхание, не мигая, смотрел на открывшуюся перед ними живописную поляну. Несколько минут назад они с капитаном наконец-то вышли в глубокий тыл к немцам. Витя помнил обещание Старчака устроить немцам сюрприз и в глубине души очень гордился тем, что капитан выбрал в помощники именно его, курсанта Пахомова…

Не красотами осеннего леса любовались разведчики. Там, в низине, на неприметной лесной полянке, расположился немецкий бивуак. Несколько просторных палаток, тлеющий костерок с закопченным котелком, походный складной стол и такие же табуреты. На столе дымился блестящий кофейник, виднелись аккуратно сложенные на тарелке фрукты. Наполовину опорожненный хрустальный графин переливался рубиновыми гранями.

Противоположная сторона поляны спускалась к водоему. Лесное озеро было едва заметным: только когда пробегавшие по небу тучи разрывали свое серое полотно и скупой солнечный свет падал на мутную водную гладь, она начинала серебриться длинными неровными мазками, выдавая свое присутствие в этой глуши.

Присмотревшись внимательнее, разведчики заметили в прибрежных кустах сидящего в самодельном шезлонге немца. Он сидел к ним спиной и, похоже, удил рыбу, сосредоточенно глядя перед собой, не поворачиваясь и не меняя позы. Серая, наброшенная на плечи полевая шинель торчала в стороны острыми плечами и, ниспадая до земли, походила на кавказскую бурку. Над головой немца изредка поднималось сизое облачко – рыбак курил сигару.

Это была удача. Старчак оглядел в бинокль окрестности и довольно улыбнулся:

– Никого.

И действительно, ни палатки, ни заросли, окружающие поляну, не подавали признаков жизни. Было похоже, что располагавшееся в этом месте подразделение ушло на передовую, оставив одного человека для связи и охраны имущества.

Неожиданно немец обернулся и что-то негромко крикнул. Тут же, словно из-под земли, вырос пожилой фельдфебель, похоже, его денщик, и широкими неуклюжими шагами поспешил к столу. Рыбак пожелал принять очередную рюмочку.

– Будем брать, – прошептал Старчак и спрятал бинокль в футляр. Дальнейший план действий он объяснил Пахомову на пальцах.

Но в самый последний момент случилось непредвиденное. Только они поднялись из засады, стараясь не шуметь, как вдруг над головами послышался непонятный шум. Сначала это был далекий шелест, потом над лесом с устрашающим воем, пугая огненным опереньем, пронеслись многочисленные ракеты, пущенные с нашей стороны. В следующее мгновенье там, где они заметили стоянку вражеской техники, тишина разорвалась множеством ракетных ударов, слившихся в единый гул.

Взрывной волной пригнуло высокие деревья, обрамлявшие поляну, в воздух взметнулись тучи опавших листьев и сухих веток, вода в озере вздыбилась. Покатилась по земле сметенная со столика посуда, важный графин, подлетев, лопнул и растворился в ставшем в одночасье горячим воздухе.

Старчак и Пахомов различали, как взметнулись вверх красно-черные факелы разрывов, как в огне ракетной атаки один за другим начали корчиться немецкие бронетранспортеры и грузовые машины, как кинулись врассыпную испуганные люди, до конца не понимая, что происходит. Шквал огня, обрушившегося с неба, уничтожил под собой все живое, опрокинул и покорежил покрывший землю бронированной коростой вражеский металл. Смотреть на такое было страшно даже издалека, из-за спасительной стены леса, что говорить о тех, кто оказался в эпицентре атаки советских «катюш»!

Разведчики невольно затихли. Они видели, как выпрыгнул из шезлонга немец, как кинулся в ближайшие кусты и с головой укрылся там своей необъятной шинелью. Его денщик едва успел добежать до палатки и скрылся за ее пологом.

Медлить было нельзя. Еще не утих грохот обстрела, как Старчак и Пахомов стремительно кинулись в заросли и схватили едва живого от страха немецкого офицера. Тот безумно озирался вокруг, пытаясь понять, кто эти люди и откуда они взялись. В какой-то момент он даже потянулся к валявшемуся неподалеку карабину, но Пахомов отвесил немцу такую смачную оплеуху, что тот моментально обмяк и перестал сопротивляться.

Старчак метнулся к палатке и выволок оттуда фельдфебеля. На его бледном лице блуждала угодливая улыбка, а в округлившихся глазах еще плясали отблески недавних смертоносных разрывов.

– Лучше двое, чем ни одного, – шутил капитан, когда они поспешно гнали «языков» сквозь заросли в сторону наших позиций.

На КП генерал-майора Смирнова их давно ждали. Офицеры связи внимательно просматривали в бинокли прибрежную полосу. Несколько раз, когда казалось, что от дальнего берега кто-то пытается подать условный сигнал, посылали туда вестовых. Но каждый раз бойцы возвращались ни с чем – оказывалось, что это немцы пытались выманить наших на открытое пространство.

Наконец, ближе к вечеру с КП заметили, как по едва просматривавшейся ложбинке, не занятой гитлеровцами, в сторону реки осторожно направляется группа из четырех человек. Присмотревшись, различили, что двое из них – наши разведчики. Тотчас же с передней линии открыли отвлекающий огонь из стрелкового оружия; немцы, не разобравшись, в чем дело, ответили несколькими нестройными минометными залпами. В это время группа с помощью посланного навстречу отделения курсантов удачно переправилась на нашу сторону и предстала перед командованием.

Немецкий офицер, мокрый с головы до ног, мелко трясся не то от холода, не то от страха, внимательно следил за движениями генерала Смирнова, словно боялся упустить что-то для себя важное. Похоже, он так и не оправился от того ужаса, стараясь во второй раз быть начеку.

Денщик мрачно молчал, понимая, что ничего хорошего от его нынешнего положения ждать не стоит. Кажется, он точно знал, что такое плен, возможно, уже бывал в похожей ситуации ранее. На его лице была заметна придурковатая улыбка случайно пойманного хулигана.

Василий Андреевич внимательно просмотрел документы пленных и отдал их стоявшему рядом полковнику Стрельбицкому:

– Кто будет переводить?

Все знали, что штатного переводчика накануне сильно зацепило осколком, и его еще прошлым вечером отправили в тыловой госпиталь.

– Есть у меня на примете один курсант. – Полковник повернулся к посыльному и вполголоса отдал приказание.

Через несколько минут в блиндаж явился курсант Васильков.

– Разрешите, товарищ генерал-майор? – Его обычно веселое лицо, утяжеленное круглыми очками, на этот раз выражало серьезную озабоченность. – Курсант Васильков по вашему приказанию прибыл!

– Проходи. – Генерал Смирнов окинул его внимательным взглядом. – Немецкий знаешь?

– Так точно. В школе отличником был.

– Будешь переводить.

Начали с денщика. Обрадованный возможностью выторговать себе жизнь фельдфебель затараторил так, что Василькову пришлось несколько раз переспрашивать и уточнять то, что он слышал. Денщик был явно раздосадован, что его плохо понимают, ему казалось, чем больше и быстрее он выпалит, тем ценнее будут его сведения, тем выше будут его шансы на спасение.

Офицер исподлобья смотрел на своего разговорившегося денщика, изредка недовольно покачивал головой, а один раз в сердцах выпалил прямо ему в лицо:

– Свинья! Они все равно пристрелят тебя! Они же варвары!

Так перевел Васильков. Смирнов и Стрельбицкий сурово покачали головами.

Фельдфебель осекся на полуслове, потом встрепенулся и, не глядя на своего хозяина, продолжил:

– Я готов вам помогать. Я все расскажу. Скоро будет удар по Большой Шубинке.

Замерли все, кто был в эту минуту на КП. Василькову, замолчавшему последним, показалось, что он только что сказал что-то страшное, какой-то важный секрет.

Командиры подошли к лежащей на столе карте. Вот она – Большая Шубинка, левый фланг нашей обороны. Что могут предпринять здесь немцы? Форсировать реку и ударить в обход?..

Неожиданно оживился немецкий офицер:

– Почему вы не сдаетесь? Поляки сдались, французы сдались… А вы продолжаете упорствовать! Почему?

Генерал отвлекся от карты и посмотрел на немца. Куда только делась его дрожь! Сейчас перед Смирновым стоял не мокрый, трясущийся от страха пленник. Теперь это был настоящий солдат рейха – преданный фюреру и беспощадный к его врагам! В горящих голубым огнем глазах под воспаленными красными веками металось пламя ненависти, казалось, еще немного, и фашист бросится на генерала прямо со связанными руками. Последний жест отчаяния, генерал знал это по опыту, может преобразить человека, явить его истинную натуру, даже здесь, в плену, даже в такой безнадежной ситуации, как у этого офицера.

– Шесть дней назад мы окружили отряд русских. Мы легко могли перебить их, но поступили цивилизованно: мы предложили им сдаться. Но они… – Немец на слове поперхнулся. Переводивший его речь Васильков завороженно ждал продолжения, ему очень хотелось узнать, что же сделали наши ребята.

Зато генерал Смирнов сразу понял, о чем речь. При въезде в деревню Зеленино противник устроил засаду. Фашисты пропустили бойцов охранения, а когда появились машины с орудиями, окружили их и открыли огонь. Погибли командир батареи и его помощник. В ответ на предложение сдаться курсанты ответили дружным огнем. Гитлеровцы не выдержали такого натиска и стали разбегаться. В результате батарее удалось пробиться к своим.

Немец наконец откашлялся. Отпихнув в сторону испуганного денщика, он ринулся было вперед, но наткнулся на ствол направленной в грудь винтовки.

– Наша дивизия успешно воевала в Европе. Там все было цивилизованно и понятно. Но здесь… Русские солдаты совсем не хотят сдаваться! Мы могли их всех перестрелять, но поступили благородно – предложили им почетный плен. И что наделали ваши юнкера? Они разгромили нашу роту и захватили орудия!

Смирнов улыбнулся. С одной стороны, он был горд подвигом советских воинов, своих подчиненных, отказавшихся сдаваться, с другой – его слуха коснулось знакомое и, казалось бы, навсегда забытое слово «юнкер». Было странно и непривычно, словно он опять вернулся в то далекое время…

Тогда, накануне первой германской войны, он закончил Виленское военное училище и в чине подпоручика был назначен в 141-й пехотный Можайский полк в город Орел. Юнкера, подпоручики… До сегодняшнего дня генерал думал, что все это бесследно кануло в Лету. И вдруг нежданно-негаданно снова возникло в памяти, и кто же оживил эти воспоминания? Пленный германец. Все правильно, все по-военному. Поистине, странно все устроено в этой жизни.

– Разве вы воины? – обессиленно хрипел офицер. – Вы же нелюди! Дикари!

Василькову невольно передалось возбуждение пленного. Он тоже начал хрипеть, а некоторые, особенно важные слова вырывались у него так же громко и вызывающе, как и у фрица.

– Не кипятись, сынок. – Смирнов по-отечески глянул на переводчика и уже суровее в сторону немца: – Мы у себя дома! А вот вы свое уже отвоевали!

Через час пленных под охраной отправили на машине в Малоярославец.

* * *

В предрассветный час изрытый воронками рубеж казался пустынным, словно все его защитники ушли этой ночью, оставив окопы и грозные бетонные доты.

На самом деле война была рядом. В морозной тишине послышались неясный шум, шорох и позвякивание металла. Потом по мерзлой земле застучали десятки каблуков, стали различимы приглушенные голоса. Рубеж оживал. Невидимые врагу, по ходам и оврагам в пустующие окопы начали спускаться цепочки курсантов – словно свежая кровь в опустевшие вены, вливалось в ряды защитников свежее пополнение. Несколько десятков человек с оружием и долгожданными ящиками с боеприпасами прибыли этим утром на передний край обороны.

Несколько человек спрыгнули с бруствера в глубокий окоп. Следом один за другим стянули вниз с десяток цинковых ящиков с патронами.

– Здорово, мужики! – растянулся в улыбке один из новобранцев, неунывающий курсант Уфимцев. – Как вы тут?

Яхин посмотрел на вновь прибывших и, прислонив к земляной стенке лопату, которой до этого углублял окоп, обратился к сидящему рядом Пахомову:

– Слышь, Пахом, никак подкрепление. Теперь нам веселее копать будет.

– Да будет вам. Вот, лучше угощайтесь. – Уфимцев протянул Яхину начатую пачку «Беломора».

– Это другое дело. – «Старожилы» по очереди выцарапали замерзшими пальцами по папиросе, с удовольствием закурили.

– Ну что, наложили фрицы в штаны? – пытаясь завести разговор, вымученно хихикнул другой новобранец, черноглазый Мамедов. – Целые сутки ни выстрела! Говорят, попрятались, как мыши.

Яхин устало сплюнул под ноги:

– Попрятались, попрятались. Давайте, вон, берите лопаты и – за работу.

Веселья не получалось. Разгоряченное переходом и предчувствием скорого дела пополнение топталось в узком проходе, густые клубы пара и табачного дыма, вырываясь наверх, моментально таяли в холодном утреннем тумане. «Старожилы» Яхин, Пахомов и Васильков, давно обжившие эту позицию, были непреклонны: они знали, что такое надежное убежище, и всячески старались поддерживать его в рабочем состоянии.

– А мы думали, тут наконец наши винтовки понадобятся, – разочарованно произнес Уфимцев и, затянувшись в последний раз, бросил тлеющий окурок на землю.

Молчавший до этого Пахомов повел плечами и назидательно произнес:

– Объясняю для бесстрашных. Прицельно сбросить бомбу в окоп трудно. А если она взрывается рядом, то осколки разлетаются над поверхностью и никого не задевают. Так что копать надо глубже. Поэтому за дело, братцы. Лучше согреетесь!

– Но мы же сюда не себя спасать пришли, а Москву, – не унимался дотошный Уфимцев.

– Как же ты поможешь Москве, если тебе первым же осколком половину твоей распрекрасной башки снесет? – осадил его Пахомов. – Ты здесь живой нужен.

Все, кто был в окопе, невольно заулыбались: шутка шуткой, а ведь так оно и есть: не укроешься – погибнешь при первом же налете.

Уфимцев посмотрел вокруг, ища поддержки. Но в этот час людям было не до бесшабашного веселья. Суровая окопная жизнь быстро крестила новобранцев в свою сермяжную веру, отметая все дешевое, шутовское, оставляя самое главное, что может помочь в бою, поддержит дух и укрепит иссякшие силы.

– Копать так копать. – Мамедов с Уфимцевым потянулись к стоящим в углу окопа лопатам. Глядя на них, остальные вновь прибывшие дружно стали хватать приготовленный инструмент. Работа закипела.

Устав от непредвиденных поражений, противник решил усилить активность на главном направлении. Очередной «язык» на допросе показал, что в районе Детчино помимо 57-го моторизованного корпуса, нацеленного на Малоярославец, у немцев появились и новые, в том числе танковые части, прибывшие из Калуги. Участились воздушные налеты и артиллерийские обстрелы. Гитлеровцы теперь действовали крупными силами, бросая в бой сразу по нескольку батальонов пехоты и большое количество танков.

Особенно озлобились они после первой неудачной атаки на Большую Шубинку. Здесь их встретил батальон курсантов-пехотинцев и дивизион артиллерии. Понимая, что этот участок очень важен как плацдарм для возможного обходного маневра с выходом прямиком на Малоярославец, гитлеровцы предприняли новую попытку овладеть Большой Шубинкой. На этот раз в бой были брошены целых два полка отборной пехоты вермахта.

Советская артиллерия прижала и эту атаку немцев к земле. Дивизион майора Дементьева дал по залегшей пехоте свой испепеляющий залп. Буквально горела земля! И снова, как при первом залпе «катюш», обезумевшие фашисты метались по полю под перекрестным огнем наших пулеметов.

В этот день немцы больше не предпринимали попыток овладеть деревней и перенесли основной удар на наши главные позиции в районе Ильинского.

Своим привычкам немцы не изменяли. Обычно они начинали боевые действия с восходом солнца – массированным ударом авиации или мощным артобстрелом. Таким же было и утро 14 октября.

Рассвет еще толком не наступил, а воздух, еще недавно тихий и умиротворенный, вдруг дрогнул дальним гулом артиллерии и почти сразу же застонал от разрывов на этом берегу. Грохот, так бесцеремонно разбудивший задремавшую морозную землю, из отдельных хлопков и невнятного рокота скоро превратился в сплошной гул, накрывший наши окопы.

Тяжелая, будто каменная россыпь окопной земли с силой обрушилась на притаившегося в ячейке Яхина. Поначалу ему показалось, что это осколки осыпали его убежище и больно хлестнули по спине. Он даже начал соображать, куда же он ранен. Но, притоптав на дне неприятный гостинец, понял, что это мерзлый грунт, которого они вместе с новичками предостаточно перекидали накануне. Яхин хотел было пошутить, что-де в окопной жизни тоже действует свой закон физики: сколько земли выкинешь наружу, столько же тебе вернется при обстреле обратно. Но в этот момент где-то совсем близко раздался оглушительный хлопок, и откуда ни возьмись прямо из-под земли повалил густой едкий дым…

Новый удар окопного крошева привел растерявшегося было Яхина в чувство. Вместе с болью вернулся слух: Раиль услышал совсем рядом сорванный от бесконечного крика голос ротного старшины Сироткина:

– Газы! Газы! – Старшина вынырнул из сизого облака, едва не сбив Яхина с ног. – Надеть противогаз! Быстро!

Сам он уже почти натянул на себя резиновую защиту, оставалось только закрепить маску на подбородке. Но в спешке, да к тому же одной рукой, это у него никак не получалось. В другой руке Сироткин держал неизменный свой наган и зачем-то продолжал размахивать им над головой.

Яхин потянулся к подсумку. В этот момент старшина надел-таки свой противогаз и голосом, похожим на мычание, грозно крикнул на замешкавшегося курсанта:

– Почему не выполняешь?

Рядом жахнула очередная мина. Оба присели, продолжая смотреть друг на друга.

Раиль опомнился первым:

– Не газы это, товарищ старшина! Просто дым! Смотрите! – Он выглянул за бруствер и махнул рукой в сторону немцев: – Сейчас они мост будут брать!

На той стороне под прикрытием артиллерийского огня немцы начинали свою работу. Последние дни они изо всех сил пытались овладеть небольшим деревянным мостом и перебросить по нему на нашу сторону танковую колонну, замаскированную на подступах к реке. Наши знали это и изо всех сил лупили по переправе. Накануне бой был особенно удачным: курсантам удалось подбить несколько танков, вплотную подошедших к мосту, и выкосить большое количество пехоты, прикрывавшей свои легкие «тридцатьвосьмерки» автоматно-пулеметным огнем.

Немцы в очередной раз отступили, оставив подбитые «тридцатьвосьмерки» догорать на виду у наших артиллеристов. Один такой танк, подожженный на самом въезде на мост, запирал дорогу, мешая новому прорыву. Гитлеровцы уже дважды пытались отбуксировать его в сторону, но каждый раз наши пулеметчики не давали им сделать это.

Вот и сейчас Яхин со старшиной Сироткиным отчетливо видели это сквозь дым: немецкий бронетранспортер с сидящими на нем саперами подкрадывался к сгоревшему танку. Ему показалось, что это не люди, а воронье, изготовившееся кинуться на добычу. В бессильной злобе за долгое ожидание кровавого пира.

«Не дождетесь!»

У Раиля мгновенно созрел дерзкий план. Он схватил приготовленную в ячейке связку противотанковых гранат и, опершись на плечо старшины, одним прыжком выпрыгнул из укрытия.

– Яхин, стой! Куда?

Голос Сироткина потонул в грохоте новых разрывов. Немецкие батареи били уже по второй линии окопов.

Яхин полз к переправе, стараясь не попасть под огонь противника. Он то пережидал очередной залп, то пулей несся в разрушенный окоп, чтобы выиграть еще несколько драгоценных минут.

Наконец ему удалось добраться до берега. Оставалось самое сложное – миновать мост и укрыться за подбитым фашистским танком. С другого берега его словно не видели: до сих пор он не заметил ни одного прицельного выстрела в свою сторону. Яхин мысленно похвалил себя за ловкость.

Спрятавшись за расщепленной опорой моста, он видел, как немцы пытались сдернуть «тридцатьвосьмерку». Медлить было нельзя. Раиль собрал последние силы, в последний раз проверил связку гранат и кинулся к танку. Немцы не сразу поняли, откуда взялся этот русский; все, кроме крепившего трос, на мгновение застыли, ожидая, что будет дальше. Этих секунд Яхину хватило, чтобы запрыгнуть на невысокий бронированный корпус и с силой метнуть гранаты в бронетранспортер.

Попадание было точным. Ослепительная вспышка и жуткий взрыв потрясли округу. Покалеченных саперов разметало в разные стороны. Ехидная морда бронетранспортера оскалилась рваной пробоиной, заплясала по земле отлетевшая запаска! Дело было сделано: мост фашисты не взяли!

Когда дым сошел, взгляду открылась страшная картина: горящий буксировщик, мертвые немецкие саперы и – безжизненное тело курсанта Яхина.

– Эх, ма! – сквозь зубы процедил старшина и тут же забыл о Яхине. Густой толпой, преодолев водную преграду, хлынули на наши позиции немецкие пехотинцы.

Фашисты числом до батальона неожиданно высыпали на восточный берег и оказались в считаных метрах от позиций курсантов.

– Огонь! Огонь по пехоте! – старший политрук Курочкин, пробираясь вдоль окопа, пытался перекричать треск немецких автоматов и грохот рвущихся за его спиной снарядов.

Было ясно, что бой надвигается смертельный. Озверевшая сила накатывалась, сжимая упругую, несгибаемую пружину сопротивления. Противостояние обещало быть страшным.

Первая цепь гитлеровцев перемахнула через опустевшие окопы переднего края и уже намеревалась также свободно захватить и вторую линию, но внезапно прямо перед ними, словно из-под земли, выросла неведомая сила и бросилась на захватчиков в штыковую.

– В атаку, ребята! За Москву! Не будет Москвы – не будет России! Ура-а-а!

Старший политрук Курочкин первым сцепился с дюжим немцем, свалил его с ног и разрядил остатки револьверного барабана прямо фашисту в лицо. Прикончив его, метнулся ко второму, третьему…

Вокруг закипал рукопашный бой – неравный по силам, но неизмеримый по мужеству и суровой правде. Не имея страха, стремясь отбить атаку врага, курсанты дружно бросились на немцев, разя их огнем и добивая штыками. От этой грозной и отчаянной ярости, горящей в глазах «красных юнкеров», гитлеровцев охватила холодная оторопь. Поливая свинцом налево и направо, они вдруг попятились обратно к переправе.

Это только добавило сил атакующим. Курсанты ринулись преследовать немцев. Но те, повинуясь грозным окрикам своих командиров, развернулись и стали стеной на пути набегающих русских. Схватка возобновилась с еще большим остервенением.

Пахомов уже давно израсходовал запас патронов и теперь орудовал трехлинейкой как дубиной. Гитлеровцы, завидев перекошенные ненавистью лица русских «юнкеров», сразу сжимались от страха и только потом вспоминали об оружии в своих руках. Витя положил уже с десяток фрицев, и это заметно прибавляло ему сил. Дважды немецкий штык раздирал на нем шинель, осколок сорвал с головы пилотку и сильно рассек кожу на голове… Но ни кровь, заливавшая глаза, ни боль в простреленном плече не могли сдержать желания насадить на штык еще одного фашиста.

Обрушив очередной удар на голову немца, Пахомов внезапно обнаружил, что под гитлеровцем оказался едва живой Васильков. Пахомов нагнулся к товарищу, тот тихо простонал:

– Спасибо, Витя.

– Да чего там. Вставай, на вот тебе. – И он, ни минуты не раздумывая, отдал Василькову свою заветную винтовку-дубину.

Васильков замешкался, пытаясь разглядеть Пахомова, и не заметил, как немец пришел в себя и потянулся за ножом, висящим на поясе. В следующую секунду Васильков почувствовал, как нестерпимая боль пронзила горло. Немец бил отчаянно, не замечая ничего вокруг – раз! Еще раз! Еще… Пока не захлебнулся от ярости и не рухнул в бессилии прямо на окровавленный труп курсанта.

Небо посыпа́ло землю белой колючей крупой: так сердобольный доктор присыпает целебным порошком свежие раны больного. Развороченные окопы и разрушенные блиндажи, сровнявшиеся с землей стрелковые ячейки и пулеметные дзоты – все медленно и неотвратимо покрывалось белой пеленой первого снега.

Враг был отброшен за реку и на этот раз. Практически на последнем дыхании удалось пересилить противника и столкнуть остатки штурмующих цепей в ледяную воду Выпрейки. Следом советская артиллерия обрушила на отступающих всю свою мощь, чем окончательно решила исход дела. Над Ильинским рубежом наступило тревожное затишье.

В полевом госпитале кипела работа. Число раненых, прибывавших с передовой, уже давно перевалило мыслимые пределы. Санитары и медсестры сбились с ног, стараясь разместить в палатках и блиндажах всех нуждающихся в помощи. Но и все равно под крышу попадали не все. Многие раненые ждали своего часа в ближайшем лесу, на устроенных прямо на земле лежанках. Тут же, в армейских палатках, хирурги делали неотложные операции, после которых особо тяжелых бойцов отправляли в тыл. Машины с ранеными отправлялись одна за одной.

Запыхавшись от тяжелой ноши, Маша с шумом спрыгнула в окоп. Следом она потянула плащ-палатку, на которой лежал молоденький курсант с перебитыми ногами. Всю дорогу от берега до перевязочного пункта он изворачивался на скомканном брезенте, пытаясь помочь Маше. И при этом пытался шутить и балагурить. Но Маша опытным глазом медсестры видела, что парень плох, что он потерял много крови: скорее всего предстояла ампутация. Курсант, поначалу пытавшийся даже заигрывать с тащившей его медсестрой, в конце концов ослаб и замолчал. Теперь, когда они добрались до убежища, парень только мычал и сопел, по инерции перебирая руками.

Маша стянула его на дно окопа и, уложив рядом с другими бойцами, стала стаскивать с него бурые от крови сапоги. Курсант болезненно вскрикнул и потерял сознание. Маша отпрянула и, прижимая к груди разодранный сапог, огляделась вокруг. Надо ждать санитаров, а до их прихода успеть остановить кровотечение.

На другом конце окопа послышались голоса. Маша насторожилась: вдруг немцы? Она вспомнила, как пробиралась между окоченевшими фрицами, когда тащила с поля боя раненых. А этот, последний, которого она сейчас бинтовала, даже пошутил: развалились, мол, как в сезон на пляже. Маша ужаснулась такому сравнению.

Снова послышались голоса. Теперь она отчетливо различила один из них – это был Уфимцев, из числа недавно присланных на передовую. Маша толком не видала его, но слышала, что парень он веселый и работящий.

– Мамедов, черт, что ты делаешь?! Кто так бинтует? Я же ничего не вижу! У меня есть глаза?

В ответ послышался негромкий обстоятельный басок с заметным кавказским акцентом:

– Есть, есть! Это контузия, дорогой, ерунда! Терпи. В госпитале поправишься!

– Я не поеду в госпиталь! – еще громче возмущался Уфимцев. – Дайте мне что-нибудь делать! Вот же – руки-то у меня работают!

– Ладно-ладно, не горячись, – раздалось в ответ. Сразу несколько голосов принялись успокаивать раненого Уфимцева: ребята, как могли, помогали до прихода санитаров.

«А ведь если глаза, это серьезно», – с тревогой подумала Маша.

В самый разгар боя Люся вместе со всеми сидела в передовом окопе и завороженно смотрела поверх бруствера. Она видела цепи немецкой пехоты на том берегу, пыталась сосчитать вражеские танки. Потом начался артобстрел, она забилась в пустую стрелковую ячейку и на какое-то время словно отключилась от происходящего.

Люсе привиделось, что она всего лишь слушатель, зашедший на огонек, и не участвует в этой смертельной игре. Ее завалило землей, немного оглушило, но она и вправду осталась цела. Казалось, страшная игра закончилась с последним тяжелым разрывом, донесшимся откуда-то издалека.

Еще не веря в спасение, Люся попыталась выбраться из окопа. За бруствером ее взгляду открылась жуткая картина: весь передний край был перепахан немецкой артиллерией, весь берег был покрыт дымящимися воронками. Тут и там проступали признаки еще недавно существовавшей фортификационной линии. Заваленные землей, торчали разрушенные перекрытия блиндажей, змеились обрывки колючей проволоки, виднелись противотанковые ружья. И – шинели. Словно разорванные и раскиданные в злобном порыве клочья грязной бумаги, они виднелись повсюду…

Люся машинально начала было считать убитых, но вскоре сбилась и в ужасе бросила свою затею. Она перевела взгляд на переправу и неожиданно осознала, что все только начинается. Закончившийся артобстрел был прелюдией к предстоящему главному сражению. Там, на дальнем берегу, за дымовой завесой, повисшей над рекой, немцы готовили атаку. Ее будущая мощь угадывалась в неспешном на первый взгляд движении техники и живой силы. Фашисты как будто примерялись, готовя решающий бросок на эту сторону. А что же мы?

Люся оглянулась на свой окоп. Здесь закипала жизнь: один за другим сновали бойцы, раздавались команды, устанавливались в гнезда пулеметы и противотанковые расчеты. Рубеж готовился к бою. Позади, на замаскированных высотах, по-прежнему угадывались артиллерийские доты с укрытыми в них орудиями. Нет, и на этот раз не будет врагу пощады! Есть еще чем ответить!

Неожиданно в повисшей тишине Люся расслышала знакомое имя. Кто-то совсем рядом звал Яхина. Девушка разглядела знакомого старшину Сироткина. Тот, по пояс высунувшись из окопа, махал рукой в сторону переправы.

Люся сразу узнала Раиля. Его силуэт в длиннополой шинели виднелся у самой реки. Яхин метнулся от одной опоры к другой и на какое-то мгновение исчез из виду. В это время на мост въезжали немцы.

У Люси захолонуло в груди. Она вдруг отчетливо представила, что может случиться там, в отдалении. Тревога и щемящая боль охватили ее. Вспомнился смущенный взгляд Раиля и его букет, который она до сих пор хранит, как самую дорогую память. И то его предложение…

Вдруг на мосту раздался грохот. Она не сразу поняла, что это, но практически тут же почувствовала, что с Раилем случилась беда. Не считаясь с опасностью, Люся выскочила из окопа и уже на бегу разглядела чадящий факел немецкого бронетранспортера и мечущихся в панике саперов. Она еще пыталась увидеть его, но все расплывалось и прыгало от быстрого движения. А потом ударил вражеский пулемет. То, что он бил именно по ней, Люся поняла, как только увидела прямо перед собой частую дорожку свинцовой трассы. Вторая очередь прошла над ее головой, Люся упала за серый бугорок солдатской шинели и замерла.

Прошла целая вечность одной минуты, пока с нашей стороны не ударили в ответ. Мерный, как стук тяжелого мотора, рокот «максима» заставил Люсю поднять голову. До моста оставалось не больше ста метров. И только сейчас она разглядела своего Яхина – безжизненное тело на самой середине деревянного настила. Она сжала зубы и, вскочив на ноги, бросилась навстречу невидимой пулеметной трассе.

Это было настоящее чудо: она смогла добежать до него. Почему-то именно в этот момент немцы прекратили стрельбу. Замолчали и наши. Стороны словно сговорились не мешать Люсе. Но она уже не слышала и не понимала, что происходит вокруг. Только одна мысль жгла сердце: жив ли Раиль? Она бросилась к обернутому горелой шинелью телу, перевернула его на спину. На вымазанном землей лице проступала неестественная белизна. Запекшаяся на щеке почерневшая кровь еще больше оттеняла страшную печать случившегося. Люся откинула полу пропахшей дымом шинели и припала к его груди:

– Яхин, миленький, очнись! Ты слышишь меня? Я согласна! Согласна!

Так и не расслышав сердечного ответа, она запрокинула лицо к небу и громко зарыдала.

Почти тут же с обеих сторон ударила артиллерия – началась немецкая атака.

Люся не помнила, как очутилась в воде, не помнила, сколько там пробыла. Очнулась она, когда чьи-то руки тянули ее, мокрую и замерзшую, на берег. Потом ее укутали в сухую шинель и принесли в блиндаж. При свете коптилки она узнала старшину Сироткина. Он протягивал ей фляжку и сочувственно качал головой:

– На-ка, выпей, а то, не дай бог, заболеешь. Нашла время купаться. – На его лице показалась ободряющая улыбка. – И то сказать, чудом спасли, так уже чего теперь – надо выживать…

Люся сделала обжигающий глоток. Спирт мгновенно растекся по жилам, наполняя внутренности непривычным жаром, перехватило дыхание, заслезились глаза.

– Ничего-ничего, все на пользу. – Старшина поднялся и двинулся к выходу.

Люся задержала его у двери:

– Где он?

Старшина потупил взгляд и буркнул себе под ноги:

– Там, где и все.

Люся вскочила с лежанки, оттолкнула Сироткина и первой выскочила из блиндажа.

Над рекой сгущались сумерки, еще одни сутки жестокого противостояния подходили к концу. Изредка раздавались пулеметные очереди, гулко ухали одиночные выстрелы полевых орудий. Покоя не предвиделось ни днем, ни ночью.

Все так же шел снег. В лощине за лесом хоронили погибших курсантов. Похоронная команда заканчивала копать могилу.

Люся прибежала в лощину, когда младший политрук Филиппов, заменивший погибшего в сегодняшнем бою Курочкина, заканчивал короткую речь.

Здесь же, на пригорке, были выложены в ряд тела убитых. Сегодня их было особенно много. В свете фар полуторок она силилась различить знакомые лица погибших и прежде всего одно, самое для нее дорогое.

Наконец она увидела его. Раиль лежал пятым в ряду – в одной гимнастерке, без сапог, прежде чем его вместе со всеми опустят в мерзлую неуютную землю.

– …и ваш сегодняшний подвиг будет примером для тех, кто придет следом за нами мстить фашистам за сожженные города и села… – Голос младшего политрука едва перекрывал гул автомобильных моторов и уносился вверх, путаясь в кронах деревьев.

Люся разглядела в толпе прощавшихся Машу. Та смотрела на убитых и плакала, не стесняясь слез. В числе умерших был и ее спасенный курсант с перебитыми ногами. Маша чувствовала свою вину и плакала, как по всем, по нему одному. Люся вцепилась в Машин рукав, и они заревели вместе – еле слышно, с тихим подвыванием.

Снег повалил еще гуще. Незаметный в темноте, в свете фар он проявился сплошным потоком. В какой-то момент Люся подумала, что вот так в самом жарком бою выглядит свинцовый град, посылаемый во врага. Эх, если бы каждая снежинка-пуля находила свою цель…

Ей вдруг захотелось кинуться Раилю на грудь, обнять и согреть его в самый последний земной миг. Не замечая ничего вокруг, она сделала несколько шагов и оказалась прямо на краю могилы. Кто-то из бойцов попытался остановить ее, но она оттолкнула его руку и шагнула еще. Теперь она могла дотянуться до Раиля рукой, смахнуть в его лица налетевший снег. Но что это? Снега на его лице не было, на других покойниках он был, а на Раиле не было! Вместо этого небольшой ручеек – она ясно рассмотрела его вблизи – стекал по бледной щеке.

Люся вспыхнула и кинулась к Яхину.

– Шишкина, ты куда?

– Стой, девка, провалишься в яму!

К ней потянулись незнакомые руки, а она, как завороженная, смотрела на его лицо.

– Они тают… Они тают! Он теплый! Стойте! Он живой!

Политрук Филиппов осекся на полуслове, к Яхину кинулись санитары. А Люся уже держала в руках его тяжелую голову и пыталась укрыть ее полой шинели.

– В санчасть! Быстро!

Около могилы возникла суета, санитары разложили носилки, Яхина вытянули из общего ряда, укрыли плащ-палаткой, бегом понесли в санчасть.

Среди бойцов прокатился радостный ропот:

– Вот ведь…

– Бывает же такое.

– Других гляньте, может, еще кто живой.

У ошалевшей от радости Люси подкосились ноги, она бессильно повисла на руках подоспевшей Маши.

* * *

Невеселые мысли не покидали полковника Стрельбицкого. Он понимал, что с переносом удара в направлении Боровска фашисты не ослабят напора на Малоярославец. Им не обойтись без такой важной магистрали, как Варшавское шоссе. С начала войны немцы уже поняли, что в распутицу по нашим грунтовым дорогам не пройти, а значит, нужно как можно быстрее овладеть Ильинским.

Вдобавок накануне разведка донесла еще одну тяжелую новость. Возвращавшийся в распоряжение командования 43-й армии, как выполнивший боевую задачу и израсходовавший весь боекомплект, артдивизион майора Дементьева попал в засаду, устроенную немецкими диверсантами между деревней Черкасово и Малоярославцем. Завязался бой, в ходе которого погибли многие наши артиллеристы, в том числе был смертельно ранен и сам командир, майор Дементьев.

Стрельбицкий был очень расстроен таким известием. Майор ему очень нравился. Иван Семенович вспомнил их первую встречу, короткий разговор, показавший, что на позицию прибыл грамотный серьезный командир, вспомнил, как Дементьев вручил ему секретный пакет и отказался отвечать на вопросы. Правильно – свое назначение нужно доказывать делом. Он и доказал: восемь раз дивизион «катюш» наносил удар по врагу – один страшнее другого. Не случайно за неуловимыми ракетчиками так упорно гонялись фашистские лазутчики. До поры от них удавалось уходить, а вот на этот раз не получилось.

Стрельбицкий вздохнул. Так бывает, можно работать с человеком плечом к плечу много лет и не испытывать к нему никаких чувств, расстанешься – даже не вспомнишь, как зовут. А можно встретиться ненадолго и запомнить на всю жизнь. После гибели капитана Россикова это была вторая тяжелая утрата для полковника.

Россиков погиб в районе деревни Зеленино 12 октября. Фашисты знали, что там не осталось нашей пехоты, и устроили на его батарею, менявшую позицию, засаду. Они пропустили вперед бойцов охранения, а когда на дороге показались машины с орудиями, открыли по ним шквальный огонь из автоматов. Вместе с Россиковым погибли офицер его батареи старший лейтенант Костогрыз и шесть курсантов. Артиллеристы вступили в бой. Отчаянная схватка показала, что сила на стороне наших бойцов. Немцы, встретив упорное сопротивление курсантов, в конце концов отступили. В итоге батарее удалось выйти на указанную позицию.

Яков Серафимович Россиков был одним из лучших командиров артиллерийского училища. Любимец курсантов, он воевал на Ильинском рубеже всего неделю. Его подчиненные не выходили из боя семь суток подряд, они уничтожили более сорока танков и бронетранспортеров противника, истребили несколько сот фашистов.

Все это полковник Стрельбицкий помнил и очень жалел, что все меньше отважных и проверенных командиров, с которыми он начал эту операцию, остается в его отряде.

А бои с каждым днем становились ожесточеннее. Только за 15 октября вражеская авиация произвела четырнадцать налетов по двадцать пять бомбардировщиков в каждом. В перерывах между налетами рубеж нашей обороны упорно обстреливали вражеская артиллерия и минометы. Позиции курсантов давно превратились в изрытое бомбами и снарядами поле. Казалось, на этом клочке земли давно уже нет ничего живого. Но Ильинский рубеж продолжал стоять, его защитники громили наступающего врага.

Жаркие бои шли и под Большой Шубинкой. Немцы, понимая, что это направление наиболее уязвимое во всей нашей обороне, не оставляли попыток прорваться к Малоярославцу именно здесь. Заманчивой представлялась возможность выйти к нам в тыл через деревню Зайцево.

В отличие от главного направления, где оборонялись два батальона курсантов, Большую Шубинку, расположенную южнее, защищал один только третий батальон под командованием старшего лейтенанта Бабакова.

Генерал Смирнов почти наизусть помнил недавнее донесение о сражении под Большой Шубинкой. Два дня назад после мощного авианалета противник силами шестнадцати танков и большого количества пехоты перешел в наступление. Немцам удалось подавить наши гаубичные батареи и вклиниться в оборону на глубину до пятисот метров. Наши подразделения не выдержали напора и вынуждены были отойти. Деревня практически полностью оказалась в руках врага.

Жестокий бой длился до самого вечера, но выбить немцев так и не удалось. Тогда старший лейтенант Бабаков решил провести ночную атаку. Курсанты скрытно подтянулись к деревне и ровно в полночь бросились на врага. Противник ошалел от неожиданности и стал поспешно отходить. Нашим бойцам удалось уничтожить пять танков и перебить до двухсот вражеских солдат. Наши позиции на этом участке были восстановлены. Однако враг не оставлял мысли овладеть Большой Шубинкой и продолжал атаковать ее, имея преимущество в живой силе и технике.

Генерал Смирнов регулярно посылал туда подкрепление. Вот и сегодня очередное подразделение готовилось к скрытому переходу на новый рубеж…

Митя затянул лямки вещмешка, встряхнул поклажу, пробуя на вес. Порядок! И тут заметил, что забыл положить устав – с вечера вспоминал кое-что из руководства по огневой подготовке, да так и оставил книгу под подушкой. С досадой поморщился: жалко развязывать вещмешок, больно удачный получился узел. Но и устав оставлять нельзя. Митя даже сплюнул с досады.

– Ты чего? – поинтересовался из дальнего угла блиндажа Славик. – Не расстраивайся, скоро будем на месте. Мне прямо не терпится дать этим фашистам по наглой морде. А тебе?

Вместо Мити отозвался Андрей Ткаченко:

– Еще бы! Давно пора. – Он деловито потопал по земляному полу, проверяя, хорошо ли сели портянки. – Немчура нас, наверное, заждалась. Да и нашим там туго приходится.

– Ничего, скоро поможем. Лишь бы харчей с запасом дали, – Славик растерянно порылся в своем сидоре, – а то скоро отощаем.

Снаружи послышался шум шагов. Ребята, все как один, обернулись на вход в блиндаж. Дверь распахнулась, и на пороге появилась санинструктор Маша Григорьева, запыхавшаяся и раскрасневшаяся от быстрой ходьбы. Следом за ней легким пушистым облачком ворвался клубок седого морозного воздуха.

– Привет! – Она быстро отыскала глазами Митю и решительно шагнула прямо к нему. От неожиданности он замер посередине блиндажа с книгой в руках.

В эту минуту он почему-то решил вспомнить, когда же они виделись в последний раз. Тяжелая суета последних дней, щедро сдобренная разными, по большей части нехорошими вестями отвлекла Шемякина от личных забот. Он даже забыл про их давний уговор с Сашкой. Отступили на второй план и мысли о Маше. И вот теперь она стояла перед ним наяву – разгоряченная бегом, морозно-свежая и такая красивая.

– Привет. – Митя улыбнулся в ответ. – Вот, отбываю с подкреплением в Большую Шубинку. Наконец-то и для нас нашлось дело. А то сидим здесь, как туристы в походе. Ребята там, на передовой, каждый день гибнут, а мы здесь все ждем чего-то.

Маша вдруг перестала улыбаться и глянула ему в глаза вопрошающе серьезно:

– Но вы же там не собираетесь погибать?

Она спросила это так, словно он мог твердо обещать ей остаться в живых. Митя почувствовал, что она спросила об этом не просто так, не по дежурной необходимости, а как-то по-особенному – с неподдельной тревогой, прямо от души. Это заставило его придать своему голосу бодрости, но вместо уверенности и геройства получилось что-то хвастливое:

– Нет, конечно! Поможем там немного и вернемся с победой. – Он смутился, посмотрел на стоящих поодаль ребят и зачем-то раскрыл устав, словно собирался найти нужную страницу в подтверждение своим словам.

– Я… я буду тебя ждать. – Маша вспыхнула новым румянцем, но глаз не отвела – продолжала смотреть все тем же открытым и ясным взглядом.

И только тут он понял, что она пришла сказать ему о своих чувствах. Мало ли что у них там было с Сашкой…

– Правда? – Сердце его забилось еще чаще, он хотел было обнять Машу, но в последний момент сдержался, вспомнив, что они сейчас не одни.

– Да… Если с тобой что-то случится, я не переживу. Ты мне очень дорог… Пожалуйста, береги себя.

Она заволновалась, стала теребить выбившуюся прядь волос. Он догадался, чего стоило ей это признание.

– Маша…

Но она уже не хотела ничего говорить. Не обращая внимания на остальных, она уверенно подошла к нему вплотную и поцеловала в щеку, как брата. Хотела поцеловать еще, но в этот момент хлопнула входная дверь.

Все разом обернулись: сияющий и морозный, на пороге блиндажа стоял Сашка. От его взгляда не ускользнуло, как смутился Митя, как отпрянула и еще больше покраснела Маша. На какое-то время в воздухе повисла напряженная тишина.

Первым опомнился Ткаченко. Он вышагнул из дальнего угла и крепко обнял застывшего в растерянности Лаврова. Хотел пожать ему руку, но остановился, заметив на ней свежие бинты.

– Саня, привет! Молодец, что зашел. А мы вот собираемся. Будем бить немцев под Шубинкой. Не все тебе воевать, надо и нам когда-то. – Андрей глухо засмеялся, зашевелились и все остальные.

– Да, ты тут не скучай. Давай поправляйся быстрее. А то так и будем врозь воевать. А мы ведь расчет! Так или нет? – Славик задорно подмигнул Сашке и принялся завязывать лямки вещмешка.

– Так. – Сашка включился в разговор, все еще продолжая смотреть на смущенную Машу. – Да я-то поправился давно! Медицина вон не пускает. Из-за пустяковой царапины заставляют сидеть без дела. Нате сухарей в дорогу! Ребята для вас скинулись.

Сашка прошел к самодельному столу и вывалил из-за пазухи груду разнокалиберных хлебных кусочков. Они с сухим стуком раскатились по деревянной поверхности.

– Вот это дело! – Первым к гостинцам кинулся Славик. За ним неспешно подошел Ткаченко. Каждый взял свою долю и обстоятельно распихал по карманам.

Сашка сгреб со стола оставшиеся сухари и протянул их Мите:

– Бери, завтра вам силы понадобятся.

Маша вскинула на Сашку отчаянный взгляд и выскочила из блиндажа. Курсанты в недоумении посмотрели ей вслед.

Митя как будто стряхнул с себя оцепенение, заговорил быстро-быстро, словно торопился высказать все, что закипело у него в душе в эту минуту:

– Ты не подумай ничего. Мы с ней с трех лет знакомы. Что называется, в одной песочнице выросли. И всю школу за одной партой. А потом она устроилась в училище, в санчасть, ну и я за ней. А хотел ведь в пехотное… Нас еще со школы звали – жених и невеста. – Он замолчал и после паузы закончил, как отрубил: – Прости, Саня. Наш уговор был нечестным. Я боялся потерять Машу и… сподличал. Прости.

Сашка взял его за плечи и легонько тряхнул:

– Ты чего это, как будто прощаешься? Ты это брось. Вот вернешься и поговорим. Обо всем.

* * *

Гул далекого боя то приближался так, что закладывало уши, то снова отдалялся, затихая, словно откатывался далеко за горизонт. Колючее морозное солнце, выныривая из-за облаков, ярким светом жгло глаза, в эту минуту нестерпимая боль, как обручем, сжимала голову, и утишить ее можно было только глухим утробным стоном.

Яхин метался на подушке, то впадая в короткое спасительное забытье, то выныривая из туманного пространства в знакомую неприятную реальность. В моменты такого пробуждения он ясно различал над собой колышущийся брезент санитарной палатки, слышал стоны соседей и громкие голоса медсестер и врачей. Он изо всех сил пытался вспомнить мгновения последнего боя, но, кроме яркой вспышки и сокрушающего удара по голове, ничего припомнить не мог. Хотя нет – откуда-то из закоулков поврежденной памяти иногда всплывал голос политрука Филиппова, говорившего о чем-то важном и героическом.

Он с трудом разлепил глаза. Где-то совсем рядом послышались знакомые голоса, и почти сразу же большие белые пятна заслонили собой все пространство.

– Ну, как он? – спросила женщина.

– Уже лучше, – ответил ей мужской голос. – Периодически приходит в себя. Слава богу, не обморозился.

– Да уж, – усмехнулась женщина. – Хороши бы мы были. Ну, как вы, курсант?

Яхин напрягся, силясь различить, кто это с ним говорит, и вдруг радостно узнал эту женщину – военврача Никитину! «Значит, не всю память еще отшибло, – удовлетворенно подумал он и спохватился: – Надо что-то отвечать, она ведь спрашивает».

– Я… это… – Он не сразу понял, что это его собственный голос, такой он был чужой и далекий. – Я… Мне уже лучше. Когда вы меня выпишете?

Мужчина, а это был военфельдшер Петров – Раиль тоже узнал его, негромко усмехнулся и покачал головой.

– Об этом даже не думайте. У вас серьезная контузия, с первым транспортом отправитесь в тыл. – Никитина произнесла это слишком громко. Яхину показалось, что она сделала это специально, чтобы услышали соседи. Ему вдруг стало обидно, словно его отчитали перед строем за недопустимый проступок.

Из-за спины Петрова выступило третье белое пятно, оказавшееся Люсей. Она улыбалась ему широкой радостной улыбкой. Яхин обрадовался, хотел было подняться на локтях, но сил не хватило, и он плюхнулся обратно на подушку.

– Вот видите, – констатировала Никитина, – никаких выписок до полного выздоровления. – Она улыбнулась чему-то своему и добавила: – Вы у нас на особом контроле, курсант Яхин.

Он хотел было возразить – что еще за особый контроль? – снова попытался встать, но взволнованная Люся замахала на него руками: лежи, не вставай!

Яхин смирился и заговорил, не отрываясь от подушки. Голос его окреп и уже не казался чужим и далеким:

– Нельзя мне в тыл, товарищ военврач! Ротного убили, там кроме Пахомова – одни пацаны зеленые остались!

Никитина, делавшая в это время запись в журнале, подняла на него глаза:

– Пацаны? А вам самому-то сколько лет?

– Двадцать четыре.

– А-а, – протянула она с едва заметной улыбкой, – ну, это меняет дело. Нет, вопрос решенный!

Она кивнула военфельдшеру Петрову, и они двинулись между коек к другим раненым. Люся задержалась возле Яхина, присела в ногах.

– Раиль… – Он различил в ее голосе волнующие нотки. На мгновение боль отступила, к горлу подкатило что-то очень знакомое, в висках бешено застучало. – Я тоже считаю, что тебе необходимо ехать в госпиталь.

– Люся… – Ему показалось, что он крикнул, на самом деле просто чересчур громко прохрипел.

– Молчи. – Она сморщила нос, как делают перед тем, как заплакать. Но слез не было, вместо этого она тяжело вздохнула и погладила его по голове. – Если бы ты знал, что я пережила…

Он смотрел на нее, пытаясь понять, что она имеет в виду. Ему вдруг отчетливо вспомнился их разговор в парке, тогда он сделал ей предложение, и она радостно воскликнула в ответ: «Согласна!» А может быть, ничего этого и не было – все сейчас окуталось плотным туманом, сквозь который ему предстояло долго и упорно пробираться.

Люся продолжала гладить его по голове, и Яхину казалось, что время сейчас остановилось.

– Ну вот, еще даже не женился, а уже слова не даешь сказать… – по-доброму приговаривала она, – тоже мне командир нашелся…

И его вдруг прорвало: захотелось закричать, кинуться к ней в объятья, поцеловать и долго-долго потом глядеть в глаза, запоминая в них каждую искорку, каждый блик. Он порывисто схватил ее за руку и прохрипел:

– Шишкина моя единственная! Прости! Прости меня, дурака! Я по жизни вообще-то подкаблучник.

Люся сперва удивилась такой перемене, но тут же подхватила его шутливый тон:

– Ага, кто бы поверил…

Но его уже несло, и она поняла: то, что показалось ей игрой, на самом деле – исповедь, еще одно признание:

– Вот честное комсомольское! Это я на людях такой. А дома ни слова против не скажу, вот поженимся – тогда увидишь.

Она смутилась, обвела взглядом палату: нет, никто не смеется, не до них сейчас раненым.

– Ну, посмотрим. Вот вернусь с передовой, тогда и поговорим. А сейчас – отдыхай. Тебе вредно волноваться… Ты и без того натерпелся.

Он не расслышал последних ее слов, она почему-то очень быстро поднялась и поспешила следом за Никитиной.

Жуткий вой немецких самолетов все усиливался. Валькирии – в ударе! Казалось, еще немного, и они вместе с бомбами, висящими под тощими крестоносными крыльями, взорвут мозг. Нет сил терпеть этот выворачивающий нутро ноющий звук!

Славик сжался в комок и забился под самый казенник орудия. «Юнкерсы» сегодня уже третьим заходом бомбили Большую Шубинку. Позиции на западной окраине деревни казались давно и окончательно перепаханными, но немцам этого было мало: они с кровожадным упорством стремились разнести остатки блиндажей и пулеметных гнезд.

Не успели курсанты из пополнения прибыть к месту, как командир третьего батальона старший лейтенант Бабаков с ходу определил им позицию на левом фланге. Артиллеристы торопливо занимали огневой рубеж, определяли ориентиры и налаживали связь. А дальше началась свистопляска! Авианалеты чередовались с артобстрелами и неуверенными попытками немцев выбить обороняющихся с насиженных мест. Расчет Шемякина успел сделать всего несколько выстрелов по пехоте, а дальше… пришлось укрываться от шквала минометного огня и авиабомб.

Рядом со Славиком согнулся в три погибели заряжающий Андрей Ткаченко. У него не получалось полностью укрыться за щитком сорокапятки, поэтому он то и дело выглядывал наружу, распрямлял затекшие ноги, а заодно докладывал обстановку.

– Не дрейфь, Слава! Это они на психику действуют! Сейчас отбомбятся, вот тогда мы им покажем!

Славик, не разгибаясь, согласно кивнул и с ужасом приготовился к очередному разрыву.

Осыпался бруствер: в капонир, будто с неба, свалился старший лейтенант Носов. В руке он держал заляпанный землей бинокль, губы дрожали, глаза бешено горели. Курсанты поговаривали, что после ранения у него появилась навязчивая мысль найти и уничтожить тот самый танк, который расстрелял его позицию на главном направлении. Будто бы Носов запомнил его «в лицо» и клялся, что узнает из тысячи немца-механика, сидевшего в тот раз за рычагами. Порыв этот больше походил на следствие контузии, но списывать такого опытного артиллериста, как Носов, и отправлять его лечиться в тыл не стали. И так командиров в строю с каждым днем оставалось все меньше и меньше.

– Танки на окраине! Метров пятьсот отсюда! – Носов махнул рукой вперед, за щиток орудия. – Приготовиться к бою!

Самолеты к тому времени стали разворачиваться. Артиллеристы заняли позицию и принялись пристально вглядываться в мутное марево.

Скоро вздыбленная разрывами бомб земля осела, и взору курсантов открылась кривая проселочная дорога, вдоль которой двигались немецкие танки. Три из них свернули с дороги и, сминая противопехотные заграждения, вползли на окраину деревни.

– По первому танку – бронебойным! – Голос старшего лейтенанта Носова заставил расчет напрячься. Бойцы затаили дыхание, как будто немцы могли услышать их мысли и угадать затеянный маневр.

Обстрелянных пушкарей катастрофически не хватало, и Славика назначили наводчиком орудия. Эх, был бы сейчас Сашка, он бы показал, как надо стрелять! Но Сашки не было, и Славик, осознавая ответственность, сильно волновался. Особенно сейчас, когда прямо над его ухом прозвучала подготовительная команда старшего лейтенанта Носова.

Но это было несколько секунд назад. А теперь:

– Огонь!

Славик нажал на спуск практически одновременно с голосом командира. Огненная трасса ткнулась в черную броню танка. Славику показалось, что он даже почувствовал легкий толчок в плечо, словно эта синяя строчка стала продолжением его руки.

Танк подбит! Злое желтое пламя вырвалось из-под обреза башни и лизнуло ее закопченный бок. Но машина продолжала двигаться вперед и замерла только тогда, когда до позиции артиллеристов оставалось метров пятнадцать-двадцать. Распахнулся башенный люк, из него, словно наскипидаренные, выскочили два танкиста и кинулись назад, навстречу своим. Послышался страшный гул – пошла тяга, – из открытого люка и ствола вырвались тугие снопы яркого пламени.

Славик завороженно смотрел на горящую «четверку», и в его голове ясно складывалось: это твоя победа, ты – наводчик – заставил эту махину замереть и сделаться бесполезной. Незаметно для себя Никитин расплылся в довольной улыбке.

Тут же, хлопнув Славика по плечу, кинулся в сторону от орудия Митя:

– Все в око-оп! Сейчас боеукладка рванет!

Следом за Митей метнулись в укрытие остальные артиллеристы. Только один Славик продолжал любоваться через панораму своей работой.

– Славка, в окоп!

Взрыв оказался страшнее, чем они ожидали. У танка сорвало башню, в небо ударил столб красно-желтого пламени. Двигавшиеся следом машины остановились.

Подброшенная взрывной волной сорокапятка, словно игрушечная, перевернулась в воздухе и, умудрившись не развалиться на части, вверх ногами грохнулась на прежнее место, перерубив острием щитка замешкавшемуся Славику ноги ниже колен. Его душераздирающий вопль потонул в гуле и грохоте разгорающегося боя.

Митя первым кинулся к истекающему кровью Славику. Следом подбежали Ткаченко и старший лейтенант Носов. Вместе они перевернули покореженное орудие и кое-как закатили его на место. Бледный, как смерть, Славик лежал с открытыми глазами и уже молча смотрел в серое небо. Огромная лужа крови растеклась по приямку, Митя дважды в ней поскользнулся.

– Санитаров сюда!

Неожиданно Славик напрягся и попытался подняться. Ткаченко кинулся остановить его, но Славик отстранил его рукой и внятно произнес:

– Дайте мне винтовку.

– Славик…

– Дайте винтовку!

Ему сунули в руки валявшуюся рядом трехлинейку. Ослабшими пальцами Никитин попытался передернуть затвор, но забитая землей рама не поддалась, Славик сделал недовольную гримасу и обессиленно упал на спину.

– Митя, ты только маме не говори… Никому не говори. Пусть думают, что я живой…

Потерянные на установку орудия минуты оказались для расчета роковыми. Немецкие огнеметчики сумели подобраться вплотную к капониру и выпустить смертоносную струю прямо в орудие. Ткаченко кинулся было на них с гранатой, но, охваченный пламенем, рухнул в окоп, откуда спустя несколько секунд раздался глухой взрыв. Практически следом стали рваться подожженные орудийные снаряды.

* * *

Резкий порыв ветра с силой дернул палатку за брезентовый угол. Словно хотел узнать, долго ли она еще будет здесь стоять. Но палатки полевого госпиталя ставили прочно, и потому раздосадованный ветер с недовольным свистом умчался прочь.

Яхин проснулся от непонятного толчка. Сквозь туманное забытье ему показалось, что кто-то толкнул его в плечо. «Откуда это? – подумалось вдруг. – Никогда раньше не было, чтобы так ныло в груди. Это все контузия…»

Ему вдруг очень захотелось пить. Он обвел глазами палатку и разглядел в приглушенном свете медсестру Карповну. Чем-то пожилая женщина напоминала ему мать, которую вопреки желанию он в последние дни стал забывать. Он почему-то не смог вспомнить глаза матери, ее руки. Единственное, что еще осмысленно отзывалось в душе – ее теплый негромкий голос. Яхин поначалу испугался, но, столкнувшись с Карповной, неожиданно осознал, что образ матери никуда не уходил. Вот она – все такая же добрая и заботливая…

Вот и сейчас, лежа на больничной койке, Яхин поймал себя на мысли, что хочет позвать Карповну не иначе как «мама». Он разлепил ссохшиеся губы, повернулся, чтобы было удобнее, на бок, но лежанка под ним предательски скрипнула, и Карповна обернулась раньше, чем он окликнул ее.

– Чего тебе, сынок? – Она отвлеклась от своего занятия и поднялась с места.

– Попить бы. – Яхин просипел-прошептал свою просьбу, стараясь не тревожить лежащих рядом товарищей.

– Сейчас. – Она вернулась к столу, достала из тумбочки термос. – Вот, в самый раз будет – настой на травах. Мы его тут сами готовим. Девчонки, вон, иной раз пойдут да травки принесут – зверобой, ромашка. Полезный он, настой-то. Вон и доктор Петров то же говорит: вы, мол, девчата, побольше витаминов им давайте, нечего зря пустую воду пить. Быстрее поправятся.

Слушая негромкий голос Карповны и прихлебывая горячий настой, Яхин ловил себя на мысли, что слышит голос матери. Та тоже, бывало, уговаривала его, заболевшего, выпить лечебный отвар, хлопоча возле его кровати. Он сделал глоток – по телу покатился приятный жар, в нос ударило терпким сладковатым травяным запахом.

– А где девчонки-то? – Яхин спросил это без особого умысла.

– Девчонки-то? – зачем-то переспросила Карповна. – Да кто где: кто на передовой, кто здесь, в госпитале, с ранеными.

Она вдруг отвела глаза и стала поправлять его сбившееся одеяло. Яхин насторожился: чего он такого спросил? Вроде ничего обидного. Но он ясно почувствовал, что чем-то растревожил пожилую женщину.

Тем временем Карповна привычными движениями подвернула байковый край и собралась уходить. Яхин протянул ей крышку термоса и, надеясь вернуть и себе, и ей прежнее хорошее настроение, проговорил как будто даже заговорщицки:

– А вы такую… Шишкину Люсю… знаете?

Яхину показалось, что, назвав сейчас имя Люси, он затронет в душе Карповны что-то особое, заветное. Ему захотелось поговорить с ней как с матерью, узнать, что она думает о них как о паре. В конце концов, не политруков же об этом спрашивать!

– Люсю-то? Знаю, как не знать… – Карповна принялась закручивать крышку термоса, но не сразу попала в резьбу – пластмассовый колпак несколько раз непослушно провернулся вкось.

– Она где, на передовой? – Яхин припомнил Люсино обещание поговорить с ним после возвращения.

– На передовой, милок, на передовой. – Карповна наконец закрыла термос и, оставив его на тумбочке, поднялась уходить. – Ты настой-то пей. Люся его тоже собирала. И форму твою вон выстирала. – Она неопределенно кивнула на выход из палатки. Только сейчас Яхин заметил, что лежавшая до этого под кроватью грязная гимнастерка исчезла.

Значит, вон оно как: кто по-настоящему любит, тот делает, а не говорит. Вишь ты – лечебный настой, форма. Это все она – его Люся. Яхин откинулся на подушку, на душе стало радостно и по-хорошему тревожно.

Карповна обвела взглядом палату – не нужно ли кому чего? – и, тяжело вздохнув, вышла на улицу. Холодный ветер пронизал ее насквозь. Она передернула плечами, стараясь отбиться от его назойливых объятий, а заодно стряхнуть горькие воспоминания о сегодняшнем утре.

…Раненых, как всегда, привезли на полуторках. На этот раз их было две: первая шла битком – в ней тесной кучей сидели «легкие» и «средние». «Тяжелых» везли на второй машине. Первая разгрузилась быстро: бойцы, помогая друг другу, спустились на землю, водитель захлопнул борт и стал ждать напарника.

Вторая машина разгружалась прямо напротив операционной. Санитары принялись стаскивать из кузова носилки, Карповна поспешила им помочь. В это время шофер, мужик с прокуренными, желтыми от табака пальцами, схватил ее за рукав и оттащил в сторону:

– Там это… Санитарку вашу убило. Лейтенант приказал сюда привезти.

Карповна охнула и кинулась заглянуть в кузов. Среди шевелящейся солдатской массы она с трудом различила накрытое ватником женское тело. Из-под ватника торчали знакомые Люсины сапоги…

В это время из соседней палатки раздался громкий крик. Карповна вспомнила, что в той же машине вместе с мертвой Люсей привезли сильно обожженного политрука Филиппова. Он метался в бреду, выл и стонал. Потом вдруг затих, все решили, что он умер, но он только потерял сознание.

На дорожке показался военфельдшер Петров, а вместе с ним кто-то по виду начальственный. Карповна признала полковника Стрельбицкого. Привыкшая зря не попадаться начальству на глаза, она поспешила на свой пост, тревожно думая, как бы поаккуратнее сообщить Яхину о гибели Люси.

Военфельдшер Петров показывал дорогу. Стрельбицкий знал, что на левом фланге очень жарко, но надежной связи с Бабаковым не было, и потому, услышав, что из-под Шубинки удалось прорваться машине с ранеными, решил лично расспросить бойцов о положении дел. А тут еще новость о Филиппове.

– У него донесение, товарищ полковник. – Петров, задыхаясь от быстрой ходьбы, старался говорить Стрельбицкому прямо в ухо. – Он периодически впадает в бессознательное состояние. Похоже, не жилец.

Они влетели в палатку. Иван Семенович тут же наткнулся взглядом на забинтованного политрука. Тот, сдерживаемый Никитиной, метался на кровати, рычал от боли и душившего его негодования. Сейчас он был в сознании. Похоже, что Никитина знала о приходе полковника и, решив дождаться, не спешила передавать раненого на руки медсестрам.

Стрельбицкий приблизился. Политрук на секунду замер, пытаясь из-под бинтов разглядеть подошедшего. Поняв, кто перед ним, Филиппов сначала откинулся на подушку, потом, набравшись сил, рванулся подняться. Никитина успела подсунуть ему под голову шинель.

– Товарищ полковник, младший политрук Филиппов. Немцы взяли Большую Шубинку. Бабаков с остатками батальона отошел на третью линию. Закрепились было на второй, а потом там пожгли всех… – Филиппов выгнулся и закричал прямо в лицо начальнику: – Пожгли, гады, всех! Никого не оставили!

Его вдруг начало колотить. С обожженной головы сползла повязка, обнажив кроваво-красный ожог в пол-лица. Никитина сделала ему укол – Филиппов начал затихать. Присутствующие застыли в ожидании.

Через несколько минут взгляд политрука снова стал осмысленным, он повернулся к полковнику, словно ожидая команды. Стрельбицкий, понимая, что лишнего времени нет ни у него, ни у Филиппова, громко спросил:

– Какие потери?

– Огромные. В живых осталось меньше ста человек. Сейчас, наверное, и того меньше…

В этот момент следившая за разговором Никитина побледнела и с болью в глазах повернулась к Стрельбицкому. Тот на секунду перехватил ее непривычно перепуганный взгляд, но промолчал. Он слышал, что у Раисы Игоревны здесь, на рубеже, воюет сын, и понимал ее чувства. Но сопереживать из-за одного человека, когда курсанты сотнями гибнут каждый день, он, командир большого подразделения, не мог, не имел права. Для него сейчас был важен вот этот смертельно раненный политрук, который, пусть и сбивчиво, но все-таки доложил своему начальнику о реальном положении дел на самом тяжелом участке обороны.

– Что с артиллерией? – Стрельбицкий наклонился к раненому почти вплотную.

– Нет артиллерии. Бились крепко, молодцы! А когда орудия разворотило, живые в окопы к нам попрыгали, их всех вместе с нашими пожгли! Всех – заживо огнем! Суки! Вон они, вон – в окно лезут! Дайте мне их! Дайте!

Политрук замахал руками, изогнулся, намереваясь сорваться с постели, Никитина и Петров постарались удержать его, но он сам, осознав свое бессилие, крикнул от боли каким-то нечеловеческим, словно прощальным, криком и упал на пропахшую дымом шинель.

Стрельбицкий, стиснув зубы, развернулся и пошел к выходу.

– Иван Семенович! – Никитина кинулась за ним. – Подождите!

Они вышли на улицу и застыли у трепещущего на ветру брезентового полога. Она смотрела ему в глаза с одним-единственным вопросом, ответа на который он, при всей своей высокой должности, не знал. Она ждала от него известий о сыне, а он думал о рубеже: о резервах, о том, как противостоять натиску врага, который вновь предпримет прорыв обороны. И никто в этом мире не мог бы сказать, чья боль и тревога были главнее.

– Иван, что происходит?

– А что происходит? – Он недоуменно посмотрел ей в глаза. – Идет война!

Он понимал ее тревогу, но при всем своем желании ничем не мог помочь этой отважной и прямой женщине, и это злило его еще больше. Что бы было, если бы сейчас вокруг него столпились все матери его курсантов с тем же самым вопросом «что происходит?» и еще страшнее – «что будет с моим сыном?» И никому бы из них он не смог сейчас ответить уверенно и однозначно. Казалось, что даже сквозь гул артиллерийских залпов он до сих пор слышит крики этих матерей, провожающих своих детей на смерть.

Но ему, боевому офицеру, было теперь доподлинно известно, что эти мальчишки не боятся погибнуть. Они рвутся в бой, чтобы победить врага. И это не слепой фанатизм, это осмысленная воля, подкрепленная твердым стержнем патриотизма. В памяти вспыхнул разговор с лейтенантом Алешкиным. Стрельбицкий спешил в штаб к генералу Смирнову, когда лейтенант нагнал его по дороге к машине и, задыхаясь от волнения, прямо спросил: «Почему мы столько дней стоим без дела во второй линии? Мы – лучшая батарея в училище?»

Стрельбицкий, как сейчас, видел эти горящие справедливым гневом глаза Алешкина, понимал, откуда эта решимость. Тут не было желания командира поскорее добыть себе славу. Это был порыв души в самом высоком смысле этого слова! Страстное желание бороться с врагом. И это очень запомнилось полковнику. В ту минуту он еще больше уверовал в силу духа своих бойцов, в то, что врагу, каким бы грозным он ни был, не одолеть Ильинский рубеж, а значит, и всему фашизму уготована неизбежная погибель.

Тогда он ответил Алешкину: «Вот именно поэтому вы и стоите здесь! У нас забрали гаубицы! Забрали артдивизион Дементьева! Танки ушли под Боровск! Ваша батарея – мой последний резерв!» И Алешкин все понял.

– Да, война… – Никитина опустила глаза, но тут же вскинула их на полковника: – Но почему на этой войне воюют одни мальчишки? И почему о них – ни слова в сводках, как будто все о них забыли? Они же еще ничего не видели. А их бомбами на куски и сжигают заживо! Разве это – война? Это же бойня! Иван, что ты молчишь? Скоро же никого не останется! Где же эти проклятые резервы?

Стрельбицкий постарался ответить как можно суровее:

– Они умирают не ради резервов.

– Да, конечно, они воюют за Родину. Но почему же Родина не хочет подумать о них? Хотя бы о тех, кого еще можно спасти?

Это было похоже на истерику: по щекам Никитиной уже катились слезы, Стрельбицкий играл желваками. Хорошо, что никто не видел их сейчас – командира артиллерийского училища и военврача третьего ранга. В эту минуту это были родители, мать и отец, теряющие на войне своих детей.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? – Полковник говорил глухо, в тон шуршащему на ветру брезенту. – У меня приказ – стоять насмерть. Там, под Шубинкой, продолжают держаться в одиночку оставшиеся в живых. А у меня нет возможности ни отправить им помощь, ни отдать приказ отходить! Что еще мне тебе сказать?

– Но они же все тут умрут… – Она еще раз с тревогой посмотрела ему в глаза.

– Значит, так надо! Выстоим насмерть, но враг не пройдет!

Он повернулся и зашагал прочь. Он не знал, что можно ей сказать еще. Никитина какое-то время молча смотрела ему вслед, потом вытерла платком глаза и достала из кармана папиросу.

* * *

С утра было тихо. Наверное, впервые за последние дни. На хмуром небе в этот ранний час не было ни воющей стаи фашистской авиации, ни огненных трасс дальнобойных снарядов. Словно старая хламида после долгожданной стирки, висело сейчас это небо на просушке, избавившись наконец от грязных пунктиров и точек. Даже не верилось, что такое может быть.

Над окопами по эту сторону начинал раскуриваться новый день. Суетились люди, закипали котелки, дурманяще остро шибали в нос сизым дымом первые самокрутки. С дальних тыловых позиций осторожно приближались санитарные машины и полуторки с боеприпасами. Новый октябрьский день сулил свои хлопоты.

Курсант Пахомов потер простреленное плечо – второй день ноет, зараза, точно – к непогоде. Снег сыплет теперь почти каждый день, колючий и холодный. Вон, вся передовая под белым покрывалом. Под снегом будто и нет ничего – ни развороченных блиндажей, ни изуродованных орудий, ни неприбранных немецких трупов.

Пахомов сплюнул и, пригнувшись, стал пробираться к своим, в дальний конец окопа. Там, разложив на патронном цинке скромные запасы, завтракали Мамедов и Орленко. Чуть в стороне, уткнувшись носом в закостеневшую за ночь шинель, угрюмо жевал сухарь слепой Уфимцев.

Упертости его можно было позавидовать. В том памятном бою, когда курсанты в штыковой атаке опрокинули в реку и загнали на противоположный берег обезумевшие немецкие цепи, Уфимцев получил серьезную контузию. Его хотели было отправить в тыл, но он воспротивился и начал кричать, что ни за что не бросит товарищей и останется на передовой. Позже Уфимцев понял, что потерял зрение, но ему казалось, это временно, что черная пелена спадет с глаз, стоит немного оклематься. «В конце концов, руки-то у меня есть, – с холодящим душу волнением думал он, – в крайнем случае буду на ощупь набивать ребятам магазины патронами – все польза». В тот раз его оставили, просто не было времени уговаривать.

И вот теперь Уфимцев сидел в окопе и нервно прислушивался к окружающему шуму. Он уже научился различать звуки: вон треснули заготовленные с вечера ветки, потянуло ароматным дымком – это в дальнем отводе окопа разожгли костерок; звякнул котелок, булькнула вода – повесили кипятиться чайник. Хлопнула металлическая крышка, зашелестела железной змейкой пулеметная лента – Орленко заряжает «максим».

Он мысленно благодарил ребят за то, что они не избавились от него, не отослали в тыл. Уфимцев понимал, что он им обуза, и всячески старался показать свою самостоятельность. Нет, лучше он погибнет здесь с оружием в руках, чем согласится уехать в госпиталь и выбыть «по ранению». Те, первые санитары о нем забыли, а перед появляющимися на рубеже девчонками-санинструкторами приходилось ломать комедию, выдавая себя за здорового. «Что-то неважно сегодня выглядишь, красавица! Отдохнуть бы не мешало. Хочешь, приду вечерком?» – подмигивал он незрячим глазом и облегченно выдыхал, когда санитарки, смущенно смеясь, отворачивались и спешили прочь.

Долго ли он так протянет?

Внезапно шевеление в окопе прекратилось. Перестали скрести по днищу котелков ложки, стихли усердное сопение и хруст сухарей, смолкли негромкие голоса – позиция насторожилась. Издалека (откуда именно – все давно знали, налеты повторялись каждый день) донесся знакомый гул. Зашуршала, застукала под сапогами земля – курсанты вскочили с мест, кинулись к брустверу. Опять бомбардировщики?!

– Отбой, ребята! Это «рама», – голос Пахомова прорезал зловещую тишину. – Вот черти, повадились, как к себе домой. – Уфимцев слышал, как звякнул ремень трехлинейки. – Эх, снять бы гада…

– Ребята, что это? – Орленко удивился вполголоса, но в стоящем морозном воздухе эти слова прозвучали тревожно и громко.

– Что там? – Уфимцев припал к брустверу, изо всех сил пытаясь разобрать, что происходит.

Самолет сделал круг-другой над позицией, спустился ниже и вдруг осыпал передний край тучей бумажных листков. Ветер подхватил добычу и завихрил ее длинным, до самой земли, бесплотным смерчем.

Несколько листовок угодили прямо в окоп.

– Вот и подарочек! – весело крикнул Пахомов и здоровой рукой принялся ловить мечущийся над его головой листок. – Немцы сдаваться собрались! Перемирие предлагают! – Он наконец поймал бумажку и не гнущимися на морозе пальцами стал разглаживать ее на коленке: – Ну-ка, ну-ка, почитаем… «Доблестные красные юнкера! Вы мужественно сражались все эти дни! Но теперь сопротивление потеряло смысл: Варшавское шоссе до самой Москвы – наше!» О, как! Уже до самой Москвы! Выходит, мы тут зря морозимся! «Через два дня мы войдем в нее! Вы – настоящие солдаты. Мы уважаем ваш героизм». Гляди-ка – уважают! «Переходите на нашу сторону! У нас вы получите дружеский прием, вкусную еду и теплую одежду». А что, мужики, может, правда, чего мерзнуть и с голоду помирать? Вот она – настоящая жизнь: и тепло, и вкусно! Еще и шнапса небось нальют!

– А бумажка-то – ничего, – подхватил шутливый тон Пахомова Орленко, – на самокрутку толстовата, зато в сапоги заместо портянок сгодится, ежели потолще набить.

– Дай-ка сюда, – хмуро отозвался Мамедов, – больно велика честь. Пустим по назначению.

– «Эти листовки будут служить вам пропуском!» – Пахомов едва успел закончить чтение – Мамедов выхватил у него листовку и, разминая в руках, направился в отхожее место. Вслед ему раздался было дружный хохот, но вдруг прервался неожиданным оглушающим хлопком выстрела.

Курсанты обернулись на шум и увидели стоящего у дальней стенки окопа растерянного Уфимцева. В руках он сжимал дымящуюся винтовку. В пустых и страшных его глазах холодным блеском метались испуг и растерянность, было заметно, что он и сам очумел от своей выходки.

– Ты чего?

– Я не попал? Ребята, я не попал?! – Голос слепого окреп до крика, он не на шутку испугался, готовый запаниковать. – Я на голос стрелял. Витя, я не сразу понял, что ты шутишь! Витя, не молчи! Витя! – Уфимцев кинулся вперед, но споткнулся о цинк и упал лицом в землю, продолжая сжимать в руке злополучную винтовку. – Я не понял…

– Серега, ты чего?

– Он же контуженый…

– Слепой…

– Серега, все нормально. Вставай…

Курсанты кинулись к Уфимцеву, помогли подняться. Его била мелкая дрожь. Он обводил собравшихся невидящим взглядом и, стуча зубами, еле слышно повторял:

– Я не понял… простите, ребята… как будто перемкнуло… Витя… Витя…

С тех пор как очередной отряд курсантов ушел на помощь истекающим кровью защитникам Большой Шубинки, Сашка не находил себе места. Перед глазами вставали то растерянная Маша, сверкнувшая на него недобрым взглядом, то смущенный Митя, дорвавшийся наконец до настоящего дела. Сашка чувствовал тогда, в блиндаже, что внутри Мити бурлила неуемная мальчишеская радость, и если бы не его показное прилежание, он прямо на глазах товарищей запрыгал бы от счастья.

Да, это счастье… Счастье защищать свою Родину, бить ненавистного врага, рвущегося по собственным трупам к Москве, счастье подрывать и поджигать их хваленые танки, счастье видеть спину бегущих от тебя фашистов – все это распирало Сашкину грудь…

Поврежденная в бою рука не болела так, как беспокоило растревоженное сердце. Митя сейчас в самом пекле. Сашка слышал последние донесения: под Шубинкой творится что-то страшное. И какой же нелепостью выглядят сейчас какие-то там споры-уговоры. Ну, и пусть Митя обманул его, Сашка стерпит, время все расставит по местам. «Выросли в одной песочнице» – это Митя про них с Машей. Ну и ладно. Лишь бы живы остались. Лишь бы только остались живы…

Нет, не уснуть. Сашка попробовал перевернуться на другой бок. Деревянная стенка окопа с бесчисленными черными глазками от пуль и осколков уже напиталась человеческим теплом и больше не казалась неудобной и жесткой. Мысли лезли в голову беспорядочной гурьбой. Он то вдруг видел себя дежурным в детдомовской столовой, то в который уже раз с замирающим сердцем ждал, когда в медсанчасти они окажутся с Машей вдвоем. «А ведь у каждого сейчас свои думки, – рассудительно представлял Сашка, вглядываясь в посерьезневшие, измученные лица товарищей, – каждый сейчас вытаскивает на свет самые заветные мысли, ищет, чем подкрепиться, к чему подладиться…»

Неожиданно предрассветную тишину прорезал крик караульного: «А ну, стой, кто идет!» Прозвучал он так явно, как будто боец сидел в соседней ячейке. На самом деле – Сашка точно знал это – позиция караульного располагалась далеко впереди. «Вот ведь, тишина-то какая!»

Дремоту как рукой сняло. Курсанты зашевелились и, понимая, что отпугнутый сон уже не приманить, один за другим полезли на бруствер. Любопытство брало верх над усталостью.

Пошевелив затекшей забинтованной рукой, Сашка зябко передернул плечами и тоже высунулся наружу. Он не сразу разглядел в мутном мареве приближающуюся одинокую фигуру. Только после того, как караульный во второй раз окликнул незнакомца, Сашка как будто узнал его:

– Митя… Ребята, это же Митька Шемякин! Митя!

Не заметив, как в порыве радости он больно оттолкнулся раненой рукой от края окопа, Сашка выскочил за бруствер и бегом помчался навстречу Мите.

Да, это был он. Сашка понимал это и одновременно не узнавал друга. От прежнего Мити осталась только походка – широкая, с легким раскачиванием из стороны в сторону… Все остальное в этом облике сильно смущало опешившего Сашку.

Он подскочил вплотную и все сразу понял. Кроме знакомой походки были еще глаза – немного испуганные, такие же колючие, как и раньше. Такими глазами Митя сверлил Сашку на гауптвахте, когда Лавров предлагал им бежать… Остальное было чужим и незнакомым: разодранная, побуревшая от крови гимнастерка, такие же штаны и черные закопченные руки со скрюченными от мороза пальцами. Такого же цвета было и лицо Мити, только белки глаз выдавали в нем живое существо: словно две горящие в ночи фары.

Митя еле держался на ногах. А когда Сашка подхватил его под руки, Шемякин разрешил себе окончательно потерять силы. Подоспевшие бойцы помогли дотащить Митю до ближайшего окопа.

Сашку вдруг начали душить слезы. Этого еще не хватало! Да еще при людях! Зачем? Но удержать рвущийся наружу порыв было уже невозможно.

– Митя, как же так? Ты ранен? Смотри, ведь весь в крови!

– Все нормально, – скрипучим, не своим голосом отозвался Шемякин. – Я целый… а это, – он провел своей страшной рукой по животу, – кровь Славика. Только ты никому… Матери тоже. Он так просил. Сама потом узнает. Они нас там огнем… А у нас снаряды кончились. Носов, лейтенант, мы с ним вдвоем оставались… Не знаю, что с ним, наверное, убило. А меня взрывом…

– Санитаров сюда! – крикнул кто-то.

Сашка снял шинель и укрыл впавшего в забытье товарища.

Митя был еще одним выжившим, вместе с ранеными бойцами и обожженным политруком Филипповым, кому удалось вырваться из огненного ада Большой Шубинки. Еще одним и последним.

Вот оно какое – солдатское счастье.

* * *

Несмотря на строгий запрет военврача Никитиной, Яхин все-таки убежал из госпиталя. А чего зря валяться, место занимать? Тяжелых повреждений нет, а контузия пройдет рано или поздно. Ну да, шумит в голове, кружится, но ведь руки-ноги действуют, немца бить можно, а что еще солдату надо?

Да и какое это теперь имеет значение, если самое страшное уже случилось: Люси больше нет. В тот вечер вездесущая Карповна поила его травами и пыталась утаить что-то такое, что касается именно его, Раиля. В какую-то минуту он почти случайно заметил, как у Карповны повлажнели глаза, и сразу же все понял. Он не стал кричать, не кинулся выспрашивать подробности, он просто замолчал и, стиснув зубы, откинулся на подушку. Карповна бросила на него сочувственный взгляд и тоже замолчала. Слова им были больше не нужны.

До утра он еще мысленно метался, пытаясь убедить себя, что ошибся, Люся жива и скоро придет к нему, что все это – его больная голова, его контузия. Насторожила небрежная фраза в разговоре солдат-санитаров: «Так она же это… выбыла… еще позавчера…»

Значит, правда. Нет больше Люси. Яхин твердо решил сбежать из госпиталя. Он хотел поскорее кинуться в самое пекло, чтобы забыться, унять жгучую сердечную боль, отомстить за такую нелепую и несвоевременную смерть.

Улучив момент, когда поблизости не было ни медсестер, ни врачей, Яхин прямо как был, в казенном белье, выскользнул из палатки, свернул за угол и уперся в натянутую веревку, на которой сушилось солдатское белье. Он стащил свою гимнастерку с веревки, оглянулся – нет, никто его не видел. Где-то вдалеке слышались гулкие удары молота – в расположенной неподалеку от госпиталя мастерской чинили орудие.

Яхин с трудом расправил заледеневшую на ветру одежду, кое-как напялил чью-то прожженную шинель и быстрым шагом поспешил в ближайший лесок. Он знал, что за этот побег ему не попадет от начальства. А даже если и попадет… Ведь лучше любых лекарств ему сейчас поможет месть фашистам. Только кровь врага сможет загасить опаленную горем душу солдата.

Он добрался до своих быстрее, чем ожидал. К обеду он вышел на позицию артиллеристов капитана Андропова. Выслушав сбивчивый доклад недолечившегося курсанта, капитан только посмотрел ему в глаза, словно желал убедиться, что тот не врет, и махнул рукой: «Ступайте к старшине. Пусть поставит на довольствие». Примерно так Яхин и представлял свое возвращение в строй.

Сидя в окопной ячейке и сжимая в замерзших руках полированное цевье винтовки, он мысленно заклинал фашистов сунуться в атаку именно здесь, перед их высотой. Чтобы скорее начать расстреливать этих нелюдей, приговаривая их к казни за смерть Люси, за собственные раны и лишения. Скорей бы!

Его отвлек приближающийся шум. Раиль выглянул в проход: по траншее, пригнувшись, пробирались двое и громко переговаривались между собой. В одном Яхин узнал капитана Андропова. Второй – минер курсант Гурвич – держал в руках подрывную машинку, следом за ним тянулся провод.

– Этот мост нужно было взорвать еще вчера, – голос капитана был напряженный.

– Мы пробовали, – возражал минер, – но обе группы не вернулись. Хорошо хоть сегодня взрывчатку удалось закрепить. Все сделаем, товарищ капитан.

– Надо быстрее, фашисты вот-вот пойдут в атаку.

Яхин наблюдал, как минер, опередив Андропова, втиснулся в соседнюю ячейку и, не дожидаясь новой команды, стал ловко отработанными движениями прикреплять конец провода к подрывной машинке. В какой-то момент клемму заело, Гурвич чертыхнулся и с силой провернул упрямую железку.

– Готово.

Андропов обвел глазами окоп, убедился, что бойцы надежно укрыты, потом вскинул к глазам бинокль:

– Давай!

Гурвич зажмурился и крутанул ручку. Все сжались в ожидании. Яхин приник к брустверу, наблюдая за обреченным мостом. Там, в морозной дымке, сейчас решалась судьба целого сектора обороны.

Прошла секунда, другая, но взрыва не было. Гурвич засуетился, принялся трясти и вертеть в руках машинку, виновато оглянулся на стоящего рядом командира. Капитан зло дернул тянущийся по дну окопа провод, тот послушно подтянулся, капитан дернул еще – новая петля обвила его руку. Он выбрал его весь – оголенный конец мелькнул в воздухе и хлестнул по стенке.

– Черт бы тебя побрал! – остервенело выругался Андропов.

– Взрывом провод перебило, ясное дело. – Они обернулись на голос: решительным злым взглядом смотрел на подрывников «недолеченный» Яхин: – Ну, чего тут думать-то? Говорите, что делать.

Вода у берега хрустела тонкой каемкой льда. В первый момент тело обожгло так, что Яхину показалось, будто он шагнул не в воду, а в горящий костер. Колючая волна пробежала по ногам, обдала поясницу и сковала обручем у самого горла. «Ничего, терпимо…»

Он раскинул руки и как был в сапогах и застегнутой на все пуговицы гимнастерке погрузился в черную неразличимую бездну. Следом бойцы подтолкнули к нему обломок бревна. Яхин ухватился за скользкое дерево и, работая одними ногами, почувствовал себя увереннее.

Вечерние сумерки окутывали позиции по обе стороны реки. Мрачное небо не подавало признаков жизни, пронизывающий ветер метался в кронах голых деревьев, один за другим гнал навстречу пловцу упрямые крутые валы. Яхин старался изо всех сил: размашисто греб свободной рукой, толкал пучину ногами, беззвучно отфыркивался, то и дело косясь в темноту, на немецкий берег. Оттуда с установленной частотой раздавались орудийные выстрелы – с наступлением вечера немцы начинали тревожить наши позиции беспокоящим огнем. Одновременно водную гладь освещали многочисленные прожекторы.

Вот и сейчас несколько молочно-бледных лучей, то расходясь в разные стороны, то сплетаясь друг с другом, ощупывали пространство возле моста. Неясно различимый во мраке, он казался огромным бесформенным чудовищем, нависшим над рекой. Именно с ним, один на один, и должен был сразиться сейчас влекомый безжалостной стихией курсант Яхин.

Вдруг что-то ослепительное блеснуло с противоположного берега, заставив на секунду зажмуриться. Луч! Яхин поднырнул под бревно, надеясь, что его не заметили. Но было поздно – в ту же секунду грянула длинная пулеметная очередь. Яхин переждал и вынырнул на поверхность. Но едва он успел хлебнуть воздуха, как пулемет ударил снова. На этот раз удачнее: одна из пуль щелкнула по бревну, Раиль почувствовал, как круглое деревянное тело от удара провернулось вокруг своей оси. Третья очередь станет для него последней…

Раиль решился на отчаянный шаг. Он не мог подвести, не имел права не выполнить приказ капитана взорвать мост. Всего и делов-то – там, на мосту, вставить в заряд эту самую трубку и поджечь…

Холода он уже не чувствовал – то ли окончательно обморозился, то ли, наоборот, согрелся от размашистых гребков. Он с силой оттолкнул от себя бревно – пусть думают, что это десант. Следом, словно привязанный, потащился за мокрым горбом светлый лоскут прожектора. Яхин набрал воздуха и булькнул по направлению к мосту. Практически тут же раздалась новая пулеметная очередь.

Вконец замерзший и вымотанный слепой дуэлью с вражеским берегом, он кое-как доплыл до ближней опоры моста. Яхин забрался наверх, нащупал разорванные концы шнура – уже хорошо! – пошел дальше по проводке, как учил его Гурвич, и вскоре наткнулся на увесистый брусок взрывчатки. Есть! Теперь дело за малым. Он нащупал за пазухой запальную трубку, проверил в нагрудном кармане завернутые в непромокаемый пакет спички – все на месте.

Раиль несколько минут глядел в темноту. Он не боялся погибнуть, страшно было не успеть наладить подрыв. А все остальное уже не имело значения. Главное: враг не пройдет на наш берег по этому мосту! И Люсе не будет за него стыдно…

Яхин не торопясь вставил запальную трубку, достал спички, чиркнул одной, другой, третьей… Зубы стучали, тело колотил озноб. Но страха не было. Наконец зашипело долгожданное пламя. Он прикрыл его собой…

…Наблюдатели с обеих сторон вздрогнули от неожиданности. Зыбкое спокойствие октябрьской ночи разорвал мощный взрыв. Разрушая и подбрасывая вверх обломки моста, посередине реки взметнулся вверх огромный столб потревоженной воды!

* * *

Враг с еще большим остервенением усиливал свои позиции на подступах к Ильинскому рубежу. Особенно сразу после успешных маневров красноармейцев. И все же силы курсантов и сводных подразделений Красной армии, оборонявших позиции по берегам Выпрейки, ощутимо таяли с каждым днем.

В результате многодневных боев оборона центрального участка уже не представляла собой единого целого. Вся тяжесть немецкого удара приходилась теперь на отдельные опорные пункты. Но если огневая мощь и техника советской обороны ослабевали и истощались, то сила духа курсантов и красноармейцев оставалась незыблемой. Казалось, наоборот, чем меньше людей держали оборону, тем прочнее был их строй, тем неприступнее были для фашистов эти доты и траншеи.

Раненые отказывались уходить с поля боя и продолжали биться наравне со здоровыми. Все реже и реже уезжали в тыл машины с красным крестом – бойцы не хотели бросать товарищей, они рвались обратно в окопы, чтобы бить врага все равно чем: снарядом, гранатой, штыком или прикладом… Такой неудержимый порыв мужества и отваги казался непривычным даже для видавшего виды командования.

На большой поляне, позади госпитальных палаток, гудела человеческая толпа. Сотни полторы раненых курсантов, кто с забинтованной головой, кто на костылях или под руку с товарищем, имитируя строй, ждали начальство. Здесь же, переминаясь с ноги на ногу, нервно курили военврач третьего ранга Никитина и фельдшер Петров. Несколько крытых полуторок ожидали своего часа на проселочной дороге.

Полковник Стрельбицкий задержался всего на пять минут. Он примчался на попутке, бодро выскочил из кабины и, поправляя на ходу обмундирование, уверенно зашагал в направлении строя.

Кто-то подал команду «смирно!», но Иван Семенович только махнул рукой – не до парадов. Он остановился в нескольких шагах от первой шеренги. Гул голосов смолк, наступила тревожная тишина. Полковник обвел взглядом курсантов, снял фуражку, промокнул платком лоб и громко выкрикнул:

– Ну? По какой причине отказываетесь ехать в госпиталь? Почему вас опять собирают по дотам и окопам?

Курсанты, почувствовав в голосе командира неподдельное недовольство, замерли в ожидании грозы. Полковник, хоть и считался человеком справедливым и отходчивым, мог, когда надо, устроить настоящий нагоняй. Тем более в теперешних боевых условиях. Кто-то, похоже, самый смелый, отозвался из задних рядов:

– Боимся, товарищ полковник! Вдруг по дороге разбомбят.

Напряжение тут же спало. Послышались робкие смешки – в густоте строя не различишь, чьи именно. На лбу Стрельбицкого разгладилась суровая складка:

– Что-то не верится, что тут собрались трусы.

Заслуженная похвала заметно оживила строй. Курсанты заговорили было наперебой, но кто-то из младших командиров шикнул на говорунов, и галдеж прекратился.

– Разрешите обратиться? – Вперед выступил курсант с рукой на перевязи. В его глазах Стрельбицкий разглядел возмущение и настоящую, фатальную решимость. Невольно подумалось: «Встретишь такого в бою – побежишь от страха». – Не о себе мы думаем, товарищ полковник. Мы считаем, нечестно уезжать сейчас в тыл. Если немцы перейдут реку и выйдут ко второй линии дотов, мы хоть снаряды сможем подносить. А в госпитале какая от нас польза?

Что им ответить? На ум невольно пришла знакомая формула: «Война любит молодых». Но и молодые, похоже, тоже любят войну. Нет – не «любят», конечно же, не так! Ненавидят и умеют обуздать ее, схватить за горло и прикончить! Сегодня этим ребятам есть о чем говорить со своим командиром. Почти на равных.

– Мы военные люди. Отправка раненых в Подольск – это мой приказ! – Стрельбицкий постарался произнести это как можно тверже. – Вопросы?

Из строя вышагнул курсант Сомов:

– Товарищ полковник, проведено комсомольское собрание с повесткой дня: раненые, которые могут держать оружие, должны остаться в строю. Проголосовали единогласно. Вот протокол. – Он протянул командиру густо исписанный листок бумаги. Строй опять ожил, одобрительно загудел. – Мы можем сражаться. Винтовки, гранаты пока еще есть. Если понадобится, мы умрем так, что фашисты будут долго помнить!

Да, этого он и ожидал – непоколебимости. Но она хороша там, на поле боя, а здесь, в тылу, это начинает походить на неповиновение. Такое недопустимо.

– Сынки… – Голос прозвучал непозволительно сипло. Полковник откашлялся. – Я сам хоть сейчас готов пойти с вами в штыковую! Но наша задача – не погибнуть геройски в бою, а выстоять. И продержаться как можно дольше! – Он понял, что именно сейчас они слушают его по-настоящему, самозабвенно и доверительно. – А для того чтобы держаться, нужно оставаться в живых. И еще… – Стрельбицкий пошел вдоль строя, – вы должны доучиться. А я, как начальник училища, обязан произвести выпуск, чтобы вы ушли в армию командирами! И во главе взводов и батарей били фашистов! – Курсанты одобрительно загудели, стали переглядываться. Он уже понимал, что смог их убедить, что последнее слово осталось за ним. – Нужно ехать, ребятки. Обещаю: лично вручу каждому его кубари, вы их заслужили! Поймите меня. В любой момент может поступить приказ отойти к новому укрепрайону. И тогда нам придется прорываться с боями… и с ранеными. Бросить вас мы не сможем, а значит, будем связаны. А это затруднит выполнение задачи…

Сашка стоял за ширмой в перевязочной и, сжав зубы, разматывал присохшие к раненой руке бинты. С улицы доносился гул голосов, там курсанты разговаривали с полковником Стрельбицким. До Сашки долетали отдельные реплики: «ехать в госпиталь», «приказ», «остаться в живых». Все это он понимал, но никак не мог смириться с тем, что должен бросить товарищей. Кому как не ему, лучшему наводчику училища, бить фашистов! Как раз сейчас, когда в строю осталась треть личного состава, такие, как он, и нужны. Не-ет, никаких «в тыл».

В палатку вбежала испуганная Маша.

– Ты здесь? Я думала, ты вместе со всеми. Там Иван Семенович… Ты что делаешь? – Она кинулась к Сашке, схватила его за руку, попыталась остановить: – Саша! Я тебя прошу, не делай этого!

– Не мешай. – Лавров вцепился зубами в неподдающийся узел и что есть мочи дернул: – Я не поеду в госпиталь! Не поеду! Ну какой я раненый? Подумаешь, руку зацепило!

– А контузия? – На глазах Маши показались слезы.

– Да какая там контузия? Я что, не слышу, не вижу или память теряю?

Маша кинулась ему на грудь и зарыдала. Сашка недовольно поморщился и отвернулся. Она несколько раз всхлипнула, потом подняла на него полные слез глаза и умоляюще прошептала:

– Ну, пожалуйста, Сашенька! Уезжай! Я прошу тебя! Ты мне нужен живой! Ты мне очень нужен живой! А я скоро тоже приеду! Вот увидишь!

Как она не вовремя со своей жалостью! Еще немного, и он выбрался бы из палатки и прошмыгнул в ремзону, а там уже безопасно – ни одна медицина тебя не достанет. Тоже мне – раненый! Садитесь, сержант Лавров, в машину и поезжайте в тыл. А здесь и без вас справятся. Он вдруг вспомнил черное до неузнаваемости лицо Мити, его окоченевшие руки, кровь Славика на гимнастерке… Кто отомстит за него? За ребят, погибших под Шубинкой?

Сашка попробовал отстранить от себя Машу, но она прижалась еще крепче, еще жалостливее уставилась на него. Потом вдруг повисла на шее и стала быстро-быстро целовать куда попало. Совсем как тогда, в ординаторской…

В самый неподходящий момент послышались приближающиеся шаги, хрупкая ширма отодвинулась в сторону. Военврач Никитина окинула взглядом парочку: на Сашке уже не было бинтов, Маша так и не успела расцепить на его шее руки. Ее заплаканные глаза виновато смотрели начальнице под ноги. Рассчитывать на снисхождение в этот раз не приходилось.

– Курсант Лавров, немедленно восстановите повязки и выходите к машинам! Григорьева, помогите раненому.

Она резко развернулась и пошла к выходу.

Возле машин царило тревожное оживление. Отъезжающие в госпиталь курсанты прощались с товарищами, остающимися на рубеже. Горько и досадно расставаться с тем, с кем еще вчера мерз в одном окопе, ел из одного котелка, отражал бесконечные атаки фрицев. А что может быть крепче дружбы, проверенной в огне…

Сашка вышел из палатки в сопровождении Маши. Она помогла ему наложить новую повязку, подхватила под руку, так надежнее, и повела к машине. Проходя мимо Никитиной, мельком поймала ее одобряющий взгляд.

В толпе провожающих показался растерянный Митя. Он вертел головой, искал знакомых. Сашка заметил его, и в мозгу у него созрел дерзкий план. Вернее, продолжение плана. Нет, он ни за что не поедет в тыл! Ни за что!

Выскочивший из хозблока военфельдшер Петров непривычно громким голосом скомандовал:

– Товарищи курсанты! По машинам!

Сашка оторвался от Маши и кинулся к удивленному Мите. Тот, хоть и искал товарища, но заметно удивился такой прыти Лаврова.

– Сашка!

– Митя!

– Как самочувствие? Уезжаешь?

– Да погоди ты…

Сашка обнял ничего не понимающего приятеля и так, чтобы выделиться, из-за его плеча показательно громко крикнул:

– Ну, пока! Покажите фрицам, что такое советские курсанты! – И тут же горячо зашептал Шемякину в ухо: – Митька, помоги мне остаться! Прикрой меня, пожалуйста! Я не могу уехать…

Митя недоумевающе уставился на товарища. Что значит «не могу»? Есть же приказ… Он завертел головой, отыскал глазами Машу – та испуганно следила за ними и отрицательно мотала головой. Ее душил новый прилив слез, лицо покраснело, губы дрожали.

– Ну что ты? Опять устав не позволяет? А еще друг. Я знаю, что так нельзя. Но я тебя как друга очень прошу!

Разве так можно? Приказ же… В какой-то момент горячий Сашкин порыв передался Мите, и он, не понимая, что с ним происходит, невольно кивнул в знак согласия. Сашка порывисто прижался к Шемякину, потом, в общей суматохе и толчее, незаметно скрылся за спинами курсантов. Там он снова сорвал с себя бинты и спрятал их за пазухой.

…Раненые расселись по машинам. Натруженные моторы заурчали, полуторки двинулись по накатанной дороге в сторону Малоярославца.

* * *

Сашка, удачно избежавший эвакуации, снова оказался при деле. Минуя все формальные препоны, используя великую нужду в хороших пушкарях, он счастливым образом оказался наводчиком в расчете лейтенанта Шаповалова. «Вот же, и никакая контузия не помеха», – радостно сообщил он товарищам, с удовольствием проверяя маховики орудия.

Но не только удачное назначение радовало Сашку. В полдень на их позицию мимоходом заглянула Маша. Ее появление было для Сашки праздником. А тут еще новость: сводный отряд выполнил свою задачу и скоро возвращается в расположение училища.

«Точно-точно. – Ее глаза сияли радостным блеском, она вся как будто искрилась. – Медпункт сворачивают, новых раненых сразу отправляют в Подольск. Говорят, пришел приказ, с минуты на минуту объявят!»

Ну, вот и здорово! Эти мысли полностью занимали Лаврова. Что ни говори, а они – молодцы, сдержали немцев, дали им прикурить.

– Танки! – Крик часового – как гром среди ясного неба. Уж на что Сашка привычный к грохоту и шуму, а тут прямо вздрогнул от неожиданности. – Танки! Наши танки!

Не может быть! Курсанты выскочили на бруствер окопов, повысовывались из дотов – слишком радостной была весть. Действительно, в зыбкой вечерней тишине ясно различался далекий гул моторов. И приближался он не с запада, откуда наступали немцы, а с востока, оттуда, где находился наш тыл, куда уходила заветная дорога на Москву.

– …двенадцать, тринадцать, четырнадцать! – считал лейтенант Шаповалов, не отрываясь от бинокля.

– Ну, теперь дадим немцам жару! Жалко, мост взорвали!

– Зато рубеж им теперь ни за что не взять!

– Ура!

Вот уже и без бинокля можно было различить грозные боевые машины. Впереди головной танк с большим красным флагом на башне, за ним – второй, третий – целая колонна!

– Стойте! – Сашка замахал руками, пытаясь перекрыть радостные крики товарищей. – Стойте! Это немцы! Вон кресты на башнях!

Минутное замешательство парализовало курсантов. Кто мог, припал к прицелам и биноклям. Не может быть!

Оказалось – может! Минутная радость мгновенно сменилась ужасом разочарования. С тыла действительно заходили немцы. Вражеская колонна прорвалась к дороге Сергеевка – Черкасово и зашла в тыл основным силам обороняющихся. Да еще какую уловку придумали – красный флаг на башне, именно он и смутил курсантов.

– К бою! – Шаповалов кинулся разворачивать пушку в сторону шоссе. Сашка устремился следом, стал помогать командиру.

– Как они оказались у нас в тылу?

– Не иначе, через Большую Шубинку зашли!

– Бронебойным!

– Есть бронебойным!

– По головному танку!

Сашка бешено закрутил маховик:

– Не успеваю!

Четыре первых танка уже прошли в сторону реки…

– Там есть, кому их встретить! По пятому танку – огонь!

Сашка с силой надавил на рычаг, орудие изрыгнуло пламя. Раздался взрыв. Подбитый танк замер и задымился.

Теперь и остальные расчеты распознали врага. Почти одновременно еще несколько орудий открыли огонь по немецким танкам.

Лейтенант Мусеридзе метался возле орудия:

– Опередили! Ай, молодцы! По замыкающему танку! Бронебойным!

За несколько минут удалось запереть колонну двумя подбитыми машинами. Оказавшиеся в ловушке танки неуклюже пытались выбраться, но тут же один за другим попадали под прицельный огонь нашей артиллерии. Чадящие факелы все ярче освещали дорогу. В их свете стало заметно, как с танков и бронетранспортеров, шедших в колонне, снялись автоматчики и рассыпались по дорожной насыпи, намереваясь скрытно подобраться к позициям артиллеристов. Их встретили дружным огнем пехотинцы. В вечерних сумерках было видно, как огненные пулеметные трассы, посланные с нашей стороны, безжалостной свинцовой строчкой утыкаются в гущу вражеской пехоты, сея в ее рядах панику.

– Больно резво рванули! – Митя обвел взглядом расчет. – Они что, не заметили, что проскочили не все?

– По прорвавшемуся танку! Бронебойным! – Лейтенант Алешкин поднял руку. – Быстрее, пока не заметили!

Шипилов припал к панораме:

– Есть цель!

– Огонь!

Недолет. Снаряд вздыбил землю сильно в стороне от цели.

– Поправляемся! Быстрее! – Алешкин не привык суетиться, но в его скупых действиях и твердом голосе угадывалось волнение.

– Огонь!

Следующий выстрел пришелся прямо в цель. Пламя разрыва лизнуло красное знамя на башне, и вся машина в считаные секунды окуталась черным непроглядным дымом.

В этот момент по щитку хлестко ударили не то пули, не то осколки. Стало ясно, что немцы заметили орудие.

– Ну, вот и очухались! Возвращаем орудие в дот! Шемякин, навалились!

Артиллеристы дружно вкатили пушку назад в укрытие.

Все попытки немцев прорваться на советские позиции с тыла оказались тщетными. Хитрый маневр гитлеровцев обернулся для них полным провалом. Бой длился не больше сорока минут. Было уничтожено 200 фашистов, враг потерял 14 танков, 10 автомашин и 1 бронетранспортер.

Но уже на следующий день ситуация резко изменилась: противнику удалось подавить первую линию наших дотов. Однако с теми огневыми точками, которые находились прямо на шоссе, немцы ничего сделать не могли. Они упорно лезли на штурм, но раз за разом откатывались назад, неся большие потери.

Вечером 17 октября обстановка еще более осложнилась. Теперь направляемые на помощь переднему краю советские подразделения не могли пробиться даже на позиции второго эшелона. Вражеская пехота буквально закрыла собой все подходы вплоть до самого командного пункта. Заметно поредевшая цепочка курсантов из последних сил отбивала атаку за атакой, встречая гитлеровцев гранатами и штыками, а уцелевшие пушки били врага в упор картечью.

Вражеские атаки были усилены минометным огнем. Мины ложились кучно: было понятно, что по нашим позициям бьют сразу несколько батарей. Но и после этого немцы не начинали атаку: боялись оказаться под кинжальным огнем. Ждали авиаудара. Несколько раз вражеские самолеты заходили на позиции защитников рубежа. Многокилограммовые бомбы крушили остатки укрытий, валили вековые березы и ели, снова и снова перепахивали почерневшую от огня землю.

Полковник Стрельбицкий посмотрел на часы: подготовка длилась уже больше часа. В стереотрубу со своего наблюдательного пункта он видел прижатые к земле цепи немецкой пехоты, готовые к броску через реку немецкие танки. Но на этой стороне еще были силы, было чем встретить врага. Еще огрызались смертоносным огнем бетонные доты, еще стреляли орудия и хлестали по гитлеровцам раскаленные свинцовые струи…

– Товарищ полковник! – В блиндаж ввалился ординарец. – Там посыльный, из штаба армии.

Следом двое курсантов ввели под руки едва живого красноармейца. Было заметно, что он проделал нелегкий путь: усталый взгляд, ввалившиеся щеки, серое от пыли лицо, разодранная в нескольких местах шинель… Боец был ранен, но старался держаться перед командиром молодцом. Собравшись с силами, он проговорил:

– Товарищ полковник, нас было семеро… Пробился я один. Вот, – он достал из-за пазухи серый сверток, – вам пакет из штаба.

Стрельбицкий немедленно вскрыл послание. Строчки запрыгали перед глазами, стали сливаться. Пришлось перечитывать дважды: «…Вывести подразделения… из боя в Подольск и произвести выпуск…»

Наконец-то! Иван Семенович поднял глаза на посыльного. Сквозь серый налет на лице красноармейца проступил довольный румянец. Он понял, что принес добрую весть.

– Что ж, пора. Немедленно отправьте нарочных. Сообщите всем: резервы подошли, наша задача выполнена, получен приказ отходить.

Возле развороченного орудия собрались оставшиеся в живых артиллеристы. Только что отбившие натиск врага и потерявшие в бою много товарищей. Здесь же на расстеленной плащ-палатке лежал тяжело раненный лейтенант Шаповалов, еще полчаса назад руководивший операцией.

Немцы, заметив, что дот Шаповалова перестал отвечать огнем, направили к нему сразу три штурмовых орудия. Расчет оказался верным. Подпустив врага поближе, курсанты спешно вкатили орудие в укрытие и ударили в упор. Танкисты этого не ожидали: едва вздрогнула и занялась огнем первая машина, две другие стали поспешно разворачиваться. Их добивали выстрелами в корму. Однако усилившая огонь немецкая артиллерия сумела-таки накрыть дот. Один из снарядов разорвался прямо перед амбразурой, повредив ствол орудия и выбив несколько человек из расчета. В числе раненых оказался и лейтенант Шаповалов. Осколком ему пробило грудь, и теперь он лежал на плащ-палатке, бледный и неподвижный, хрипло, со свистом, дыша и изредка постанывая.

…Рядом с новой силой разгорался бой у дота лейтенанта Алешкина. Два «тридцатьвосьмых» упрямо лезли на высоту, стреляя по нашим укреплениям с ходу. Артиллеристы пока не отвечали, видимо, хотели подпустить танки поближе.

«А ведь там сейчас Маша и Митя!» – острая мысль промелькнула в Сашкиной голове. Он еще плотнее прижался к холодному бетону и с тревогой уставился на затаившийся дот. Еще несколько секунд, и орудие выпустит во врага смертоносный снаряд.

Сашка отвлекся в самый неподходящий момент: из полуразвалившейся траншеи в бетонное помещение дота ввалился посыльный. Когда поднятая им пыль улеглась, артиллеристы узнали курсанта Орленко. На его сером от грязи и копоти лице светилась радостная улыбка. Он долго моргал, осваиваясь в полумраке, наконец разглядел лежащего на полу Шаповалова и, заметно расстроившись, вполголоса доложил:

– Товарищ лейтенант! Приказано отходить к новому укрепрайону. Сбор у командного пункта.

Шаповалов вздрогнул и открыл глаза. Он словно ждал этого донесения. Жизнь на какое-то время вернулась к нему: он обвел бойцов осмысленным взглядом и разлепил засохшие губы:

– Подготовить раненых. Отходим группами. Необходимо передать Алешкину приказ об отходе.

Сашка оторвался от амбразуры и, опережая других, кинулся к лейтенанту:

– Разрешите мне!

Шаповалов напрягся, пытаясь различить лицо склонившегося над ним курсанта. На секунду они встретились – горящие от возбуждения глаза Сашки и твердый, уже все понимающий, но еще продолжающий отмеренную ему работу взгляд командира.

– Давай, Лавров. – Шаповалов прохрипел это уверенно, с облегчением и бессильно откинулся на сунутую ему под голову скатку.

В это время немецкие пехотинцы сумели обойти позицию с тыла и, отстреливаясь от наседавших на них курсантов, почти вплотную подобрались к бетонному сооружению. Всего в десятке метров от входа завязалась жестокая рукопашная.

Сашка кинулся в самую ее гущу и с наскока сшиб коренастого немца, занесшего над кем-то из наших руку с ножом. Граненое жало штыка наполовину вошло немцу в правый бок, прямо под поднятую руку. Серое сукно шинели лопнуло, нож вылетел из руки. Немец всем телом шлепнулся о бруствер и смешно засучил ногами, словно собирался выбежать из свалки. Потом обмяк и придавил собой Сашкину винтовку.

Рядом дрался лейтенант Алешкин. Расправившись с одним фашистом, он уже направил оружие на другого, но тот изловчился и сумел достать Алешкина штыком. Холодный металл пронзил плечо. Сашка кинулся было лейтенанту на помощь, но в следующее мгновение оказался на дне окопа. От отчаяния и страха Сашка ринулся выкарабкиваться из душной суматохи. Кто-то потянул его за рукав, и в следующую секунду прямо перед его носом оказалась довольная физиономия Мити. Тот оттолкнул товарища на безопасный пятачок и ввязался в драку сам. Сашка мгновенно потерял его из виду.

В считаные минуты немцам удалось взять верх над артиллеристами. Почувствовавшие запах удачи фашисты бросили на траншею новые силы: свежая густая цепь солдат устремилась в прорыв. Сзади их поддерживали танки. Прямо перед дотом один за другим вырастали земляные столбы разрывов.

– Шемякин, к орудию! – Голос Алешкина потонул в грохоте боя.

Митя свалил с себя застреленного фрица, вскочил на ноги и кинулся к доту. За ним устремились оставшиеся в живых артиллеристы. Пехотинцы закончат и без них. Сейчас главное – не пропустить на позиции танки!

Свинцовая очередь настигла Шемякина у самого входа. Обернувшиеся на крик Алешкин и оказавшаяся тут же Маша видели, как Митя испуганно вскинул руки и округлил глаза, словно не желая понимать, что это случилось именно с ним. Он еще успел выкрикнуть что-то невнятное, прежде чем упал вниз лицом и замер.

– Митя! – Маша бросилась к нему, расстегивая на ходу санитарную сумку. – Митенька! Все будет хорошо! – Она кричала так, будто пули попали не в него, а в нее, будто и она ощутила ту самую боль, которая только что пронзила его тело.

Маша разорвала на нем одежду и, пачкаясь кровью, стала разматывать перевязочный пакет.

– Потерпи! Сейчас я все сделаю!

Митя открыл глаза и постарался улыбнуться:

– Маша, это уже не нужно…

– Нужно! – Маша хотела прикрикнуть на непослушного бойца, но от отчаяния ее голос сорвался, и получилось, будто она взвизгнула – от боли и от досады.

В это время раздался орудийный выстрел. Расчет открыл огонь по приближающимся танкам. Звякнула стреляная гильза, внутри дота запахло сгоревшим порохом и гарью, густые клубы дыма окутали крохотное пространство. Маша недовольно поморщилась и постаралась закрыть собой Митю, одновременно понимая, что все ее усилия укрыться от удушливого смрада тщетны.

– Ты всегда была упрямой… – Митя продолжал смотреть на нее ясными глазами. – Маша…

– Разве? – Ей очень хотелось казаться серьезной. Но дрожащий голос и непослушные слезы предательски выдавали в ней нахлынувшее отчаяние. – Попробуй пошевелить рукой.

Митя напрягся, но ничего не получилось. Рука не слушалась. Жили одни только пальцы. Он крепко, что было сил, сжал ее руку.

– Помнишь, тогда на речке, когда я с обрыва прыгнул и чуть не утонул… ты меня тащила по песку, плакала и просила не умирать… а я ведь смотрел на тебя… украдкой…

– Ты так хорошо улыбаешься! – Маша уже не сдерживала слезы. – Улыбайся, пожалуйста!

Грянул новый выстрел.

– Есть! – радостно выкрикнул Алешкин. – Бронебойным!

Рядом шла война. Гремело орудие, рвались снаряды. Снаружи все еще слышались звуки рукопашной: людская возня перемежалась потоком брани и редкими выстрелами.

– Сколько нам тогда было? – Митя смотрел куда-то вверх, пытаясь разглядеть давно ушедшее детство. – Сколько, а, Маш? – Оказывается, Митя не бредил, а ждал ответа, и она постаралась собраться, напустить на себя серьезность:

– Мне семь, а тебе восемь.

– Я как раз тогда влюбился в тебя. – Он сильнее сжал ее руку, как будто не хотел тратить силы на другие слова. Но вдруг насупился и твердо посмотрел в ее заплаканное лицо: – Скажи, а ты Сашку правда сама поцеловала?

Маша опустила глаза и мелко-мелко закивала в знак согласия.

– Это хорошо… ты всегда все решала сама… это хорошо, что ты честно…

Вместе с грохотом очередного выстрела в помещение ворвался возбужденный Сашка:

– Товарищ лейтенант, атака отбита! Немцы отошли на первую линию, залегли. Наши пехотинцы держат их на мушке…

Алешкин только махнул рукой, не отрываясь от панорамы. Но Сашка уже не видел этого. Он испуганно уставился на забинтованного, лежащего прямо на полу Митю и сидящую рядом с ним заплаканную Машу.

– Что с ним?

Маша собралась было ответить, но ее опять стали душить слезы, и она отвернулась к бетонной стене.

Сашка присел на корточки рядом.

– Митя, ты чего, Мить?! Посмотри на меня!

Шемякин из последних сил открыл уже не видящие глаза и, похоже, только по голосу узнал товарища:

– Саня…

– Маша, сделай же что-нибудь! Можно же что-то сделать?! – Сашка с надеждой крикнул Маше, но та, не поворачиваясь, только покачала головой.

Митя так и умер, держа их обоих за руки.

В следующий миг дот содрогнулся от мощного разрыва. Чудом уцелевшая пушка отпрыгнула назад, упершись растопыренными станинами в бетонный упор. Сраженный наводчик грузно рухнул возле орудия.

– Лавров, к панораме! – Оглушенный Алешкин проорал это почти машинально, видя перед собой только наступающих немцев: между горящими «тридцатьвосьмыми» и «четверками» пробирались новые танки, целясь прямо в амбразуру. Стараясь зайти с флангов, к доту снова подкрадывалась немецкая пехота.

– Товарищ лейтенант! Получен приказ отходить. Меня послали к вам передать приказ. – Сашка вдруг вспомнил, что ему говорил Шаповалов. Все, что случилось потом – затяжная рукопашная, смерть Мити, новая атака немцев – все вдруг вытеснило из головы самое главное – приказ отходить с занимаемых позиций.

Алешкин ненадолго задумался. Потом вытер лицо черной от копоти рукой и спокойно, будто в учебном классе, произнес:

– Правильно. Отходите. Я задержусь здесь, прикрою.

Сашка уставился на него непонимающим взглядом:

– Товарищ лейтенант, да как вы тут один-то? Никого же не осталось!

– Отставить разговоры! – Голос командира стал привычно громким и уверенным: – Приказываю: отходить через позицию Шаповалова. По возможности захватите пару раненых.

Он снова приник в амбразуре. Со стороны реки на позиции артиллеристов с тупым упорством лезла новая цепь танков. Серо-зелеными потоками между ними текли колонны пехоты. А в соседнем доте ничего не было слышно: то ли, согласно приказу, они успели покинуть позиции, то ли отходить после недавнего боя было уже некому.

– Уходите! Это приказ, Лавров! – Алешкин обернулся к Сашке. Возле раскаленного орудия они остались втроем: раненый лейтенант, наводчик и санинструктор. – А, черт с вами…

Алешкин повернулся к орудию и стал здоровой рукой запихивать снаряд в казенник. Сашка сунул Маше лежавшую рядом винтовку, толкнул ее к выходу, велел пробиваться к своим, а сам бросился помогать лейтенанту. Припал к панораме и привычным движением закрутил маховики наводки.

– По гусенице. С упреждением. – Алешкин командовал спокойно и уверенно, эта уверенность передавалась Сашке. Ствол орудия стал медленно нащупывать цель.

– Огонь!

Сашка моментально нажал на рычаг! Выстрел! Ближний танк споткнулся на полном ходу и замер на месте, идущий за ним следом едва не наткнулся на него. Из откинувшегося башенного люка потянулся черный шлейф дыма, будто кто-то принялся размахивать черным флагом.

Довольные артиллеристы переглянулись друг с другом.

– Хороший ты наводчик, Лавров. – Алешкин подмигнул Сашке и полез в нагрудный карман. Достал оттуда фотографию. Сквозь дым Сашка разглядел изображение женщины и маленького мальчика. В училище знали, как горячо любил лейтенант свою семью.

Алешкин мазнул по щитку раскисшей глиной и прилепил на нее заветную фотографию. Теперь они снова были вместе.

– Ты когда-нибудь был на Красной площади?

Сашка удивился такому вопросу: самое время!

– Не-а, не был. В Туле был. Там тоже кремль есть. А она что, прямо вся красная?

– Зачем? Нет. Стена светлая, брусчатка черная. А «красная» на Руси означало «красивая»… Так до сих пор и не свозил я Вовку. – Алешкин бросил задумчивый взгляд на фотографию.

– Свозите еще. – Сашка хотел сказать еще что-то, но в это время вырулившая из-за подбитого танка «четверка» окуталась густой стеной дыма и земли.

– Ага! – радостно крикнул Алешкин. – Это же Мусеридзе! Жив соседушка! Молодец!

Неожиданно сразу несколько танков второй волны повернули в сторону дота Мусеридзе, намереваясь, пока видна цель, накрыть ее прицельным огнем или раздавить гусеницами. Повернули и не поняли, что оказались под прицелом дота Алешкина.

– Вон тот здоровый – «Штуг», «Штурмгешютц-3». Броня как у бегемота. Даже по борту – 30 миллиметров… Бей пока по второму, у него бока слабые. Стреляй без команды!

Сашка припал к панораме, поймал в перекрестье идущую следом за «Штугом» «четверку» и быстро нажал на рычаг. Он так и не понял, что раздалось раньше – грохот выстрела или пронзительный крик появившейся на пороге Маши. Сашка успел только заметить, как выбранную им цель обнял черный фонтан земли.

– Там немцы! С автоматами! Совсем рядом! А у меня патроны кончились! – Маша растерянно махала руками в сторону тыловых окопов. И, словно в подтверждение грозящей доту опасности, в дверной проем влетела немецкая граната.

Первым среагировал Сашка. Он метнулся на пол и успел схватить деревянную ручку, еще секунда, и граната закатилась бы под станину. Маша завизжала от страха, но вовремя отскочила в сторону. Лавров успел выбросить гранату из дота. Вслед за взрывом послышалась немецкая брань: фашисты сумели вплотную подобраться к позиции артиллеристов.

– Держи. – Алешкин протянул Маше свой наган и вернулся к орудию.

Позиция лейтенанта Алешкина, вовремя поддержанная огнем соседних дотов, оставалась все еще неприступной. Только к исходу дня, оказавшись наглухо в окружении, защитники дота поняли, что не смогут выполнить приказ и отойти с рубежа. Радовало одно: подобраться к ним ближе было просто невозможно. Все пространство перед огневой точкой было уставлено горящими вражескими танками. И поэтому сразу несколько немецких атак захлебнулись на этом рубеже.

Алешкин наблюдал в амбразуру, как разворачивается, бешено вращая гусеницами, последний из уцелевших танков – тот самый «Штуг» с толстой, почти непробиваемой броней.

Лейтенант бросил взгляд на оставшиеся снаряды.

– Лавров, ищи уязвимое место. У нас остался один бронебойный, остальные этого гада не возьмут.

Сашка припал к прицелу, закрутил маховики наводки. Хоть бы какая щель! Но у этого танка нет башни, а значит, и нет уязвимого ее основания! Он и вправду похож на приземистого бегемота с толстой непробиваемой кожей.

Совсем рядом раздался выстрел из нагана. Алешкин с Лавровым невольно обернулись: испуганная Маша только что уложила немца, подобравшегося к дверям дота.

Они с Сашкой встретились глазами: оба светились неподдельным счастьем, юношеским блаженством, так много обещавшим и так быстро закончившимся. Времени хватило только на взаимную улыбку, благодарную и одновременно прощальную.

– Лавров! – Лейтенант вернул задумавшегося Сашку в действительность. – Помнится, на учениях ты макету прямо в ствол снаряд загнал? Было такое?

– Так точно! – Сашка обрадовался намеку и принялся доводить наводку, совмещая перекрестье с черным отверстием ствола «Штуга». Словно почуяв опасность, фашисты опустили ствол вровень с амбразурой и замерли за секунду до выстрела.

Медлить нельзя! Алешкин и Лавров, словно две пружины, сжатые до последнего предела, слились с орудием и не расслышали, как вскрикнула и сползла на пол отброшенная к стене автоматной очередью Маша. Вслед за тем влетели через дверной проем сразу три немецкие гранаты, и радостно заорали гитлеровцы, прятавшиеся снаружи.

Сашка выстрелил первым. Снаряд в одно мгновение достиг цели. Послышался глухой удар, через мгновение из ствола вырвалась струя черного дыма, а еще через секунду внутри танка раздался оглушительный взрыв, выбросивший в небо столб яркого огня…

Последовавший за этим взрыв сотряс всю вторую линию обороны Ильинского рубежа. Так погиб легендарный дот лейтенанта Алешкина, державшийся до последнего в полном вражеском окружении.

Вызвав огонь на себя и выстояв в этом неравном поединке, эти герои-артиллеристы втроем обеспечили беспрепятственный отход всему оставшемуся сводному отряду подольских курсантов.

Отойдя на несколько километров от Ильинского рубежа, выжившие, усталые и повзрослевшие курсанты двинулись в направлении Малоярославца, стараясь обойти расположения гитлеровских частей. И вскоре они вышли к новому КП пехотного училища…

Со стороны Москвы была видна большая колонна новеньких танков и солдат в полушубках – то самое долгожданное подкрепление, которого так ждали.

Курсанты выстояли и не пустили врага к Москве.

Курсанты Подольского пехотного училища (ППУ). Весна 1941 г. Летний лагерь Лужки

Курасов Александр Савельевич. Майор. Начальник учебного отдела ППУ. На рубеже – начальник штаба ППУ

Смирнов Василий Андреевич. В октябре 1941 года – генерал-майор. Начальник ППУ. Командующий обороной Ильинского сектора, с 13 октября – командующий правым крылом Малоярославецкого боевого участка

Командный состав 4-го батальона ППУ: стоят – лейтенант Соломатин И.И., помощник начальника штаба, командиры рот ст. лейтенанты Баев С.В., Мишугин И.В., капитан Горяйнов А. Т., начальник штаба; сидят: ст. комиссар Панков Д.В., майор Медведев П.С., командир батальона. г. Подольск, 1941 г.

Киселев Яков Павлович. Лейтенант. Начальник особого отдела ППУ. Комиссар передового отряда ППУ

Мамчич Леонтий Акимович. Старший лейтенант. Командир 6-й роты ППУ. Командир передового отряда

Генерал-майор Смирнов В.А. с начальником штаба в землянке

Бычков Иван Ульянович. Командир взвода ППУ

Бодь Иван Макарович. Преподаватель физподготовки ППУ

Макаров Николай Яковлевич. Комсорг 3-го батальона ППУ

Прохоров Н.В. Курсант ППУ

Обустройство окопов и ходов сообщений. Осень 1941 года

Трубенко Анатолий Николаевич. Курсант 16-й роты ППУ

Николаев Александр Андреевич. Курсант ППУ

Строительство противотанкового рва на подступах к столице

Немецкая листовка

Мост в селе Ильинское

Варшавское шоссе, село Ильинское, октябрь 1941 года

Старчак Иван Георгиевич. Фронтовой разведчик, десантник. В 1941 году – капитан, начальник парашютно-десантной службы Западного фронта

Курсанты Подольского артиллерийского училища (ПАУ). 1941 год. В центре в фуражке лейтенант Афанасий Иванович Алешкин

Алешкин Афанасий Иванович. Лейтенант. Командир 4-й батареи ПАУ

Стрельбицкий Иван Семенович. В октябре 1941 года – полковник. Начальник ПАУ

Костогрыз Владимир Данилович. Начальник штаба артдивизиона передового отряда

Мусеридзе Ирадион Илларионович. Лейтенант. Командир взвода ПАУ

Село Ильинское. 76-мм дивизионная пушка образца 1939 года

Андропов Степан Николаевич. Преподаватель ПАУ. Комиссар батальона

Россиков Яков Серафимович. Командир артдивизиона передового отряда

45-мм противотанковая пушка образца 1937 года. Осень 1941 года

ДОТ с 45-мм противотанковой пушкой

Пахомов Алексей Александрович. Курсант ПАУ

Лепехин Федор Иванович. Старший политрук ПАУ

Боевой расчет 76-мм орудия, 14 октября 1941 года

Титов Михаил Ефимович. Курсант ПАУ

Рудаков Борис Николаевич. Курсант ПАУ

Кадр из фильма «Подольские курсанты»

Медсестра Маша Григорьева (актриса Любовь Константинова)

Курсант Саша Лавров (актёр Артём Губин)

Курсант Митя Шемякин (актёр Игорь Юдин)

Лейтенант Афанасий Алёшкин (актёр Алексей Бардуков)

Кадр из фильма «Подольские курсанты»

Полковник Иван Стрельбицкий (актёр Евгений Дятлов)

Капитан Иван Старчак (актёр Сергей Безруков)

Кадр из фильма «Подольские курсанты»

Кадр из фильма «Подольские курсанты»

Лейтенант Мусеридзе (актёр Гурам Баблишвили)

Лейтенант Шаповалов (актёр Дмитрий Соломыкин)

Кадр из фильма «Подольские курсанты»

Военврач Раиса Никитина (актриса Екатерина Редникова)

Генерал-майор Василий Смирнов (актёр Роман Мадянов)

Кадр из фильма «Подольские курсанты»

Лиза Алёшкина (актриса Даша Урсуляк)

Инженер Углов (актёр Даниил Спиваковский)

Кадр из фильма «Подольские курсанты»

Генерал-лейтенант Елисеев (актёр Василий Мищенко)

Майор Дементьев (актёр Сергей Бондарчук)

Кадр из фильма «Подольские курсанты»

Курсант Богатов (актёр Олег Отс)

Сержант Яхин (актёр Глеб Бочков)

Content

Игорь Станиславович Угольников, Вадим Викторович Шмелев
Подольские курсанты

Предисловие