Мелина Марчетта

Все случилось на Джеллико-роуд

Посвящается Дэниелу

И Максу

Оригинальное название: On the Jellicoe Road

Text Copyright © 2006 by Mélina Marchetta

This édition is published by arrangement with Jill Grinberg Literary Management and The Van Lear Agency LLC

Автор изображения: Jovana Rikalo

Изображение использовано с разрешения www.stocksy.com

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

* * *

Kirkus Reviews назвали эту книгу «прекрасно закрученным детективом», а VOYA отметили, что роман «отличный выбор для более искушенных читателей Young Adult, которым нравятся запутанные сюжеты и сложные персонажи».

Пролог

Мой отец умирал сто тридцать две минуты.

Я знаю, я считала.

Все случилось на Джеллико-роуд. Я никогда в жизни не видела такой красивой дороги – тенистая, укрытая кронами деревьев, она напоминала туннель, ведущий в Шангри-Ла. Мы ехали к океану, за сотни миль от дома, потому что мне очень хотелось там побывать, и папа сказал, что нам давно пора отправиться в такое путешествие вчетвером. Я помню, как спросила: «Чем путешествие отличается от поездки?» – а отец ответил: «Нани, милая, когда мы доберемся до цели, ты все поймешь». Это были последние слова в его жизни.

Мы услышали ее почти сразу. Во второй машине, которая вклинилась в нашу так глубоко, что было уже не понять, где заканчивается одна и начинается другая. Она сказала, что ее зовут Тейт, а потом пролезла через месиво стекла и металла и перебралась через тела своих близких, просто чтобы быть рядом со мной и Веббом. Она протянула нам руки, и мы сжимали их изо всех сил. А потом случилось так, что мимо нас ехал на краденом велосипеде мальчишка по имени Фитц, который спас нам жизнь.

Намного позже кто-то спросил у нас: «А хотелось ли вам узнать, почему никто не нашел вас раньше?»

Хотелось ли мне узнать? Когда ты видишь, как твоих родителей, будто мусор, упаковывают в черные мешки для трупов на Джеллико-роуд…

Ты уже ничего не хочешь знать.

Глава 1

Двадцать два года спустя

Мне снова снится мальчик на дереве, и в то самое мгновение, когда я должна услышать долгожданный ответ, свет фонариков отнимает у меня шанс пережить тот самый идеальный момент истины, о котором люди потом говорят всю жизнь. Если бы я была склонна драматизировать, то представила бы, что мой вздох разочарования услышали даже в городе, далеко за пределами школьной территории.

Возникает закономерный вопрос: «Зачем фонарики?» Включить свет возле моей кровати было бы незаметнее и практичнее. Но если я что-то и усвоила за последние пять лет, так это то, что мелодрама играет особую роль в жизни обитателей школы Джеллико. Так что, пока с губ двенадцатиклассниц сыплются угрозы, подкрепляемые жестами, я мысленно возвращаюсь в свой прерванный сон, потому что в нем нахожу утешение. Хорошее слово, сделаю его своим словом года. Мальчик из сна вызывает у меня чувство, будто где-то на этом свете есть место, которое принадлежит мне. Принадлежать. При-над-лежать. Странное слово, но все равно оно занимает почетное место рядом с «утешением».

Где-то там, в этой расплывчатой реальности на границе миров, я свисаю с ветки дерева, держась одними ногами и размахивая руками, будто пытаюсь ухватиться за воздух, пьянящий, пронизанный сладким ароматом дубовой коры. И всегда рядом со мной этот мальчик. Я не знаю, как его зовут, не знаю, зачем он является мне, но вижу его каждый раз. На его кассетном плеере времен восьмидесятых всегда играет песня об огненных деревьях и чувствах давно покинутых друзей. Мальчик не против, чтобы я подпевала, и я все время пою одну и ту же строчку. Его глаза в этот момент приобретают влажный блеск, и в моей душе просыпается какая-то неоправданная ностальгия. Беспочвенная, она тем не менее наполняет меня тоской. Мы никогда не дослушиваем песню до конца, и всякий раз, проснувшись, я напоминаю себе, что надо спросить у него про последние строчки. И почему-то все равно забываю.

Я рассказываю ему истории. Множество историй. Об учениках школы Джеллико, о горожанах и кадетах из Сиднея. Я рассказываю ему про территориальную войну между этими тремя сторонами. А еще про Ханну, которая живет в недостроенном доме у реки на краю школьной территории, и про то, как я читала ее рукопись, в которой рассказано про аварию. Про Ханну, которая слишком молода, чтобы прятаться от мира, и слишком умна, чтобы заниматься такой примитивной работой, как организация отдыха для учеников моего факультета. Про Ханну, которая думает, что все про меня знает. Я рассказываю ему о том, как мне было четырнадцать, как Отшельник прошептал что-то мне на ухо, а потом застрелился, и как я отправилась искать свою мать, но на полпути мне помешали. Я объясняю, что во всем виноват кадет.

Мальчик на дереве не может сдержать всхлипов, когда я рассказываю про Отшельника и про свою мать, но его глаза загораются, стоит мне только упомянуть Ханну. И каждый раз он спрашивает: «Тейлор, а где Бригадир, который пришел за тобой в тот день? Что с ним стало?» Я пытаюсь объяснить, что Бригадир в моей истории не важен, всего лишь какая-то крупная армейская шишка, которую просто позвали муштровать кадетов в тот год, но мальчик на дереве всегда качает головой, как будто ему виднее.

А иногда, как в этот раз, он наклоняется, чтобы напомнить мне слова Отшельника. Мальчик вдруг оказывается так близко, что я чувствую запах чайного дерева и сандала. Я напрягаю слух, чтобы ничего не пропустить и не забыть. Напрягаю слух, чтобы все запомнить. Отчего-то я уверена, что его слова ответят на все вопросы. Он наклоняется ко мне и шепчет на ухо…

– Пора!

Несколько секунд я пребываю в нерешительности, надеясь, что сон еще задержался где-то поблизости и мне удастся скользнуть обратно и все-таки пережить это откровение. Но глазам больно от света, и, оттолкнув от себя фонари, я вижу исполненные нетерпения лица двенадцатиклассниц.

– Хочешь, чтобы мы тебя припугнули для бодрости, Тейлор Маркхэм? Можем устроить.

Я выбираюсь из кровати, натягиваю джемпер и ботинки и хватаю ингалятор.

– Вы в байковых пижамах, – безучастно напоминаю им я. – Мне уже начинать дрожать от страха?

Меня ведут по коридору мимо спален старших классов. Я вижу других одиннадцатиклассниц, которые учатся со мной. Они смотрят на меня. Некоторые, как, например, Рафаэлла, пытаются заглянуть мне в глаза, но я не задерживаю взгляд. Рафаэлла делает меня слишком сентиментальной. В моей жизни нет места для этих глупостей. Но на мгновение я вспоминаю первые ночи, проведенные в школьной спальне пять лет назад, когда мы с Рафаэллой лежали рядом, и я рассказывала ей историю, которая теперь стерлась из моей памяти, – о своей жизни в городе. Я никогда не забуду ее лицо, исполненное ужаса. «Тейлор Маркхэм, – сказала она тогда, – я помолюсь за тебя». Мне хотелось посмеяться над ней, объяснить, что я ни в кого и ни во что не верю, но я вдруг осознала, что за меня никогда в жизни не молились. Поэтому я не стала ей мешать.

Следом за старшими я прохожу два лестничных пролета и приближаюсь к окну, которое считается самым незаметным во всем нашем корпусе. Вообще-то я давно научилась выбираться из собственного окна, но так и не решилась никому об этом рассказать. Так я пользовалась большей свободой и могла не отчитываться о каждом шаге шпионам из седьмого класса. Когда-то и я выполняла эту роль. Отбор здесь начинается с юных лет.

В мою ногу впивается шип, легко прокалывая тонкую ткань ботинка. На секунду я останавливаюсь, но меня подталкивают вперед. Я послушно иду, не мешая остальным играть свои роли.

Тропа, ведущая к хижине для собраний, неразличима в кромешной темноте, но я чувствую притоптанную мягкую землю под ногами. Кто-то из старших спотыкается у меня за спиной, но я продолжаю сосредоточенно идти вперед с закрытыми глазами. С тех пор как в седьмом классе меня перевели из общей спальни в отдельную комнату, я готовилась взять на себя бразды правления, как и все остальные протеже на других факультетах. Но пять лет – долгий срок, и за это время мне все успело надоесть. Так что, добравшись до хижины и ощутив встречающую меня волну враждебности, я начинаю продумывать свой побег из школы Джеллико. Только на этот раз мне будет не четырнадцать и за мной никакой кадет не потащится. Я буду одна. Диккенс писал, что главное правило человеческой природы – чувство самосохранения. Когда я прощу его за то, что он придумал такого нелепого персонажа, как Оливер Твист, скажу ему спасибо за полезный совет.

Пламя свечей озаряет прикрытый холстиной земляной пол, на котором сидят двенадцатиклассники со всех других факультетов. Они вместе со своими преемниками дожидаются окончательного вердикта.

– Это официальная церемония передачи власти, – говорит главный. – Тут все просто. Никакой демократии. Кого назначили главным, тот и правит всеми. Сместить его можно, только если пять из шести глав факультетов подпишут документ о некомпетентности главного. Именно он – или она – определяет, какими территориями меняться с кадетами и горожанами. Только главный имеет право принять решение сдаться врагу.

Ричард с факультета Меррамбиджи издает звук, похожий на полузадушенный смешок. Не знаю, почему: то ли он уверен, что лидерство достанется ему, то ли ему смешна сама идея сдаться. Но этот звук неприятно царапает мне слух.

– Самое важное – не палиться, – продолжает главный, – особенно перед учителями и персоналом. Каждый раз, когда начальник вашего корпуса устраивает собрание, сидите молча и делайте вид, что внимательно слушаете, но так, чтобы никому и в голову не пришло, что после отбоя тут что-то происходит.

– А что-то – это что? – вежливо уточняет Бен Кэссиди.

– В каком смысле? – переспрашивает кто-то из двенадцатиклассников.

– Ну, что именно происходит здесь после отбоя?

– Ты к чему клонишь?

Бен пожимает плечами.

– Все только и говорят о том, что творится после отбоя, но у меня такое ощущение, что тут ничего не происходит, кроме разве что вот таких собраний.

– Во-первых, – говорит главный, – о собраниях никому ни слова.

– Ну, не то чтобы никто не знал о происходящем, – продолжает Бен. – Помню, я был у Ханны, мы ели сконы, и она, как всегда, задавала миллион вопросов. – Он окидывает взглядом остальных протеже, как будто нам интересно. – Она их сама печет. М-м, вкуснятина. Ну так вот, мы разговаривали, и я сказал: «Ханна, ты живешь в этом доме дольше, чем я здесь учусь, и отсюда, наверное, открывается самый лучший вид на все корпуса. Как думаешь, что происходит в школе после отбоя?»

– Нашел кому задавать такой вопрос. Человеку, который постоянно разговаривает с директором, – встревает Ричард. – Ну ты и придурок, Кэссиди.

– У нас особенно-то и выбора не было, – говорит глава факультета Кларенс, бросив на Бена уничтожающий взгляд и отвесив ему подзатыльник.

Бен смиренно терпит такое обращение. В седьмом классе ему доставалось не реже раза в месяц, в основном от своих же старших. Он часто ходил к Ханне, и меня это раздражало. У всех факультетов были свои взрослые, которые за ними присматривали, а я, прожив в недостроенном доме Ханны целый год, не желала делить ее внимание со всей школой. Но гораздо больше меня бесят слова Бена о том, что Ханна задавала ему вопросы. Меня она никогда ни о чем не спрашивает.

– И какие это были сконы? – спрашиваю я.

Бен поворачивается ко мне, но тут же получает новый подзатыльник.

– Ладно, мне надоело, – с нетерпением говорит Ричард. – Можно уже перейти к делу?

Двенадцатиклассники смотрят друг на друга, потом переводят взгляд на нас. А потом на меня. По хижине проносится шепот, наполненный гневом, неверием, ядом. Почти все присутствующие, кроме старших, цедят сквозь зубы проклятия. Я знаю, какие слова сейчас прозвучат, но не понимаю, какие чувства у меня это вызывает. Пожалуй, я просто пребываю в своем привычном оцепенении.

– Ты не самый популярный кандидат, Тейлор Маркхэм, – говорит главный. Его голос прорезается сквозь всеобщий ропот. – Ты слишком непоследовательна, часто совершала ошибки, а побег в компании врага, пусть и в юном возрасте, был крайне необдуманным поступком с твоей стороны. Но ты отлично знаешь эту школу и прожила здесь дольше остальных, а это самое главное достоинство из всех возможных.

Кто-то из старших моего факультета толкает меня под ребра, и я догадываюсь, что нужно встать.

– Отныне, – продолжает главный, – мы не отвечаем на вопросы и не даем советов, так что не пытайтесь нас искать. Мы больше не существуем. Завтра мы отправляемся по домам, и с этого момента нас больше нет. Наша миссия здесь окончена. Поэтому мы спрашиваем: ты согласна или нам перейти к следующему кандидату?

Я не ожидала, что мне предоставят выбор. Лучше бы просто приказали. Не могу сказать, что ужасно хочу быть главной. Но мне противно даже на мгновение представить, что кто-то из присутствующих протеже станет мной командовать. Я знаю, что если не буду главной, то проведу не одну ночь в засаде где-нибудь в кустах, морозя задницу.

Я киваю, и главный передает мне фиолетовую записную книжку и плотный, ровно сложенный лист бумаги – вероятно, карта, на которой показано, какая территория кому принадлежит на данный момент. Затем двенадцатиклассники удаляются, и, как всегда бывает, когда что-то утрачивает значимость, нам уже кажется, что их никогда и не было.

Я снова сажусь, готовясь к тому, что вот-вот произойдет. Пять глав факультетов. Одна битва. И один общий враг – я.

– Ты ведь этого не хочешь. И никогда не хотела.

Кажется, это говорит глава факультета Муррей, который до этого ни разу толком со мной не разговаривал. Так что мне становится любопытно, почему он думает, будто знает что-то о моих желаниях.

– Откажись, а мы впятером все подпишем, – говорит Ричард, окидывая взглядом остальных. – Тебе не придется мучиться, а мы наконец начнем управлять подпольной жизнью.

– У Ричарда есть отличные идеи, – поясняет девочка с факультета Гастингс.

– Ты не умеешь работать с людьми, Тейлор.

– И на собрания не ходишь.

– И ни разу не принесла полезных сведений о кадетах за прошлый год.

– Ты слишком много общаешься с Ханной. Если она следит за тобой, то теперь начнет следить и за всеми нами.

– Тебе же на всех плевать.

Я возвожу между ними и собой мысленную перегородку и пытаюсь вернуться к мальчику на дереве…

– Ты вообще нас слушаешь?

– Давайте просто проголосуем.

– Пяти голосов достаточно, чтобы сместить ее.

Там, на дереве… Я вдыхаю пьянящий, пропитанный ароматами воздух, слушаю песню, у которой нет окончания, и рассказы мальчика, которые мне нужно понять.

– Это их худшее решение из всех, что я помню.

– Спокойно. Просто проголосуем – и все.

– Когда я училась у них на факультете, она однажды сожгла все белье. Как ей можно доверять?

– Сконы были с изюмом.

Этот голос прорезается через остальные, и я поднимаю взгляд. Бен Кэссиди смотрит на меня. Что-то в его глазах – сама не знаю, что именно – возвращает меня в реальность.

– Что ты делаешь, Бен? – тихо, с угрозой спрашивает Ричард.

Бен неторопливо поворачивается к нему.

– Главный выбрал ее, мы должны уважать это решение.

– Мы еще не решили, что примем ее в качестве лидера.

– Чтобы ее сместить, нужно пять голосов, – напоминает им Бен.

– Муррей? Гастингс? Дарлинг? – обращается Ричард к остальным. Они упрямо не смотрят на меня, и я понимаю, что эта сцена была заранее отрепетирована. – Кларенс…

– Рафаэлла считает, что нам нужно вернуть Молитвенное дерево, – перебивает Бен, не давая Ричарду шанса втянуть его в склоку.

Я понимаю, что Бена в заговор не посвятили. Он для них слабое звено. Но не тогда, когда им необходим его голос. Грубая ошибка.

– Больше нам ничего от горожан не нужно, – бормочет Бен, ни на кого не глядя.

Ричард смотрит на него с отвращением.

– И, разумеется, здание клуба тоже в приоритете, – добавляет Бен, и я понимаю, что он получает удовольствие от происходящего.

Тишина. Она тянется бесконечно, и я наконец осознаю, что у меня есть еще и мой собственный голос, так что я останусь главной. По крайней мере пока.

– Кто возглавляет горожан в этом году? – спрашиваю я.

Я не свожу глаз с Ричарда. Он понимает, что избавиться от меня не удастся, и решает пока мне не препятствовать, хотя его взгляд обещает предательство, нож в спину, дерзости, ненависть, месть и прочие неприятные вещи, в которых он мастер.

– Рано или поздно узнаем, – отвечает Ричард.

Мне нравится это ощущение власти.

– Бен? – говорю я, все еще глядя на Ричарда.

– Да?

– Кто сейчас возглавляет горожан?

– Чез Сантанджело.

– Он умеренный или фундаменталист?

– Он парень с характером, так что его лучше задобрить.

– Горожан невозможно задобрить, – возражает Ричард.

Я не обращаю внимания.

– С ним будет непросто? – спрашиваю я у Бена.

– Определенно. Но он хотя бы не такой бандит, как предводитель кадетов.

– Кто? – рявкает Ричард.

Бен явно с трудом сдерживается, чтобы не втянуть голову в плечи, как будто у него за спиной вот-вот возникнет рука и отвесит ему подзатыльник.

– Значит так, для начала: в этом году мы добьемся, чтобы горожане были на нашей стороне, – объявляю я, не обращая внимания ни на кого, кроме Бена.

По хижине разносится неодобрительный ропот. Он напоминает все эти однотипные песни, которые постоянно попадают на первую строчку хит-парадов. Ты узнаешь эти мелодии в первую же секунду, а ко второй они успевают тебе надоесть.

– Мы так никогда не делали, – огрызается Ричард.

– И посмотри, до чего нас это довело. За последние несколько лет мы потеряли кучу территорий. Их поделили между собой кадеты и горожане. Нам уже и терять-то особенно нечего.

– А что насчет Молитвенного дерева? – переспрашивает Бен.

– Это не приоритет, – говорю я, поднимаясь на ноги.

– Рафаэлла считает, что обмен, совершенный три года назад, был аморальным поступком, – возражает он.

Я стараюсь не вспоминать, как мы с Рафаэллой и Беном провели почти весь седьмой класс, прячась в домике Ханны. Я даже успела забыть историю Бена. По-моему, там была череда приемных родителей. И лишь один вложил ему в руки скрипку и в корне изменил его жизнь.

– Сделай одолжение, – произношу я с долей драматизма, – не приплетай сюда мораль. Она не имеет никакого отношения к тому, чем мы тут занимаемся.

Глава 2

Когда все заканчивается и я остаюсь одна на прикрытом холстиной полу хижины, когда свечи догорают и восходит солнце, я направляюсь к дому Ханны у реки. Он всегда стоял недостроенным. В глубине души это меня радует, потому что недостроенные дома обычно не бросают.

Работа над домом Ханны всегда служила мне наказанием с тех самых пор, как я оказалась здесь шесть лет назад. Так меня наказывали за то, что мне некуда ехать на каникулы, за нарушение комендантского часа, за то, что сбежала с кадетом в восьмом классе. Иногда мне так скучно, что я просто говорю Ханне, что вышла из корпуса после отбоя, и она отвечает: «Что ж, значит, никакого субботнего отдыха, Тейлор», и мне приходится весь день работать с ней над отделкой дома. Порой мы трудимся молча, но бывает так, что Ханна болтает без умолку обо всем подряд. Когда такое случается, между нами устанавливается особое взаимопонимание, и я чувствую, что для меня она не просто обычный взрослый, присматривающий за моим факультетом. Будучи нашим куратором, Ханна составляет списки дежурных, уведомляет нас о переходе учеников с факультета на факультет, выдает расписание экзаменов, сообщает, как нас поделили на группы для работы над проектами и кому велено остаться после уроков за какой-нибудь проступок. Иногда она помогает младшим ребятам с заданиями. Или приглашает их к себе в дом, поит чаем и сообщает дурные вести, например, о смерти дедушки или о болезни матери, или сочиняет невероятные истории о том, почему чьи-то родители не смогли навестить свое чадо в эти выходные.

Нехватка родительского внимания здесь не редкость, возможно, потому, что процентов десять всех учеников находятся под опекой государства. Школа Джеллико – государственное заведение. Деньги тут не важны, религиозного уклона тоже нет, но есть отбор по уровню, так что ребята здесь в основном умные. Остальные – либо просто местные, либо дети каких-нибудь любителей экологии, которые считают, что, если отправить ребенка учиться в глушь, он будет любить природу. На самом деле большинство учеников бегут отсюда в город без оглядки, едва окончив двенадцатый класс. Есть еще такие, как Рафаэлла. Она сама из горожан, а здесь оказалась потому, что ее родители преподают в городской старшей школе и предпочли отправить ее сюда, чтобы избежать неприятных ситуаций. Родители Ричарда дипломаты и почти все время проводят за границей, но бабушка и дедушка живут неподалеку, поэтому семья решила, что для Ричарда так будет лучше.

Не знаю, к какой категории отнести меня. Однажды, когда мне было одиннадцать, мать приехала сюда со мной. Я зашла в туалет в магазине возле Джеллико-роуд, а она тем временем уехала, бросив меня одну. Такой момент неизбежно становится поворотным в твоей жизни – когда родная мать так с тобой поступает. Не то чтобы я не могла ее простить. Я прощаю. Это как в фильмах ужасов, когда главного героя кусает зомби и ему приходится уговаривать свою спутницу застрелить его, потому что через десять секунд он перестанет быть собой. Лицо останется то же, но душа исчезнет. Не знаю, кем была моя мать до наркотиков и всего остального, но несколько раз за все годы нашей непростой совместной жизни я замечала проблески страсти в ее глазах, такой сильной, что мне и представить сложно. Все остальное время мать проводила в состоянии зомби. Она могла посмотреть на меня и вдруг заявить: «Я не давала тебе имени. Ты сама себя назвала». Я понимала это так: когда я родилась, она даже не удосужилась как-то меня идентифицировать. Разумеется, за всем этим стоит отдельная история, и моя мать не чистое зло, но моя версия событий держит меня в тонусе. Ханна, конечно, знает и другую версию, но, как обычно, хранит все в тайне.

Обычно, особенно в последнее время, мы с ней как будто постоянно злимся друг на друга. Сегодняшний день не исключение.

– Переводятся к вам, – говорит Ханна, протягивая мне листок.

Я даже не смотрю.

– Наш факультет переполнен. Никого не принимаем, – говорю я ей.

– В этом списке есть очень ранимые дети.

– Тогда зачем переводить их ко мне?

– Потому что ты не уедешь на каникулы.

– С чего ты взяла, что мне некуда поехать в этом году?

– Я хочу, чтобы ты взяла их под свое крыло, Тейлор.

– У меня нет крыльев, Ханна.

Она внимательно смотрит на меня. Во взгляде Ханны всегда можно прочитать множество эмоций. Смесь разочарования, усталости и злости. Она ни на кого так не смотрит, кроме меня. Всем остальным достаются сконы с изюмом, ласковые улыбки и множество вопросов, а мне – взгляд, полный горя, гнева, боли и чего-то еще, что я никак не могу разгадать. За эти годы я уже свыклась с мыслью, что Ханна неслучайно оказалась на Джеллико-роуд всего через несколько минут после того, как меня бросила мать. Она и не пыталась делать вид, будто это совпадение, особенно в первый год, когда я жила с ней и еще не училась в школе. В седьмом классе, переселившись в общежитие своего факультета, я с удивлением обнаружила, как сильно по ней скучаю. Покинув ее недостроенный дом, я словно еще на шаг удалилась от понимания собственного прошлого. Каждый раз, когда я пытаюсь найти какую-то зацепку, следы приводят меня к одному и тому же человеку – к Ханне.

Я забираю у нее список, просто чтобы закрыть эту тему.

– Ты совсем не спишь.

Это не вопрос, а утверждение. Она протягивает руку и касается моего лица. Я вздрагиваю и отстраняюсь.

– Иди-ка перекуси, а потом марш на занятия. Ко второму уроку, может, и успеешь.

– Я думаю уехать.

– Уедешь, когда окончишь школу, – упрямо говорит она.

– Нет, я уеду тогда, когда захочу, и ты меня не удержишь.

– Ты останешься до конца следующего года.

– Ты мне не мать.

Я всегда говорю так, когда хочу обидеть ее, и каждый раз жду, что она нанесет ответный удар.

– Не мать. – Ханна вздыхает. – Но пока что, Тейлор, никого другого у тебя нет. Так что давай просто перейдем к делу: я тебя покормлю, и ты пойдешь на урок.

Порой мне кажется, что печаль поселилась у нее в глазах и отказывается уходить. Бесконечная печаль, а иногда еще и отчаяние. Пару раз я видела и что-то совсем другое. Когда правительство решило отправить наших солдат в заграничную кампанию, Ханна была безутешна. Или когда ей исполнилось тридцать три. «Иисусу было столько же, когда он умер», – пошутила я. Но помню, как она на меня посмотрела. «Моему отцу было столько же, когда он умер, – ответила Ханна. – Получается, я теперь буду старше него. В этом есть что-то противоестественное».

А еще была история в восьмом классе, когда Отшельник шепнул что-то мне на ухо, а потом застрелился, и я сбежала с кадетом, а Бригадир привез нас обратно. Помню его суровое лицо – он как будто изо всех сил старался сделать его как можно суровее. Ханна не смотрела на него. Она явно заставляла себя на него не смотреть. Только сказала: «Спасибо, что вернули ее домой» – и разрешила мне остаться в недостроенном доме у реки. Всю ночь Ханна крепко обнимала меня, потому что в том самом городе, где нас нашел Бригадир, как раз пропали двое детей. Она сказала, что это легко могли бы оказаться мы с тем кадетом. Тех детей нашли через две недели с пулями в затылках. Ханна плакала каждый раз, когда слышала об этом в новостях. Помню, я сказала ей, что Бригадир, возможно, и есть серийный убийца, и она рассмеялась впервые за очень долгое время.

Сегодня с ней снова что-то происходит, и я не могу понять, что. Окидываю взглядом комнату и вдруг замечаю, как здесь чисто. Даже рукопись Ханны сложена аккуратной стопкой в углу стола. Сколько мы с ней знакомы, она все время пишет один-единственный роман. Обычно Ханна его прячет, но я знаю, где искать, как подростки в фильмах, которые ищут отцовские кассеты с порнографией. Мне очень нравится читать про детей восьмидесятых, пусть я ничего и не понимаю в этой истории. Ханна еще не успела придать ей четкую структуру. Я уже привыкла, что читаю не в хронологическом порядке, но мечтаю однажды разложить все в правильной последовательности, не опасаясь, что попадусь за чтением.

Она замечает, что я смотрю на стопку страниц.

– Хочешь почитать? – тихо спрашивает Ханна.

– Мне некогда.

– Ты так давно хотела почитать мою книгу. Почему же, позволь спросить, отказываешься теперь, когда я сама предложила?

– Ого, это что-то новенькое, – говорю я.

– Что именно?

– Ты задаешь мне вопросы.

Она молчит.

– Ты никогда ничего у меня не спрашиваешь, – обвиняющим тоном продолжаю я.

– И что бы ты хотела, чтобы я спросила, Тейлор?

Я смотрю на Ханну в упор, ненавидя ее за то, что она не может угадать мои желания сама.

– Хочешь, чтобы я спросила, где ты была всю ночь? Или почему все время так упрямишься?

– Я бы предпочла, чтобы ты задала вопрос поважнее, Ханна!

Например, о том, как я собираюсь управлять всем школьным сообществом. Или что будет со мной через год. Исчезну ли я, как наши прошлые предводители, не сделав ничего значительного? И куда я исчезну.

– Спроси, что прошептал мне Отшельник в тот день.

Она явно шокирована. Ее карие глаза широко раскрываются. Несколько секунд Ханна молчит, будто переводит дыхание.

– Садись, – тихо велит она.

Я качаю головой, показывая листок, который получила от нее же.

– Прости, некогда. Ранимым детям нужна моя забота.

Когда я возвращаюсь, уроки как раз успевают закончиться и все расходятся по факультетам. Джесса Маккензи сидит на ступеньках веранды. Несмотря на то, что она семиклассница с факультета Гастингс, ее словно прикрепили ко мне хирургическим путем в одном из моих кошмаров, и ничто не помогает от нее отвязаться – ни злоба, ни оскорбления, ни крайняя жестокость.

– Не ходи за мной, я занята.

Я прохожу мимо, не глядя ей в глаза. Это только даст ей надежду. Не понимаю, как можно постоянно хотеть чего-то от человека, который никогда не отвечает тебе взаимностью. Мне хочется сказать этой девочке: «Исчезни из моей жизни, маленькая тупица». На самом деле я уже это говорила, но она всегда возвращается на следующий же день, как йойо с мазохистскими наклонностями.

– Говорят, кадеты будут здесь с минуты на минуту, и на этот раз они с нами церемониться не станут.

Джесса Маккензи всегда разговаривает, слегка задыхаясь, как будто всю жизнь говорит без умолку, так что ей и вдохнуть-то некогда.

– По-моему, они не церемонились и в прошлом году, когда скинули все школьные велосипеды с обрыва.

– Я знаю, что ты тоже беспокоишься. Я вижу, – тихо произносит она.

Я начинаю скрипеть зубами. Обычно я стараюсь этого не делать, но они сами сжимаются. Приближаюсь к двери, мечтая захлопнуть ее за собой, но Джесса Маккензи тащится следом, как приставучий фокстерьер, который хватает тебя за штанину и не выпускает.

– Девочки в прежнем моем общежитии, знаешь ли, напуганы, – объясняет она. – Седьмой класс.

Как будто мне интересно.

– Это потому что старшие постоянно обсуждают, что скоро придут кадеты и как это плохо. Мне кажется, ты должна поговорить с ними, Тейлор. Раз ты теперь возглавляешь… – она наклоняется ко мне поближе и шепотом договаривает: —…подпольную деятельность.

Я дотянулась до ручки двери, уже почти, почти… Но вдруг замираю, потому что в мой мозг, словно пуля, вонзается догадка.

– Что значит «в прежнем общежитии»?

Ее лицо сияет, даже веснушки светятся.

Я смотрю на бумажку, которую держу в руках, и снова перевожу взгляд на Джессу. Медленно разворачиваю листок, уже зная, чье имя вот-вот увижу среди учеников, переведенных на факультет Локлан. Мой факультет.

– Ты даже не представляешь, какой я могу быть полезной, – начинает она. – Рафаэлла думает, что меня лучше поселить со старшими.

– Рафаэлла-то что в этом понимает?

– Она полагает, что сможет вычислить, где находится туннель, – раздается у меня за спиной голос Рафаэллы.

– Мой отец говорил…

Я уже не слушаю, что там говорил отец Джессы Маккензи. Я зажата между двумя своими худшими кошмарами.

– Поздравляю, – говорит Рафаэлла, – хотя Ричард и остальные, по-моему, уже готовят переворот. – Она всегда серьезная, как старушка.

– И я тебя поздравляю. – Джесса все еще сияет.

– Мы выясним, где туннель, – заявляет Рафаэлла, – вернем Молитвенное дерево и узнаем, как…

Мне очень хочется оказаться перед компьютером, где можно просто нажать кнопку и заблокировать весь спам. Эти двое – самый настоящий спам.

– Но, Тейлор, – продолжает Джесса своим раздражающим приглушенным голоском, – тебе надо поближе познакомиться с детьми на своем факультете. Хлоя П. говорит, что те, кто живет в общих спальнях, тебя совсем не знают.

– К нам гости! – доносится голос дозорного с наблюдательного пункта на дереве.

Мы с Рафаэллой обмениваемся взглядами, и она принимается загонять младших школьников в наш жилой корпус.

Кадеты прибыли. Я главная. Территориальная война начинается.

Они познакомились с Джудом Сканлоном ровно через год после аварии. В тот момент Веббу казалось, что ни в чем уже никогда не будет смысла. Со временем стало больнее, потому что поначалу он, Нани и Тейт просто пребывали в оцепенении, и если бы не бодрящая жизнерадостность Фитца, они бы утонули в своем горе и, возможно, дошли бы до коллективного суицида. Но прошел год, им исполнилось четырнадцать, оцепенение прошло, и нахлынули воспоминания. Они заставляли Нани замыкаться в себе и наполняли Вебба тоской. Он замечал, что с и Тейт происходит то же самое. Несмотря на умение радоваться каждому дню, временами, в минуты меланхолии, когда она позволяла себе подумать о семье, ее отчаяние было так велико, что трудно было дышать. Вебб обнимал ее и говорил: «Я здесь, Тейт, я с тобой». В той аварии она лишилась не только родителей, но и младшей сестры. «Мы играли в «Камень, ножницы, бумага», – сказала однажды Тейт. – Я выбросила бумагу, а она камень, поэтому я выжила, а она умерла».

В тот год одна городская школа для мальчиков решила устроить эксперимент и отправить всех учеников с восьмого по одиннадцатый класс на шестинедельную подготовку по кадетской программе. Они должны были жить возле реки с середины сентября и до конца недели, следующей после октябрьских праздников.

– Можем устроить стычки, – предложил Фитц, сжимая пушку. Его глаза, устремленные на вереницу автобусов, въезжающих в город, блестели от предвкушения.

Его кадетский взвод бежал трусцой вдоль Джеллико-роуд. Подошвы ботинок глухо стучали по земле, сминая все на своем пути. Джуд Сканлон заметил растоптанные маки. Кажется, их было пять. Стебли поломались, красные обрывки лепестков остались на ботинках парня, бежавшего перед ним. Цветы были погублены. Джуда охватила необъяснимая тоска, и в этот момент он увидел девочку, стоящую на другой стороне дороги. Ее глаза напоминали озера бесконечной печали, русые волосы сияли в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь деревья. Он будто увидел призрака – странное видение, чей образ потом преследовал его всю ночь. На следующий день после окончания тренировок ноги сами понесли Джуда на то же самое место с пятью семечками в кармане. Опустившись на колени, он впервые в жизни сам посадил растение.

– Семена нужно зарывать поглубже, – раздался чей-то голосу него над головой. – А то они не пустят корни.

Их было четверо. Два мальчика и две девочки, одну из которых он тут же узнал. Что-то шевельнулось в душе у Джуда. Он понял, что обратившийся к нему мальчик, должно быть, ее брат: его волосы были такими же золотисто-русыми, однако глаза были полны жизни. Девочка, стоявшая по другую сторону от него, мягко улыбалась, а второй мальчик смотрел на него с насмешливой ухмылкой.

– Тейт, – представилась улыбчивая девочка, протягивая ему руку. – А это Вебб и Фитци, ну а с Нани вы уже виделись вчера.

Нани.

– Я… мы не нарочно…

Мальчик по имени Вебб покачал головой.

– Это происходит постоянно.

– А нельзя просто посадить цветы в другом месте?

– Нет, в другом нельзя, – тихо сказал Вебб.

Джуд достал из кармана остальные семена, каждый взял по одному, и они все вместе принялись сажать маки на обочине Джеллико-роуд.

Каждый день он возвращался в одно и то же время, и каждый день его ждала вся компания под предводительством Вебба, чья жизнь столь разительно отличалась от жизни Джуда. В то время как детство Вебба, наполненное простыми радостями, казалось идиллией, Джуд с ранних лет привык к безразличию. Вебб читал фантастику, Джуд – реализм. Вебб считал, что домик на дереве – это отличная возможность взглянуть на мир с другой точки, в то время как Джуд видел в нем приспособление для слежки и выявления угроз. Мальчики спорили о спорте и текстах песен. Там, где Джуд видел грязную и мокрую долину, Вебб видел Бригадун[1]. Но, несмотря на все это, они сумели найти общий язык и, когда вечерами забирались в домик на дереве и говорили о мечтах и чувствах, все остальное теряло значение. И постепенно мир, в котором жили Вебб, Фитц, Тейт и Нани, стал для Джуда центром вселенной.

На следующий год, когда автобусы кадетов въехали в Джеллико, Джуд с нетерпением ждал знака. Знака, который даст понять, что в этом году все будет как в прошлом. Почти весь год он думал о них. Не окажется ли, что они успели разлюбить друг друга? Похожа ли Нани на привидение, как прежде? Не вляпался ли Фитц в неприятности? А вдруг они переросли эту дружбу с ним?

Но все четверо были там, на ступеньках центрального магазина Джеллико, куда кадеты всегда заезжали за всем необходимым. Джуда ждали.

– Кто это? – спросил у него кадет, сидевший рядом.

Джуд бросил взгляд на лицо Вебба, сияющее широкой улыбкой.

– Это мои лучшие друзья. Друзья на всю жизнь.

Глава 3

На моей памяти территориальные войны всегда были частью школьной жизни. Не знаю, кто их развязал впервые. Горожане говорят, что все начали кадеты из Сиднея, которые приезжают сюда каждый год уже лет двадцать, наверное. Каждый сентябрь они разбивают лагерь прямо под боком у школы Джеллико на шесть недель и проходят подготовку в походных условиях. Мы утверждаем, что войну начали горожане, потому что они считают весь Джеллико своей собственностью. Ну, а кадеты во всем винят нас, потому что мы якобы не умеем мирно сосуществовать с кем-то на одной территории. Я знаю лишь, что войны начались восемнадцать лет назад, потому что так написано в фиолетовой книжечке. В ней основатели изложили правила, составили карты и указали границы.

Война длится только шесть недель в году, пока кадеты здесь, и, если честно, в ней больше раздражающего, чем волнующего. До города приходится добираться вдвое дольше, потому что почти все удобные тропы принадлежат кадетам. Примерно в это время учителя начинают читать нам нотации о том, как важны прогулки на свежем воздухе. Правда, никто не в курсе, что старшие на всех факультетах запирают младшие классы в корпусах, чтобы те случайно не забрели на вражескую территорию. Это точно никому не нужно, потому что, когда кадеты уезжают, а горожане возвращаются в свои кроличьи норы, начинается настоящая война. Факультеты устраивают междоусобицу, особенно если кто-то виноват в утрате территорий. Три года назад, когда я сбежала с кадетом, Рафаэлла и Бен отправились искать меня и зашли во владения горожан. Из-за этого мы лишились Молитвенного дерева. Рафаэлла и Бен стали изгоями, и, когда я вернулась, мы почти не разговаривали. А потом вообще перестали. И вот теперь мы вместе стоим во главе школы и готовимся к войне.

Целую неделю кадетов замечают вблизи от нашей северной границы. До их лагеря примерно километр, так что они явно показываются нам специально, желая запугать. По правде говоря, это отлично срабатывает из года в год. Главы остальных факультетов требуют от меня немедленной реакции на поступающие разведданные, но школа Джеллико уже страдала от собственных непродуманных действий, и будь я проклята, если повторю ошибки своих предшественников.

Рафаэлла едет домой на выходные, и я передаю через нее сообщение предводителю горожан с предложением встретиться. Ответа нет, так что начинается игра в кошки-мышки. Ожидание войны убивает. Мы не знаем, когда нам нанесут первый удар, не знаем, чем все закончится, и сидим как на иголках. Иногда мне хочется выйти на улицу и закричать: «Ну давайте уже!» – чтобы напряжение наконец прекратило нарастать.

Но хуже всего на другом фронте – на внутреннем. Политика школы всегда предписывала главам факультетов заботиться об остальных учениках с помощью других старшеклассников и куратора. Все школьники знают, что будущего главу факультета определяют еще в седьмом классе, а затем пять лет готовят к этой роли. Но каждый год мы проводим выборы и притворяемся, что главы факультетов и предводитель всей школы избираются «народом и для народа». Учителя в это верят. Они все довольно молодые и недогадливые. Большинство приезжают сюда всего на три года по обязательному распределению, так что никто не успевает выявить никаких закономерностей. Но в исполнительности им не откажешь. Всякий раз, когда кто-нибудь с Локлана забывает прийти на тренировку, репетицию или дебаты, учителя донимают меня. Сами ученики, начиная с младших классов на первом этаже и заканчивая одиннадцатым классом на третьем, все время чего-то ждут от меня, и это бесит. Ко мне идут с вопросами о том, кому сегодня можно смотреть телевизор, кто дежурит, сколько можно посидеть за компьютером, когда стирка. Вечные слезы, ссоры, истерики и тревоги. И Ханна куда-то пропала. Я ужасно злюсь, что она бросила меня одну со всеми проблемами. Она как будто мстит мне за то, чего я ей наговорила в последний раз. Раньше Ханна все свое свободное время проводила в Локлане, помогая главе факультета, но теперь, когда эти обязанности легли на мои плечи, она исчезла.

Ко мне в дверь стучится десятиклассница.

– У Эви из седьмого класса начались месячные.

– И что?

– Поговори с ней, она плачет.

– Сходи к Рафаэлле.

– Ее сейчас нет. Где Ханна? Почему перекличку проводит мисс Моррис?

– Я не знаю, где Ханна.

Взгляд десятиклассницы ясно говорит: «Ты хоть что-нибудь вообще знаешь?»

– Я схожу за Ханной, – говорю я наконец, лишь бы от меня отстали.

Вот только когда я подхожу к ее кабинету и поворачиваю ручку, выясняется, что там заперто. За время, проведенное в школе Джеллико, я не помню, чтобы дверь Ханны хоть раз оказывалась закрытой. Я решаю про себя, что это просто такой способ выразить свое недовольство, хотя в глубине души сомневаюсь: Ханна не склонна к истерикам. Я уже собираюсь пойти наверх, когда вижу, что ко мне приближается Джесса Маккензи. Поэтому я выхожу на улицу, запрыгиваю на велосипед и устремляюсь к недостроенному дому у реки.

В это время суток школьная территория выглядит особенно зловеще. Ночью еще ничего, но вот когда солнце только начинает исчезать, мне кажется, что здесь спрятано слишком много тайн. Стоит такая тишина – ни птиц, ни сверчков. Ничего.

Я бросаю велосипед на землю возле дома и подхожу к крыльцу.

– Ханна! – кричу я со всей злостью.

В ответ лишь эхо.

– Ханна, это уже не смешно!

Я стою в тишине, ожидая непонятно чего. Например, что Ханна высунет голову из окна и с недовольным видом скажет: «Помоги мне доделать плинтус, Тейлор».

Я осматриваюсь, чувствуя что-то… Или кого-то. Ханна всегда ухаживает за территорией вокруг дома, стрижет газон и все время повторяет: «Тут у меня будет сад». В нем она посадит сирень и лилии и будет отдыхать на веранде. Как Йейтс в том стихотворении, которая Ханна иногда мне зачитывает:

Однажды я отправлюсь в путь

на дивный Иннисфри,

Построю хижину себе, бобы посею в ряд,

Поставлю ульи во дворе,

пчел поселю внутри,

И сяду слушать, как они гудят.

И обрету я наконец покой…

Но за возделанной территорией начинается густой кустарник, неухоженный, непроходимый. Там нет даже тропы. Три километра этого бурелома отделяют нас от кадетов. По слухам, они уже несколько лет протаптывают тайную тропу, чтобы добираться до нас без особого труда. Быстрее всего для них было бы пересечь реку, которая протекает прямо за участком Ханны. Но река наша. Здесь, возле дома, находится самое узкое ее место. От берега до берега всего метров двадцать. Последние пару лет стояла засуха, и река превратилась в ручеек. Несколько раз ошибки наших предводителей едва не привели к ее потере, но до сих пор нам удавалось каким-то образом удерживать позиции и сохранять эту естественную преграду между нами и врагом. Но сегодня мне кажется, что из густого, неухоженного лабиринта кустарников на меня кто-то смотрит. Я чувствую этот взгляд нутром, которое всегда улавливает чужую враждебность.

– Кто здесь?! – кричу я.

Я вспоминаю про кота. Ханна никогда не считала его своим питомцем, но она кормит его каждый раз, когда он появляется возле дома. Я ненавижу этого кота, а он ненавидит меня. Это дикое животное. Его хвост вечно выглядит так, будто кота застали врасплох. И, как и во всем, что касается Ханны, я вижу в нем соперника.

– Почему он такой? – спросила я ее однажды.

– Думаю, давным-давно он увидел что-то настолько ужасное, что до сих пор не отошел от испуга.

Кот медленно умирает уже несколько лет, и порой Ханна задумывается о том, чтобы оборвать его страдания, но у нее не хватает духу. Иногда, когда мне удается подобраться к нему поближе, я вижу боль в его глазах, но стоит ему оцарапать мне лицо – и я невольно забываю о сочувствии. Но сейчас на меня из зарослей смотрит явно не кот.

По телу пробегает дрожь. У того, кто наблюдает за мной, сейчас есть большое преимущество: он меня видит, а я его – нет. Я решаю развернуться и уйти, но в это мгновение где-то в зарослях раздается треск. Кто-то приближается ко мне медленным, размеренным шагом.

– Джесса Маккензи, это ты?

Будь это Джесса, она бы ответила, но ответа нет, только звук чьего-то присутствия, который приковывает меня к месту. Я хочу подойти к велосипеду, но не смею повернуться спиной к зарослям. В то же время, я слишком трушу, чтобы шагнуть навстречу неведомой опасности. Поэтому стою, наверное, целую вечность, уставившись в одну точку, оцепенев, как солдат, наступивший на мину. Я не двигаюсь. Пытаюсь убедить себя, что это лишь игра воображения. На самом деле там какое-нибудь животное. С сорок третьим размером ноги.

Холод начинает покусывать кожу. Сумерки сгущаются. Осторожно делаю шаг назад, потом еще и еще. Я могу подскочить к велосипеду, запрыгнуть в седло и умчаться, и тот, кто прячется в зарослях, ни за что меня не догонит, но меня сковывает какой-то сверхъестественный страх. Я считаю до десяти, но в итоге дохожу до одиннадцати, и снова считаю, и снова до одиннадцати. Одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать.

Десять!

Я срываюсь с места, огибаю дом и мчусь туда, где оставила велосипед. Внутри все переворачивается: велосипеда нет. Под деревом я вижу пустое место. Не остается ни малейшей надежды на то, что во всем виновато мое излишне живое воображение. Я выбегаю на тропу, как можно быстрее переставляя ноги. Сердце стучит, как отбойный молоток. Тропа напоминает полосу препятствий, состоящую из перепутанных стеблей и хлестких веток, но здесь я бы могла пробежать даже с закрытыми глазами. Я слышу лишь два звука: стук крови в висках и шаги у меня за спиной. Одна пара ног. Если бы их было двое или больше, я бы, наверное, не так боялась. Я бы позволила себя поймать и воспользовалась бы правилами о дипломатическом иммунитете, прописанными в Конвенции Джеллико. Но одна пара ног означает, что кто-то из врагов преследует меня самовольно… Или что-нибудь похуже.

Добравшись до вырубки, откуда к корпусам ведет освещенная тропа, я не чувствую облегчения. Легкие горят, мышцы ноют. Мне хочется поскорее добежать до двери, но чем ближе я к ней, тем дальше она кажется. И вот наконец я влетаю в дверной проем, захлопываю дверь, запираю ее, и лишь тогда позволяю себе прислониться к ней спиной и сползти на пол, хватая воздух ртом. Сердцебиение постепенно замедляется, я смахиваю пропитанные потом волосы со лба, опускаю голову между коленей и немного успокаиваюсь, нащупывая в кармане ингалятор…

Три семиклассницы стоят передо мной. Одна из них, посередине, – Джесса Маккензи.

– Кто-то потратил всю воду, – говорит Хлоя П.

– У Селии спички, – полушепотом жалуется другая, имени которой я не знаю.

Я медленно встаю, не обращая на них внимания, и начинаю с трудом подниматься по лестнице, но они меня догоняют.

– Где Ханна?

Я останавливаюсь и смотрю в глаза Джессе Маккензи. Внезапно я вижу кого-то… Или что-то, что я уже видела. Меня охватывает необъяснимая тревога.

Я вырываюсь и сбегаю в свою комнату. Заперев дверь, подхожу к раковине и наклоняюсь над ней. Накатывает тошнота.

Мне нужно поговорить с Ханной. Я толком не знаю, почему, но повторяю эту мысль снова и снова. Как будто некий голос у меня в голове нашептывает, что ее отсутствие неспроста. Как в последней строчке стихотворения Йейтса:

И этот шепот – в сердце у меня.

За обедом мне приходится сидеть с остальными главами факультетов в столовой во время официальной церемонии назначения нас старостами. Директор говорит речь о единстве, а Ричард тем временем что-то шепчет на ухо главе Гастингса. Девочка хихикает, и они переводят взгляд на меня, а потом она передает сказанное соседу. Остальные главы факультетов подлизываются к Ричарду. Только Бен игнорирует его, с энтузиазмом поглощая лазанью. Я знаю, что мне нужно действовать быстро, пока не случился переворот. Я обвожу взглядом стол и в который раз осознаю, что единственный мой потенциальный союзник – это придурок с перепачканным томатным соусом лицом.

– Бен, наладь контакт с кадетами. Скажи, что я готова заключить сделку.

Бен поднимает взгляд от тарелки, которую вытирает хлебом. Его глаза широко раскрываются.

– Я?

– Он?! – присоединяется Ричард, переглядываясь с остальными.

– Да, ты, – отвечаю я.

– Что ты творишь, Тейлор? – спрашивает Ричард с привычной угрозой в голосе.

– Прошу своего заместителя сделать то, чем обычно занимаются заместители. Отправиться на переговоры, – вежливо отвечаю я, поднимаясь.

Бен одними губами произносит слово «заместитель», причем так, будто это ругательство. Мимо проходит Рафаэлла. Он проделывает то же самое, повернувшись к ней, и даже она принимает обеспокоенный вид.

– И, кстати, факультет Меррамбиджи, факультет Гастингс, – обращаюсь я к той самой девочке и Ричарду. – Вчера вечером я почитала фиолетовую книжечку. Все записано еще в восемьдесят шестом году первыми главами факультетов. Предводитель, по-моему, называл себя Председатель Мяу. Почерк довольно плохой, но там все черным по белому, в том числе и правило о том, что главы факультетов не могут вступать в романтические отношения. Не знаю, почему. Возможно, это убивает здоровую конкуренцию. – Я поворачиваюсь к Бену. – Пойдем.

Рафаэлла следует за нами. Я молчу, пока мы не оказываемся на улице.

– Где ты была вчера вечером? – спрашиваю наконец я.

– Меня отпустили в город. Товарищ по команде лучшего друга брата моей лучше подруги…

– Ближе к делу.

–.. передал мне сообщение. Горожане готовы встретиться с нами сегодня вечером.

В хижине, куда мы приходим на переговоры с горожанами, темно и затхло. Фонарики почти ничего не освещают, и все стоят, потому что бояться сесть не пойми на что. Перед нами трое горожан. Я узнаю только Чеза Сантанджело, который неприлично красив. Но по крайней мере он не похож на прошлых предводителей горожан, грубых, суровых, полудиких. Дружбаны Сантанджело типичные хулиганы. У горожан что, есть какой-то учебник, где прописано, что все они обязаны носить стрижку «маллет»?[2] Рафаэлла, которая стоит рядом со мной, нервно теребит рукава. Полагаю, все ждут, пока я начну переговоры.

– Давайте заключим сделку, – предлагаю я.

– А с чего ты взяла, что мы пришли заключать сделку? – возражает Сантанджело.

– Потому что речные крысы обычно не предупреждают нас заранее. Просто снуют тут, устраивая беспорядок, а потом ждут, что мы пойдем на переговоры, чтобы все это прекратилось.

– Я так не действую… Мы так не действуем.

Учитывая, какие с ним дуболомы, я бы не была так уверена.

– Ну ладно, Сантанджело. Его же так зовут? – спрашиваю я, поворачиваясь к Рафаэлле.

Она не отвечает, продолжая теребить рукава.

– Чез, – отвечает тот за нее.

– Что ж, Сантанджело… Чез или как угодно. Давай заключим сделку.

– Начинай ты. Скажи, что вам нужно.

Первое правило переговоров: никогда не давай противнику понять, что тебе что-то нужно.

– Нам нужен доступ к Молитвенному дереву, – выдает Рафаэлла.

В восьмом классе Рафаэлла не прошла подготовку по ведению переговоров. Старшие нашего факультета когда-то рассматривали ее на роль лидера, после того как я увлеклась поджогами и спалила половину поля для крикета. У нас в школе полно юных поджигателей. Уверена, как минимум две семиклассницы с моего факультета вот-вот подпалят нас во сне.

– Нам нужен доступ к зданию клуба, – прямо заявляет Сантанджело, глядя на меня, не на Рафаэллу.

– Клуб нам не принадлежит. Им владеют кадеты.

– Да, но им туда добираться сто лет, если только вы не уступите реку. Им нужна тропа, которая ведет туда, а она ваша.

– Почему клуб? – спрашивает Бен.

– У нас мало вариантов. В пабы нам не попасть, так что приходится зависать возле магазина или на парковке возле «Коулза»[3]. Мы тут хотим мирного сосуществования. Одна ночь в неделю, с субботы на воскресенье, ну, может, две.

– Вы пришли не по адресу. Кадеты вас никогда не пустят.

– Может, и пустят, если вы откроете им доступ к тропе.

Я качаю головой.

– Тропа проходит слишком близко к границе школы.

– А в чем проблема? – спрашивает он.

– У нас есть младшие школьницы, – говорит Рафаэлла. – Мы не хотим, чтобы возле наших границ шастали чужаки.

– Почему? Потому что в последний раз, когда кадетов подпустили так близко, ты сбежала с одним из них? – Трое горожан обмениваются взглядами, и у меня закрадывается подозрение.

– Ты не знаешь, с кем сбежала, да? – говорит один из этих «братьев Маллетов», подходя поближе. – Ну, ты и тупая…

– Получше никого не нашел? – бросает Рафаэлла, указывая на двух дуболомов. Ее палец оказывается на расстоянии дюйма от одного из Маллетов, того, что покрупнее. Тот рычит и пытается укусить ее, но Бен оттаскивает Рафаэллу.

Сантанджело молчит, и я понимаю, что он специально ее игнорирует, потому что у них за плечами явно есть какая-то общая история.

– Вы двое, похоже, хорошо знакомы.

Рафаэлла лишь вздыхает, поджав губы, а Сантанджело хмурится, сверкая глазами.

– Это просто смешно, – заявляю я, направляясь к двери.

– Вовсе нет. Это называется мирное сосуществование. – Сантанджело загораживает мне проход. – Если вы с кадетами сумеете договориться, может, с Израилем и Палестиной тоже прокатит. Что скажешь?

– Ты еще не сказал, что можешь нам предложить, – напоминаю я.

– Молитвенное дерево, – тут же говорит Рафаэлла.

– С ней я переговоры вести не буду.

Я бросаю на Рафаэллу гневный взгляд. Лично я не особенно заинтересована в возвращении дерева. Мне важнее знать, какие аргументы в переговорах используют наши противники.

– У меня есть информация, – говорит Сантанджело, – которая может тебе пригодиться.

– О чем?

Молчание, и на мгновение я успеваю подумать, что мы имеем дело с дилетантом, пришедшим на переговоры с пустыми руками.

– Ну так что? – спрашивает Бен.

Я бросаю взгляд на Сантанджело, и нутро подсказывает мне, что речь сейчас не о территориальных войнах и клубе.

– У нас есть карта, которая, возможно, является планом туннеля, – объявляет он, резко переключаясь на Рафаэллу и Бена.

Уловка. Это не значит, что карты нет, но Сантанджело что-то скрывает, и я хочу понять почему.

– Нам она не нужна, потому что туннель так и не вышел за пределы вашей школы, – продолжает он. – Но вам может пригодиться.

– Туннель – это миф.

– Ты хочешь сказать, он врет?!

Маллеты злятся, скалятся и почти припирают нас к двери. Бен пытается отгородить нас от них, но дуболомы отталкивают его в сторону.

– Организуйте встречу с кадетами, и мы, возможно, обсудим это еще раз, – говорю я.

– Это непросто, – признает Сантанджело.

– Сделай так, чтобы стало просто.

– Ты, похоже, не понимаешь. Мой отец – тот самый коп, который притащил тебя домой, когда ты сбежала пару лет назад.

Я снова смотрю на него. Он что-то знает обо мне, это очевидно. Сын главного копа в городе, вероятно, знает кучу всего о местных жителях.

– Ну, ты там передавай привет и спасибо от меня, – говорю я с притворной улыбочкой, хотя помню лицо этого копа, выражавшее смесь усталости, тревоги и злости. А вот Бригадир выглядел совсем иначе. Холодный, напряженный.

– Ты, похоже, не догоняешь. Тот парень, которого мой отец с Бригадиром приволокли заодно с тобой? Помнишь его? Ну так вот, он теперь предводитель кадетов, и слухи о нем такие, что иметь с ним дело не хочется.

Я не верю своим ушам. Братья Маллеты ухмыляются. Рафаэлла и Бен в растерянности.

– Григгс? – спрашиваю я, изображая безразличие.

Чез Сантанджело кивает.

– Джона Григгс.

Глава 4

Джона Григгс. Не просто имя, а состояние сознания, в которое я не хочу возвращаться, хотя и держу воспоминание о нем на задворках памяти. Очень полезно для тех случаев, слишком увлекаюсь какими-нибудь надеждами. В такие минуты мысль о нем возвращает меня в реальность и напоминает о том, что бывает, когда подпускаешь кого-то слишком близко. Джона Григгс стал для меня вторым доказательством тому, что никому на свете нельзя доверять. Первым была моя мать, и в последнее время мне кажется, что Ханна тоже присоединилась к этой небольшой и тесной компании предателей.

Рафаэлла с Беном молчат, но я почти слышу их мысли, пока мы идем обратно к вырубке. Мне хочется попросить их мозги заткнуться, но я понимаю, что для этого придется заговорить, а я не могу.

Окна наших корпусов светятся, помогая нам пробираться через кустарник. Через пятнадцать минут молчание становится невыносимым.

– Ты связался с кадетами, Бен? – спрашиваю я наконец.

– Я?

«Я?» – это стандартный ответ Бена на что угодно. «Бен Кэссиди, расскажи классу, почему переход Рубикона послужил катализатором падения Римской республики». – «Я?» – «Бен Кэссиди, тебе звонят, подойди к телефону». – «Я?» – «Бен Кэссиди, ты нравишься девочке с Дарлинга». – «Я?» – «Бен Кэссиди, кто величайший лузер западного мира?» И он смотрит на тебя с таким видом, типа, это шутка? «Я?»

– Ну, поскольку Рафаэлла наладила контакт с горожанами, ты можешь заняться кадетами, – поясняю я.

– Мне кажется, этот кадет предпочтет поговорить лично с тобой, Тейлор.

Я останавливаюсь, и Бен врезается мне в спину.

– Что ты хочешь этим сказать?

Бен мешкает пару секунд, глядя под ноги, прежде чем осмеливается посмотреть на меня.

– Ну, по слухам, с ним не очень легко разговаривать, и, поскольку у вас с ним есть общая история, мне кажется, имеет смысл…

– Знаешь, что такое «общая история»? Это как у Рафаэллы и Чеза Сантанджело. Когда есть что рассказать, на что позлиться. Куча багажа, который пора сдать на стойку авиакомпании «Мне-Плевать-Аэро». А мы с кадетом что? Тут нечего рассказывать. Однажды я сбежала. Он бежал в том же направлении. Мы оказались в одном поезде, в одном вагоне. Поезд сошел с рельсов, дальше мы пошли вместе и вместе же поймали попутку – почтальона из Ясса. Нас поймали, потому что кадет струсил и позвонил в свою школу. Мы вернулись домой в фургоне Сантанджело-старшего. Вот и все. Нет никакой истории, и продолжения тоже не было. Ничего.

Я не вижу их лиц в темноте, но они знают, что я вру. Я все время вру о тех трех днях. Возможно, дело в том, что я не могу объяснить произошедшее. Все это попахивает мистикой и дурными предчувствиями. И главная роль в этой истории принадлежит мальчику из моего сна, который взял меня за руку, заставил подняться на ветку дерева и спросил:

– Что ты видишь?

– Ничего, – ответила я.

– А знаешь, что вижу я? Отсюда, с такого расстояния, все выглядит жуть как идеально.

Я всмотрелась вдаль и увидела свою мать. Я никогда ее такой не видела: она сияла. Поэтому я отправилась искать ее и в этом сне нашла ее душу, но, проснувшись утром, решила, что должна найти мать во плоти.

Тогда-то я и увидела кадета на платформе железнодорожной станции Джеллико. Я тут же его узнала. Не каждый день слышишь о мальчике, который убил своего отца. По крайней мере такие ходили слухи. Стоя на платформе рядом с ним, я невольно верила всему этому. В нем читалась едва сдерживаемая ярость. Он отчетливо напоминал запертого в клетку дикого зверя.

– Ты не знаешь, когда будет следующий поезд в Ясс? – спросила я у него.

– Иди к черту, – ответил он, но в его глазах был такой отчаянный страх, что я не смогла отвести взгляд.

– Туда меня уже посылали. Поверь, ничего там интересного нет.

И по какой-то неведомой причине Джона Григгс ответил мне улыбкой, в которой крылась непонятная тоска. Она задела какую-то струну в моей душе, и меня до сих пор пугает мысль об этом. Там, в поезде, внутри у нас обоих открылась какая-то дверца. Он почти ничего не сказал о себе, кроме того, что впервые расстался с матерью и братом, и теперь ему отчаянно необходимо убедиться, что те в порядке. А я рассказала ему все. Свое первое воспоминание о том, как я сижу на плечах великана – несомненно, моего отца – и могу дотронуться до неба. Как лежу между двух взрослых, которые читают мне сказки о дикой природе и путешествиях с драконами, и эти ласковые голоса наполняют меня любовью и безмятежностью. Как видите, я помню любовь. Почему-то этого никто не понимает. И еще помню, что, рассказав об этом кадету в поезде, я ненадолго обрела подобие умиротворения.

Потом поезд сошел с рельсов, и мы решили добираться сами. У нас не возникло даже мысли о том, чтобы разойтись. Мы планировали держаться вместе и найти мою мать. Но на третью ночь ему что-то приснилось, и он нас предал.

– И что мне ему сказать?

Голос Бена возвращает меня к реальности.

Что сказать кадету? Спроси у него, почему он позвонил в свою школу и попросил забрать нас, когда мы были так близко к цели нашего путешествия. Спроси, почему он так поступил, зная, что всего через два часа я могла бы добраться до своей матери.

– Скажи, что мы хотим заключить сделку.

Я прохожу мимо спален седьмых и восьмых классов, где успешно захватила власть Джесса Маккензи. Остальные слушают ее, разинув рот, и я не видела на их лицах такого оживления уже… Да никогда не видела. Главы Локлана всегда держали младших в ежовых рукавицах. Вместо десяти заповедей была одна, повторенная десять раз: «Никакого веселья». Но теперь Джесса и ее ватага то ли истерически хихикают, то ли пугают друг друга страшилками. Все увлечены ее рассказом, и я даже замечаю Рафаэллу, которая сидит на одной из кроватей с заинтригованным видом.

– Он убил десять человек за двадцать лет, – говорит Джесса.

– Но ведь не в наших местах? – Это Хлоя П., которая, скорее всего, теперь всю ночь пролежит парализованная страхом.

– Те ребята, что пропали пару лет назад, были из Траскотта. Это посередине между нами и Сиднеем, – возражает одна из восьмиклассниц. – Довольно близко.

– Отбой, – объявляю я.

Все поворачиваются ко мне. Чистенькие личики детей, которые понятия не имеют, кто я такая. Только знают, что я теперь главная.

– Я рассказываю им про серийного убийцу, Тейлор, и что он…

– Очень далеко от нас, – перебиваю я.

Я подхожу к ней, а слушатели тем временем разбредаются. Я замечаю вырезки из газет, разложенные на кровати. Лица погибших и пропавших, такие молодые и счастливые, и я невольно думаю: неужели они мертвы? Вот эти дети с широкими улыбками на школьных фото, которые люди обычно стараются никому не показывать.

Но хуже всего фотографии родителей. Запавшие глаза, сраженные горем лица. Они так хотят вернуть своих детей. Я смотрю на лица окружающих меня девочек и спрашиваю себя: стал бы кто-то так горевать хоть о половине из них? Случись что со мной, чье лицо напечатают на первой странице газеты с мольбой меня найти? Если у человека есть кто-то, кто будет плакать о нем, значит ли это, что его жизнь ценнее других?

Я смотрю на Джессу Маккензи и пытаюсь понять, каким надо быть ненормальным, чтобы собирать вырезки с умершими детьми и отчаявшимися родителями. Насколько свихнулся этот ребенок, хихикающий с соседками, которые влюблены друг в друга просто потому, что они ровесницы, а весь остальной мир кажется им таким старым?

Эти трое обнимаются и болтают так, будто не виделись много лет. Иногда я смотрю на своих одноклассниц, с которыми мы столько лет провели на одном факультете, с которыми живем на одном этаже, и осознаю, что я их совсем не знаю.

Впервые с тех пор, как меня назначили главной, я понимаю, почему сказала Ханне, что хочу уехать. Это все страх. Но я боюсь не переговоров о территориях, не войны, не ответственности за ее исход, который обязан быть успешным. С этим я справлюсь даже с завязанными глазами.

Меня больше пугает другое. Те, кто был старше меня, ушли. Я отвечаю за пятьдесят детей, которым плевать на территориальные войны. Они просто хотят, чтобы о них заботились, а я понятия не имею, как это делается.

Глава 5

Он исчез в один из самых прекрасных дней из всех, что Нани видела за шестнадцать лет своей жизни. В один из таких дней, когда она просыпалась, и ей по-настоящему хотелось жить.

Целые сутки они вчетвером звали его, сначала с раздражением, потом с тревогой, паникой, гневом и горем. А потом с отчаянием.

На третий день к ним успела присоединиться вся школа, горожане и кадеты. Но птицы все так же пели, и журчала река, и цвели цветы. А потом голоса стихли, и четыре души окаменели. Они перестали быть теми, кем были раньше. Потому, что лишь благодаря ему они были теми, кем были.

Через пять дней после его исчезновения она нацарапала слова и цифры на стволе Молитвенного дерева:

«ОТ МАТФЕЯ 10:26.»

И поклялась, ни за что не покидать это место, пока он не вернется.

Глава 6

Во сне мне снова является мальчик на дереве. В последнее время он стал приходить чаще. Я спрашиваю, почему, и он говорит, что ждет кого-то. Впервые за все время меня пронзает ледяной страх. Я пытаюсь узнать, кого он ждет, но мальчик не отвечает. На ум почему-то приходит Ханна, и становится жутко. Я уже готова задать новый вопрос, но вдруг чувствую, что на дереве есть кто-то еще. Этот кто-то, больше похожий на тень, сидит на самом конце ветки, но лица я разглядеть не могу. Мальчик встает во весь рост и прыгает в воду, и я слышу, как тень всхлипывает. Этот звук так ужасает меня, что я тоже поднимаюсь на дрожащих ногах и готовлюсь прыгнуть. Уже вот-вот прыгну.

– Тейлор?

Я смотрю на часы. Шесть утра. Возле моей кровати стоит Рафаэлла.

– Бен. Только посмотри, что с ним сделали кадеты.

Они решили пройтись по пальцам, будто знали, чем он дорожит больше всего. Главы его факультета вечно так с ним поступали. Бен – музыкант. Он обожает все, из чего можно извлечь мелодию, и, разумеется, когда кто-то им недоволен, он получает по пальцам. А Бен такой человек, что на него постоянно кто-нибудь злится. Рафаэлла заклеила ему пальцы пластырями. Он не сразу находит в себе силы посмотреть на меня. Я вздрагиваю от увиденного.

Полагаю, вокруг глаза расползется синяк, и еще в ближайшие пару дней Бену будет непросто есть, судя по количеству крови вокруг рта. Рафаэлла приводит его в порядок с ловкостью человека, который занимался этим всю жизнь, и я пытаюсь не отвлекаться от происходящего, но мысли то и дело невольно возвращаются к прерванному сну.

– Значит, ты передал мое предложение, – говорю я.

Он кивает, и даже это движение выглядит болезненно.

– Им оно не понравилось?

– Он хочет вести переговоры с «девчонкой». «Разве не она там командует?» Вот что он сказал. Как я и думал. Помнишь, я предупреждал, что он предпочтет говорить с тобой?

– Значит, он трус, который заставляет своих дуболомов делать грязную работу за него?

– О нет, – отвечает Бен, отталкивая руку Рафаэллы и пытаясь помотать головой. – Он все сделал сам. В этом ему не откажешь. С грязной работой он справляется сам.

Я вижу, что Бен злится.

– Я имею право передавать часть своих дел заместителям, – заявляю я с излишней резкостью.

– Да, знаю. Но ты не передавала дело. Ты избегала встречи с ним, а досталось мне. Ты посмотри на меня. Во мне роста – метр шестьдесят. Я слабак. Я разбираюсь в рыцарских турнирах и играю на скрипке. Жизнь меня к боли не готовила. А вот он – трехметровый бугай.

– Значит, попробуем еще раз и пока что постараемся дать ему то, чего он хочет, – говорит Рафаэлла.

– Мы понятия не имеем, чего он хочет.

– Это произошло на нашей территории или на их?

– Какая разница? В любом случае больно. У них везде капканы. Как будто в отстойном фильме восьмидесятых годов с Чаком Норрисом про вьетнамскую войну.

– Значит, им скучно? – спрашиваю я.

– Так скучно, что их крохотные мозги уже плавятся. Они обнаружили, что здесь не ловит сеть. Поскольку возможности переписываться нет, они будут терроризировать нас. Растяжки стоят через каждый метр. Нужно вызвать Ричарда и других глав факультетов на собрание и напомнить, почему так важны границы. Потому что если кто-то из младших влезет на чужую территорию, будут жертвы, учителя начнут задавать вопросы, а остальные факультеты взбесятся.

– Тогда сегодня пойдем проверять границы.

– Я не пойду!

– Пойдешь, Бен. Ты моя правая рука.

– И ты выбрала меня только потому, что не хотела брать Ричарда. Не воображай, будто я не знаю, что это единственная причина. Меня всегда выбирают не просто так. Знаешь, почему я стал главой факультета? Потому что наш идеальный кандидат уверовал в Иисуса Христа и теперь радостно прихлопывает в такт песенкам в церкви Хиллсонг[4] в Сиднее. И, знаешь, я уже готов к нему присоединиться.

– Тогда возьму Ричарда. Из всей кучки заговорщиков-предателей он самый лучший. Ты не будешь против? – бросаю я, после чего выхожу и хлопаю дверью, гневно топая вниз по лестнице.

Учитель, который замещает Ханну, проводит перекличку с столовой, и все ведут себя так, будто ничего не случилось. Все, кроме меня и Джессы Маккензи. Она сидит на нижней ступеньке в ночнушке с выражением тоски и беспокойства на лице.

– Иди завтракать, – велю ей я.

– Ты пойдешь к Ханне?

– Не твое дело, – бормочу я, хлопая входной дверью.

Из дома Ханны постепенно выветривается ее запах. В последнее время там как-то затхло и душно. Я иду в ее комнату на чердаке и ложусь на кровать. Я не видела Ханну уже неделю и понимаю, что пора поговорить с кем-то из учителей. Осторожно выспросить, куда она делась. Я зарываюсь лицом в подушку. За прошедшие пять лет я не помню ни дня, когда Ханны не было бы рядом. На мгновение подступают слезы. Я злюсь на себя за желание заплакать. Мне кажется, будто мной манипулирует музыкальное сопровождение в голове, прямо как в дурацком сентиментальном фильме с Джулией Робертс, где мама героини умирает от рака. Я встаю с кровати и иду на кухню. Рукопись Ханны лежит на столе, но как будто стала тоньше и страницы разворошены, словно кто-то недавно читал их. Мне становится не по себе. Страницы не пронумерованы, так что я не знаю, что мне досталось, конец или начало, и в правильном ли они порядке, но сейчас последовательность меня не особенно интересует.

Я просто ищу хоть что-нибудь, что смогу понять.

Улучив минутку между попытками заключить сделку с противниками, борьбой со слухами о серийных убийцах и предотвращением переворота, который пытается устроить Ричард с остальными главами факультетов, я иду к директору поговорить о Ханне и вдруг осознаю, что за все время, проведенное в школе я была в этом кабинете всего один раз. Джон Палмер встает из-за стола, усаживает меня в одно из «гостевых» кресел, будто пытаясь создать дружественную теплую атмосферу. Не то чтобы мне не нравились местные учителя. Просто они здесь надолго не задерживаются. Школа Джеллико становится для них лишь переходным этапом на пути куда-то еще. С тех пор как я здесь, это уже третий директор. Этим Ханна и отличается от всех остальных: по слухам, она окончила эту школу, но так и не уехала. Это еще одна загадка, связанная с ней. Зачем женщине чуть старше тридцати прятаться от мира? И, что еще хуже, почему теперь она вдруг уехала, даже не предупредив меня?

– Я не имею права сообщать тебе эту информацию, Тейлор, – вежливо, но твердо отказывает мистер Палмер.

– Сэр, она пять лет была куратором моего факультета. Она привезла меня в школу. Полагаю, я имею право хоть на какие-то сведения. К тому же у меня целый факультет детей, которым она нужна.

Он кивает, как будто уже думал об этом.

– Мисс Моррис будет жить в доме рядом с корпусом Локлана, так что, если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к ней.

– А вы не знаете, когда вернется Ханна? Она оставила какую-нибудь записку, предупредила вас? Хоть что-нибудь? – умоляю я.

– Скажем так, она очень торопилась и написала письмо, где говорится, что у нее срочное дело в Сиднее и что она сообщит, когда определится с дальнейшими планами. Она извинилась за неудобства и поставила подпись.

– Разве так можно? Просто уйти с работы без объяснений? А зарплату она забирает?

– Тейлор, – в недоумении произносит директор. – Ханна не в штате. Она не работает в школе. Ей просто принадлежит дом возле реки. Никто уже и не помнит, как давно она нам помогает. Ханна имеет право уезжать, когда захочет. Она никогда раньше этого не делала, и я точно не могу ни с того ни с сего потребовать, чтобы она вернулась сюда, даже если бы у меня был ее номер. Ты знаешь Ханну лучше, чем я. Раз она уехала, это должно быть что-то очень важное. Уверен, со дня на день она позвонит на ваш факультет. Нет никакого повода для паники.

– Она прислала письмо по почте?

– Его доставил ее друг.

– Кто? Что за друг? Я знаю всех ее друзей, честное слово. Задайте мне любой вопрос о ней, и я отвечу. Просто позвольте мне поговорить с этим ее другом.

Он наклоняется ко мне. Жалость, которую я вижу в его глазах, унизительна.

– Обещаю тебе, если она свяжется со мной, я передам, что ты хочешь с ней поговорить.

Я киваю, сглотнув.

– Можно мне хотя бы посмотреть письмо? – Мой голос звучит умоляюще, и внезапно я чувствую, что ничем не отличаюсь от всех остальных жалких подростков, брошенных здесь взрослыми. Меня наполняет такая же тоска, какую я вижу в глазах Джессы Маккензи. Такое же отчаяние, какое испытывают несчастные дети, внимающие каждому слову Ханны просто потому, что однажды она обратила на них внимание. Прежде я по какой-то неведомой причине считала себя выше этого. С того дня, как она подобрала меня в придорожном магазине, я знала, что значу для нее больше остальных. Что между нами есть связь.

Мистер Палмер поднимается, подходит шкафу с бумагами и возвращается ко мне, держа в руках конверт. Я всматриваюсь в каждую деталь. На конверте незнакомой рукой написаны слова «ПЕРЕДАТЬ ДЖОНУ ПАЛМЕРУ». Почерк невероятно ровный и аккуратный. Директор замечает мой исполненный сомнения взгляд, достает письмо, и я сразу же узнаю руку Ханны.

Кивнув, я встаю.

– Простите за беспокойство.

– Не за что извиняться, Тейлор. Это нормально – скучать по другу.

Я и так слишком поддалась сентиментальности и теперь решительно направляюсь к двери.

– Если она с вами свяжется…

– Даю слово.

Когда я возвращаюсь в наш корпус, младшие школьницы сидят над домашним заданием.

– Если Ханна позвонит, – объявляю я с порога, – обязательно позовите меня.

Джесса Маккензи поднимает голову, и, как всегда, когда наши взгляды встречаются, я вижу в ней что-то смутно знакомое. Она поднимает руку и машет мне. Внезапно меня охватывает яростное желание защитить ее. Но я борюсь с этим желанием. В последнее время я даже о себе позаботиться не в состоянии.

Я ложусь в кровать, и с моих губ беззвучно срываются слова. Кто-то перед сном молится. Я не молюсь, а все время повторяю одно и то же: «Меня зовут Тейлор Маркхэм. Я живу на Джеллико-роуд».

Вебб сидел на дереве, нависающем над обрывом, и думал, как построит дом. Он будет из гофера, как Ноев ковчег, двухэтажный, и оттуда будет такой вид, чтобы каждый день смотреть в окно и восхищаться. Его отец построил дом на ферме. Вебб особенно любил его за это и больше всего скучал по нему, вспоминая стук молотка и пение пилы. К ним присоединялся голос отца, словно подпевая какой-то песне, что звучала у всех в голове. Вебб помнил, как они с Нани держали гвозди зубами, подражая отцу, и стучали молотками, чувствуя себя частью большого дела.

Он рассказал Нани и Тейт о своем плане. Они все забрались на дерево, и Вебб рассказал им, что хочет построить дом и надеется на их помощь. Нани долго молчала. Она лежала, обнимая ветку, и любовалась видом на долину. Нани говорила, что отсюда верхушки деревьев похожи на цветную капусту, и как-то раз ей показалось, что они уговаривают ее прыгнуть, обещая, что оттолкнут обратно. Иногда, как в этот день, Вебб ужасно боялся, что она послушается.

Поэтому он заставил обеих девочек встать на ветке в полный рост, держась за руки.

– Не бойтесь. Я не отпущу вас.

– Что ты видишь? – спросила Нани.

– Ничего.

– А знаете, что вижу я? – сказала Тейт. – Отсюда, с такого расстояния, все выглядит жуть как идеально.

Глава 7

На следующий день после обеда я иду в корпус Кларенса искать Бена. Дрожащей рукой стучу в дверь и жду. Мальчишка, который приходит на стук, явно нервничает при виде меня. Поначалу я не понимаю, почему, но потом вспоминаю, часто ли мне раньше доводилось встречать главу школьного подполья. Нечасто. Они не ходили по чужим корпусам. Даже на собственном факультете они превращались в полубогов. Мальчик стоит, не двигаясь и уставившись на меня. К счастью, через несколько секунд появляется Бен, который кладет руку на плечо своего подопечного.

– Иди делать уроки. Я скоро вернусь.

Мне Бен ничего не говорит, но его взгляд как бы спрашивает: «Ну что?»

– Что ты сказал своему куратору, – произношу я, указывая на его лицо, – по поводу этого всего?

– Что в меня попал футбольный мяч.

Я киваю.

– Ну да, естественно. По тебе же видно, что ты футболист.

– Он был только рад, что я соврал. Ему явно не хотелось разбираться.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Мне в кои-то веки неловко. Не то чтобы я была против признания собственных ошибок, просто на практике мне этого делать не доводилось.

– Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Да, хочу, – честно признаюсь я, понимая, что бессмысленно ходить вокруг да около.

– У восьмого класса задание на завтра, – говорит Бен, указывая себе за спину. – Не самое подходящее время.

– Ты делаешь с ними домашку?

– Я же глава факультета.

– Наши главные никогда не делали с нами домашку. Этим занималась Ханна.

– А наши окунали нас головой в унитаз. Следовательно, я избрал более мягкий подход.

– «Следовательно»? Я бы сказала «естественно».

– Ты уже так говорила. В любом случае, вследствие того, как со мной обращались, я предпочел действовать противоположным образом, так что мое «следовательно» отлично подходит.

– Если я пришлю Рафаэллу помочь твоим восьмиклассникам, ты пойдешь?

– Рафаэлла наверняка сейчас занята вашими восьмиклассницами.

– Естественно.

Снова молчание. Видимо, придется унижаться.

– Бен, я уже семь дней занимаю должность предводителя школы, а результатов никаких не добилась. Прошлые предводители всегда успевали наладить контакт с кадетами и как минимум согласовать прежние границы. Я понятия не имею, что говорить этим ребятам. Вот видишь, я признаюсь тебе в этом. Сама не знаю, почему это делаю.

– Потому что ты меня не уважаешь, и тебе все равно, сочту ли я тебя слабой или нет.

Пора смириться с тем фактом, что у меня остался один союзник – Рафаэлла. Но Рафаэлла не глава факультета, она мой заместитель и при всем желании не спасет меня от Ричарда и пяти подписей, которые он соберет.

– Ладно, – говорю я, отворачиваясь. Дохожу до последней ступеньки, оглядываюсь и вижу, что Бен все еще стоит в дверях. – И, чтобы ты знал, я сама не понимаю, уважаю тебя или нет. Но я выбрала тебя, а не Ричарда, потому что доверяю тебе. Вот тебе мой мотив. На данный момент доверие для меня дороже всего. Если тебе этого недостаточно, тогда не знаю, что и сказать.

Я успеваю сделать несколько шагов.

– Какая мне от этого выгода?! – кричит он мне вслед.

– Никакой, – бросаю я. – Не буду даже пытаться убедить тебя в обратном.

Бен догоняет меня.

– Нет. Эти слова надо сказать во время переговоров. Прошлые предводители всегда так говорили: «Какая мне от этого выгода?»

Мы все дальше отходим от корпуса, и я выдыхаю с некоторым облегчением, когда мы оказываемся на вырубке, а Бен все еще со мной. Внутри и так все переворачивается, и я понимаю, что нервничаю из-за опасности встречи с кадетами.

– Возможно, нам повезет, – заявляет Бен, уловив мою тревогу. – Допустим, они пожирают кабана, которого забили к ужину. Вот прямо сейчас срывают мясо с костей зубами и…

– И следовательно?..

– Не заинтересованы в нашем обществе.

Звучит неубедительно.

Какое-то время мы бродим по территории, отмечая на карте все основные точки. Большую часть года мы об этом не думаем, но с приходом сентября карта становится нашей Библией. Я следую ее указаниям и не замечаю, что подошла слишком близко к обрыву, пока Бен не хватает меня за футболку и не оттаскивает назад. Но мне нравится ощущение близости к краю. Всего один шаг, и эти деревья, похожие на цветную капусту, подкинут меня обратно.

Бен изумленно смотрит на меня.

– Ты ослепла? Чуть не свалилась же.

Я уже готова сказать, что это ерунда, но Бен вдруг поднимает руку.

– Ты слышала? – шепчет он.

– Что?

– Это!

Бен смотрит на меня, и я открываю рот, чтобы ответить, но он прикладывает к губам заклеенные пластырем пальцы.

– Кажется, мы не заметили, как пересекли границу, – шепотом продолжает он.

– Если верить карте, граница проходит по этому эвкалипту.

– Если верить карте, таких деревьев тут два, и первое мы прошли минут десять назад.

На секунду я застываю. Птицы поют, деревья шелестят на ветру, но есть что-то еще. У меня возникает ощущение, будто нас зажимают в тиски, хотя вокруг, насколько может охватить глаз, тянутся лишь гектары мелкой поросли.

Я поднимаю один палец, затем два, три, и мы срываемся с места. Но буквально в туже секунду я спотыкаюсь и лечу на землю. Мгновение – и я пробую на себе грязевой скраб, после которого на лице остаются ссадины.

Я пытаюсь встать на четвереньки, но понимаю, что нога застряла в какой-то ловушке, а потом перед моим носом оказывается сапог. Большой, черный, зашнурованный армейский сапог, начищенный до блеска, способный одним шагом уничтожить целую муравьиную вселенную. Я немного поднимаю взгляд и вижу заправленные в голенище штаны цвета хаки, но на этом останавливаюсь. Не так я надеялась начать первую встречу. Так что медленно поднимаюсь, глядя прямо перед собой, пока мы наконец не оказываемся лицом к лицу – с погрешностью в десять сантиметров, на которые он меня выше.

Джона Григгс – настоящий громила. Лицо выглядит грубее и надменнее, чем я его помню. Короткие волосы. Холодный взгляд. Руки, скрещенные на груди. Он в совершенстве освоил искусство смотреть на человека, не глядя ему в глаза.

Двое кадетов держат Бена. По его лицу и по тому, как ему выкрутили руку, догадываюсь, что ему больно.

– Отпустите его, – требую я.

Джона Григгс смотрит поверх моей головы, будто раздумывая над моими словами. Ну конечно. Несколько секунд он притворяется, потирая подбородок, а потом качает головой.

– Может, в другой раз, – заявляет он, и его голос совсем не похож на ломающийся тенор, который я слышала три года назад.

– Можем устроить ему экскурсию по границам. Он выучит все и потом тебе перескажет, – говорит заместитель Григгса.

– Я бы предпочла сама сходить на экскурсию.

Джона Григгс снова делает вид, что размышляет, и наклоняется поближе, будто не расслышал. Но все еще избегает моего взгляда.

Поэтому я хватаю его за подбородок и смотрю прямо ему в глаза. Его взгляд – как удар под дых, и я с трудом выдерживаю его.

– Хочешь иметь дело лично с мной, Джона? Тогда отпусти его.

Не знаю, что на меня нашло, зачем я назвала его по имени, но оно так легко срывается с моих губ. Григгс вздрагивает.

– Не годится, – возражает Бен. – Я без тебя не пойду.

– Как трогательно, – говорит Джона Григгс, стряхивая мою руку. – Здесь так и веет любовью.

Бен шлет ему воздушный поцелуй, и начинается безумие. По хрусту пальцев под сапогами я понимаю, что произошло вчера. Я кидаюсь на Джону Григгса со спины, но не могу даже вцепиться ему в волосы, так коротко они острижены по уставу. Он легко скидывает меня, и уже во второй раз меньше чем за пять минут я оказываюсь на земле.

– Где же те опасные ребята, о которых нас предупреждали? – с издевкой спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. – Вы с горожанами вообще для нас не угроза.

– Хочется опасностей? Мы вам их устроим. – Я поднимаюсь. – Пошли, – говорю я Бену, который от боли почти потерял дар речи.

– Давай, напугай меня, – бросает Джона Григгс мне вслед.

Я поворачиваюсь к нему.

– Помнишь договор? Где написано, что мы контролируем все водные пути. Тот самый, который вы радостно игнорировали, потому что воды не было? Так вот, пока вы отсутствовали, прошел дождик. Это значит, что у нас есть река. Это значит, что вы никуда не попадете, пока мы не дадим вам доступ. Это значит, что у вас осталась десятая часть территории от той, которой вы привыкли пользоваться.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Я объявляю войну.

Григгс надменно пожимает плечами.

– Что ж, в отличие от вас, мы как раз одеты по-военному.

Глава 8

Она стояла в дверях комнаты Вебба. Тейт. Непослушные волосы, улыбка от уха до уха. Иногда Веббу казалось, что он просто не сможет быть счастливее, чем в моменты, когда смотрит на нее. Что нет на свете человека, который излучал бы такую энергию и силу духа. Порой Веббу хотелось вдохнуть это счастье и спрятать где-нибудь в дальнем уголке души. На всякий случай. Когда он говорил ей об этом, она приходила в замешательство.

– Но, Вебб, ведь я такая благодаря тебе. Ты для меня все.

В дни, когда Нани грустила, он жалел, что не может дать ей то же.

– Тебе правда этого хочется? – спросила однажды она, когда они сидели на берегу, болтая ногами в воде.

– Ну, в другом смысле, ведь ты моя сестра, но – да. Если бы это помогло тебе стать счастливой… Или придало бы тебе желание жить, да, я бы хотел стать для тебя всем.

– Ты все для нас делаешь, Вебб, – устало произнесла она. – И тебе не надоедает?

Он помотал головой.

– Нет, если это значит, что с тобой и Тейт все в порядке.

– Но что будет с нами, если что-то случится с тобой? Что тогда? Жалкое будет зрелище. Еще хуже, чем я сейчас. Так зачем мне допускать, чтобы кто-то стал для меня всем, если однажды этот кто-то может исчезнуть? Что тогда от меня останется?

– Я никогда не брошу тебя, Нани. Ты моя сестра. Ты все, что у меня осталось.

И еще Тейт, которая теперь стояла в дверях его комнаты, улыбаясь своей гипнотической улыбкой.

– Кадеты приехали, – сказала она. – Последний год, больше это не повторится. Пойдем, отыщем Нани. Пора как следует пошалить.

Все трое стояли на Джеллико-роуд прямо перед автобусом, полным кадетов. Вдалеке раздался выстрел. Над деревьями повисло облако пыли.

– Горожане, – произнесла Тейт. – Несутся сюда во всю прыть.

Водитель автобуса лениво поглядывал на них, держа руку на клаксоне.

– Сдавайтесь! – закричал Вебб. – Пришлите своего предводителя!

– А ну убрались с дороги, а не то я вас самих куда-нибудь сдам, маленькие засранцы! – заорал водитель в ответ.

Двери открылись, и через секунду на дорогу ступил сначала один, а потом и второй сапог. Тейт и Вебб переглянулись. Сердце Нани колотилось о грудную клетку. Из-за двери автобуса появился кадет в полном школьном обмундировании. Он подошел к ним и оглянулся лишь тогда, когда понял, что машина, которая подняла пыль на грунтовой дороге, уже совсем близко. Кадет подошел к троице и всмотрелся в их лица.

– Никогда не понимал эту фишку с застежкой на подбородке, – заявил Вебб. – По-моему, я ничего тупее в жизни не видел.

– Как нам вообще воспринимать тебя всерьез? – добавила Тейт.

– Она еще и жуть какая неудобная, – согласился Джуд, снимая головной убор.

Стрельба стала громче, и все повернулись к приближающейся машине.

– Фитц?

– Все такой же псих. Его за этот год успели три раз отчислить из школы.

– И ты знаешь, как его каждый раз будоражит твой приезд, – ухмыльнулась Тейт.

Джуд ответил ей тем же, а потом толкнул Вебба кулаком в плечо, и тот толкнул его в ответ.

– Где остальные?! – закричал кто-то из кадетов в окно автобуса.

– На выходных с родителями, – ответил Вебб. – Кроме нас пока никого.

Автобус снова начал движение, и в этот момент из-за него, резко затормозив, вылетела машина. Фитц выскочил на дорогу и запрыгнул Джуду на спину с сумасшедшей яростью, к которой все давно привыкли.

– И почему тебя до сих пор не арестовали?! – воскликнул Джуд, скинул его с себя и повалил на землю. Они немного поборолись, пока Фитц с победным возгласом не оседлал поверженного противника.

– Нравится так лежать? – рассмеялась Тейт.

Вебб помог обоим встать, и все пятеро зашагали вдоль Джеллико-роуд по направлению к школе.

– Угадай, что произошло, – сказал Фитц.

– Не знаю, – пожал плечами Джуд. – Что? Нани улыбнулась?

Он впервые посмотрел на нее.

– Ребята, когда вам улыбается Нани, это как откровение, – заявил Вебб, приобняв сестру.

Джуд остановился перед ней, обхватил ее лицо руками и попытался сложить ей губы в улыбку. Нани вздрогнула.

– Отстаньте от нее, – велела Тейт.

– Мне нужно откровение, – возразил Джуд. – И только ты может мне его дать, Нанс.

– Давайте вернемся к «угадай, что произошло», – встрял Фитц, взвинченный до предела.

– Ну так что?

– Первая фаза туннеля, – вполголоса сообщил Вебб. – Мы закончили.

Каждый год в городе устраивают праздник в честь приезда кадетов, и нас приглашают на торжественный вечер, если так можно назвать событие, состоящее из сосисок на гриле и турнира по регби. В середине дня мне сообщают, что все три фракции должны встретиться после официальной части праздника. Я отправляю Бена собрать глав остальных факультетов, и мы принимаемся продумывать стратегию, но никак не можем договориться. В итоге решаем, что допуск к реке можно выдавать, но одновременно пользоваться им могут не более двенадцати кадетов.

Кадеты, как всегда, приходят в повседневной форме. Широченный Джона Григгс выделяется среди остальных. Его взгляд скользит по полю и дальше. Он распоряжается своими игроками, как будто это его войско. Я вижу, что команда у них первоклассная. Сантанджело отличается упорством. Нехватку навыка его команда компенсирует выносливостью и скоростью. Наша команда просто ужасна, и уже на середине кругового турнира я понимаю, что в территориальной войне наши силы определенно не равны.

Когда турнир заканчивается, начинается официальная часть праздника. За микрофонами подключает инструменты группа, и я вижу, как братья Маллеты настраивают гитары. С ними девчонка в дредах и пирсинге.

Мать Сантанджело – мэр города. Я слышу, как она шепчет сыну: «Веди себя хорошо», – вставая рядом с капитанами команд для фото. Она из коренных народов. Логично, не просто так ведь у Сантанджело такая кожа. Даже для итальянца он слишком смуглый. Мы фотографируемся с ней, а потом нас троих заставляют встать на сцену и еще попозировать.

– Чез! – Мама Сантанджело, которая стоит с кем-то из представителей школы, пытается привлечь его внимание. «Улыбнись», – беззвучно произносит она, показывая пальцами на свой рот.

– Чез, – ехидно сообщает Джона Григгс. – Твоя мамуля хочет, чтобы ты улыбнулся.

– А твоя хочет, чтобы ты нажрался дерьма и сдох.

Я стою между этими интеллектуалами, пока местный фотограф щелкает камерой, заставляя нас говорить слова типа «каникулы» и «порнография».

– Твоя считает, что ты слишком зажатый, – не унимается Григгс.

– Да неужели?

– Ага. Вчера ночью мне сказала.

На сцене начинают греметь первые аккорды национального гимна, и все морщатся.

– Что ты сказал? – тихо переспрашивает Сантанджело.

– Твоя мамка. Классная. Очень классная.

Сантанджело кидается в драку первым. Его кулак попадает Григгсу по животу, и через минуту они оба катаются по полу, колотя друг друга. Затем раздается воинственный клич, и после этого присоединяются все желающие, за исключением вашей покорной, и, поверьте, я действительно чувствую, что осталась не у дел, но лезть туда не готова. Глава факультета Муррей со стоном падает прямо мне под ноги. Я пытаюсь помочь ему, но потом понимаю, что он в восторге от происходящего. Как и все остальные. Все выглядит, как неандертальская стычка для убогих. Некоторые из городских учителей пытаются вмешаться. Это они зря. Еще минуты четыре я наблюдаю за всем этим с нарастающей скукой. Даже городские школьницы обмениваются со мной взглядом, закатывая глаза. Я смотрю на мать Сантанджело и радуюсь, что не приглашена к ней на ужин сегодня вечером.

Затем появляется полиция. Я узнаю отца Сантанджело, который бережет всю свою полицейскую суровость для сына. Потом я вижу, как Бен исчезает под горой тел и спешу на помощь, потому что братья Маллеты ринулись в бой прямо с гитарами, чем причиняют окружающим дополнительную боль. Только в момент, когда я уже вот-вот вытащу Бена из потасовки, у меня под ухом пронзительно верещит свисток, и какой-то коп хватает меня за руку. Все заканчивается.

Нас делят на группы: зачинщики и все остальные. Я оказываюсь в числе зачинщиков, потому что мои товарищи-слабаки, эти жалкие, низменные предатели указывают на меня, когда кто-то спрашивает, кто из них главный. Единственный плюс во всей этой ситуации заключается в том, что в этом дурацком крохотном городишке никого даже не сажают в фургон, чтобы доставить в изолятор. Нас ведут туда пешком. А самый большой минус – то, что меня сажают в одну камеру с Джоной Григгсом и Чезом Сантанджело, которые продолжают обмениваться оскорблениями, так что я понимаю, что ссора не закончена, и на этот раз меня точно в нее втянут. В соседней камере сидит человек тридцать, смесь из всех трех фракций. Я высматриваю Бена, но вижу только других глав факультетов, которые с гордостью показывают друг другу шрамы.

В моей камере меня просто не замечают. Пыль и грязь начинают действовать, дыхание у меня становится тяжелым, а это ни к чему хорошему не приведет. У противоположной стены камеры Джона Григгс и Сантанджело слишком заняты тем, что меряют друг друга взглядом, как два свихнувшихся быка, которым нужно выяснить, у кого больше… дури в голове.

Я прислоняюсь к решетке, которая отделяет нас от остальных.

– Просто чтобы прояснить ситуацию, – обращаюсь я к одной из городских девчонок. – Достаточно просто оскорбить чью-то мать?

– Нет, – объясняет она. – В этом и фишка. Оскорблять вообще не обязательно. Достаточно слов «твоя мамка».

– То есть если я скажу тебе: «Твоя мамка – та еще…»? – Я пожимаю плечами.

– Просто «твоя мамка». Но это не работает между девчонками, – добавляет она. – Чтобы так на это реагировать, тебе нужно отрастить член.

– Ой, как остроумно, – говорит Сантанджело.

Общение с горожанками скрашивает мое пребывание здесь. Свой первый час в тюрьме я провожу, болтая с одной из них – как выясняется, девушкой одного из братьев Маллетов – о мифах, касающихся пирсинга в пупке. Набравшись смелости, я задаю ей животрепещущий вопрос: «Почему Маллеты?» Но в этот момент мне начинает не хватать воздуха. Я узнаю начало приступа астмы, так что приходится отойти от решетки и присесть, упустив ответ на свой вопрос.

Первая волна родителей докатывается до изолятора около пяти вечера, а с ними и куратор факультета Муррей, так что через полчаса соседняя камера пустеет, и мы с Григгсом и Сантанджело остаемся одни. Меня переводят в соседнюю камеру, и нам всем разрешают заказать еду с доставкой на ужин.

– Ты обещала, что мы проведем переговоры насчет клуба, – говорит Сантанджело, все еще уставившись на Григгса, но обращаясь ко мне.

– Переговоры окончены, – без обиняков заявляю я.

– Ты не можешь отказаться.

– Да плевать, клуб наш, и вы не помешаете нам туда ходить, – презрительно бросает Джона Григгс.

– Еще как помешаем.

– Если мы договоримся насчет клуба, это будет выгодно всем, – продолжает убеждать Сантанджело.

– Только попробуйте приблизиться к нашей территории…

– А то что? – встревает Джона Григгс.

– К сожалению, государство продолжает время от времени использовать нашу школу как колонию для несовершеннолетних. У нас есть поджигатели.

– То есть вы нас спалите?! – восклицает он, изображая испуг.

– Нет, но мы сожжем все здания на нашей территории, которые принадлежат вам. И начнем с клуба.

Вот теперь они меня слушают.

Рафаэллу пускают ко мне благодаря тому, что она умеет уговаривать отца Сантанджело, который, оказывается, приходится ей крестным.

– Мы позвонили мистеру Палмеру, но он на каком-то мероприятии Ротари-клуба[5], а мистер Грейс с Муррея говорит, что у него нет полномочий освободить тебя, так что придется подождать, пока Сэл… то есть констебль Сантанджело, – исправляется она, глядя на него с улыбкой, – поговорит с мистером Палмером… И это может затянуться до полуночи.

– Где Бен? – спрашиваю я.

– Кажется, я видела, как он пошел за братьями Маллетами.

– Как будто он способен с ними справиться. Совсем спятил, что ли? Найди его, Рафаэлла. А ему не поздоровится.

– Я сегодня ночую у родителей, так что могу забрать его к себе.

Я слышу грохот тяжелых подошв в коридоре, и через минуту Джона Григгс с ошарашенным видом вскакивает на ноги и отдает честь. Сантанджело передразнивает его за спиной.

– Эй, там! – громко одергивает его отец, и Сантанджело садится с недовольным видом.

Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, что так удивило Григгса, и мое сердце пускается в бешеный пляс. Я впервые вижу Бригадира вблизи с тех пор, как он доставил меня в дом Ханны три года назад. Я всегда помнила его настоящим великаном, но сегодня замечаю, что Григгс выше него. Я прислоняюсь к решетке и слежу за их разговором.

– Думаю, тебе не повредит посидеть здесь до утра, – объявляет Бригадир тоном, который не терпит возражений.

Не знаю, как мог голос, который я слышала всего однажды, зацепиться в моей голове, но для меня он такой же узнаваемый, как голос Ханны. Я замечаю, как Джона Григгс кривится, однако руку не опускает.

– Есть, сэр.

– Да и тебе не помешает, – вставляет Сантанджело-старший, указывая на сына. Тот едва слышно цедит сквозь зубы ругательство.

– Прости, не расслышал? – громко переспрашивает его отец.

– Ничего, – бормочет Сантанджело.

А потом Бригадир смотрит на меня, и я выдерживаю его взгляд, хотя внутри у меня что-то тошнотворно сжимается. С виду он моложе, чем я помнила все это время. По крайней мере, моложе отца Сантанджело.

– Хотите, чтобы я отвез ее в школу? – спрашивает Бригадир.

– Нет! – едва не срываюсь на крик я.

Сантанджело-старший качает головой.

– Джон Палмер скоро приедет. Ничего с ней не случится.

Бригадир продолжает смотреть на меня, будто стремится запомнить все в подробностях. Когда он отворачивается, мне кажется, что прошел миллион лет.

– Слышал, вы задержитесь на пару недель, – говорит Сантанджело-старший, и оба направляются к выходу. Только тогда Джона Григгс немного расслабляется.

– С каких это пор настоящие армейские бригадиры занимаются кадетами? – спрашивает Сантанджело.

– Они не занимаются.

Я вижу, что Григгс озадачен появлением Бригадира. Он бросает взгляд на меня, и я отхожу к другой стене камеры, устраиваясь как можно дальше от них.

В тюрьме не так уж плохо, особенно если привык к отстойной школьной еде и вдруг тебе привозят вкуснятину из тайского ресторана.

– Как поживает Ханна? – спрашивает отец Сантанджело, когда приносит мне ужин.

– Вы знакомы с Ханной?

– Она была не старше тебя, когда мы познакомились.

Я пожимаю плечами.

– Она уехала.

Звонит телефон, появляется другой полицейский, держа в руках трубку.

– Это Клара, – говорит он отцу Сантанджело. – Хочет поговорить с Чезом.

Тот протягивает руку между прутьями решетки и берет телефон. Джона Григгс хмыкает и поудобнее устраивается на койке, а Сантанджело тем временем пытается говорить как можно тише.

– Привет… Слушай… Я знаю… Ну да, как будто я специально, мам… Ладно… Что?! Не ходи к ним… Она врет… Только прикидывается милой перед… Отлично, то есть ты веришь ей, а родному сыну нет?.. Нет. Он ведет себя как чудила… А вот я не говорил, ты сама сказала!.. Ну и ладно, значит, ты за него, а не за меня.

Он отдает телефон отцу и бормочет с надутым видом:

– Просит, чтобы ты не забыл купить хлеба.

К десяти вечера я даю себе торжественное обещание никогда не совершать преступлений, потому что тюрьма – это самое скучное место на свете. Скучнее, чем в школе Джеллико в воскресное утро. Так скучно, что, когда Сантанджело подходит к решетке между нашими камерами, я даже рада возможности поговорить.

– Жвачку будешь?

Я протягиваю руку и беру одну пластинку. Вблизи Сантанджело очень симпатичный, и мне становится любопытно, что у них там за история с Рафаэллой, но не осмеливаюсь спросить. Сантанджело как-то по-особенному на меня смотрит. Не как извращенец или кто-то, кого я интересую как девушка. Он смотрит на меня так же, как тогда на переговорах. Как будто хочет что-то рассказать или спросить, но не знает, как это сделать.

– Выкладывай, – говорю я.

– Что выкладывать?

– То, что ты так хочешь мне сказать.

Он уже готов начать отпираться, но потом вдруг передумывает.

– Тот человек… Отшельник? Отец иногда брал меня с собой его проведать.

Я подхожу ближе. В школе Джеллико никто даже не упоминал об Отшельнике. Эту проблему они решили просто: сделали вид, что ничего не было.

– Ты знал его?

Сантанджело кивает.

– Он был немного сумасшедший. Ну, знаешь, обсессивно-компульсивное расстройство, вроде того. Он забирался на дерево и прыгал в реку в одном и том же месте, а потом позволял течению нести его. Я думал, он погибнет именно так, а не…

Какое-то время мы молчим.

– Что ты помнишь о том дне? – спрашивает Сантанджело.

Только то, как я очнулась в кровати Ханны и услышала не то плач, не то звериный вой. Я помню, как открыла глаза и увидела ее размытую фигуру. Она обнимала какого-то мужчину. Он прижимал ее к себе, и оба были вне себя от горя. Я подумала, что это, возможно, какой-нибудь друг Отшельника. Помню, что больше никогда не видела одежду, в которой была в тот день, о чем очень жалела. Мне так нравилась моя футболка с котом Феликсом и серые джинсы, но, когда я спрашивала про них у Ханны, она просто качала головой.

– Что сказал твой отец? – спрашиваю я вместо ответа.

Сантанджело не смотрит на меня.

– Не знаю. Просто сказал, что было очень неприятно, – бормочет он.

– Как это – неприятно? В каком смысле?

Он поднимает взгляд.

– Ну… неприятная работа.

Я вижу, что Джона Григгс встает с койки и подходит к нам.

– Ты зачем ей это говоришь?! – рявкает он на Сантанджело.

Тот не обращает внимания.

– Мой отец плакал… До этого я никогда не видел, чтобы он плакал… Он сказал, что у Отшельника был ребенок…

Меня охватывает тошнота. До сих пор Отшельник существовал для меня в отрыве от жизни. Просто сумасшедший, который жил в зарослях кустарника. Но знать, что он оставил кого-то после себя… Мне в голову вдруг приходит ужасная мысль.

– Он был моим папой? – шепчу я. – Это сказал твой отец?

– С чего ты взяла? – удивленно спрашивает Сантанджело.

Григгс хватает его за руку.

– Она нервничает из-за тебя.

– А тебе какое дело? Ты ее вообще не знаешь.

Я чувствую, как сжимается горло, и знаю, что сейчас произойдет. Пытаюсь отыскать свой рюкзак, чтобы достать ингалятор, но понимаю, что он сейчас у копов.

Джона Григгс вглядывается в меня несколько секунд, а потом хмурится.

– Присядь, а то упадешь в обморок.

От жвачки во рту появляется приторный вкус, и в следующую минуту я начинаю давиться слизью.

– Посмотри, что ты натворил, ублюдок!

Я вижу, что оба они прилипли к разделяющей нас решетке. Рвота не прекращается, меня выворачивает наизнанку, и я не могу вдохнуть. Горло сдавлено, и я чувствую запах крови Отшельника, этот тошнотворный сладкий запах; я вдруг вижу, как она покрывает мою одежду, вижу Отшельника в тот жаркий солнечный день, слышу его шепот. Я стараюсь не открывать глаза, но не получается, и повсюду я вижу ошметки, а капли крови летят мне в лицо, и я не могу вдохнуть. Я слышу, как Джона Григгс что-то кричит, а Сантанджело зовет: «Папа, сюда, скорее!» Я издаю булькающие звуки, потому что не могу дышать, и, хотя я отвернулась от решетки, когда меня начало рвать, я чувствую, как меня обхватывают чьи-то руки, тянут на себя, потом обхватывают поперек груди, и чьи-то губы шепчут… шепчут… Джона Григгс шепчет:

– Просто дыши, дыши, давай, Тейлор, дыши… Дыши.

Мистер Палмер вытирает мне лицо. Сантанджело-старший тоже здесь, дает мне стакан воды и помогает пить. Я глотаю воду, чувствуя себя слабым и жалким слезливым созданием.

– Поехали домой, – тихо говорит Джон Палмер. – Встать сможешь?

Я киваю.

– Простите, что все перепачкала, – говорю я отцу Сантанджело.

Он улыбается.

– Переживем.

Мы проходим мимо второй камеры, и я вижу, что Сантанджело сидит на полу спиной к решетке, уронив голову на руки, а Джона Григгс стоит и смотрит на меня. Так же, как тогда, на платформе. Как когда мы лежали рядом в поезде, направлявшемся в Ясс. Смотрит так, будто никогда не отводил взгляд. На мгновение маска сползает с его лица, но к этому моменту я уже выхожу за дверь.

Только на Джеллико-роуд мистер Палмер наконец обращается ко мне.

– С Ханной все в порядке.

– Откуда вы знаете? – спрашиваю я, приподнимая голову, которую прислонила к окну.

– Я поговорил с человеком, который ее знает. Она в Сиднее, ухаживает за больной подругой…

Внезапно у Ханны откуда-то появились все эти «друзья». Друзья, которые знают ее с семнадцати лет. Друзья, которые передают письма. Друзья, которые болеют.

– Кто это? Вы не понимаете. Я знаю всех, кого знает она.

Мистер Палмер что-то от меня скрывает. Я вижу, что он не смотрит мне в глаза, и это пугает. Он, похоже, замечает и в очередной раз удивляет меня своей добротой.

– Она называет свою подругу «миссис Дюбоз». Это все, что мне известно.

Миссис Дюбоз.

– Ты о ней слышала? – спрашивает мистер Палмер.

– Да, – сонно отзываюсь я. – Джим Финч и Глазастик жили с ней на одной улице.

Глава 9

Я гоню изо всех сил. Чем быстрее едешь, тем меньше думаешь, а мне как раз этого и нужно. Я кручу педали, обливаясь потом, стискивая руль с такой силой, что затекают пальцы. Я кручу педали с закрытыми глазами, и мы с велосипедом летим вперед, и кажется, будто у него есть собственная воля, а я ничего не контролирую. Вдруг я резко торможу и понимаю, что доехала до обрыва. Еще несколько сантиметров, и я бы сорвалась. По лбу катится пот. Я смотрю вниз. Весь мир покачивается, и я вместе с ним, и все это превращается в гипнотический танец, который манит меня шагнуть за край.

Но мое внимание отвлекает шелест листьев. Наверху, на дереве. Кто-то следит за мной. Я бросаю велосипед и запрокидываю голову, чувствуя, как колотится сердце. Сначала мне кажется, что я вижу мальчика из сна, ловкого и быстрого, с пронзительным взглядом. Видение тут же исчезает, однако сердце не успокаивается. На секунду я застываю на месте, а потом на ветке возле ствола вижу что-то еще. Кот. Не задумываясь, я начинаю карабкаться. Не знаю, почему, но где-то на задворках сознания маячит мысль: этот кот последним видел Ханну. Когда я забираюсь на нужную высоту, то сажусь на ветку верхом и подползаю как можно ближе, вытягивая руку вперед. Приходится лечь всем телом на ветку, чтобы не потерять равновесие, и вот я уже близко, но кот шипит, бьет меня лапой и прыгает, а я чуть не падаю с ветки и повисаю на руках.

Сперва я вижу тень, а потом мне остается только ахнуть от удивления. Под деревом, держа кота на руках, стоит Бригадир. Животное сидит послушно, и от этого Бригадир кажется похожим на какого-нибудь Мефистофеля. Я с трудом удерживаю свой вес и пытаюсь выровнять дыхание, пока не стало хуже.

– Тут невысоко, – говорит мне Бригадир. – Упадешь на листья.

Я бы предпочла провисеть здесь всю жизнь, лишь бы не иметь с ним дела. Но руки уже ноют, и приходится отпустить ветку. Невысоко, как же! Приземление выходит болезненным, и, когда он протягивает мне руку, я игнорирую этот жест.

Бригадир вглядывается в мое лицо, и, как бывает всякий раз при встрече с ним, у меня внутри все переворачивается. Будто что-то предупреждает меня о скрытой враждебности. Я бы могла легко объяснить это чувство тем, что именно он остановил меня и Джону Григгса три года назад. Но тут есть что-то большее.

– Отдайте мне кота, – говорю я, поднявшись на ноги.

– Не уверен, что это хорошая идея. Он тебя, похоже, недолюбливает.

Я хватаю кота, и он тут же снова становится диким, царапается и извивается в моих руках, но я не отпускаю.

– Ханна, которая здесь живет… Она бы не хотела, чтобы вы влезли в ее дом и украли ее кота, – заявляю я.

Бригадир все так же смотрит на меня. Это напрягает, и хотя я предпочла бы не оставлять врага за спиной, но поворачиваюсь и ухожу, прижимая к себе кота. И вот что странно. В моих безумных снах, когда я вновь оказываюсь с Джоной Григгсом в фургоне почтальона в двух часах пути от Сиднея, готовая преодолеть последнюю часть пути… Я помню Бригадира. Помню, какое у него было лицо, когда он затормозил перед фургоном, вылез из машины и подошел к нам этой своей размеренной походкой. Его взгляд был обращен на меня, и одна мысль надолго зацепилась в моей голове: что, возможно, в тот день Бригадир приехал не за сбежавшим кадетом. Что, возможно, охота велась за мной.

На следующий день мы с Рафаэллой и Беном решаем провести перепись всего, что принадлежит горожанам и кадетам на нашей территории. Мы делим страницу на три части и составляем список, начиная с самого ценного – клуба. Есть так же велодорожки, тропы, мосты, сараи. Наконец, есть еще Молитвенное дерево, которое, по мнению Рафаэллы, должно стоять в начале списка. Мы обсуждаем все пункты и спорим об их важности. Велосипедный маршрут, принадлежащий кадетам. Сарай-развалюха, доставшийся горожанам. Чем дольше мы рассуждаем, тем больше я убеждаюсь в тупости наших прежних предводителей. Например, велосипедная дорожка для нас – самый короткий путь в город. Пока кадеты здесь, мы ограничены в передвижениях и добираемся до города вдвое дольше. В сарае когда-то стояла машина, на которой главы факультетов выбирались из школы по вечерам, особенно если в одном из ближайших городов был концерт. Но Рафаэлла продолжает твердить про Молитвенное дерево.

– Да чем оно так важно? – спрашиваю я у Рафаэллы во время утренней проверки на реке. Ну, если забыть о том, что его потеряли из-за нас троих и мы чувствуем себя немного виноватыми.

– Духовно или прагматически? – уточняет она.

– Ну а сама-то как думаешь?

– Богом клянусь, если ты заберешься на него, ты увидишь мир другими глазами.

– А я не верю в Бога. И люблю мир таким, какой он есть.

– Ладно, тогда пойдем и посмотрим на все с прагматической точки зрения.

– Это территория горожан, – напоминает Бен. – Если там ловушки…

– Сейчас семь утра, – возражает Рафаэлла. – Они так рано ни за что не встанут.

Молитвенное дерево находится точно посередине участка неподалеку от Джеллико-роуд. Это место мне знакомо хуже всего, потому что оно ближе к городу, а от нас до него совсем нет хороших троп. Добираться так неудобно, что на будущее Бен предлагает выходить на дорогу и идти до дерева от нее.

Когда мы наконец выходим на поляну, кожа у нас исцарапана сучьями и чешется от укусов насекомых. Поляна совсем небольшая, и почти всю ее занимает дерево. Я поднимаю глаза и поражаюсь его размерам. Оно бобовый стебель из сказки[6]. Пожалуй, это самое высокое дерево в округе. На самом верху между ветвей виднеется небольшой домик, покрашенный так, чтобы его трудно было заметить. Но меня больше завораживает ствол дерева. На нем вырезаны рисунки, символы и слова. История.

Здесь столько романтики и столько уродства. Вот некая Бронни. Ее имя обведено в сердечко почти с каждым мальчишеским именем. А вот какой-то Джейсон. Он ненавидит «понаехавших», «узкоглазых», «черномазых» и «тюрбанов». И «заднеприводных» заодно. Сколько же надо иметь терпения, чтобы выцарапать здесь всю свою ненависть. Эти надписи вмещают в себя все на свете. Мудрость и грубость. Глубину и мерзость.

Мы снова и снова обходим дерево, пытаясь расшифровать все послания. «Помнишь, как ничто нас не могло остановить?» Я смотрю на эти слова, проводя пальцами по трещинам, оставленным ножом.

– У тебя руки трясутся, – говорит Бен.

Потому что я так много раз слышала эти слова.

– Посмотри-ка сюда, – зовет Бен.

«Кенни Роджерс рулит».

– Кто? – спрашиваю я. Мне не терпится вернуться к строчке из моего сна.

– Ты не знаешь Кенни Роджерса? – возмущается Бен, будто не веря своим ушам. – «Главный трус в округе»? «Не влюбляйся в мечтателя»? «Острова на реке»? «Игрок»?

У меня такое ощущение, что он говорит на незнакомом языке. Бен разочарованно качает головой.

– Тебе надо вникнуть в семидесятые и восьмидесятые, друг мой.

Я протягиваю руку и касаюсь букв, процарапанных прямо в середине ствола. Они намного крупнее остальных. «ОТ МАТФЕЯ 10:26».

– Наверное, это какая-нибудь цитата типа «Бог есть любовь», – предполагает Рафаэлла, подходя ко мне со спины. Я думаю о рукописи Ханны, но потом вдруг замечаю, что Бен и Рафаэлла уставились на меня.

– Так где обещанная прагматическая точка зрения? – спрашиваю я.

Она указывает наверх.

– Придется залезть наверх, чтобы я могла показать.

С дерева свисает веревочная лестница вроде тех, что используют в акробатических номерах, только вот страховочной сетки внизу нет. Рафаэлла хватается за лестницу.

– А откуда ты знаешь, что это безопасно? – уточняю я.

Она дергает всю конструкцию и пожимает плечами.

– Да просто знаю. Сантанджело очень загоняется по таким вещам.

Рафаэлла начинается подниматься. Лестница раскачивается.

– Только по одному, – кричит она нам.

Я смотрю на Бена.

– Ты следующий.

Не то чтобы я боялась высоты. По ночам я не раз выбиралась из окна и спрыгивала с растущего рядом дерева. Но это просто огромное, да и по ветвям лезть не так страшно, как по хлипкой лесенке, которая закреплена непонятно где.

К тому моменту, как подходит моя очередь, Бен уже успел напугать меня своими кривляньями. Я начинаю подъем, сосредоточенно переставляя ноги и каждый раз проверяя надежность ступеньки, прежде чем перенести вес с предыдущей.

Когда я добираюсь до конца лестницы, Рафаэлла и Бен помогают мне выбраться наверх.

– Закрой глаза, – говорит Рафаэлла.

– Ты с ума сошла?

– Тут очень прочное дерево, – уверяет она. – Это совершенно безопасно, к тому же мы тебя держим. Обязательно нужно закрыть глаза.

Если мне сейчас скажут, что отсюда можно увидеть даже завтрашний день и он прекрасен, я точно спрыгну вниз. Однако я все же выпрямляюсь и закрываю глаза.

– Теперь открой.

Я стою на площадке спиной к домику. На уровне середины туловища прибита перекладина, чтобы не упасть. Рафаэлла показывает прямо вперед:

– Город. – Затем поворачивает меня налево. – Кадеты. – Потом направо. – Мы.

От домика на дереве открывается прекрасный и невероятно полный вид на всю округу. Холмы, долины, дома, шпили, симметричные фермерские постройки и виноградники. Кругом буйная растительность, подернутая дымкой, освещенная лучами утреннего солнца, и внутри у меня поднимается волна какого-то чувства. Я поворачиваюсь направо и смотрю на наши корпуса. Отсюда видны все шесть, и кажется, что они стоят ближе друг к другу, чем на самом деле. Я вижу маленькие домики, где живут кураторы факультетов, а поодаль – недостроенный дом Ханны у реки.

– Отсюда им все видно, – понимаю я.

– Если взять хороший бинокль, они и в комнаты к нам заглянуть смогут, – говорит Рафаэлла.

Я поворачиваюсь в сторону кадетов, которые уже выбрались из палаток и готовятся к началу дня.

– Тут никакие спутники не нужны, – восхищается Бен.

– Вот что им особенно важно, – добавляет Рафаэлла, указывая на Джеллико-роуд. – Они видят всю местность с высоты птичьего полета. Если потребуется, они всегда будут знать, что кто-то к ним приближается.

– Значит, они за нами шпионят.

– Если честно, не думаю. По-моему, им просто нравится вид, и здесь можно неплохо проводить время, – отвечает она, заходя в домик. Как ни странно, он довольно крепкий. Мы входим следом за Рафаэллой и осматриваемся. – Кажется, имя дереву дали в восьмидесятых, и тогда же построили тут подобие домика. Не думаю, что он был такой надежный, как сейчас, это у Сантанджело пунктик. Не удивлюсь, если он еще и плитку положит. Это все его иммигрантские корни.

– Так ты, значит, приходила сюда, когда дерево было нашим?

Она кивает с улыбкой.

– Как и все, кто здесь родом из города. Да ладно, ты посмотри на вид. Шикарно. Земля обетованная.

– Можно вывезти девушку из городка, но не городок из девушки, как говорится, – усмехается Бен.

– Красиво же!

– Готов поспорить, что ты ходила сюда с Сантанджело, – говорит Бен.

Рафаэлла краснеет и выходит на площадку. Мы следуем за ней, вдыхая утреннюю свежесть.

– Они хотят снова встретиться. Завтра вечером. На этот раз в клубе, – сообщает она.

– А кадеты согласны?

– Вроде бы да. Но с Джоной Григгсом никогда нельзя быть уверенным.

Вдалеке на Джеллико-роуд появляется машина.

– Горожане, – говорит Рафаэлла. – У нас десять минут, чтобы выбраться отсюда.

Я спускаюсь последней, бросив внимательный взгляд на недостроенный дом Ханны у реки. Вот только я вдруг понимаю, что он в общем-то достроен. Осталось только доделать немного внутри. Мысль о том, что дом почти закончен, необъяснимо пугает меня.

Поздно вечером меня будит непонятный звук. Какое-то время я лежу, не двигаясь и прислушиваясь. Сердце колотится, и я начинаю думать, что этот стук мне, возможно, приснился. Когда понимаю, что заснуть не удается, то встаю с кровати и тихо спускаюсь по лестнице. Я слышу дыхание детей в спальнях, останавливаюсь в дверях и смотрю на них. Я замечаю, что Хлоя П. лежит в чужой постели, крепко обнимая подружку. А вот Джесса, лежит в уголке и спокойно сопит. Все это вызывает у меня улыбку. В углу горит свеча, и я подхожу, чтобы задуть ее.

Открыв дверь корпуса, я выхожу на улицу. Прохладный ветер ласково касается моего лица. Я стою, смотрю в темноту, и мне кажется, будто я слышу пульс жизни, которая течет вокруг. Вспоминаю Молитвенное дерево, все эти имена и нацарапанные слова, каждое со своей историей. Где эти люди теперь? Вспоминает ли кто-то школьные годы на Джеллико-роуд?

Я уже готова вернуться внутрь, когда замечаю, что возле крыльца стоит мой велосипед, который пропал, когда я оставила его за домом Ханны. Я оглядываюсь, пытаясь понять, не следит ли за мной тот, кто его вернул.

По пути в комнату прохожу мимо общей гостиной и решаю найти Библию. Евангелие от Матфея, глава десятая, двадцать шестой стих. «Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано». Как такое послание оказалось среди всех этих Бронни и Джейсонов?

Я засыпаю, думая о персонаже из книги Ханны, которого зовут Вебб, – он говорит о том, что я порой вижу во сне. Внезапно я опять оказываюсь на дереве с мальчиком. Он наклоняется ко мне и говорит что-то, но звука не слышно, и я вновь и вновь прошу его повторить погромче. В конце концов у меня не остается сил, и я пытаюсь прочитать по его губам, напрягая зрение и все органы чувств, и начинаю сама повторять за ним. Потом я просыпаюсь. У изножья кровати, уставившись на меня, стоят Джесса и Рафаэлла.

– Я кричала? – хрипло спрашиваю я.

– Ты плакала.

– Всю ночь?

Джесса качает головой.

– Твои губы шевелились, но беззвучно, – добавляет она.

– И что я говорила?

Рафаэлла пожимает плечами.

– Я принесу тебе воды.

Она выходит из комнаты, а Джесса садится на край кровати. Проходит несколько секунд, и я понимаю, что она сумела прочитать слова по моим губам.

– Тейлор, – тихо, слегка озадаченно говорит Джесса. – Ты сказала, что твоя мама хочет вернуться домой.

Глава 10

Мне снится сон. Я знаю, что сплю, потому что нахожусь в туннеле, а в реальной жизни я ни в какие туннели не забираюсь. Во сне я чувствую какой-то отвратительный запах. Не понимаю, что это, но он буквально пронизывает меня, и я начинаю задыхаться. Потом меня хватает и вытаскивает чья-то рука, и я догадываюсь, что это мальчик с дерева. Он пытается меня реанимировать, но его губы полны гнили, а дыхание омерзительно. И я кричу, кричу, но не могу издать ни звука.

Мысли о матери не покидают меня ни на секунду, затягивая во мрак. Мне отчаянно нужна Ханна. Порой по ночам, увидев свет в моей комнате, ко мне стучится Рафаэлла, но я не обращаю внимания. Просто сижу и стараюсь не дать себе заснуть, потому что спать небезопасно. Я постоянно гуглю все имена, под которыми когда-либо жила моя мать. Она никогда не носила одно и то же имя подолгу. Возможно, это было связано с ее родом занятий. Пару раз мама пыталась поменять и мое, полагая, что за нами кто-то охотится.

– Они отнимут тебя у меня, – повторяла она. – Так уже бывало.

Но я не хотела, чтобы мне меняли имя. Кроме него у меня больше ничего не было.

С тех пор как я принесла кота домой, он так и не привык, но я отказываюсь его отпускать. Иногда хожу в дом Ханны сразу после уроков и пытаюсь хоть немного отдохнуть или сижу в комнатке на чердаке и читаю. Там мне становится чуть легче. Мне нравится, что она такая маленькая, похожая на коробку, нравятся стены, образованные скатами крыши, идеально ровный квадратик в полу – люк, отрезающий меня от остального мира, и окошко в потолке, через которое в ясную видно каждую звездочку. Иногда после целого дня работы над строительством дома мы с Ханной сидели здесь и разговаривали. Она почти никогда не говорила о своей семье. Только в этой комнате. Когда я сама задавала вопросы, Ханна отвечала, что у нее никого не осталось и что ей нельзя поддаваться горю, иначе она уже не сможет жить как нормальный человек.

– Мне случалось проваливаться в эту пустоту, – сказала Ханна однажды. – Никогда не поддавайся ей.

Но иногда мне хочется поддаться, просто потому что я ужасно устала и уже давно живу с ощущением, будто меня кто-то преследует, а теперь это чувство становится всепоглощающим, и я боюсь, что однажды утром проснусь и не увижу смысла жить дальше. Вот разве что эти страницы у меня в руках. Они утешают, а персонажи рукописи стали мне лучшими друзьями. Как было с Джудом, когда он вернулся на следующий год и увидел, что его ждут. «Дай мне знак, – повторяю я неведомо кому у себя в голове, – дай мне знак».

Но чаще всего я думаю, какое место занимает Ханна в этой истории и в нашей школе. Может, она сама была главой сообщества, члены которого сочли ее слабой и свергли при первой возможности? Вдруг какой-нибудь подлый предатель с фашистскими замашками, вроде Ричарда, устроил переворот? И откуда взялась эта идея мира между горожанами, кадетами и нами?

Я нахожу главы, которые кажутся целыми. Правда, таких все меньше, потому что многие не закончены или написаны таким жутким почерком, что не разобрать. И еще в глубине души мне не хочется мириться с мыслью о том, что один из героев пропал, и я боюсь наткнуться на главу, где его все же находят. Я уверена, что все закончится не так, как мне хотелось бы. Что кто-то не доживет до конца этой истории. То же самое я чувствую, когда мне снится мальчик на дереве. Вдруг он предвестник чего-нибудь ужасного, что повергнет меня в ту самую пустоту, о которой говорила Ханна?

Как раз в тот момент, когда я почти разобрала страницы по порядку, я слышу звук разбивающегося стекла и вздрагиваю. Я специально заперла входную дверь, потому что дом Ханны уже не кажется таким безопасным в ее отсутствие.

Тихо подползаю к отверстию в полу и смотрю вниз, но вижу лишь тени и слышу чье-то дыхание. Хочу спросить, кто здесь, но страх заставляет меня молчать, и я сижу и жду. Прислушиваюсь. На лестнице раздаются тяжелые шаги. Кто-то поднимается на второй этаж. Мое сердце бешено стучит. Я убеждаю себя, что здесь не может быть ничего страшного, но тревога не уходит.

Прятаться негде, кроме как под раскладушкой в середине комнаты. Под ней совсем мало места, но я протискиваюсь туда, глубоко вдыхаю, и наступает тишина. Мне видно половину рукописи, оставшуюся на полу. Вторая половина у меня. Я вытягиваю руку до боли, пытаясь подтащить листы к себе, но в процессе приподнимаю раскладушку плечом. Ее ножки со стуком ударяются о половицы. Шаги внизу возобновляются, медленно поднимаясь.

На площадке второго этажа они замирают. Я представляю, как этот человек останавливается там, смотрит на отверстие в потолке, берется за лесенку. Ступенька, вторая, третья, четвертая. И вот над полом появляется голова, но я пока не вижу, кто это. Он выбирается на чердак, а затем опускается на корточки, чтобы поднять страницы с пола, и я понимаю, каким будет его следующий шаг. Осмотреться в поисках места, где я могла бы спрятаться.

Я знаю, что это Бригадир. Это мне подсказывает колотящееся сердце, и я осознаю, что мне остается либо сдаться, либо поднять раскладушку над головой и бросить в него. Я тихо сворачиваю страницы, которые держу в руке, прячу их за пояс джинсов и готовлюсь к решающему мгновению. Шаги приближаются, и вот ботинок оказывается прямо у меня перед носом. Я едва дышу, но знаю, что нужно действовать. «Ну давай же, – велю я себе. – Бросай и беги!»

– У тебя там все нормально? – раздается его голос.

Он говорит мягко, как будто пытается выманить меня, строя из себя хорошего парня. Но хорошие ребята не разбивают окна, чтобы забраться в чужой дом. Хорошие ребята не могут пугать меня так, как пугает этот человек.

– Все в порядке, поверь.

«Ну давай же», – повторяю я себе.

– Не хочу тебя пугать, но мне придется наклониться, – говорит он. Я стараюсь не слушать его голос, потому что он кажется ужасно знакомым, и именно это ощущение заставляет мое сердце так бешено колотиться. Я знаю, что нужно бежать. «Давай, ну же», – уговариваю я себя. Я вижу, как он медленно опускается на корточки, а потом его рука берется за край простыни, готовясь поднять его, схватить меня и сделать со мной то, что, возможно, он уже сделал с Ханной. Меня охватывает ярость, я издаю крик и толкаю ножки раскладушки. Я слышу, как металлическая рама ударяется о его голову, и он успевает охнуть от неожиданности, а в следующее мгновение я уже срываюсь с места, пролезаю в люк и вниз по лесенке, потом сбегаю по ступенькам на первый этаж, выскакиваю на улицу и бегу изо всех сил, размахивая руками, пытаясь ухватиться за воздух и подтянуть себя вперед, будто я плыву по суше вольным стилем. Когда чувствую, что еще немного и начну задыхаться, я сворачиваю с тропы, сажусь под дубом и не двигаюсь с места. Просто дышу. Тихо, едва-едва.

Через несколько секунд я понимаю, что не одна здесь. Мой взгляд скользит вдоль ствола, по ветвям и дальше, к самой верхушке. И там, в лучах дневного солнца, стоит мальчик из моего сна и смотрит на меня сверху вниз. Он словно выбрался из ночного мира, где я отказываюсь появляться, и решил выследить меня здесь. Солнце слепит, и я прикрываю глаза рукой, но потом слышу странный звук и понимаю, что мальчик привел за собой всхлипывающее существо, что сидело с ним на дереве.

Я чувствую себя загнанным зверем, которому негде прятаться. Нет утешения, нет места, которое принадлежало бы только мне. Лишь пустое стремление убежать от того, что меня преследует.

Как обычно, дома меня ждут те, за кого я отвечаю. Десяток вопросов обрушивается на меня раньше, чем я дохожу до лестницы. Кто-то решает уравнения по математике, кого-то должны забрать на выходные, этим нужно разрешение сходить в город, тем – постирать одежду. Еще каждый вечер я должна полностью перебрать всю одежду и личные вещи местной юной поджигательницы, проверить, была ли она у психолога на этой неделе, и заставить ее подписать бумаги, в которых она обещает, что не сожжет нас во сне сегодня ночью.

Разобравшись с этим, я иду на кухню посмотреть, как дежурные справились с приготовлением ужина. На факультете обычно около шестидесяти учеников, но сейчас, когда двенадцатый класс покинул школу, а новые семиклассники еще не приехали, нас осталось всего пятьдесят. На ужин мы обычно едим спагетти болоньезе или ризотто, а на десерт фруктовое желе, так что гостинцы, которые присылают родители, пользуются большой популярностью, как и те, кто их получает.

Чаще всего с дежурством проблем нет, но иногда это просто катастрофа. К шести вечера я так и не успеваю дойти до своей комнаты, а потом становится известно, что куратор придет к нам проверять комнаты, и младшие устраивают по этому поводу настоящий переполох.

Уже потом я прохожу мимо тумбочки с телефоном, бросаю на нее взгляд, поднимаясь по лестнице, и вижу записку из двух слов, которая заставляет меня застыть на месте.

– Кто это написал? – только и могу выдавить я, задыхаясь.

Ответа нет. Меня, скорее всего, не слышали.

– Кто это написал? – Все еще нет ответа. – Какой олух написал эту записку?!

Тишина, но уже другого рода. Девятый, десятый и одиннадцатый классы выглядывают с лестничных площадок второго и третьего этажей. Младшие выходят из комнаты для занятий и останавливаются в коридоре, глядя на меня.

– Это… Это я, – лепечет Хлоя П.

Рядом с ней стоит Джесса, положив руку ей на плечо, строя из себя ангела милосердия.

– Когда она звонила?

– Я не… Я почти не слышала…

Я подхожу и хватаю ее за руку.

– Что она сказала? – Я начинаю трясти Хлою за плечо. – Вам же было сказано: позвать меня, если она позвонит! Меня что, вообще никто здесь не слушает?!

Заметив, что она плачет, я понимаю, что вцепилась в нее ногтями, а Джесса пытается осторожно разжать мои пальцы. Она тоже плачет, как и добрая половина семиклассниц. Остальные ученицы моего факультета смотрят на меня так, будто я какое-нибудь обезумевшее чудовище. Они остаются стоять внизу, а я отворачиваюсь и иду вверх по лестнице, трясущимися руками сжимая записку, злясь, что на ней всего два слова: «ХАННА ЗВОНИЛА». Мне нужен номер, причина звонка. Хоть что-нибудь.

Навстречу мне по лестнице спускается Рафаэлла.

– Ты ужасно выглядишь. Что происходит?

Я хочу, чтобы мое сердце перестало так быстро биться, но, чем дольше она говорит, тем чаще мой пульс.

– Все… – начинает она.

– Что? Что все? Недовольны мной? Считают, что я съехала с катушек? Что кому-то другому пора занять мое место?

Рафаэлла смотрит меня. Ее лицо исполнено холодного гнева. Такой я еще никогда ее не видела.

– Знаешь, в чем твоя главная проблема? – тихо произносит она. – В том, что тебе плевать на чужие чувства. До того, как ты, по своему обыкновению, грубо меня перебила, я пыталась сказать, что все мы беспокоимся о тебе, а вовсе не об этой ситуации, и что тебе явно нужно выспаться и временно передать нам часть своих забот. Но тебе все равно. Разница между нами и тобой в том, что ты… Ты у нас постоянный пассажир «Мне-Плевать-Аэро», а мы предпочитаем более дружелюбные авиакомпании.

Вокруг нас собирается толпа. Полагаю, все удивлены тем, что Рафаэлла повысила голос. В основном здесь одиннадцатый и десятый классы, но я знаю, что младшие, оставшиеся внизу, тоже слушают. Прошлые главы моего факультета перевернулись бы в гробу, узнай они, какой шум и хаос воцарился на факультете теперь.

– Ты права, – говорю я, поднимаясь к себе на этаж. – Мне плевать.

У себя в комнате я ложусь на кровать, чувствуя, как все внутри тошнотворно сжимается. Хочется заплакать оттого, что мысли никак не унимаются. Я просто чувствую: что-то не так. Это чувство преследует меня во сне, оно проникло в сердце. Ханны нет, и меня охватывает ощущение обреченности. Как будто что-то должно случиться. Что-то плохое. Я пытаюсь покормить кота, но он царапается, дерет мне руки до крови, а я не сопротивляюсь, потому что лучше чувствовать боль, чем все эти непонятные эмоции. Иногда мы сидим – я и этот умирающий кот – и смотрим друг на друга, будто играем в мексиканское противостояние. Больше всего на свете мне хочется спросить у него, что он видел. Что сказала ему Ханна в последний раз? Но он просто смотрит на меня, и даже такой, старый и больной, он не растерял своей дикой ярости. Его шерсть вся в колтунах. Я предпринимаю еще одну попытку накормить его, но, хотя он выглядит так, будто готов умереть в любую минуту, кот снова начинает царапаться. У меня на глазах выступают слезы, а окровавленные руки дрожат от отчаяния.

Глава 11

Меня окружает темнота, сверхъестественная темнота. Я повисла на дереве вниз головой, зацепившись ногами за ветку и опустив руки. Я вижу силуэт мальчика, но на этот раз он стоит на земле.

– Если я упаду, ты меня поймаешь?! – кричу я ему.

Он молча отворачивается и идет куда-то. Я чувствую, что начинаю соскальзывать. Сначала срывается одна нога. Висеть становится больно, и я обливаюсь потом.

– Эй! – зову я снова. – Ты меня поймаешь?

Он оглядывается.

– Сама себя лови, Тейлор.

Я больше не могу держаться. Ушам больно от моего собственного крика. Земля неумолимо приближается, я падаю и слышу тошнотворный звук удара.

Я стараюсь реже ходить по нашему корпусу. Многие теперь ужинают в своих комнатах – наверное, избегают меня. В общей гостиной пусто и тихо. По школе расползлись слухи о том, что я теряю контроль над факультетом, и Ричард уже готовится занять мое место.

Мои действия все больше напоминают устойчивый распорядок. Днем я прячусь возле дома Ханны. Здесь меня переполняют тишина и покой. Вокруг растут араукарии и розы. Запахи, цвета, и пение птиц, порхающих над землей, сливаются в такой совершенной гармонии, что я не понимаю, как человек, создавший этот райский уголок, мог просто исчезнуть.

За домом Ханны есть место, где река образует песчаную отмель. Я часто сижу там, и однажды замечаю, что на противоположном берегу, прислонившись к стволу эвкалипта, стоит Джона Григгс. Я не знаю, как на это реагировать. На мгновение мне кажется, что его присутствие вполне естественно и один из нас сейчас крикнет «Привет!», вместо того чтобы игнорировать друг друга или бросаться обвинениями. Между нами не больше двадцати метров. Мы оба не двигаемся с места, кажется, целую вечность. Я вижу в его глазах вопрос. И что-то еще. Вдалеке кричат утки, но никто не смеет пошевелиться, кроме зябликов, которые ничего не знают о территориальной войне и границах. Они взлетают с моей стороны реки и садятся на его, будто желая сказать: «Не втягивайте нас в эти глупости, мы просто любуемся видом».

Каждый вечер я, словно в храм, иду к Молитвенному дереву. Почти все время я провожу, рассматривая надписи на стволе, пока остальной мир погружается в тишину. Видимо, никого по ночам не тревожат зловещие призраки. Никого, кроме меня. Я ищу хоть что-нибудь. Зацепки, так я это называю. Мне встречаются фразы, похожие на строки из песен, библейские отсылки. Я с фонариком осматриваю все надписи до единой и нахожу еще один фрагмент головоломки. Имена. Нани. Джуд. Фитц. Вебб. Тейт.

Имена разбросаны по всему стволу, и все-таки они здесь. Так, будто они существуют не только в воображении Ханны, но и в действительности. Слабый голосок разума говорит мне, что Молитвенное дерево могло просто стать ее вдохновением. Но в глубине души я уверена: все намного сложнее. И, что еще хуже, один из них мертв. Я знаю об этом из рукописи. И меня охватывает горе, как будто я всю жизнь их знала. Я переписываю строки из песен и, вернувшись в комнату, вбиваю их в поисковик. Нахожу группы и песни. В одной из них есть строчка про Бригадун и долину под дождем, и это напоминает мне о чем-то в рукописи Ханны. Я скачиваю все песни, составляя себе саундтрек из прошлого. Услышав наконец песню, которую включает мне во сне мальчик на дереве, я плачу впервые с того дня, когда сидела в поезде с Джоной Григгсом. Я лежу в постели, завернувшись в музыку, как в одеяло, и думаю о Ханне. Мои глаза широко раскрыты. Я заставляю себя не спать. В отличие от Макбета, у которого отняли сон, я сама отнимаю его у себя. А жалкий больной кот Ханны сидит в углу, все так же съежившись в своем вечном страхе.

Глава 12

На выходных Бен узнает через Рафаэллу, что горожане и кадеты хотят встретиться в скаутском клубе в городе. Это последнее, чем я сейчас хочу заниматься, но я не желаю давать Ричарду лишний повод захватить власть, да и сидеть дома – то еще удовольствие.

По пути в город я почти все время молчу. Бен то и дело косится на меня, видимо, стремясь начать разговор, но каждый раз передумывает. Наконец любопытство берет над ним верх.

– Тяжелая неделя?

Я пожимаю плечами.

– Раффи беспокоится, что у горожан и кадетов больше преимуществ в переговорах, – говорит он.

– Кажется, Рафаэлла совсем в меня не верит.

– Вот тут ты ошибаешься, – возражает Бен, в кои-то веки переходя на серьезный тон.

– По-моему, на моем факультете в меня вообще никто не верит.

Он осторожно ловит меня за локоть и заставляет остановиться.

– Не говори так. Я знаю, что это не так.

– Ты не видел, что было на этой неделе, Бен, – тихо отвечаю я.

– Не видел, но мне рассказывали, и в их голосах я услышал только тревогу за твое состояние. И еще я кое-что помню. Как мы с тобой и Раффи гуляли в седьмом классе и катались на роликах на парковке возле евангельской церкви. И все эти христиане славили Господа во весь голос, а ты остановилась и спросила у нас: «В кого вы верите?» Я решил строить из себя этакого мистера Мияги из «Малыша-каратиста». А помнишь, что сказала Раффи?

Мы приближаемся к клубу скаутов, и я вижу, что Рафаэлла уже ждет нас.

– Такие люди, как Раффи, веру не теряют, – тихо говорит Бен напоследок.

Сантанджело и братья Маллеты с гитарами в руках сидят на сцене. Затем входит Джона Григгс со своим заместителем, Энсоном Чои, и мы все усаживаемся за стол на козлах.

– Вы, ребята, какие-то недовольные, – замечает Сантанджело.

– Сюда долго тащиться. Нам не помешали бы кое-какие тропы, – отвечаю я.

– У меня есть предложение. Начнем? – спрашивает он.

– Было бы весьма мудро с твоей стороны, – бросает Григгс. – Из всех нас ты меньше всего можешь предложить.

Повисает молчание, и я понимаю, что в любое мгновение переговоры могут превратиться в драку.

– А тебе не кажется, что пускать вас всех в город – уже очень щедро с нашей стороны? – ледяным тоном возражает Сантанджело.

– Это не вам решать. У многих из нас здесь дом, – говорит Рафаэлла.

– Город уже давно не твой дом, – презрительно усмехается он.

– На что ты намекаешь? – спрашивает она, и я вижу в ее глазах не только гнев, но и обиду.

– Я не намекаю, а обвиняю. Тебе объяснить разницу?

– Он победил меня в конкурсе по орфографии, и все, теперь он у нас главный интеллектуал, – говорит Рафаэлла, глядя на меня. Как будто я позволю втянуть себя в эту нелепую перепалку. – Это было во втором классе, – продолжает она. – Успокойся уже, Чез!

– Вы закончили? – вежливо уточняет Григгс. – Потому что мы бы хотели обсудить доступ хотя бы к одному из водных путей.

Я поворачиваюсь к нему и качаю головой.

– Ни за что. Это все равно что отрезать нам руки.

– Так научитесь жить без рук.

– Нет уж, тогда мы не сможем делать это, – говорит Бен, показывая ему средний палец.

Джона Григгс обзывает его маленьким ублюдком и чуть не кидается на него прямо через стол. Все остальные заняты тем, что удерживают обоих от драки, ругаются и угрожают друг другу.

– Давайте поговорим о клубе, – настаивает Сантанджело.

– Ну так говори!

– Я не хочу говорить о клубе, – перебивает Григгс. – Нам нужен доступ к воде. Ради этого мы и пришли.

Сантанджело качает головой.

– Знаешь, кто ты? Ты просто…

– Кто? Давай, скажи.

Оба вскакивают на ноги, сжимают кулаки. Начинается хаос. Ну вот, опять.

– Сантанджело! – перекрикиваю я их всех. – Выкладывай свое предложение. Живо. Или мы уйдем и больше не вернемся. Никогда.

Он с трудом успокаивается. Я указываю на стул.

– Не перебивать, – требует Сантанджело, садясь за стол.

Он смотрит на Рафаэллу, и я поворачиваюсь к ней, приложив палец к губам. Она вздыхает и кивает, как будто ничего труднее ей делать не доводилось. Энсон Чои заставляет Григгса вернуться на место, и таким образом снова воцаряется хрупкое спокойствие.

– Так вот. Допускаются только старшие, то есть одиннадцатый класс. Работаем три вечера в неделю с половины двенадцатого до двух ночи. Пять долларов за вход. Не больше ста человек за вечер. Каждый из трех вечеров кто-то из нас отвечает за организацию: развлечения, еда, алкоголь и все такое.

– С алкоголем проблема, – говорю я. – Во-первых, как мы его достанем, во-вторых, что будет, если кто-нибудь накидается и сломает шею по дороге в корпус… Или в палатку? Или сядет пьяным за руль, чтобы вернуться в город? Учителя прилипнут к нам, как мухи, и мы носа из школы не высунем.

– Она права, – вставляет Джона Григгс. – И вообще, кадеты подписывают договор, где сказано, что наркотики и алкоголь здесь запрещены. Если нас поймают, отчислят без разговоров.

– И в чем тогда веселье? – спрашивает Бен.

– Не то чтобы нам пришлось отказаться от алкоголя, Бен, – напоминает Рафаэлла. – У нас его никогда и не было.

– Но если мы собираемся общаться, слушать живую музыку…

– Погодите, погодите. Какая живая музыка? – перебивает Сантанджело.

– А что, скажешь, нет? – говорит один из братьев Маллетов. – У нас, типа, группа есть.

– Нет у вас группы. Просто два гитариста, – отвечает Сантанджело.

Братья Маллеты, беспредельно обиженные, смотрят на него, как на предателя, а затем, не сговариваясь, разворачиваются и с недовольным видом отходят к сцене.

– Давайте вернемся к плану, а с развлечениями разберемся потом, – говорит Джона Григгс. – Не исключено, что мы рассмотрим возможность поделиться клубом, но территория вокруг него принадлежит им.

Все поворачиваются ко мне.

– Семьдесят чужаков на нашей территории три раза в неделю? Вы довольно много просите.

– И доступ к реке, – не отступает Джона Григгс.

На сцене братья Маллеты начинают репетировать. Усилители вывернуты на такую громкость, что мы едва слышим друг друга.

– Мне важно знать одно, – отвечаю я. – Какая мне от этого выгода? Что получим мы? – говорю я, показывая на себя и Бена, рассчитывая, что ему приятно. Я ведь только что использовала его реплику. Вот только Бен слишком увлечен происходящим на сцене.

– Поставьте усилок на двойку. Звук будет лучше! – кричит он братьям Маллетам, как будто кто-то спрашивал его мнение.

– Бен? – зову я, глядя на него, напоминая о том, зачем мы пришли. Судя по выражению его лица, на сегодня я своего заместителя потеряла.

– И выставьте усилок электрогитары ниже, чем бас! – влезает Чои.

Джона Григгс молчит, уставившись на него.

– Нужно место, где нам не придется терпеть эту хрень, – заявляю я, вставая и направляясь к выходу.

– Я знаю отличное место! – кричит Сантанджело. – Оно называется «клуб».

Я оборачиваюсь.

– Повторяю еще раз, с выражением: какая мне от этого выгода?

Я понимаю, что Бен даже не идет за мной. Он уже подошел к сцене и спорит с Чои и братьями Маллетами об усилителях. Зато Джона Григгс и Сантанджело на месте, стоят почти бок о бок. Почти.

– Информация, – говорит Сантанджело, снова глядя на меня так, будто хочет сказать что-то, но не знает, как это сделать. Он качает головой, словно успел передумать.

– Чез? Да что такое? – не выдерживает Рафаэлла.

– Ничего.

– Ну, тогда позовешь меня, когда будет, что сказать, – бросаю я, снова поворачиваясь к выходу.

– Бригадир знал твою мать, – говорит Джона Григгс, прекрасно понимая, какое впечатление произведут его слова.

Я не хочу останавливаться, но ничего не могу с собой поделать. Мне слишком любопытно, чего он добивается своей невероятной наглостью.

– Открыть тебе секрет? – отзываюсь я. – Очень много мужчин знали мою мать. Так что даже не начинай эту тему.

– Три года назад эта тема тебя очень волновала, – возражает Григгс, подходя ко мне.

Он останавливается так близко, что мы едва не касаемся друг друга. Мои кулаки сжаты, и я с трудом подбираю слова.

– А ты думаешь, я ничуть не изменилась с тех пор? – гневно огрызаюсь я. – Нет уж, спасибо, я это переросла. Так бывает, когда тебя предают.

Он даже не вздрагивает.

– Теперь я знаю намного больше, чем тогда, и не сомневаюсь, что этот олух тоже что-то о тебе знает, – заявляет он, бросив взгляд на Сантанджело. – И, по-моему, всем очевидно, что ты все так же тонешь в своих эмоциях и ищешь мать, зная, что, стоит тебе ее найти, и ты сможешь заодно найти отца. Так что давай поговорим о доступе к реке и клубу, – холодно продолжает он, – а я расскажу тебе то, о чем ты так отчаянно мечтаешь узнать большую часть своей жизни.

Я смотрю на него, на мгновение потеряв дар речи от ярости.

– Знаешь, что мне больше всего хочется знать, Григгс? – выплевываю я. – Чем ты прикончил своего отца? Пушкой? Ножом?

В зале устанавливается жуткая тишина, которую нарушает лишь стук шагов Энсона Чои, который спешит к нам, как будто знает, что сейчас произойдет. Но он не успевает, потому что Григгс уже припирает меня к стене, так, что мои ноги повисают в воздухе. Наши глаза оказываются на одном уровне.

Бен набрасывается на него, а следом и Сантанджело. Рафаэлла вцепилась в меня, но я не свожу взгляда с лица Григгса. Чои грозит мне пальцем, как бы говоря, что придет еще мое время, а потом оттаскивает от меня своего товарища, и они уходят.

Бен, Сантанджело и Рафаэлла ошарашенно смотрят на меня.

– Ты свихнулась?

Не знаю, кто задает этот вопрос, и не отвечаю, потому что мне хочется только одного – спрятаться от всех. Инстинкт тянет меня к дому Ханны, но ее самой там больше нет, и в этот момент я понимаю, в чем главная разница между ней и моей матерью. Мать бросила меня в магазинчике в сотнях километров от дома.

Ханна сделала то, что простить невозможно.

Она бросила меня прямо у дверей дома.

Я возвращаюсь домой одна и по дороге понимаю, что плачу. Поэтому я вспоминаю прочитанные мной истории о пяти друзьях и пытаюсь разобраться в их жизнях, надеясь, что это поможет мне разобраться и в своей. Я снова и снова повторяю их имена. Нани, Вебб, Тейт, Фитц, Джуд. Нани, Вебб, Тейт, Фитц, Джуд. Нани, Вебб, Тейт, Фитц, Джуд. Нани, Нани…

– Нани! Открой дверь, прошу тебя! Нани!

Лицо Вебба покрыла нездоровая бледность. Тейт обнимала его, рыдая, а Фитц метался взад-вперед по коридору возле комнаты Нани.

– Отойди, не мешайся, – велел Джудд, отталкивая Вебба, и принялся колотить в дверь. – Нани, я кому говорю, открывай!

Прошло какое-то время, раздался щелчок замка, и Джуд тут же распахнул дверь, не давая Нани времени передумать.

– Нани? – выдохнул Вебб, обнимая ее. – Не делай так больше. Пожалуйста.

– Что ты приняла? – спросила Тейт, мягко ее встряхнув.

– Панадол. Голова болела, – пробормотала Нани.

– Сколько?

– Мне нужно поспать, – ответила она. – Я посплю, и станет лучше.

Вебб довел ее до кровати, а Тейт села рядом.

Джуд смотрел, как они, по своему обыкновению, суетятся вокруг нее. Он вспомнил рассказ Вебба об аварии, о том, как Нани вела себя в машине в ту ночь. Это произошло, когда Фитц явился им на помощь. Нани не могла пошевелиться, застыв от страха, и отказывалась сдвинуться с места. Нани, хрупкая девочка, которая не справлялась с жизнью.

– Если планируешь покончить с собой, подожди до десяти часов завтрашнего вечера, – сказала Тейт.

– Обещаешь? – с мольбой спросил Вебб.

– У меня болела голова, никак не проходила. Потому я тебе и позвонила, Вебб.

– Поклянись жизнью.

– Да, она как раз пытается с ней расстаться, – рявкнул Джуд.

– Она знает, о чем я, – возразила Тейт.

Нани поклялась, положив руку на сердце.

– Сердце вовсе не там, – едко заметил Джуд.

– Сканлон, отстань, – устало сказал Вебб.

– Но действительно же не там! Она положила руку на ключицу. Что ты за самоубийца, Нани, если даже не знаешь, где находится источник жизни, которую ты так хочешь оборвать. Оно тут. – Он ткнул ее в область сердца. – Хочешь сделать все правильно – бей прямо сюда.

Нани взглянула на него, и Джуда окатило волной ненависти к себе. Но ему было уже все равно.

– Ты козел, Джуд. Конкретный, – сказала Тейт, сдерживая слезы и обнимая Нани за плечи.

– Возможно, так и есть. Но не втягивайте меня в эти свои сделки. Да пошла ты, Нани. Если ты умрешь, вместе с тобой умрет огромная часть каждого из нас.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью, и даже Фитц не нашелся, что сказать.

Нани свернулась на кровати, а Тейт легла рядом.

– Увидимся завтра, ребята, – сказала она остальным.

Вебб наклонился и поцеловал Нани, а затем Тейт.

– Можешь оставить себе Председателя Мяу. – Он пристроил кота рядом с Нани и ушел.

Тейт положила ладонь ей на лоб.

– Возможно, тебе какое-то время не стоит засыпать.

– Яне смогу сопротивляться сну.

– Я перескажу тебе «Убить пересмешника». А то тебе завтра влетит на литературе за то, что ты его не дочитала, – решила Тейт. – Помнишь, где остановилась?

Нани задумалась ненадолго, а потом кивнула.

– Аттикус заставляет Джима читать старухе книги.

Тейт устроилась поудобнее.

– Ну так вот, – начала она, – миссис Дюбоз очень неприятная. Она живет по соседству, и каждый раз, когда ребята проходят мимо ее дома, кричит, какие они невоспитанные и все такое. И, в общем, каждый вечер Джим должен читать ей книги, и иногда он берет с собой Глазастика, а в итоге выясняется, что миссис Дюбоз умирает. Но есть одна проблема. Видишь ли, она сидела на морфии большую часть жизни, но, будучи гордой женщиной, решила, что не хочет умереть, оставаясь зависимой от чего-то.

– Даже зная, что морфий мог бы облегчить боль? – переспросила Нани.

– Ага. Так что единственное обезболивающее для нее – это слушать, как читает Джим. В конце главы она умирает, но остается свободной, и Джим проникается к ней глубоким уважением.

– Мой отец… Он бы нам велел сделать то же самое. – Через мгновение Нани улыбнулась. – Почитай мне, Джим.

– Как прикажете, миссис Дюбоз.

И Тейт читала всю ночь, к утру, когда она уже не могла бороться со сном, а Нани увидела отсветы рассвета, обе закрыли глаза.

– Однажды, если тебе будет нужно, я стану для тебя Джимом, а ты будешь миссис Дюбоз, – сонно пообещала Нани.

– Ловлю тебя на слове, – тихо согласилась Тейт, и девочки заснули.

Наше с котом противостояние заканчивается. Он равнодушно лежит у меня на руках, и внезапно меня охватывает любовь к нему и желание отпустить его. Я думаю, где лучше это сделать, и решаю пойти в сад Ханны, к реке. Я очень долго сижу и смотрю на кота, но он не двигается с места. Не убегает, как я ожидала. Не шипит, не рычит. Он будто хочет наконец сдаться смерти, но не знает, как.

– Уходи! – велю я ему, но кот лишь дрожит.

Он явно мучается, и уже второй раз за день я замечаю, что плачу. Я вспоминаю, как Ханна однажды сказала, что этот кот уже много лет медленно умирает и что его давно нужно было избавить от страданий. Но ей не хватало смелости. Значит, это придется сделать мне. Я беру кота на руки, успокаивая его шепотом, и несу к реке. Мне невыносима мысль о том, что под водой он останется один, поэтому вхожу в реку вместе с ним, сжимая его и повторяя: «Я здесь, я с тобой». И вот мы оказываемся под водой. Наши глаза открыты, мы смотрим друг на друга. Мне хочется узнать все его тайны, и на мгновение я испытываю необъяснимое чувство покоя. Оно удерживает меня от возвращения на поверхность, даже когда животное уже не шевелится. Но над головой светит солнце, пробивающееся через ветви дуба. Оно как маяк, зовущий меня в лучшую жизнь. Я всплываю на поверхность. В легкие врывается воздух, и внезапно я понимаю, что могу дышать так, как уже давно не могла.

Я ложусь на песчаную отмель. Тело дрожит от холода, но душу наполняет покой. Проваливаясь в сон, я чувствую, что рядом кто-то есть. Это кто-то берет меня на руки, и мне кажется, будто я вернулась в детство, снова счастлива и сижу на плечах у великана.

Я просыпаюсь в своей комнате и вижу Рафаэллу и мисс Моррис.

– Хочешь поесть? – ласково спрашивает мисс Моррис.

Я киваю. Она выходит, а Рафаэлла начинает расправлять мое одеяло, не глядя мне в глаза. Несколько секунд мы молчим. Потом я беру ее за руку, чтобы прекратить всю эту суету.

Она сжимает мои пальцы, и впервые после отъезда Ханны я чувствую себя в относительной безопасности. Рафаэлла на всех так действует. Может, именно поэтому я все время так стараюсь ее оттолкнуть. Потому что мысль о зависимости от других людей меня пугает. Но у меня больше нет сил прогонять от себя Рафаэллу.

– Я попытаюсь найти свою мать, – тихо сообщаю я.

– Нет, – говорит она, и я слышу досаду в ее голосе. – Твой дом здесь, Тейлор, что бы там себе не вообразила. В следующем году мы окончим школу и поедем в университет в Батерсте, а потом ты сможешь вернуться сюда и жить с Ханной. Потому что твое место здесь. В этом городе.

Но Раффи знает, что впустую сотрясает воздух.

– Раффи, ты помнишь время, когда мы еще спали в общей спальне? Я рассказала тебе о чем-то, что случилось со мной в детстве в городе. Ты заплакала. Помнишь?

На секунду Рафаэлла замирает. Ее лицо выдает усталость и напряжение. Затем она кивает.

– Так вот, сама я не помню. Мне нужно, чтобы ты мне рассказала.

Она решительно качает головой.

– Это мое воспоминание, – твердо говорю я. – Мое! Ты должна вернуть его мне.

– То, что ты мне рассказала, – начинает она, – не приведет тебя к матери. Просто заставит вспомнить вещи, о которых лучше забыть и никогда больше не упоминать. Ты права. Это твое воспоминание, и у тебя больше прав на него, но я его тебе не отдам, Тейлор.

– Ты должна узнать у Сантанджело, что ему известно, – говорю я, пробуя зайти с другой стороны.

– Ничего ему не известно, – отвечает Раффи, и я вижу, что она плачет. – Он идиот. Думает, что станет крутым федералом. И считает себя слишком красивым. И слишком много чувствует, и ничего не прощает, и я его ненавижу, потому что он доведет тебя до сумасшествия.

Я крепко сжимаю ее руку.

– Не надо, – прошу я. – Мне нужна твоя помощь в управлении факультетом… и всей школой, но ничего не получится, если мы обе будем плакать.

– Когда Бригадир принес тебя… Я подумала, что ты умерла… Я все время боюсь, что ты что-нибудь с собой сделаешь, Тейлор…

Я отпускаю ее руку и качаю головой.

– Смерть пока что не входит в мои планы, – объявляю я, выбираясь из кровати.

Я выхожу из комнаты и застываю. Такое ощущение, что собрались все. Все старшие классы – кто сидит на ступеньках, кто прислонился к перилам, кто просто стоит в коридоре. Как будто меня ждали. Я не знаю, что им сказать, но, спускаясь по лестнице, понимаю: они все ищут в моих глазах подтверждение, что я в порядке. Стоит абсолютная тишина. Их молчание словно сдирает с меня кожу, оставляя беззащитной.

Помню ли я, что сказала Рафаэлла на парковке возле евангельской церкви?

«В кого я верю? – переспросила она, как будто я задала самый глупый вопрос в ее жизни. – Я верю в тебя, Тейлор Маркхэм».

– Ужин через час, – твердо произношу я. – Дежурит одиннадцатый класс. Сегодня ужинаем вместе.

Я вхожу в комнату для занятий и приближаюсь к Джессе и Хлое П. Я сажусь рядом с последней, забираю транспортир из ее дрожащей руки и рисую идеально ровный круг. Мои руки тоже дрожат, и когда я поднимаю взгляд, то вижу страх в глазах Джессы. Я чувствую, что стала похожа на типичного отца-психопата из фильмов: то набрасываюсь на детей, то снова веду себя, как нормальный человек.

– Я позову тебя, когда Ханна снова позвонит, Тейлор, – шепчет Хлоя П. – Обещаю. Где бы ты ни была.

Я киваю, сглотнув. Мои пальцы все еще дрожат. Джесса хватает меня за исцарапанные руки и сжимает их, пока они не перестают трястись.

– Так делал мой папа, когда мне было страшно, – сообщает она.

Чуть позже я стою рядом с мисс Моррис, Рафаэллой и остальными одиннадцатиклассницами и готовлю ужин, а Джесса, Хлоя П. и остальная малышня достают нас дурацкими тестами из подростковых журналов и вынуждают слушать напечатанные там идиотские рассуждения. Но все это помогает мне унять бешеный стук сердца и заставляет смеяться, и каждый раз, когда кто-нибудь проходит мимо меня, я чувствую, как заботливые руки касаются моих плеч или локтя, и знаю, что в этот вечер мне не страшно будет ложиться спать.

Глава 13

На следующей неделе происходят сразу три события, которые заставляют нас понервничать.

Сначала приходит новость о том, что на шоссе возле городка под называнием Рабин пропали две девочки. Это довольно далеко от нас, но Джесса умудряется убедить всех, что мы следующие. Потом Ричард предпринимает попытку переворота и передает горожанам и кадетам, что в связи с непредвиденными обстоятельствами теперь он управляет школьным подпольем. И, наконец, кадеты, как и следовало ожидать, решают воспользоваться этой ситуацией и берут в заложники трех девочек из Дарлинга.

– Чего они добиваются? – говорю я Рафаэлле и Бену по пути к вырубке.

– Они передали сообщение через Хлою П.

– С ней все в порядке?

– Вроде да. Она вот-вот впадет то ли в истерику, то ли в полный восторг, пока непонятно.

– Ричард думает, что он главный, – добавляет Рафаэлла.

Не дождется.

Новости быстро распространились по школе, и начался массовый исход школьников из корпусов. Большинство собирается в низине возле корпуса Меррамбиджи, где все пытаются утешить Трини, главу факультета Дарлинг. Бен машет двум учителям, которые смотрят на нас с подозрением, и Трини спешит приостановить ручьи слез.

– Мы на прогулку! – кричу я учителям. – Хотите с нами?

Они отмахиваются от нас и удаляются. Стоит им исчезнуть из виду, как плач возобновляется.

– Скорее, – говорю я, переходя на бег. Мы выбираем тропу за корпусом Муррея, пожалуй, самую заросшую и непротоптанную.

– Какую сделку они хотят заключить? – спрашиваю я у Хлои П.

– Он просто сказал, что переговоры о возможном освобождении заложников состоятся в половине пятого, – отвечает она, тяжело дыша.

– А ты уверена, что их похитил не серийный убийца? – встревает Джесса.

Она разрывается между восторгом и тревогой. Раздаются испуганные возгласы младших ребят. Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, и с изумлением вижу, какая большая толпа собралась на узкой тропинке, по которой обычно не так-то часто ходят.

– А ну-ка марш по корпусам, – приказываю я. – Всем младшим классам вернуться в корпуса!

Я слышу жалобы и мольбы. Младшие мальчики особенно настаивают на том, чтобы их взяли с собой.

– Нам нужно, чтобы корпуса тоже были под защитой, – говорю я окружившим меня главам факультетов. – Я читала, что в девяносто втором был такой случай. Троих школьников взяли в заложники, и, пока предводители ходили на переговоры, кадеты вторглись в корпуса, но учителя так ничего и не узнали, потому что детей спрятали.

– Зачем нам их прятать? – спрашивает глава Гастингса.

– Выбора нет. Правила вторжения дают нападающим двадцать четыре часа дипломатической неприкосновенности на вражеской территории, – объясняет Рафаэлла.

– Все входы в корпуса нужно запереть. Младшие классы на улицу не выпускать. Раффи, я хочу, чтобы ты вернулась на факультет.

Мы довольно долго добираемся до границы, и большую часть этого времени мне приходится слушать, как старшие мальчишки грозятся расправиться с кадетами. Это довольно забавно. Зная этих ребят, я почти уверена, что им достаточно разок взглянуть на Джону Григгса, и они тут же вытолкнут меня вперед в качестве живого щита.

Мы доходим до вырубки, и Хлою П. снова подводят ко мне.

– Это то самое место? – терпеливо уточняю я. Она печально кивает.

– Вон берет Терезы, видишь?

Трини снова всхлипывает, драматично сжимая в руках берет. Мы с Беном обмениваемся выразительными взглядами, и я подталкиваю его к ней. Пока он старательно гладит ее по спине, я отхожу в сторону и проверяю отметки на границе. Кадеты явно придрались к мелочи: девочки, скорее всего, зашли на каких-нибудь два шага на чужую территорию, и их тут же схватили. Мне становится очень интересно, что задумал Джона Григгс. Я прислушиваюсь, пытаясь уловить признаки их приближения и жестом показывая остальным, чтобы не шумели. Но не привлекать внимания у нас явно не получится. Трини задыхается от слез, а старшие ребята постоянно дергаются, ожидая нападения со спины. Даже у меня внутри все переворачивается от тревоги.

Если забыть о драме, которую разыгрывают мои товарищи по школе, все вокруг находится в оцепенении. Кажется, во всем мире нет никого, кроме нас. Но кадеты хитры, и, зная Джону Григгса, за нами, возможно, уже давно следят.

– Все идет к тому, что мы лишимся еще одной тропы или части территории, – тихо говорит мне Бен.

– Тс-с. – Я делаю несколько шагов назад. – Кто знает, – шепчу я, – но нам скоро нечего будет отдавать.

Наступает половина пятого, а затем и пять, но никого не видно. Все это время я стою на посту, но к пяти двадцати уже измучена ожиданием и почти готова поддаться на уговоры некоторых ребят, которые предлагают вторгнуться на территорию кадетов.

– Нам лучше не нарушать границу, – возражаю им я. – Неизвестно, чего добивается Григгс, но нам надо узнать расклад. Готова поспорить, стоит пересечь границу, и они тут же свалятся нам на голову, а вести переговоры об освобождении старших будет уже намного сложнее.

– По-моему, сейчас их здесь нет, Тейлор, – говорит глава Муррея.

– Я бы не была так уверена.

После того как мы просидели почти час, Ричард подходит ко мне и встает рядом. Так он пытается показать, что мы равны и что он важная фигура во всем этом фарсе.

– Если они у нас что-то потребуют, – спокойно говорю я ему, – я отдам им тропу, которая проходит ближе всего к вашему корпусу, чтобы ты каждый раз видел, как они снуют по ней туда-сюда, и вспоминал, что во всем виновата твоя нелепая попытка переворота.

– Может, пойдешь и поплачешь где-нибудь в сторонке? – огрызается он, отходя в сторону.

К пяти тридцати я уже не могу терпеть накопившуюся злость и скуку и гадать, откуда появятся эти ребята: свалятся нам на голову с неба или выпрыгнут из зарослей, возле которых мы стоим.

– Джона Григгс! – зову я.

– Тейлор Маркхэм! – отвечает он из кустов прямо передо мной.

Бен удивленно смотрит на меня, а я поворачиваюсь и даю знак остальным, чтобы отошли подальше.

– Стой здесь, – велю я Бену, перешагивая через границу.

Григгс выходит из укрытия и размеренным шагом приближается ко мне, как будто вышел на воскресную прогулку полюбоваться природой.

– Где они? – спрашиваю я, кипя от злости.

Он вглядывается в мое лицо.

– Вот это мне не нравится, – заявляет он, указывая, судя по всему, на круги у меня под глазами. – Тебе надо выспаться.

Я отталкиваю его руку и настойчиво повторяю:

– Где они?

– Ты не предупредила их о границах. Эти девочки понятия не имели, куда идут, в то время как мои младшие ребята могут с закрытыми глазами найти все отметки.

– Ну так похлопай себя по спине за то, что ты такой замечательный предводитель. – Он хлопает себя по спине, и я вижу, что ему доставляет удовольствие надо мной издеваться.

– Поверить не могу, что вы придрались к такой мелочи. Это же семиклассницы!

– Почему ты так удивлена? – спрашивает он. – Так было всегда. Кто-то из ваших забирается на нашу территорию, и приходится расплачиваться. Ты помнишь? – кричит он Бену. – Помнишь, что за это бывает?

– В пугающих деталях, – отвечает Бен.

– Вот и мы помним. В прошлом году так было с моим другом Чои. Помнишь, Чои?

Я замечаю, что у него за спиной сидят на деревьях, вылезают из кустарника и выглядывают из-за веток не меньше сотни кадетов. В этом им не откажешь: когда дело доходит до маскировки, они настоящие мастера.

– Он сунулся на вашу территорию, и нашему предводителю пришлось драться с вашим, чтобы вызволить заложника.

Энсон Чои кивает с мрачным видом.

– Я пережил настоящую травму. Меня заперли в корпусе Меррабиджи. Там одни зануды. С чего-то взяли, что я гроссмейстер, и заставили меня всю ночь играть в шахматы.

– И что, мы с тобой будем драться? – спрашиваю я у Григгса.

– А что ты предлагаешь?

– Отдать моих семиклассниц.

– Так всегда велись территориальные войны, – твердо говорит он. – Все прописано в книге. Думаешь, это пустые угрозы, мол, ай-ай-ай, не переходите наши границы? Нет, это рукопашный бой. Всегда будут проигравшие. Иногда достаточно одного удара в челюсть. Порой приходится добавить пару в живот, и вуаля, отдаем вам заложников. Проблема только в том, что последние четыре года предводители школы были мужского пола.

– Давай в этом году поменяем правила. Потому что, между нами говоря, ты меня просто пугаешь.

Он снова окидывает меня внимательным взглядом.

– Тебе надо разобраться со своими тараканами, потому что уже две встречи по поводу клуба прошли без тебя, и, честное слово, еще немного, – он показывает пальцами расстояние в пару сантиметров, – и мы с Сантанджело сломаем друг другу шеи.

– Джона, верни детей, – устало говорю я.

Он отворачивается и издает свист. Трех девочек с Дарлинга выводят из укрытия, и я немного расслабляюсь, испытывая смесь облегчения и удивления. Для меня это серьезная победа в глазах школы. Такой успех – и без единой капли крови и лишней возни.

– Ты тут главный?! – кричит Джона через мое плечо.

Я оборачиваюсь и вижу, как Ричард кивает с самодовольным видом.

– В принципе, да, – заявляет он, приближаясь к нам.

– Твои принципы меня мало интересуют, – отвечает Григгс, а затем дает Ричарду по морде. – Мы тут не очень-то любим пугать детишек, – терпеливо объясняет он, глядя на упавшего на землю Ричарда. – Так что вы уж предупредите их, что за каждого нарушителя границ будет расплачиваться их предводитель. Можно, конечно, потом распределить наказание. Если, к примеру, мне придется терпеть побои за кого-нибудь из нашей мелюзги, я велю им чистить мне ботинки или стирать за меня – всякие, знаете, мелкие обязанности. Но такого почти не бывает. Видите ли, мои ребята в курсе, кто у нас командует. Мы стараемся не сбивать их с толку, ведь это может быть опасно. – Григгс изображает недоумение. – Так кто тут главный?

– Я главная, – говорю я, в ярости уставившись на него.

Григгс смотрит на Ричарда сверху вниз и протягивает руку. Тот все еще в шоке и не знает, принимать ли предложенную помощь.

– Ты согласен с таким решением, Дик? Можно я буду звать тебя так? Согласен, что она главная?

Ричард что-то бормочет.

– Вот и славно. – Григгс разворачивается и уходит.

Ричард нетвердо стоит на ногах, и я поддерживаю его. Он утирает нос рукавом.

– Возможно, стоит собраться сегодня и обсудить границы, – говорит он.

– Для начала уходим отсюда, – велю я ему, прежде чем повернуться к Трини, которая прижимает к себе девочек.

– Все хорошо? – спрашиваю я у них, но они слишком заняты тем, что пытаются выпутаться из коллективных объятий.

– Обязательно поговори с ними и убедись, что все в порядке, – говорю я Трини. – Чуть позже я зайду и сама с ними пообщаюсь.

– Я не хочу, чтобы их беспокоили, – заявляет она, уводя их с собой.

Я догоняю удаляющихся кадетов.

– Эй! – кричу я Джоне Григгсу.

Они с Энсоном Чои останавливаются возле дерева. Григгс прислоняется к стволу. На его губах мелькает призрачная улыбка. Он, похоже, весьма доволен собой, и я даю ему возможность насладиться своим триумфом пару секунд, прежде чем подойти ближе и отвесить пощечину.

– Больше никогда так не делай! – гневно бросаю я.

– Ай, больно же! – возмущается он, потирая щеку.

– Я сама решу свои проблемы.

– Я и не пытался решить твои проблемы, – возражает он.

– Пытался. Это мое дело, – говорю я, указывая в сторону удаляющихся школьников. Остался только Бен. – А твой снисходительный жест едва не поставил меня в слабое положение.

– По-моему, они не поняли, что он защищал твои интересы, Тейлс, – встревает Бен. – Слишком тупые.

– Я ее не защищал, – отпирается Григгс, злобно глядя на Бена через мое плечо.

– Вообще-то, выглядело именно так, – влезает Энсон Чои.

– Я твое мнение спрашивал, Чои?

– Нет, но, с моей точки зрения, учитывая все, что я знаю о вашей истории, – спокойно продолжает Энсон Чои, – все выглядело так, будто ты…

Григгс бросает на него взгляд, и Энсон Чои поднимает руку и кивает, понимая, что от него требуется молчание.

– Следите за своими границами, и это не повторится, – говорит нам Григгс.

– Если ты думаешь, что напугал нас, подумай получше, рядовой Кретин! – заявляет Бен.

Я поворачиваюсь к Бену, впечатленная его дерзостью.

– Пойдем отсюда, – говорю я, и мы удаляемся.

Когда мы доходим до поворота и исчезаем из поля зрения кадетов, Бен издает смешок.

– Ну вообще. Круто, а?

– Да, ты очень круто сказал, – соглашаюсь я.

– Да нет же, я про то, как он уделал Ричарда.

Я останавливаюсь, уставившись на него.

– Он сам нарвался, Тейлор. Пока ты так трагично пыталась утопиться в музыке восьмидесятых всю прошлую неделю, Ричард вел себя как последняя скотина. Григгс был очень крут, – признает он. – В моих глазах он сразу вырос от нуля до двойки.

– И при каком же условии ты поставил бы ему десятку?

– Если бы проделал с Ричардом то же, что со мной. Мне-то, видишь ли, досталось по полной. Один в челюсть, два в живот, да еще и ногами на пальцы наступили.

– То есть когда это случается с кем-то другим, это круто?

– Любая боль, причиненная Ричарду, греет мое сердце, да и твое тоже. Ну же, признай. Когда он упал, брызнула кровь и ты поняла, что ему сломали нос, разве тебе не захотелось запрыгать от счастья и наступить на его мерзкую рожу?

Я смотрю на него, качая головой.

– Нет, Бен, вообще-то нет. Я думала о том, что лучше бы сидела в общей гостиной и смотрела «Домой и в путь»[7].

– Знаешь, в чем твоя беда? Ты не умеешь получать удовольствие. Это было круто. Намного круче, чем «Домой и в путь».

Чуть позже я иду поговорить с девочками из Дарлинга и беру с собой Джессу и Хлою П., потому что они уверяют меня, что гораздо лучше умеют задавать вопросы ровесницам, чем я. По мнению Джессы, я могу их напугать.

Дарлинг – очень нежный факультет. Все ведут себя крайне мило, даже молятся перед едой. Так интересно понаблюдать за жизнью других факультетов. Предводительницы Локлана всегда стремились быть лучшими. У нас не было места тому, что не касалось власти. А здесь каждое чувство, каждый талант и мнение находят поддержку.

– Я благодарна за то, что ты сделала, – говорит Трини, предлагая мне чай и корзиночки с вареньем, выложенные, похоже, на самый лучший фарфор, какой нашелся на факультете.

– Я на самом деле не за благодарностью пришла, – честно признаюсь я. – Мне нужна твоя поддержка, но пока я ее что-то не видела.

– Что ж, перемены всегда пугают, – произносит она таким тоном, будто читает лекцию своему факультету. – Прошлые предводители всегда были деспотами. Нам так спокойнее. Ричард как раз такой. Знакомый черт лучше незнакомого.

– Но ты-то сама не деспот.

– Разумеется, нет. Это противоречит нашей идеологии. Но за пределами факультета нам все же нужен порядок. Представь, что по нашей территории будут разгуливать кадеты. Мне придется двадцать четыре часа в сутки беспокоиться о моих девочках. Хватает уже того, что приходится отгонять от них парней с Муррея и Кларенса.

– Я бы не позволила кадетам разгуливать по нашей территории.

– А вот Ричард сказал…

– Да пошел он, этот Ричард…

– Тейлор, – с укором говорит она, – на нашем факультете так не выражаются.

Она наклоняется поближе и внимательно смотрит мне в глаза.

– Я отвечаю за этих детей, Тейлор. Так же как ты за своих. Даже когда я еду на каникулы, те, кому некуда отправиться, едут со мной. Так что, если эти кадеты еще раз сунуться к моим семиклассницам, я их собственноручно покалечу.

Я киваю.

– Что ж, ты хочешь с ними поговорить?

Мы идем в спальню младших классов, где Джесса и Хлоя П. уже заняты разговором с толпой девочек. Все забрасывают заложниц вопросами.

– Расскажите мне весь расклад, – велю я им, садясь на одну из кроватей.

Пострадавшие непонимающе смотрят на меня.

– Она имеет в виду, как там все устроено. Типа, опишите нам, как там у них, – с сияющей улыбкой переводит Джесса.

Трини так же сияюще улыбается ей. В общем, все сияют. Самая смелая из трех выпрямляется.

– Нас посадили в палатку, и двое старших парней охраняли нас, и многие мальчики хотели зайти и посмотреть на нас, ведь они почти не видят девочек, но те двое, которые нас сторожили, никого не подпускали, потому что кто-то сказал им, что Джона Григгс грозился переломать руки тому, кто нас хоть пальцем тронет.

– Джона Григгс – это их предводитель, – поясняет другая.

– Они вас напугали? – спрашиваю я.

– Когда нас поймали, было немного страшно.

– У них каждый вечер жарят барбекю. Так сказал кадет, который нас сторожил.

– Ого! – восхищается Джесса.

Хлоя П. тоже под впечатлением.

– Ну и как же там все устроено? – напоминаю я, повторяя слова Джессы. – Типа, опишите нам, как там у них.

– В каждой палатке по шесть мальчиков, и на каждый класс по пятнадцать палаток. Палатки одиннадцатиклассников ближе всего к зарослям, а учительские стоят в середине лагеря. У них есть Бригадир из настоящей армии, который живет с ними, и все думают, что это очень круто, но говорят, что иногда они его боятся. Видели бы вы его палатку. Здоровенная такая и всегда заперта.

– И где же стоит палатка Бригадира? – с невинным видом спрашиваю я.

Девочки рисуют мне схему, и я поражена тем, как много они запомнили.

– Она очень довольна, – сообщает им Джесса, сияя улыбкой.

Все остальные тоже сияют, и я на этот раз присоединяюсь к ним.

Глава 14

Выражение лица констебля сразу все сказало Джуду. Еще пятнадцать минут его жизни будут потрачены впустую из-за чужого равнодушия. Но он заметил молодого копа за соседним столом – того самого, который всегда останавливал Фитца на улице, чтобы спросить, все ли у него в порядке. Молодой констебль встретился взглядом с Джудом и через несколько секунд подошел к нему с непринужденным видом.

– Мне взять на себя это дело? – спросил он у дежурного офицера.

– Забирай.

Джуд заметил, что этот коп не намного старше их самих. Гладкая оливковая кожа, вопросительное, но доброжелательное выражение темных глаз.

– Ну что, расскажете, что случилось?

– Честно говоря, вы четвертый за сегодня, и никто нас особенно не слушает, – признался Джуд.

– Я слушаю.

– У нас пропал друг.

– Не Фитц?

– Нет, хотя он тоже куда-то делся. Но нет, это Вебб, брат Нани. Он пропал. К вам, наверное, уже обращались из школы. Мы не знаем, где он, и прошло уже два дня.

У молодого полицейского внутри все перевернулось. Он знал этих детей – по крайней мере девочек. В свою первую неделю на этой работе он выехал на аварию на Джеллико-роуд. Тогда он впервые увидел трупы и до сих пор помнил, как его вырвало на обочине, а сержант строго велел ему взять себя в руки. Он помнил эти лица. И лицо Фитца, этого трудного подростка, в чьих глазах вдруг появился какой-то новый свет.

– Я знаю, что вы скажете, – вздохнул Джуд. – Что-нибудь о том, что ему семнадцать, что ему просто захотелось от всех отдохнуть. Но, готов поспорить, если бы его родители ломились к вам в дверь, вы бы согласились их выслушать.

– Я же сказал, что слушаю, – твердо заверил его констебль.

Его взгляд скользнул к девочкам.

– Кто из вас видел его последним?

С губ Тейт сорвался приглушенный звук, но Джуд не мог заставить себя взглянуть на нее. За последние два дня она будто истаяла. Свет в глазах погас. Ему невыносимо было видеть Тейт в таком состоянии. К Нани он привык, но не к Тейт.

– Может, он вел себя странно? – спросил коп. – Он что-нибудь взял с собой?

– Ничего особенного не пропало, – сообщил Джуд. – Кроме вещей, которые он всегда носил с собой. Кепка с Феликсом, плеер. Вот их и нет, а остальное на месте.

– А деньги?

Джуд повернулся к Нани, но та лишь покачала головой.

– Нет у нас никаких денег, пока нам не исполнится восемнадцать.

– Но ведь это скоро, верно? – ласково переспросил коп.

Она устремила на молодого констебля свой фирменный тяжелый взгляд.

– Зачем вы об этом спрашиваете? Он не сбежал. Он бы никогда нас не бросил. С ним что-то случилось. Что-то плохое.

– Послушайте, – вздохнул он. – Яне хочу сказать, что не верю вам, но мы постоянно такое слышим. Что кто-то просто не мог вот так взять и сбежать. Но оказывается, что это так. Бывают вещи, которых не знают о человеке даже самые близкие.

– Вы не знаете моего брата.

– Тейт, ты последняя, кто его видел, – сказал Джуд. – Можешь что-нибудь припомнить?

Она ошеломленно взглянула на него.

– Припомнить? Я помню все, что когда-либо ему говорила и все, что он говорил мне.

Они выжидающе уставились на нее.

– Он говорил о том, куда хочет поступать, и что просматривает городские газеты и ищет квартиру, где мы с ним могли бы жить, и что Нани сможет приехать к нам в следующем году, когда окончит школу. И что мы поживем в городе четыре года, а потом вернемся сюда, и он построит дом. Дом для нас с ним и Нани. И что тяжело будет оставить здесь Фитца, но, возможно… Возможно, удастся уговорить его поехать с нами в город, и что Джуд тоже будет там, а потом я сказала ему… Я сказала, что у нас будет ребенок.

– Тейт, – выдохнула Нани. – О Тейт…

– Он был… Не знаю, поражен, наверное. Как будто не мог поверить. То есть мы были с ним… в этом смысле… уже давно… Потому что я знала, что никого, кроме Вебба, мне не нужно. В ту ночь, – сказала она, повернувшись к Нани, – помнишь? Я услышала его голос, и это было… Как будто со мной заговорил Бог, и я поняла, что с этого мгновения всегда буду с ним – до конца жизни. Только поэтому я и выжила. Чтобы быть с мальчиком, чей голос я услышала. Помнишь, Нани? Он вылез из окна, перелез через осколки лишь затем, чтобы взять меня за руку.

– Нет, Тейт, это ты пролезла в окно, чтобы взять нас за руки. Ты еще порезалась, помнишь? И все ради того, чтобы быть с нами.

Нани приобняла Тейт, а Джуд смотрел на нее и не узнавал. Ее голос звучал сильнее. Эти два дня он не мог даже посмотреть ей в глаза. Ее взгляд стал таким острым и сосредоточенным, что мгновенно пронзал Джуда.

– Может, он решил… – начал коп.

– Нет, – перебила Нани, внимательно уставившись на него, будто предупреждая, чтобы тот не смел расстраивать Тейт. – Мой брат ни за что на свете нас не бросил бы. Можете сколько угодно говорить о статистике и своем опыте, но вы не знаете Вебба.

Констебль взял ручку и с деловым видом начал записывать подробности, однако внутри у него все переворачивалось от сочувствия к этим детям.

– Мне понадобится фото, – предупредил он. – И, может, вам посоветовать хорошего врача? Просто у моей жены тоже скоро будет ребенок.

Нани посмотрела на Тейт и кивнула.

– Давайте начнем с имени, – сказал констебль.

Мы приходим в клуб скаутов на очередную встречу с горожанами и кадетами, готовые обсуждать серьезные вещи и выставлять разумные требования. Когда мы с Рафаэллой и Беном прибываем на место, то видим нескольких городских девчонок возле входа, к которому как раз приближаются Джона Григгс и Энсон Чои. Одна из девчонок подходит к Григгсу и протягивает свой телефон. Безо всяких вступлений типа «Привет, как дела, можно я тебе позвоню?» Просто отдает ему мобильник, чтобы он вбил свой номер. Мне хочется испортить им удовольствие, сообщив, что за Джеллико-роуд не ловит сеть, но это бы значило, что мне не все равно.

– Прости, но у нас за Джеллико-роуд не ловит сеть, – говорит Джона Григгс, возвращая ей телефон и исчезая за дверью.

Когда я прохожу мимо этих девчонок, одна из них говорит:

– Это его девушка.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ним.

– Что ты сказала?

Они молчат, глядя на меня широко распахнутыми глазами, мол, ты совсем тупая – отвечать, когда тебя не спрашивают?

– Я не его девушка, – настаиваю я.

– Ну, нам же лучше, – дерзко отвечает одна из них.

– Вообще-то нет, – встревает Рафаэлла. – У него есть девушка, которую он безумно любит. Она живет с ним по соседству.

Я удивлена такими новостями, и еще больше тем, что Раффи знает. С другой стороны, она всегда все знает. Мы входим в комнату, и я задаю этот жизненно важный вопрос, старательно изображая безразличие:

– Как ты узнала про Григгса и его девушку?

– Очень просто. Я соврала.

Встреча оказывается фарсом с самого начала. Сантанджело вынужден нянчиться с тремя своими сестренками, и они отрабатывают движения из клипов Бейонсе, а братья Маллеты непременно жаждут поиграть на гитарах.

– Твоя мама сказала моей, что хочет взять к себе Джессу Маккензи на выходные, – обращается Рафаэлла к Сантанджело, перекрикивая шум. – Вы что, знакомы?

Впервые об этом слышу, и меня переполняет необъяснимая тревога.

– Жесть, – отвечает он с недовольным видом. – Как будто у нас мало женщин в доме.

Братья Маллеты ссорятся все это время, и в какой-то момент Энсон Чои с Беном пытаются их разнять, одновременно споря о музыкальном тоне. В итоге Джона Григгс кричит:

– Это дурдом какой-то! Я больше сюда не приду.

В кои-то веки я с ним согласна.

Снаружи городские девчонки все еще торчат у входа, и, пока мы дожидаемся Бена, я замечаю, что они разговаривают с Григгсом, которого как будто весьма забавляет то, что они ему сообщают. Должно быть, он притворяется, потому что я не верю, что эти девицы способны на остроумие.

Домой мы возвращаемся пешком. Кадеты идут следом, и, не желая, чтобы нас подслушивали, мы с Беном и Рафаэллой молчим.

– Знаешь, чем я займусь, когда вернемся в лагерь, Чои? – говорит Джона с напускным энтузиазмом.

– Чем, Григгс?

– Я напишу письмо своей соседке. Это моя девушка. Мы безумно любим друг друга.

Рафаэлла косится на меня, и я вижу, что она с трудом сдерживает смех. Внезапно я понимаю, что именно так развеселило Григгса в разговоре с горожанками.

– Не знал, что у тебя есть девушка, Григгс, – изображает удивление Энсон Чои. – А как зовут?

– Имя я не расслышал, – продолжает представление Григгс.

– Лили, – бросает через плечо Рафаэлла, и на этот раз уже я вынуждена покоситься на нее.

– Приятно знать, что я влюблен в девушку с классным именем.

– Это второе имя Тейлор, – отзывается Рафаэлла.

Я решаю, что нужно срочно вытолкнуть ее под колеса следующей же машины. Это моя приоритетная задача на ближайшие десять секунд.

– Ну, ребята, – говорит Бен, поворачиваясь к ним и пятясь задом наперед, – так чем же, кроме писем воображаемым подружкам, вы там занимаетесь без телевизоров и телефонов?

– Мужскими делами. Это секретная информация, – снисходительно сообщает Григгс.

– Ого, жаль, я не такой, – говорит Бен, качая головой с притворным сожалением. – Я-то сегодня просто буду тусить у Тейлор в спальне, лежать на ее кровати, делиться с ней наушниками и надеяться, что она не займет все место, а то кроватка-то совсем узенькая.

Он машет им рукой.

– Так что когда будете заниматься своими мужскими делами, вспомните о моей тяжкой доле.

Григгс и Бен какое-то время соревнуются в напряженные гляделки, пока Энсон Чои не утаскивает своего товарища на другую сторону дороги. Я смотрю на Бена, затем на Рафаэллу.

– И что вы тут устроили? – начинаю я гневным шепотом. – Лили, спальня Тейлор?

Оба смотрят на меня с невинным видом, как бы говоря: «Мы? А что мы?»

– Он только что вырос в моих глазах от нуля до двойки, потому что не врезал тебе, Бен.

– И при каком же условии ты бы поставила ему десятку?

Я бросаю взгляд на противоположную сторону дороги, где идет Григгс. Его походка кажется ленивой, но в то же время настолько уверенной, что невольно хочется идти следом.

Я поставила бы Джоне Григгсу десятку в четырнадцать лет, в поезде, когда он плакал, рвал на себе волосы, бил себя ладонью по лбу, и всепоглощающая ненависть к себе лилась из него, как кровь из раны на животе в фильмах про войну, и впервые в жизни я нашла для себя какой-то смысл. Я стала сосудом для горя, боли, вины и страсти, которые терзали Джону Григгса. Мы сидели на полу вагона, и он позволил мне обнять его, а я повторяла: «Ш-ш, Джона, ты не виноват». Продолжая дрожать, он взял меня за руку и переплел наши пальцы, и впервые я почувствовала чужую боль.

Стук в окно посреди ночи пугает меня до чертиков. Я уже много лет пользовалась окном как выходом из комнаты, но еще никто не пытался попасть через него внутрь, и на несколько безумных мгновений мне в голову приходит мысль, что за мной явился мальчик из сна.

Я встаю из-за компьютера, выглядываю в окно и вижу Григгса, скрючившегося на карнизе. Он не просит впустить его, просто встает, ожидая, что я отойду в сторону. Строго говоря, это, пожалуй, идет вразрез с правилами территориальной войны, но я открываю окно. Григгс окидывает взглядом мою майку и трусы и долго смотрит на меня, как будто ничего такого в этом нет. Затем он забирается внутрь и молча осматривается.

Я подхожу к шкафу и надеваю джемпер, который едва доходит до бедер.

– Надеюсь, ты это не из-за меня.

Я не отвечаю, и он непринужденно прислоняется к столу, взяв в руки лежавшую на нем книгу.

– Это все ерунда, – говорит он мне, пролистывая страницы. – Не бывает таких людей, как Аттикус Финч.

Я пожимаю плечами.

– Но было бы здорово, если бы были. Ты зачем пришел?

– Ну, а ты как думаешь? Клуб, – отвечает он.

– Если договоримся, нужно будет потом объяснить правила горожанам, – кивнув, напоминаю я.

– Хорошо, – соглашается он. – Никаких дурацких дресс-кодов, сочиненных иррациональными женщинами.

Он как будто на ходу выдумывает.

– Это мужчины иррациональны, – возражаю я. – Мы предпочитаем, чтобы нас называли прагматичными и терпеливыми.

– И как они сюда пробираются?

– Кто?

– Твои иррациональные мужчины. Кэссиди? И другие?

В это мгновение я начинаю догадываться, зачем он пришел на самом деле. Чувствую, что краснею, и замечаю, что с ним происходит то же самое.

Я прокашливаюсь и возвращаюсь к делу.

– Пожизненный черный список для тех, кто напивается.

– Никаких попсовых бойз-бендов.

Я не знаю, что ответить, потому что тоже импровизирую.

– Никакого… Бенни Роджерса.

– Кенни, – поправляет он.

– Мы требуем, чтобы братья Маллеты играли не каждый вечер.

– Братья Маллеты? – Через пару секунд он сам понимает, о ком я, и кивает. – Мы зовем их Хекл и Джекл[8].

– И никогда больше не наступайте на пальцы моему заместителю.

Он опять кивает.

– А мой заместитель Чои – он диджей. Ему захочется хотя бы разок посидеть за пультом.

Я киваю. Мы слишком много киваем. Ситуация ужасно неловкая. Несколько дней назад я затронула одну из самых запретных тем в его жизни, и он прижал меня к стене, а теперь мы делаем вид, что ничего этого не было.

– Если что-то пойдет не так, начнется война, – говорю я.

– Она и так идет. По-моему, ты об этом иногда забываешь.

– А ты нет?

– Никогда. И ты тоже не должна.

– Это предупреждение?

– Возможно. Но давай не будем усложнять. Просто позаботимся о том, чтобы все прошло гладко.

Григгс протягивает руку, и я пожимаю ее. В это мгновение он выпрямляется и теперь нависает надо мной. Это странное ощущение, потому что с большинством здешних мальчишек мы одного роста.

Я чувствую, как его пальцы касаются моей ключицы, проводя по царапинам, которые оставили пуговицы рубашки, когда он схватил меня несколько дней назад.

– Я не должна была этого говорить, – тихо признаю я. – Не знаю, почему это сделала.

Он пожимает плечами.

– Я пришел сюда не за тем, чтобы ты просила прощения.

Эти слова, словно спусковой крючок, заставляют пульсировать каждую жилку в моем теле.

– Прости меня, – шепчу я, чувствуя, как кружится голова.

Джона наклоняется ко мне, наши лбы почти соприкасаются, и на мгновение, на короткое мгновение в его глазах мелькает уязвимость.

– Нечего прощать, – отвечает он.

Я мотаю головой.

– Нет. Он так сказал: «Прости меня». Вот что шепнул мне на ухо Отшельник, прежде чем застрелиться.

– Мой отец умирал сто тридцать две минуты. Я знаю, я считала. Все случилось на Джеллико-роуд. Я никогда в жизни не видела такой красивой дороги…

Джуд сидел, не шевелясь, и слушал воспоминания Нани, настолько печальные, что непонятно было, как она могла вести свой рассказ так спокойно, ясно и подробно. За прошедшие годы у него сложилось довольно четкое представление о том, что случилось в ту ночь на Джеллико-роуд, и порой он ненавидел себя за то, что в глубине души ему тоже хотелось быть частью этой трагедии. Ему хотелось быть героем на украденном велосипеде. Тем, кто вынес тела их родителей и сестры Тейт из машин. Он хотел целиком принадлежать им. В них он находил утешение.

Они сидели у реки, и Джуду хотелось взять Нани за руку, но он не осмелился.

– Знаешь, почему я не смогла сосчитать, как долго умирала моя мама?

Он понимал, что не хочет слышать ответ, но все равно покачал головой.

– Потому что она вылетела через окно. Я видела ее все это время. С того места, где сидела. И я знала, что она умерла мгновенно, Джуд, потому что у нее не было головы, и я не двигалась с места ни на сантиметр. Все думали, что это от испуга, но дело было не в страхе. Просто если бы я подвинулась хоть на сантиметр, Вебб увидел бы ее, а ты не представляешь, как он любил маму, Джуд. Я бы умерла на месте, если бы Вебб увидел это. Я бы… я бы…

С ее губ срывалось отчаяние, которое он был не в состоянии осмыслить. Не зная, как остановить ее, Джуд зажал ей рот ладонью, но она высвободилась.

– Если он не вернется, никого не останется, Джуд, – прошептала Нани, и ее лицо выражало весь ужас происходящего. – Больше никого нет. Все умерли.

Он прижал ее к себе, впервые осознав, что она чувствовала каждый день.

– Возьми меня за руку, – попросила она, всхлипывая. – Возьми меня за руку. Мне кажется, что я исчезаю.

Глава 15

Я лежу на спине и чувствую умиротворение. Нежные солнечные лучи ласкают лицо, словно заворачивая меня в одеяло и напоминая прикосновение матери, когда она впервые взяла меня на руки. На мгновение я возвращаюсь туда, где мне так хочется оказаться.

Но где-то выше по течению проносится моторная лодка или гидроцикл, вызывая рябь на поверхности. Крохотные волны хлещут меня по лицу, будто выражая упрек пощечиной, и от неожиданности я едва не опускаюсь под воду. Я с трудом удерживаюсь на поверхности и внезапно вспоминаю страх в прикосновении матери. Некоторые говорят, что это невозможно, нельзя помнить то, что случилось, когда тебе было пять секунд от роду, но клянусь вам: я помню, как моя мама дрожала всем телом, когда акушерка передала меня ей. Я помню, как ускользала между ее пальцев. Как будто она так и не смогла ухватиться за меня как следует, чтобы я почувствовала, что меня никогда не отпустят. Как будто она не смогла все сделать правильно. Теперь это моя задача.

Мое тело становится плотом, и в глубине души мне хочется и впрямь довериться течению. Закрыть глаза и позволить ему нести меня. Но я знаю, что рано или поздно придется выбираться. Нужно будет почувствовать твердую землю под ногами, ее комья между пальцев, острые щепки, крапиву, нагретую солнцем грязь, боль порезов, каждую веточку, каждый укус, жару и все эти неприятные ощущения. Мне отчаянно необходимо испытать все это, чтобы, когда случится что-нибудь приятное, контраст был так велик, что я смогла бы запечатать это чувство в бутылку и навсегда оставить себе.

Надо мной проносится какая-то тень, и я вздрагиваю от испуга, теряю равновесие и все же окунаюсь под воду. Но небо бесконечно голубое, ни птиц, ни облаков. Лишь тишина, и мне кажется, что я одна во всем мире. Пока не замечаю Джону Григгса. На моей стороне реки.

Я догребаю до берега брассом и стараюсь выйти из воды, не растеряв достоинства. Стоять перед противником в мокром купальнике, пусть даже скромном, всегда не очень комфортно. Я пытаюсь вспомнить правила и начинаю уверенным голосом:

– В фиолетовой книжечке…

– …сказано, что на любую территорию, являющуюся предметом переговоров, не допускаются представители врага, и, если таковые будут пойманы, наказанием является передача территорий в кратчайшие сроки, – заканчивает он за меня.

– Ты же знаешь, что водные пути принадлежал нам. Ты нару…

Я не успеваю договорить, когда через реку перелетает еще кто-то и приземляется точно рядом со мной. Григгс и Энсон Чои пожимают друг другу руки, явно наслаждаясь происходящим. На мгновение я невольно вспоминаю, что Григгс – просто обычный парень, мой ровесник. Выражение его лица выдает мягкость, которую мне почти больно видеть, потому что так он выглядит уязвимым, а думать о его уязвимости – значит представлять Джону десятилетним мальчиком во власти жестокого отца.

– А кому принадлежит воздух? – спрашивает он. – Что-то не помню, чтобы об этом говорилось в фиолетовой книжечке.

– Это частная собственность.

– Согласно правилу четыреста сорок третьему фиолетовой книжечки, частная собственность является нейтральной территорией.

Я киваю. Как будто мне известно это самое правило четыреста сорок три. Мы находимся примерно в километре от корпусов школы. Если бы главы факультетов знали, что мы так близко, у них бы случилась истерика. Если кадеты заберутся в наши корпуса, нам придется отдавать территории. Если мы влезем к ним в палатки, расплачиваться придется им.

Я дрожу от холода, и, должно быть, Григгс замечает в моих глазах испуг.

– Не беспокойся, – говорит он, а затем мои барабанные перепонки едва не лопаются от его свиста. С другого берега прилетает конец веревки. Григгс ловит его. – Сегодня мы просто тренируемся.

Бен и Раффи в шоке.

– Получается, они планируют вторжение?

Я киваю.

– Вот это круто! – присвистнув, восхищается Бен.

– А что горожане? – спрашивает Раффи. – Мы можем попросить их о помощи и заключить наконец сделку.

Я качаю головой. Горожане что-нибудь у нас потребуют, а предложить нам особенно нечего.

– Но что если они заберутся в корпуса? – говорит она.

– Напомни мне правила вторжений, – прошу я.

– Нужно шесть врагов, чтобы это считалось вторжением. У них есть две попытки. Если оба раза будут неудачными, мы можем вступить в переговоры об обеспечении дипломатического иммунитета.

– Сегодня их было только двое, так что это не считается.

Я выглядываю в окно. Малейшее движение заставляет меня нервничать. На уроках театрального искусства мы проходим «Макбета», и мне кажется, что Бирнамский лес вот-вот пойдет на Дунсинан. Было бы очень в их духе.

– Пойду к дому Ханны, – решаю я.

Оба смотрят на меня разочарованно.

– Тейлор, пожалуйста, сейчас не время. Хотя бы на этой неделе нам надо сосредоточиться на территориальной войне.

Я выхожу из комнаты. Мои заместители идут следом.

– Мне нужны коровы, – говорю я им.

– Коровы?

Мы выходим из корпуса. Бен и Раффи стараются не отставать.

– Сейчас ведь не будет как тогда… с котом? – уточняет Бен.

Я вижу, как Раффи делает ему знак замолчать. Разговоры о том, как я утопила кота, под запретом. Этакое неписаное правило.

– Ханна хотела, чтобы я помогла ей в саду, а я так ничего и не сделала.

– Дом Ханны сейчас не важен, Тейлор, – упрекает меня Раффи.

– Очень важен. – Я иду, не останавливаясь.

Бен хватает меня за руку.

– Тогда я беру управление в свои руки, – гневно объявляет он. – Иди, возись с домом Ханны, а я сделаю все, чтобы эти кадеты и на метр к нам не приблизились. Если ты думаешь только о том, чтобы посадить…

– Навоз, – объясняю я. – По всем грядкам. Отличное удобрение для овощей.

Бен, кажется, готов меня ударить от досады.

– Ты просто свихнулась! – кричит он. – Никто не говорит тебе об этом, но ты… – Я вижу, что до него вдруг доходит. – Ты просто гений.

Раффи переводит на него озадаченный взгляд.

– Она гений? Я что-то не понимаю.

– Он хочет сказать, что наши враги пока не знают, какое дерьмо их ждет, – говорю я. – В прямом смысле.

Стратегии бывают разные, и пусть эта выглядит довольно по-детски, меня она забавляет.

Нападающие появляются на следующий день ближе к вечеру. Григгс приземляется первым. Если забыть о территориальной войне, смотреть на него одно удовольствие. Он словно создан для того, чтобы летать по воздуху. Григгс выпрямляется, осматривая форму. Затем поднимает взгляд и видит, что я сижу на веранде дома Ханны, болтая ногами. Он начинает двигаться в мою сторону, и я вижу, что идти ему непросто.

С другого берега раздается боевой клич, и, прежде чем Григгс успевает предупредить их, не менее шести кадетов перелетают через реку и приземляются вокруг него. Их лица искажает ужас. Они в таком ужасе, что я готова захихикать.

– У нас есть свое хозяйство, – напоминаю я. – Не такое хорошее, как в Янко, но скот держим.

– Коровий? – спрашивает Энсон Чои, зажимая нос.

– И свиной. И лошадиный. Помидоры отлично растут.

Кадеты все будущие военные. Городские ребята. Они, возможно, умеют драться по-уличному, но пробираться через навоз их никто не учил.

– Меня сейчас вырвет, – предупреждает один из них.

– Не расстраивайся, – утешаю я. – Некоторых из наших тоже вывернуло, пока они раскладывали все это. Кстати, это было как раз там, где вы стоите.

Кадеты приходят в еще больший ужас, глядя себе под ноги и воображая худшее. Я указываю на не принадлежащую никому тропу, по которой им придется добираться до лагеря минут сорок, не меньше.

– Там навоза нет, – поясняю я. – И у вас, по-моему, есть к ней доступ.

Григгс смотрит на меня.

– Если попытаетесь совершить еще одно вторжение и потерпите неудачу, нам, скорее всего, придется серьезно поговорить. Правило триста двадцать один фиолетовой книжечки.

– Это война, – тихо заявляет он.

– Что ж, и, к счастью, ты, Григгс, как раз одет по-военному.

Итак, военные игры продолжаются, и порой бывает так весело, что я даже на пару минут забываю о Ханне и матери. Горожане узнают о стычках и внимательно следят за тем, чтобы никто из нас не пользовался их владениями как нейтральной территорией, так что планы для нас разрабатывает Ричард, который в этой роли на своем месте. Кажется, он вот-вот наденет берет и начнет курить трубку.

План заключается в том, что мы вынудим кадетов начать вторжение, вместо того чтобы дожидаться их нападения. Поэтому субботним утром, когда, как нам известно, солдаты Джоны Григгса выходят на утренние тренировки, мы с Беном и Раффи заходим на территорию кадетов. Совершенно случайно.

Кадет, стоящий впереди, замечает нас почти мгновенно, и я вижу, как его глаза прищуриваются. Он оглядывается – вероятно, ищет взглядом Григгса. Я останавливаюсь на тропе в каких-то десяти метрах от них и позволяю страху на мгновение мелькнуть в моих глазах, после чего поворачиваюсь и срываюсь с места.

Мы бежим изо всех сил. За нами грохочут тяжелые шаги кадетов. Раффи точно знает, куда нас вести. Мое сердце колотится от страха. Я боюсь, что нас поймают раньше, чем мы доберемся до своих границ. Наше единственное преимущество в том, что мы знаем эти заросли как свои пять пальцев. Большую часть года, пока кадетов нет, это наша площадка для игр. Для них это полоса препятствий, но мы-то знаем, где поднырнуть под ветку, а где перепрыгнуть. Мы знаем, за какие ветки можно хвататься, а какие непременно подведут, надломившись под нашим весом. Мы знаем, где растут деревья с горизонтальными ветками, и проскальзываем под ними, как конкурсанты в «Танцах со звездами». Мы знаем, каких растений избегать, потому что можно зацепиться за колючки. Но на их стороне скорость и выучка, и иногда я чувствую, что первый из кадетов уже дышит мне в спину.

И вот вдалеке я вижу пространство, которое мы называем «ничьим». Это самое странное место на всей территории. Ровно гектар земли, на котором ни одного дерева, только трава по колено по обе стороны тропы, которая больше напоминает траншею. Наши владения начинаются точно в середине. Мои легкие умоляют дать им воздуха, но я знаю, что останавливаться нельзя, пока не доберусь до границы. И, что особенно важно, пока до нашей границы не доберутся кадеты. Прятаться в траншеях – хитрая штука, но по хитростям мы мастера. Мы пересекаем невидимую границу, и через несколько секунд я понимаю, что все восемь кадетов тоже это сделали. Я слышу рев, поднимающийся из травы по обе стороны тропы, и голос Ричарда гремит: «Пленных не брать!» Это довольно нелепо, потому что мы явно не собираемся никого убивать, но Ричард фанат Лоуренса Аравийского. Внезапно наши старшеклассники налетают на врагов со всех сторон.

Уже потом я понимаю, что Джона Григгс играет в регби, и уж для него-то явно не проблема отбиться и уклониться от кучки слабаков, для которых все участие в контактных видах спорта сводится к ссорам после партии в шахматы. Поэтому неудивительно, что, когда я на секунду оборачиваюсь, он пробивается через ряды наших ребят. Все происходит как в замедленной съемке, потому что наши взгляды встречаются и я кричу Раффи и Бену, чтобы не останавливались. Что-то в глазах Григгса подсказывает, что наша армия не сможет его задержать. Когда мы вбегаем в лес, Раффи делает крюк, и я понимаю, что она направляется к Молитвенному дереву, потому что для горожан еще слишком рано.

Молитвенное дерево напоминает Иерусалим. Когда-то оно было нашим, тропа, ведущая к нему, принадлежит кадетам, а само дерево теперь досталось горожанам. Завидев его издалека, я испытываю настоящую эйфорию, но, добравшись до массивного ствола, мы замечаем, что веревочная лестница исчезла. Мы запрокидываем головы, чувствуя, как колет в боку. Я оглядываюсь, ожидая появления Григгса. Сверху высовывается голова Сантанджело.

– И что же будет, если вас поймают? – кричит он нам.

Мы стоим на территории кадетов. Сантанджело прекрасно знает, что будет. Он наша единственная надежда.

– Давай заключим сделку, – сдаюсь я наконец.

– Клуб?

– Я смотрю на Раффи, и она кивает.

– Клуб, – соглашаюсь я, хватая воздух ртом.

Лестница опускается, и мы начинаем забираться. Я нахожусь примерно на полпути, когда вижу, что Григгс выходит на поляну, и пытаюсь ускориться, но не попадаю ногами на ступеньки. Сантанджело, Бен и Раффи вытягивают меня наверх, когда я еще чуть ли не в четырех ступеньках от площадки, потом хватают лестницу и поднимают ее как раз в тот момент, когда Григгс добирается до дерева. Он один, но кто знает, сколько кадетов еще вырвались и вот-вот присоединятся к нему.

– Они сюда не заберутся. Это точно, – говорит Сантанджело у меня за спиной.

Я задыхаюсь и чувствую, как Раффи достает у меня из кармана ингалятор и вкладывает мне в руки.

Когда мы все отдышались, я выглядываю вниз.

– Ну, он же не срубит дерево, – говорит Раффи.

– Пока он не уйдет, мы здесь застряли, – напоминает Бен.

– Они очень пунктуальные. Смоются отсюда по первому звуку горна, – успокаивает Сантанджело. – Ближайший в десять.

То есть через два с половиной часа.

Григгс стоит у корней дерева и рассматривает ствол. Я догадываюсь, что он читает надписи. Интересно, находит ли он имена тех самых пятерых ребята? Понимает ли цитату о том, как их ничто не могло остановить? Какая надпись нравится ему больше всех? Видит ли он кровь, оставленную кем-то, кто поранился, выцарапывая на коре свою душу? Или, может, он представляет, что вырезал бы, будь у него с собой нож.

Потом он уходит, и, не видя его, я паникую еще больше, чем когда он стоял под деревом. Зная Григгса, он явно прячется в засаде.

Как ни странно, мы проводим ожидание довольно приятно, если не считать того, что Сантанджело пускается в подробности о своих планах на клуб. Однако через полчаса Григгс возвращается. У него в руках ведро.

– Отличное дерево! – кричит он нам.

– Что там у него? – спрашивает Раффи, выглядывая из-за моего плеча.

– Что бы там ни было, оно не поможет ему забраться сюда, отмахивается Сантанджело.

Внезапно мое сердце застывает. Во второй руке у Григгса роликовая кисть. Значит, он собрался замазать ствол дегтем или краской.

– Ты не посмеешь! – кричу я.

– Так спускайся и останови меня!

Меня охватывает ярость, но я не двигаюсь с места. Потому что в глубине души не верю, что он способен уничтожить все эти голоса прошлого.

– И откуда мне начать? – дразнит он.

– Да мне плевать! – кричу я, надеясь, что мой блеф не раскусят.

– Неужели? А вот мои разведчики утверждают, что ты бродишь тут каждую ночь.

Я чувствую, что взгляды Бена и Раффи устремляются на меня. Сантанджело открывает рот, чтобы сказать что-то, но, судя по тихому «ай», Раффи дает ему тычок под ребра.

С высоты я вижу, что Григгс окунает кисть в ведро и шлепает ею о ствол. В следующее мгновение я хватаю лестницу и сбрасываю вниз. Как только она перестает качаться, я начинаю спускаться. Мне дурно при мысли о том, что я увижу.

Я спрыгиваю на землю и начинаю колотить его изо всех сил. Григгс падает, и я удивлена, что его оказалось так легко завалить, сбив с ног.

– Тебе на всех плевать, засранец!

Я готова расплакаться, что в последнее время случается часто. Я слышу, как дрожит мой голос, и ненавижу себя за это. Григгс сбрасывает меня, и я понимаю, что он тоже в гневе.

– Не смей, – ледяным тоном требует он, – не смей говорить, что мне плевать.

Я перевожу взгляд на опрокинутое ведро и замечаю, что в нем нет ни дегтя, ни краски – ничего. Просто вода. Я смотрю на ствол и вижу, что все цело, только поблескивают капли воды, оставшиеся внутри надрезов.

Григгс лежит рядом со мной. Не глядя, протягиваю ему руку.

– Мир? – спрашиваю я.

Он берет меня за руку, но вместо того, чтобы пожать ее, просто держит, а потом роняет себе на грудь. Я чувствую, как стучит его сердце. Не знаю, как прервать молчание и как долго мы будем здесь лежать, но во всем этом есть что-то неловкое и одновременно умиротворяющее.

– Кофе будете? – кричит нам Сантанджело. Мы оба поднимаем взгляд. Чез, Бен и Раффи смотрят вниз, перегнувшись через перила.

– Эспрессо? – уточняет Энсон Чои, возникая у нас за спиной.

– Только что сваренный, – отвечает Бен. – Вы бы видели, сколько у них тут всяких штук.

Энсон Чои умоляюще смотрит на Григгса.

– Ты готов продаться за кофе? – с отвращением произносит Григгс.

– У них там еще кексы есть, – сообщаю я. – С двойной порцией шоколадной крошки. Его мама пекла.

Григгс встает и протягивает мне руку.

– Мир.

Глава 16

Ко второму дню каникул весь факультет разъехался по домам. Джесса настаивает, что предпочла бы остаться со мной, но я ее не слушаю, во-первых, потому что с ней я свихнусь, а во-вторых – потому что знаю, что она врет. Понимаю, что не ошиблась, когда вижу, как загораются ее глаза при виде приехавших за ней матери и сестер Сантанджело.

Первые два дня я наслаждаюсь тишиной и покоем, отсутствием вопросов и драм, возможностью беспрепятственно пользоваться телевизором, интернетом и всем, что есть вкусного на кухне. Но в среду, к моменту, когда Раффи подходит к нашему крыльцу, я уже чувствую, что общество Тейлор Лили Маркхэм мне изрядно надоело.

– Я умираю от скуки, – признается она. – Хочешь выбраться куда-нибудь? Туда, где есть торговый центр?

– Мы сто лет будем добираться. Пока дойдем до города, пока поймаем автобус…

– А если у нас, допустим, будет машина?

Я озадаченно смотрю на нее.

– У Сантанджело она есть, – поясняет Раффи. – Он держит ее в старом сарае возле тропы за рекой.

– Откуда ты знаешь?

Она пожимает плечами.

– Ходила на собрание молодежного движения в субботу вечером.

– Сантанджело участвует в молодежном движении?

– Нет, зато его девушка – да, и, Богом клянусь, из этой дурочки можно вытянуть все что угодно. Видишь ли, Сантанджело держит машину в тайне, потому что отец поймал его за превышением скорости на пять километров в час.

– Бедняга, – говорю я, думая о том, как непросто, наверное, когда у тебя отец сержант полиции. Но сочувствие длится недолго.

– Ключи?

Она усмехается.

– В этом городке никто не запирает двери, а завести можно и без ключа.

Наверное, мое лицо снова выдает недоумение, потому что она поясняет:

– Еще одна история из жизни в городке. Слишком длинная и неинтересная, но умение заводить машину без ключа очень полезно.

Мне начинает нравиться эта идея. Если у меня будет доступ к машине на каникулах, так можно и до Сиднея добраться.

До старого сарая идти не меньше тридцати минут, так что мы берем велосипеды и незаконно пользуемся территорией кадетов в надежде, что нас не поймают. У кадетов что-то вроде выходного. Занятий нет, но есть постоянные походы за пределы нашего района. Так что сегодня самый подходящий день для нарушения условий договора.

Так приятно снова сесть на велосипед, и я вспоминаю времена, когда была в девятом классе и эту тропу еще не уступили кадетам. Мы летели по изгибам притоптанной дорожки, обгоняя друг друга на самых опасных участках. Однажды я влетела в дерево и сломала руку, и Ханна не разговаривала со мной целую неделю. Но сейчас ее нет рядом, и мы с Раффи несемся наперегонки, и каждая из нас хотя бы раз резко тормозит, слетая с велосипеда. Ссадина на ноге щиплет, но я добираюсь первой. По венам бежит адреналин, и я готова на любое преступление, включая угон незарегистрированной машины сына местного сержанта полиции.

Старый сарай выглядит совсем ветхо, и я сомневаюсь, что кто-то мог загнать туда автомобиль, не развалив всю конструкцию. Мы оставляем велосипеды за сараем и с огромным трудом открываем деревянные двери. К тому моменту, как мы справляемся этой задачей, мы успеваем пропотеть и утомиться. Но, стоит нам шагнуть внутрь, и усталость сменяется триумфом. Перед нами стоит старенький, но невероятно блестящий темно-синий «коммодор». Как и обещала Раффи, двери не заперты. С минуту мы просто ходим вокруг машины, восхищаясь дерзостью своего плана.

Раффи забирается внутрь и ныряет под приборную панель. Я прислоняюсь к окну и заглядываю внутрь, наблюдая, как она вытаскивает проводки и соединяет их, как в фильмах, которые всегда вызывали у меня сомнения, потому что все выглядело уж очень просто.

– Ты меня сейчас офигенно впечатлила, – признаюсь я.

– Уже мечтаю о том дне, когда скажу ему, – хихикает она. – «Эй, Чез, а ты знал, что все это время мы были в курсе про твою драгоценную тачку?» Вот бы сфоткать его лицо в этот момент. Представляешь?

Машина начинает рычать, и я слышу, как Раффи издает победное «Есть!».

– Полагаю, я бы очень мило улыбался на этом фото, – произносит Сантанджело за моей спиной, отпихивая меня от окна, – думая о том, как ты будешь всю жизнь хранить его под подушкой.

Он открывает дверь машины и вытаскивает Раффи, так что та даже стукается головой. За спиной у Сантанджело стоит Джона Григгс, который тоже не в восторге от происходящего.

– Не смейте больше никогда трогать мою машину, – требует Сантанджело с такой же яростью, как когда Григгс отпускал шуточки про его мать.

Раффи весьма театрально прикасается к машине пальцем.

– Теперь ты в нашем списке на уничтожение, – заявляет Чез, доставая из кармана носовой платок и стирая воображаемый отпечаток. Я сто лет не видела носовых платков, и теперь, когда он обнаружился у Сантанджело, с большим трудом сдерживаю смех.

– О-о, напугал, напугал, – говорит Раффи. – Пойдем, Тейлор.

– А что это вы тут делаете? – с подозрением спрашиваю я. – Почему тусите вместе?

– Мы не тусим, – отвечает Сантанджело.

– Ну, а выглядит так, будто тусите, – возражаю я.

– Вовсе нет, – влезает Джона Григгс. – Уж поверь. Его отец заставил нас побелить полгорода и, если мы еще немного задержимся, он отправит нас красить вторую половину.

– Это наказание за то, что вы устроили на приеме? – уточняет Раффи.

– Нет. Думаю, это за то, что было в придорожном магазине, – бормочет он, отводя взгляд.

– Или за тот случай возле «Вулвортса», – предполагает Сантанджело. Про это мы даже не слышали. – Бабуля Фэй увидела нас и рассказала моей маме, а та отцу.

– Ребята, хватит уже драться, – говорит Раффи. – Всем это давно надоело. Кто сейчас вообще устраивает драки?

– А мне этот городишко надоел, – говорит Григгс. – Можно мы куда-нибудь выберемся?

– Ты ему за это врежешь, или придется мне? – спрашивает Раффи у Сантанджело, злобно глядя на Григгса.

Я оттаскиваю ее в сторону.

– Мы уходим.

Мы не оглядываемся. Велосипеды-внедорожники в городе запрещены, так что приходится вернуться в мир без колес, но теперь я хотя бы скучаю не одна. Придется ограничить шоппинг двумя-тремя городскими магазинчиками одежды. От гаража до Джеллико-роуд идти дольше, чем если бы мы добирались от своего корпуса, но, когда мы выходим на дорогу, машина Сантанджело уже стоит возле тропы.

– Можем вас подвезти, – ворчит он.

Григгс смотрит прямо перед собой, как будто ему вообще плевать.

– А что если мы оставим отпечатки пальцев на сиденье? – спрашиваю я. – Одолжишь нам свой платочек?

Нас с Раффи мой юмор очень веселит.

– Просто ничего не трогайте.

Если не считать поездки с мистером Палмером, когда он забирал меня из тюрьмы, я сто лет не каталась на машине, особенно днем. Во всем этом есть что-то обыденное, даже если на переднем сиденье устроились твои заклятые враги. Сантанджело и Григгс вступают в яростный спор о том, чей диск включить первым, и Григгс побеждает по одной простой причине: у Сантанджело руки заняты рулем. Начинает играть песня группы New Order, и, едва успевают отзвучать первые ноты и мелодия набирает силу, я чувствую, будто перенеслась за тысячу миль от тревог прошедшей недели. Я высовываю голову в открытое окно, и все мои чувства словно включаются. Сантанджело хорошо водит и знает каждый сантиметр дороги, без труда справляясь с ее изгибами и объезжая ямы. Я погружаюсь в дрему. Ритм музыки и голоса вокалистов заставляют прикрыть глаза, но окружающие меня цвета все равно проникают сквозь веки. Мелькает зеленый и коричневый, зеленый, коричневый и…

– Стой! – кричу я. – Сантанджело, остановись!

Тормоза визжат, и всех нас по инерции бросает вперед.

– Что такое? – спрашивают все хором.

– Ты в порядке? – добавляет Раффи.

Я отстегиваю ремень безопасности, выбираюсь из машины и иду обратно вдоль дороги. У меня за спиной хлопают три двери, и я чувствую, что мои спутники идут за мной. Прямо перед нами, на обочине дороги, среди травы, папоротника, камней и неопрятных кустов растет кучка маков. Вокруг них выложены камни, которые как бы говорят: «Не наступи!» Я изумленно смотрю на цветы, а затем перевожу взгляд на Григгса.

– У вас бывают здесь пробежки?

Он качает головой.

– Мы бегаем в противоположную сторону.

– Что это? – спрашивает Раффи. – Что-то типа придорожного мемориала?

– Было бы логично, – отвечает Сантанджело. Где-то здесь произошла жуткая авария лет двадцать назад.

Я поворачиваюсь к нему.

– Кто погиб?

Он пожимает плечами.

– Отец знает, конечно. По-моему, погибли сразу две семьи. Но они были не местные.

Григгс внимательно следит за мной.

– Все в порядке? – тихо произносит он.

Я не уверена, что хочу рассказывать им эту историю. Она словно принадлежит мне… И Ханне. Я не знаю, правдива ли она. Знала ли Ханна об этих семьях?

– Есть одна история, – начинаю я, – если верить ей, эти цветы посадили ребята, которые учились в школе Джеллико, но однажды маки растоптали кадеты на пробежке. Они тогда впервые приехали сюда. Но на следующий день один из кадетов пришел и посадил новые. В смысле, вместе с теми ребятами.

– Где ты такое услышала? – интересуется Григгс.

– Ханна рассказала.

– Та, которая приглядывает за вами?

Я молчу. Это место такое странное. Я поворачиваюсь и смотрю на другую сторону дороги, где Джуд впервые увидел Нани и подумал, что это привидение. Они не существовали, убеждаю себя я. Этих людей никогда не было.

Григгс, Сантанджело и Раффи неотрывно следят за мной, и я направляюсь обратно к машине. Джона убеждает Чеза, что нужно ехать, пока нас не увидел Сантанджело-старший.

– И куда поедем?

Чез поворачивается ко мне.

– Я покажу вам место, где нашли вещи, принадлежавшие пропавшему ребенку.

– Это как-то мрачно, – возражает Раффи.

– Что за ребенок? – спрашивает Григгс.

Сантанджело отворачивается, но я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида, и он тут же отводит глаза. У меня возникает ощущение, что он знает что-то о моей жизни, что мне самой неизвестно. Не могу даже вообразить, что именно, но, полагаю, будучи сыном полицейского, он получает самые разные сведения. Я вечно торчу в школе, которая занята территориальными войнами, и не имею доступа к информации, которая есть в городе. И потом, я и не пыталась ничего там отыскать, потому что Джеллико, как мне казалось, крайне слабо связывает Ханну и мою мать. В прошедшие годы я порой задавалась вопросом, не познакомились ли они, пока Ханна училась в университете или подрабатывала где-нибудь в пабе. Или, может, Ханна просто была ее соседкой и сочувствовала своей ровеснице, матери-одиночке, которая не могла прожить и дня без коктейля из алкоголя, наркотиков и обезболивающих. Ханна могла работать в одной из наркологических клиник, куда изредка обращалась моя мать, когда пыталась завязать. Но каждый раз, когда я спрашивала Ханну о ее связи с моей матерью, она просто говорила:

– Ты чувствуешь себя в безопасности?

Я пожимала плечами, потому что не видела никакой угрозы для себя, и Ханна всегда говорила:

– Значит, довольствуйся пока этим.

Но этого мне было мало. И сейчас я как никогда злюсь на нее за это. Однако Сантанджело, похоже, знает что-то, и, что самое главное, очень хочет поделиться.

– Поехали, – тихо соглашаюсь я.

Это место находится на противоположном конце города. Мы едем, и я слежу взглядом за рекой, которая протекает через Джеллико и снова теряется в глуши. Здесь почти так же красиво, как на участке Ханны, только реку затеняют плакучие ивы. С веток свисают тарзанки для любителей прыгать в воду.

Мы вчетвером сидим и смотрим на реку почти в полном молчании, потому что не сказать, что мы большие друзья, у которых много общих тем для разговора. Но, как ни странно, никакой неловкости нет, просто тишина, если не считать привычных звуков природы. Время от времени перед моим носом возникает какое-нибудь насекомое, описывает полный круг и улетает в неизвестном направлении.

– Ты же не из тех, кто зациклен на новостях о серийном убийце? – обращаюсь я к Сантанджело.

– Нет.

– Тогда к чему ты упомянул мальчика, который пропал почти двадцать лет назад.

– Откуда ты знаешь, что это было почти двадцать лет назад? – удивляется Сантанджело.

– Ты сам сказал.

– Он не говорил, – с внезапным интересом возражает Григгс.

– И я не говорил, что это был мальчик.

– А это был мальчик? – уточняет Григгс.

Сантанджело кивает.

– Наверное, я раньше об этом слышала, – говорю я. Про рукопись Ханны мне говорить не хочется. – А ты?

Сантанджело пожимает плечами, но я не свожу с него глаз, и он начинает ерзать.

– Я однажды видел его фото, – тихо признается он. – Оно меня впечатлило.

– Потому что он был нашим ровесником? – спрашивает Раффи.

Сантанджело задумывается на секунду, как будто ему самому надо что-то понять, прежде чем пытаться объяснить другим.

– Вам никогда не казалось странным, что наши ровесники умирают? Это так противоестественно.

Я сосредоточенно слежу за его лицом.

– Если бы вы видели это фото, вы бы поняли. Этому мальчику так и хочется сказать: «Почему тебе не хватило сил сопротивляться смерти? Разве с таким взглядом любые напасти не должны были бежать от тебя прочь?»

– Но ты сейчас говоришь не о возрасте, а о силе духа, – замечает Раффи.

– Может, так и есть. Это как в восьмом классе, когда мы проходили дневник Анны Франк. Она умерла от тифа. Разве в это можно поверить? Как могла Анна Франк умереть от тифа? Она ни на секунду не затыкалась, раздражала всех, и казалось, что ее внутренний огонь нельзя уничтожить. Я подумал: ну, ладно, допустим, газовая камера или расстрел еще могли бы убить ее. Но не болезнь, от которой спокойно вылечивались обычные люди.

Меня очень тревожит тот факт, что у предводителя горожан, оказывается, есть душа, и я начинаю слегка в него влюбляться.

– В итоге все сводится к пульсу и кровоснабжению, – невыразительно произносит Григгс. – Сила духа не может никого спасти.

Сантанджело снова смотрит на меня.

– Этот мальчишка на фотографии… У него были слегка волнистые волосы, темно-русые, а глаза – не то синие, не то зеленые, и он улыбался. И еще у него были эти линии на лице, вроде шрамов, но на самом деле нет. Как будто его улыбка оставила их на лице, но они не похожи на обычные ямочки.

Раффи и Григгс смотрят на меня. Я сижу, уставившись на реку.

– Я видел тебя однажды, – говорит Сантанджело, и я знаю, что он обращается ко мне. – Это было пару лет назад, ты сидела рядом с Раф. На ярмарке в Джеллико выступал актер, знаешь, из тех бродячих артистов, разыгрывающих смешные сцены из Шекспира, и ты смеялась, и, в общем… Ну, ты не подумай, что я хочу тебя обидеть, сейчас ты совсем не похожа на мальчишку… Ребята всегда говорят: «Эта Тейлор Маркхэм очень даже ничего», так что ты не думай, что я считаю тебя не женственной, честное слово, это не так, ты выглядишь очень…

– Давай уже к делу, – перебивает Григгс.

– У меня было ощущение, что я смотрю на него, – заканчивает Сантанджело. – На того парня с фотографии.

– И все это на основании одного фото, – напоминает Раффи.

– Ты не поймешь, пока сама не увидишь. Вообще фотографий две. На второй они все вместе.

– Они – это кто? – спрашиваю я. Мое сердце колотится, а во рту появляется тошнотворно сладкий привкус.

– Их пятеро. Один кадет, это понятно по форме. Я однажды видел у отца на столе коробку с этим делом. Успел рассмотреть только фото и кепку, которую нашли здесь, – говорит он, указывая на реку.

– Как его звали?

– Ксавье.

У меня внутри все успокаивается, и я с облегчением выдыхаю.

– Никогда о нем не слышала.

– Ксавье Вебстер Шредер.

Мне становится дурно, воздух вырывается из легких с неконтролируемой скоростью. Мне нужно срочно вернуть контроль, потому что очень страшно от ощущения, будто я дышу через соломинку.

– С тобой все нормально? – говорит Григгс, глядя на меня. Он поворачивается к Сантанджело. – Ну почему ты каждый раз это делаешь?

– А ты почему каждый раз включаешь берсерка, когда она чуть бледнеет? – огрызается Сантанджело.

– Потому что у нее астма, придурок, и каждый раз, когда ты открываешь рот и что-нибудь ей говоришь, она забывает, как надо дышать.

У меня возникает ужасное предчувствие, что, пока я буду задыхаться в приступе астмы, эти двое опять друг друга поколотят. Раффи откапывает в моем рюкзаке ингалятор, я делаю несколько вдохов и выравниваю дыхание, а она, сама немного побледнев, бросает взгляд на обоих ребят.

– Да что такое? – снова не понимает Сантанджело.

– Просто отвези нас ко мне, – говорит Раффи, помогая мне встать. – И если вы еще раз подеретесь, Богом клянусь, Чез, я больше никогда не буду с тобой разговаривать.

Они стоят, уставившись друг на друга, и я жду, что он начнет огрызаться. Но Сантанджело выглядит расстроенным, и я понимаю: это потому что Раффи тоже расстроена. Впервые я вижу, как все обстоит между ними на самом деле.

Не глядя на Григгса, он протягивает ему руку, и тот нехотя жмет ее. Мы садимся в машину, и я устало откидываюсь на спинку. Сантанджело оборачивается и смотрит на нас.

– Так в чем дело?

Я закрываю глаза и сворачиваюсь в клубочек.

– Наш куратор, которая живет у реки, – объясняет Раффи. – Ее зовут Ханна Шредер.

Нас высаживают возле дома Раффи, и ее мать заставляет меня прилечь, а потом отказывается везти в школу на ночь. Так что я оказываюсь в плену и вынуждена переодеться в белую отглаженную ночную рубашку для людей среднего возраста с розовыми и белыми бантиками на плечах. Раффи бросает на меня извиняющийся взгляд, потому что сама она оставила все свои пижамы в школе и не может мне ничего одолжить. Мы до поздней ночи смотрим телевизор. За весь день, с тех пор как стало известно о связи пропавшего мальчика с Ханной и его заметном сходстве со мной, я почти ничего не сказала. Сейчас я не желаю даже думать об этом, так что мы лежим в кровати, делая вид, что этого разговора вообще не было, и болтая о самых обыденных вещах, например, о ребятах.

– Ты скучаешь по времени, когда вы с Сантанджело дружили? – спрашиваю я, когда мы уже выключили свет и вот-вот заснем.

– А с чего ты взяла, что мы теперь не дружим?

– Это видно.

Я слышу, как она зевает.

– Враждовать с ним веселее, – признается она. Повисает молчание, и я жду, что она еще что-нибудь скажет, но пауза затягивается надолго.

– Мой отец… – начинаю я, вдруг осознав, что никогда не произносила эти слова вслух. – Если я похожа на того парня с фотографии, а он пропал…

Раффи поворачивается ко мне. В темноте не видно, но я чувствую, что она смотрит на меня.

– Не слушай Сантанджело. Однажды он убедил девочку, с которой встречался, что она вылитая Камерон Диас. Клянусь тебе, мой отец больше похож на Камерон Диас, чем она.

Я потуже заворачиваюсь в ночнушку. Плотный хлопок обнимает меня, потому что мысль об отце приносит мне утешение.

В одиннадцать утра мы все еще сидим в ночнушках. Отец семейства готовит нам завтрак. Звенит звонок, и мама Раффи кричит:

– Открыто!

Невероятно. Эти люди готовы впустить в дом любого, не спросив даже, кто это.

Входят Сантанджело и Григгс, и мы с Раффи переглядываемся, слегка убитые стыдом. Ребята удивлены, что я здесь, но мама Раффи тут же кидается целовать Сантанджело с таким энтузиазмом, будто в дом вошел сам Иисус Христос.

– А это Гри… Джона, – представляет спутника Сантанджело, стараясь, чтобы это прозвучало естественно.

Джона Григгс пожимает руки родителям Раффи, как будто они военные. Как обычно, он одет в повседневную форму и всегда отводит взгляд, стоит кому-то посмотреть ему в глаза. Мама Раффи заставляет их присесть, так что им представляется возможность как следует рассмотреть нас в ночнушках. Мне кажется, я так не стеснялась, когда Григгс забрался в мою комнату и застал меня в трусах и майке.

Я вижу, как мама Раффи встает за ее стулом, собирая длинные волосы дочери в подобие хвоста, и ее лицо светится от гордости. Она будто говорит: «Вы только посмотрите, какая у меня красивая девочка!» На глазах выступают слезы, и я быстро стираю их, но, как всегда, Джона Григгс смотрит на меня, и я хочу превратиться в лужицу на полу, прикрытую ночнушкой. Не то чтобы я скучала по своей матери. Скорее, по идеальному представлению о матери.

– Мы тут просто катались… на машине Джоны и подумали, не заехать ли за Раффи, а потом за Тейлор в школу, но теперь ясно, что она тоже здесь.

– Какая жалость. Мы уже запланировали поход по магазинам, – говорит мама Раффи.

– Да, жаль, – присоединяется Раффи. – Мы проводим вас до двери, ребята, – добавляет она, поднимаясь.

– Раффи, они, может, хотят позавтракать.

Мальчики, перебивая друг друга, принимаются уверять нас, что они уже поели. Я выхожу вместе с Григгсом, а родители Раффи минут двадцать прощаются с Сантанджело.

– Что это на тебе надето? – спрашивает Григгс, пока мы ждем остальных.

– Уродство, да? – вздыхаю я.

– Не заставляй меня на это смотреть, – говорит он. – Ткань почти прозрачная.

На пару секунд разговор обрывается.

– Странно, что ты продолжаешь тусить с Сантанджело, – замечаю я, пока молчание не стало еще более неловким.

Гораздо проще видеть в нем противника в территориальных войнах, чем вот это все.

– «Странно»? Это еще очень мягко сказано. Мои войска в походе с ночевкой в сотне километров отсюда. Мне пришлось ночевать у Сантанджело в этой женской колонии для малолетних. Их там штук сто, в том числе и маленькая надоедливая зараза из твоих подопечных. У меня есть брат, и со мной живут четыреста ребят. Девчонки младше четырнадцати – это самые жуткие создания на свете. Они все носятся по дому в нижнем белье. А потом приходят бабуля Фэй и бабушка Катерина, и мне приходится везти их в «Бинго» на якобы моей машине, после чего они заставляют нас остаться с ними, и нам приходится называть им числа, и еще у них есть свой особый сленг, типа «палец дернулся», «стой и беги», «две толстушки», «щелк-щелк»… И вообще, ты знала, что Сантанджело помесь темнокожей и итальянца? Знаешь, сколько у него родственников? Так вот, мы познакомились со всеми, и они завалили меня вопросами, а я не привык особенно много разговаривать с теми, кто не входит в мой ближайший семейный круг, так что, скажем так, прошедшие двадцать четыре часа меня несколько травмировали. И ко всему прочему сам сержант смотрит на меня так, будто ночью я собираюсь перерезать всю его семью.

– Да стал бы Сантанджело-старший пускать тебя в дом, если бы он так думал, – тихо возражаю я.

Григгс не смотрит на меня, и я вдруг понимаю, почему он избегает зрительного контакта. Он как будто боится увидеть в глазах людей сомнение, недоверие или вопрос о своем прошлом.

– Ну ладно, значит, не все так плохо, – помолчав, говорит Григгс. – Так вот, я спрашиваю, ты чего в ночнушке?

– У нее такой запах – обычно так пахнут мамы, – честно признаюсь я, зная, что объяснять не придется.

Он кивает.

– У моей мамы такая же, один в один, и ты не представляешь, как мне неловко от того, что теперь эта ночнушка кажется мне сексуальной.

Я не успеваю даже покраснеть, когда появляются Раффи и Сантанджело.

– У вас ночнушки просвечивают, – сообщает последний, садясь в машину и опуская стекло. – У меня есть план, – добавляет он.

Я качаю головой.

– Сейчас мне не до территориальной войны.

– Да я не об этом, – возражает он. – Я о тех фотографиях.

– Тебе жить надоело? – предупреждающе шипит Григгс.

Сантанджело не обращает внимания.

– Я достану их для тебя, – обещает он.

– Как?

– Очень просто. Заберусь в полицейский участок.

Каждый день я завожу разговор о том, чтобы вернуться в школу, но все время остаюсь. В субботу вечером меня ведут на чью-то вечеринку в честь двадцать первого дня рождения. Понятия не имею, кто именинник, но она проходит в скаутском клубе, и я почти готова поверить, что приглашен весь город. За столом с Сантанджело, его девушкой и ее подружками сидит Джона Григгс. Когда он замечает меня, на его лице отражаются удивление и что-то еще.

Я чувствую себя немного неуверенно в юбке, которую купила при участии Раффи, и в футболке, едва прикрывающей живот, и смущаюсь при мысли о том, что позволила маме Раффи убедить меня в жизненной необходимости помады, но в то же время мне нравится это ощущение.

Во время каникул старших кадетов отпускают в увольнение на вечер субботы, и здесь их полно. Музыка гремит, но голоса людей перекрикивают ее, и все кажутся очень довольными. Я никогда не видела столько народу в одном помещении, только если по телевизору, но не похоже, чтобы кто-то здесь притворялся.

Я с удивлением замечаю Бена в одной кучке с братьями Маллетами, Энсоном Чои и еще какими-то горожанами. Не знала, что он уже вернулся с каникул. Он подходит ко мне, пританцовывая что-то типа сальсы или ча-ча-ча. Я невольно начинаю смеяться и танцую ему навстречу. Бен тащит меня с собой, чтобы представить своим новым знакомым.

– Они в восторге от тебя, – шепчет он мне на ухо, и, поскольку никто еще никогда не был от меня в восторге, я очарована.

Затем рядом появляются Григгс и Сантанджело, и Джона умудряется втиснуться между мной и Беном. Я не смотрю на него, но чувствую, что весь вечер он стоит у меня за плечом. Горожане посмеиваются над Григгсом и Чои, потому что те пришли в форме, но все шутки звучат вполне добродушно, а Григгс на удивление остроумно дает им отпор.

Вокруг куча знакомых Раффи. Они вдыхают в нее жизнь, и, по-моему, она едва касается ногами земли, потому что каждый второй норовит подхватить ее и закружить. Пока она болтает со своим дядюшкой, ее друзья из начальной школы подходят ко мне знакомиться.

– Я женился на ней в шестом классе, – с улыбкой сообщает мне парень по имени Джо Сальваторе.

– И как выглядела свадьба в шестом классе? – интересуюсь я.

– Мы обменялись кольцами из травинок и устроили банкет с конфетами и шербетом, – объясняет он. – Чез не пришел, потому что он был ее лучшим другом с рождения и считал, что она принадлежит ему.

– Да конечно, – хмурится Чез.

Григгсу, похоже, тоже не нравится эта история, но Джо Сальваторе их недовольство только забавляет. Когда Раффи наконец добирается до нас, он подхватывает ее на руки, и осыпает поцелуями, и я никогда еще не слышала, чтобы она так хихикала.

Я говорю о местной политике с мамой Сантанджело и о нехватке учителей с отцом Раффи. Потом танцую твист с Сантанджело и вежливо отказываюсь прокатиться с одним из его друзей. Я танцую The Time Warp[9] с Джессой и сиртаки с Раффи, а когда останавливаюсь, чтобы отдышаться, рядом со мной возникает Джона Григгс. Он берет меня за руку, проводит через толпу, и мы оказываемся на улице.

Я глубоко дышу, глядя на раскинувшийся передо мной город. Потом я поворачиваюсь, и Джона обхватывает мое лицо руками и целует меня так глубоко, что я не знаю, дышу ли я сама, или он за меня, но его губы и язык медовые на вкус. Я не знаю, как долго все длится, но, стоит мне отпустить его, и мне уже не хватает этого ощущения.

В итоге мы вместе с горожанами и кадетами оказываемся в придорожном «Макдоналдсе» в два часа ночи. Я смотрю на людей вокруг меня и поражаюсь тому, какой обычной кажется эта картина. Я никогда не чувствовала себя обычной. Я смотрю, как Раффи выбирает соленые огурцы из гамбургера и молча отдает их Сантанджело, и в который раз понимаю, что эти отношения намного сложнее, чем ссоры из-за конкурса по правописанию и территориальная вражда. У этих ребят за плечами целая история. То, чего мне так не хватает. Мне ужасно хочется, чтобы кто-то знал меня так же хорошо и мог угадывать мои мысли. Джона Григгс берет меня за руку под столом и переплетает наши пальцы, и я понимаю, что готова отдать что угодно, лишь бы сохранить состояние, в котором пребываю сейчас, хотя бы до конца недели.

Глава 17

Однажды во время каникул их совсем замучила скука, и Вебб придумал план. Все пятеро сидели у реки в том самом месте, где Вебб мечтал построить дом.

– Мы будем рыть туннель, – заявил он. – От моего корпуса к Тейт и Нани, а потом добавим еще петлю от их корпуса под шоссе и к вырубке.

– А смысл? – спросил Джуд, который тренировал верхний бросок, кидая камешки в дерево.

– Чтобы добираться куда угодно после отбоя. Будет здорово.

– Так уж и здорово?

– Как в «Большом побеге». Они там тоже копали туннель, – восторженно вставил Фитц.

– У них выбора не было, придурки. Это был вопрос жизни и смерти, – сухо напомнил Джуд.

– А мы скоро умрем от скуки, – возразила Тейт. – Разве у нас не вопрос жизни и смерти?

Вебб широко улыбался, как и Тейт. Они всегда улыбались синхронно. Как будто у них было общее сознание, общая душа. Вебб и Тейт с самого начала были такими. Джуд знал, что именно это его так привлекает. Они были спасительным маяком для Нани, которая, казалось, не могла без них существовать, ну а Джуд с Фитцем обожали всех троих, ничуть этого не стыдясь.

– Они думают, что я их спас, но это они спасли меня, – признался однажды Фитц. – Я словно не существовал, пока не стал частью Долбанутой четверки.

– Пятерки, – поправил его Джуд.

Вебб, Тейт и Фитц принялись обсуждать туннель так, будто он уже существовал.

– Нани, объясни безумной троице, почему пленным туннель был нужнее, чем нам, – вздохнул Джуд.

– Нацисты, – пробормотала она, сидя возле дерева. У Нани был плохой день.

– А разве ваши дедушки с бабушками не были нацистами? – спросил Фитц, выстраивая перед собой не меньше пяти воображаемых врагов и расстреливая их из пальца-пистолета с характерными звуками.

– Они были немцами, – возразила Нани. – Это не одно и то же.

– Хотя бабулъхен Роза была настоящей нацисткой, когда истребляла квашенер капустиш, – добавил Вебб, пародируя немецкий акцент, и впервые за долгое время Нани рассмеялась.

– Я поддерживаю идею туннеля. Однажды он может спасти нам жизнь, – сказала Тейт. – Если за нами будут охотиться злые силы, мы сможем в нем спрятаться.

– Злые силы в Джеллико? Увы, маловероятно, – вздохнул Фитц.

– Вспомните, как благодаря туннелям люди спасались от Гитлера, – продолжила настаивать Тейт.

– Да, но, если верить последним новостям, Гитлер мертв. Бункер, пистолет, Ева. Слышала такое? – усмехнулся Джуд.

– Цианид, – поправила Нани.

– Мы притворимся, что живем в Восточной Германии и пытаемся сбежать в Западную. Никаких нацистов.

– Только коммунисты.

– Нам всего-то и нужно, что добираться от корпуса к корпусу, а потом к вырубке, – сказал Вебб, несколько расстроенный тем, что никто, кроме Тейт, не воспринимает его всерьез.

Джуд перевел взгляд с Тейт на Вебба и покачал головой.

– А знаете, – вдруг сказал Вебб, – у меня появилась еще одна шикарная идея.

Вдалеке колокол пробил семь вечера, но Вебб был слишком погружен в свой мир.

– Стычки, – объявил он, чрезвычайно довольный собой. – Давайте поиграем в войну.

Каждый день появлялся новый план, всякий раз лучше и масштабнее предыдущего. После обеда, в четыре часа, они собирались на обсуждение.

В день перед отъездом Джуда они встретились в полночь и устроились под дубом у реки. Фитц протянул им бутылку. Вебб сделал глоток и тут же выплюнул.

– Что это за дрянъ, Фитц? – спросил он, пытаясь отдышаться.

– Граппа. Взял у соседей-итальянцев. Все внутренности выжигает.

– И какое от этого удовольствие? – не понял Джуд, отпивая из бутылки. Он прерывисто задышал, и на глаза выступили слезы.

– Думаю, если поднести спичку, будет фейерверк, – продолжил Фитц, доставая спички и делая долгий выдох.

Джуд уставился на него, все еще пытаясь прийти в себя.

– Ина хрена тебе это, придурок?

– Жить на грани, рядовой Джуд. Таков мой девиз.

Фитц достал сигарету, но Джуд выхватил ее у него изо рта.

– Ты нас всех подпалишь, зверская ты булочка с тротилом!

– А ну-ка дай мне, – потребовала Тейт. Она сделала несколько глубоких вдохов и приложилась к бутылке. На ее лице отразился шок, она повернулась к Нани и начала давиться кашлем. Нани принялась обмахивать ее, похлопывая по спине, пока кашель не утих.

– Можно не отвлекаться? – спросил Вебб, доставая фиолетовую записную книжку в кожаном переплете.

– Дружище, никто не будет воспринимать тебя всерьез с такой книжечкой, – предупредил Джуд.

– О да, председатель Мао и его фиолетовая книжечка, – рассмеялся над собственной шуткой Фитц.

– Председатель Мяу! Я бы попросил! И вообще, у меня тут такая система, шахматы просто вянут.

– Гляди, как бы ещё что-нибудь не отвяло…

– Фитц! – возмутилась Тейт. – Фу, не говори гадостей.

– Меня вообще кто-нибудь слушает? – раздраженно спросил Вебб. – Я слишком многого прошу?

– Я слушаю, – ответила Нани.

Вебб наклонился и обхватил ее лицо.

– Ну, раз так, я умру счастливым.

Нани похлопала по земле рядом с собой, и Фитц послушно уселся.

– Так вот, играем в стычки, – продолжил Вебб. – Кадеты, горожане и мы. Поделим территорию на владения, и любой, кто зайдет за чужую границу, теряет землю. У нас будут правила ведения войны, дипломатический иммунитет и время от времени драки.

– А нам тогда что делать? – спросила Тейт, указывая на себя и Нани.

– Ждать, пока мы возьмем вас в заложники и хорошенько развлечемся, – заявил Фитц.

– Вот ведь грязное животное.

Фитц изобразил гориллу, и Нани пришлось его одернуть.

– Фитц, ты будешь главой горожан, Джуд – кадетов, ну а я буду руководить нашими факультетами. Нам нужно организовать участие всех шести факультетов, так что придумаем правило.

– Главам разных факультетов нельзя вступать в романтические отношения, – объявила Тейт. – Это правило номер один.

Вебб в недоумении уставился на нее.

– А что будет, если вступят? – спросил он, оседлав ее и прижав руками и ногами к земле.

– Этих двоих отправляют в изгнание… вместе. На всю жизнь.

– Договорились, – с энтузиазмом согласился он, слезая с нее. – Впишу это правило. «Главы факультетов не могут вступать в романтические отношения».

– Я придумал правило для военных действий, – встрял Фитц. Его глаза покраснели под действием алкоголя. – Если кто-то заходит на чужую территорию, за это придется платить. – Он изобразил удар. – Один в челюсть, два в живот.

– И что же получает победитель? – поинтересовалась Тейт.

– Он садится в кружок с проигравшими и говорит: «Я Ксавье, король мира». Повторите за мной.

– А я кто? – спросила Тейт.

– А ты будешь моей королевой.

Ей, похоже, эта идея понравилась.

– А с чего это ты руководишь школой? – спросила Нани, почти улыбаясь. – Почему не Тейт?

Вебб усмехнулся, глядя на сестру.

– А почему бы и не ты, Нани?

Фитц пристроил голову на плечо Нани.

– А я буду твоей королевой?

– Ты будешь евнухом, – сказал Джуд, отпихивая его, – а я буду принцем. – Он поклонился, взял руку Нани в свои и поцеловал. Их взгляды встретились. На секунду обоим стало неловко, а потом Нани отвела взгляд.

– И сколько тебе надо времени, чтобы подготовить войско? – спросил у него Вебб. – Мы тут, вообще-то, о серьезных вещах говорим.

– Дружище, мы давно готовы.

– Когда ты вернешься в следующем году, мы тоже будем готовы, даже туннель выкопаем.

– Если уж вы тут устраиваете «Большой побег», подготовьте велосипеды-внедорожники, – предупредил Джуд.

– Так ты в деле?

Он пожал плечами.

– Только если я буду Стивом Маккуином.

Остаток каникул мы проводим с Сантанджело и Григгсом. Почти всегда к нам присоединяются братья Маллеты, Чои, Бен, сестры Сантанджело и Джесса Маккензи. Обычно мы сидим либо у Сантанджело, либо у Раффи, но чаще первое, потому что родители Раффи преподают в городской школе и пристают к горожанам с вопросами о просроченной домашке.

Жилище Сантанджело напоминает сумасшедший дом. Не знаю, как его мама успевает еще и работать мэром города, но каким-то образом ей это удается. Она единственная, кто может без последствий называть Чеза «маленьким засранцем», а время от времени использует собирательное «два маленьких засранца», имея в виду Григгса и Сантанджело. Как правило, «маленькие засранцы» безропотно терпят такое обращение, но иногда Чез возмущенно говорит: «Все, меня это достало!» – а мать кричит ему: «А ну не смей выражаться, маленький засранец!» Сестры Сантанджело, Григгс и Раффи все это игнорируют, но нас с Джессой происходящее восхищает и в то же время пугает. Мы ждем, что вот-вот начнется ссора, но ничего не происходит, а потом все снова успокаивается, и из всех присутствующих нервничаем только мы с Джессой. Иногда мы очень рады улизнуть от всего этого.

Именно в такие моменты я замечаю, как сильно мы похожи. И я, и Джесса прожили полжизни без родителей, и у нас нет ни сестер, ни братьев. Она совсем не помнит мать, умершую от рака, когда дочери было всего два года, а я слишком хорошо помню свою. Джесса жила с тетей, но боготворила отца, который погиб из-за несчастного случая, когда ей было девять, а я об отце помню только, как сидела у него на плечах и могла дотянуться до неба. Впрочем, после рассказа Сантанджело о мальчике на фотографии, я уже ни в чем не уверена. Но главное, мы обе связаны с Ханной, и за эти каникулы я начинаю смотреть на Джессу как на еще одну связь с тем, что мне так нужно узнать.

– Ты часто думаешь о Ханне? – спрашивает она, когда мы возвращаемся в школу ближе к концу каникул. Я разрешила ей спать на свободной кровати в моей комнате, потому что до выходных никто не приедет с отдыха, и в общих спальнях пусто.

«Все время думаю», – хочется сказать мне.

– Бывает.

– Ты никогда не думаешь, что с ней могло что-то случиться? – тихо произносит она.

«Все время думаю», – хочется сказать мне.

– Бывает.

– Тейлор, а что если серий…

– Не надо, – раздраженно перебиваю я, отворачиваясь. – Джесса, забудь уже про серийного убийцу. И так проблем хватает.

– Она бы ни за что нас не бросила, так что это точно убийца.

Я скриплю зубами и считаю до десяти, чтобы не закричать на нее.

– Он похищает только подростков, – возражаю я, хотя это не очень утешительная мысль. – А ей за тридцать.

– Но я читала на сайте, что в городках между шоссе на Стерт и магистралью на Хьюм за последние десять лет было одиннадцать попыток и три успешных похищения женщин старше двадцати пяти.

– Как насчет другого сайта? «Вэ-вэ-вэ, точка, заткнись-уже-про-убийцу, точка, ком».

Она замолкает на секунду, и мне становится стыдно за свой выпад.

– Если Ханна не вернется, у меня никого не останется, – признается она совсем тихо. Я никогда не слышала, чтобы она так разговаривала.

Я неохотно поворачиваюсь к ней, но каждый взгляд на Джессу оглушает меня, как удар кувалдой, так что я ложусь на спину и смотрю в потолок.

– Ханна вернется. И вообще, ты же жила у кого-то до приезда сюда.

– У тети. Но у нее есть свои дети, и да, я знаю, что она хорошо ко мне относится, даже любит, но я всегда чувствовала себя немного чужой. Пока не приехала Ханна.

– Она просто вот так приехала? Ни с того ни с сего?

– Ага. Мне она показалась такой красивой. Она попросила: «Дай-ка мне на тебя посмотреть», а потом заплакала, обняла меня и сказала, что, знай она обо мне раньше, давно бы приехала.

– Странно. Она точно так же приехала и за мной.

– Может, она как в том сериале, где ангелы притворяются людьми и спускаются на землю, чтобы помогать всем. Ну, знаешь. «Прикосновение ангела».

– Сомневаюсь, что она ангел, Джесса. Она сквернословит похлеще Сантанджело и Григгса. – Я поворачиваюсь к ней, опираясь на локоть. – И что она сказала, когда приехала?

– Что она дружила с моим отцом, но только я не очень в это верю. Не могу представить, чтобы Ханна знала моего отца, и потом она выглядела намного моложе.

– А я своего отца никогда не знала, – признаюсь я.

– Тетя говорила, что мой был сумасшедший и крыша у него давно съехала, но, знаешь, я так не думаю. По-моему, ему просто было очень грустно.

– Может, это из-за смерти твоей мамы.

– Не знаю, но, когда он меня навещал, то рассказывал чудесные истории о том, как вырос в этих краях. Когда Ханна сказала, что я поеду сюда, как только мне исполнится двенадцать, я была вне себя от восторга.

Джесса внимательно смотрит на меня.

– И еще она говорила про тебя. Обещала, что, когда я приеду в школу, у меня будешь ты, а она будет счастливее всех на свете, потому что у нее будем мы обе. Я думала, что она твоя мама.

– У меня есть мать, и это не Ханна.

– Но разве тебе не хочется иногда, чтобы это была она? Мне хочется.

Я не отвечаю. Мне просто хочется, чтобы Ханна вернулась и отчитала меня, как раньше. Или даже держалась со мной немного отстраненно, как всегда. Не то что с Джессой. Я не раз наблюдала за ними: Ханна осыпала ее поцелуями, душила объятиями, они хихикали, как малые дети. Может, я просто сама изначально держалась настороженно, и Ханна вела себя соответственно. Но мне жаль, что она не раскусила мое притворство, что я ни разу не сказала ей правду. Что с ней я чувствую себя в безопасности. Иногда я испытывала ее, отчаянно желая, чтобы она подвела меня, и тогда у меня был бы повод уйти. Но она не подводила. Я хотела бы рассказать ей, как мне тяжело при мысли о том, что я скучаю по ней гораздо больше, чем когда-либо скучала по родной матери. И больше всего меня пугает не то, что в следующем октябре я окончу школу и останусь без дома, а то, что у меня больше не будет Ханны.

– Знаешь что? – добавляет Джесса через несколько секунд, зевая. – Думаю, Бригадиру известно, где она.

Мое сердце начинает гулко колотиться, как всегда, когда я думаю о нем.

– С чего ты взяла? Он к тебе приставал? Говори!

Она хмурится, но я не знаю, виноваты ли какие-то воспоминания или моя агрессия.

– Он все время на меня смотрит.

– Тебя это пугает? – спрашиваю я, не желая нагонять на нее еще больше страха.

– Нет, но Хлоя П. считает, что он, возможно, серийный убийца.

– О, я тебя умоляю, – говорю я, хотя когда-то сама думала так же.

– Она говорит, что убийца должен жить где-то между Сиднеем и Траскоттом.

– А это семьсот километров и около миллиона подозреваемых.

– И похищения всегда происходили с сентября по конец года. Наверное, их совершает кто-то, кто постоянно ездит через эти семьсот километров. Бригадир регулярно проезжает не меньше пятисот из них. Он все время ездит в Сидней и обратно. По крайней мере в этом году. А в прошлом его не было, как и в позапрошлом, и похищений тоже.

– Откуда ты знаешь?

– Что его не было в прошлом году? Потому что Тереза, одна из заложниц, гуляет с кадетом, и тот рассказал ей, а она мне.

– Не могла бы ты передать Терезе, что кадеты – это наши враги и ей нельзя «гулять» с ними?

– Но ты же сосалась с Джоной Григгсом, а он предводитель наших врагов.

Я изумленно смотрю на нее, понятия не имея, что ответить.

– Мы видели тебя на вечеринке в субботу вечером, – ухмыляется она. – Было очень романтично.

– Мы – это кто?

– Мэри, Сара, Элиша и Тилли Сантанджело и их двоюродные сестры и одноклассницы. Как вообще дышать, если его язык…

– Спи давай, – говорю я, снова отворачиваясь.

Я хотела бы сказать, что мне не нужно дышать, когда меня целует Джона Григгс, но, учитывая, что он ни разу не прикоснулся ко мне с того вечера, я не могу найти в себе смелости даже просто подумать о нем. Не то чтобы он меня игнорировал – это был бы хоть какой-то сигнал. Но я для него будто ничем не отличаюсь от остальных. Даже когда мы сидели, втиснувшись на заднее сиденье, так что наши колени едва не склеились, наши плечи соприкасались, а у меня в животе бились бабочки, Григгс всю дорогу болтал поверх моей головы с Сантанджело, обсуждая какую-то ерунду то ли из регби, то ли из футбольной лиги. В какой-то момент Джона Григгс стал приоритетом в моей жизни, и его поведение на этой неделе меня просто убивает.

В последнюю субботу перед началом учебы Сантанджело снова везет меня, Григгса и Раффи к тому месту у реки на другой стороне города. Он уверен, что там спрятана еще какая-то подсказка касательно пропавшего мальчика, и если уж я что и поняла про Сантанджело, так это то, что он в некотором роде зациклен на этой теме и не готов просто выбросить все из головы.

– Отшельник был просто повернут на этой реке. Как думаете, почему? – настаивает он.

Я пожимаю плечами, но вижу, что Раффи и Григгс пытаются придумать какое-нибудь хитроумное объяснение. Все молчат, и Сантанджело протягивает к нам руки, как бы говоря: «Ну же, отвечайте».

– Сантанджело, тебе же так не терпится самому сказать. Вот и говори, – злится Григгс.

– Я думаю, он знал этого парня. Ксавье.

– Вебб, – поправляю я, и все трое поворачиваются ко мне. – Так они его называли.

– Вебб. – Он кивает. – Так вот, представьте эту реку. Очень много изгибов, где застревают всякие вещдоки.

– «Вещдоки»? – спрашиваю я. – Ну ничего себе. Давай полегче, а?

– Давайте нырнем, – предлагает Григгс.

– Там глубоко, пока доберешься до дна, уже пора всплывать. Ничего рассмотреть не успеешь.

– Я нырну, – вызывается Раффи. – Я плавала дистанцию полтора километра и дольше всех могу задерживать дыхание.

Я смотрю на ребят. Кажется, Раффи в один миг отняла у них всю мужественность.

– Да вы не расстраивайтесь. У меня просто легкие лучше, – утешает она, выразительно смотрит на меня и снимает обувь и носки. Ребята все еще не могут справиться с ударом, а я усаживаюсь поудобнее, обхватив колени, и наблюдаю за всем этим представлением.

– А откуда ты знаешь, что Григгс не плавает на длинные дистанции? – спрашивает Сантанджело. – Может, у него тоже отличные легкие.

– Потому что он выглядит как игрок в регби, а не пловец, – объясняет Раффи. – А ты похож на футболиста. Пловцы выглядят как я.

– А я на кого похожа? – интересуюсь я.

Все трое поворачиваются о мне. У меня высокий рост, но спортивной меня не назвать. Я просто тощая и длинная.

– Ты похожа на человека, который может уничтожить противника в шахматах, – решает Раффи.

– Вообще-то я два года подряд была чемпионкой школы по настольному теннису, – напоминаю я.

– Но ты не пловец, – говорит она.

– Ты всего-то раз обогнала меня на полуторакилометровой, – встревает Сантанджело.

Я вижу, что это рискует затянуться, а у меня нет настроения.

– Слушайте, – начинаю я, – он победил тебя в конкурсе по орфографии. Она обогнала тебя на полуторакилометровой. Давайте уже покончим с этим приключением Великолепной четверки и поедем домой.

– Я думаю, нырять лучше вдвоем, – заявляет Раффи, снимая топик.

– Отвернись, – велит Сантанджело Григгсу, когда она начинает расстегивать джинсы.

– Ну уж нет.

Раффи раздевается до трусов и майки и легко ныряет. Ее голова появляется над водой. У нее стучат зубы. Сантанджело тоже начинает раздеваться, и на этот раз уже я не планирую отворачиваться.

Как только Сантанджело и Раффи скрываются под водой, Григгс наклоняется и целует меня. Целует жадно, как будто уже лет сто мечтал это сделать и теперь никак не насытится, но через несколько секунд я открываю глаза и смотрю на него.

– Глаза надо закрывать, – слегка озадаченно говорит он.

– Лично мне ничего не надо, – отвечаю я, отодвигаясь от него и глядя на реку в ожидании возвращения Раффи и Сантанджело.

– У нас какая-то проблема?

– Нет никаких «нас».

– Серьезно? Потому что в прошлую субботу ты дала мне понять, что есть.

– С прошлой субботы прошло не меньше шести дней, и, скажем так, за это время ты дал мне понять, что я ошибалась.

– Вокруг нас постоянно вертится цирк имени Сантанджело и эта маленькая зараза, которая бегает, как пришитая, то ли за тобой, то ли за мной, а когда их нет, Казанова Кэссиди едва ли в рот тебе не заглядывает, или Раффи смотрит на меня этим взглядом, типа, «у нас тут девчачьи разговоры», – возмущается он. – Так что, если я не уделял тебе внимания…

– То есть ты открыто это признаешь. Что можешь просто на время выключить чувства.

– Да плевать, как скажешь. Мне уже ничего не нужно.

– Вот и прекрасно, потому что мне изначально это было не нужно!

Я чувствую себя на шоу Джерри Спрингера[10] и уже готова произнести слова «мой парень» с видом обиженной афроамериканки. Ничего не могу с собой поделать.

Сантанджело всплывает на поверхность, и мне становится стыдно, ведь я почти забыла о наших ныряльщиках. Он крутится на месте, высматривая Раффи, и я подхожу поближе к реке. Вскоре выныривает и Раффи.

– Нашли что-нибудь? – спрашиваю я, как будто действительно есть вероятность обнаружить что-нибудь ценное, просто потому что мы решили поискать.

– Нет, – вздыхает Сантанджело, выбираясь из воды. – Но там на дне горы затонувшего дерева, и под ним могло застрять что угодно.

Он принимается рассуждать о том, что для поисков лучше бы найти оборудование для дайвинга, но ни я, ни Григгс толком его не слушаем.

Сантанджело и Раффи высаживают нас на Джеллико-роуд. Я молча выхожу из машины и шагаю по обочине, но Григгс быстро меня догоняет.

– Да объясни же мне, что я такого сделал.

Я не останавливаюсь.

– Знаешь что? Ничего ты такого не сделал. Это я ошиблась. Вечно я поступаю, как дура. Везде вижу то, чего и в помине нет.

– Ты намекаешь, что прошлая неделя для меня ничего не значила.

Теперь я все же останавливаюсь, уставившись на него.

– Я не намекаю. Я констатирую факт. Все так же, как когда мы сбежали вместе. Ничего особенного, Григгс.

– Но ведь между нами действительно было что-то особенное. Зачем это отрицать?

– Нет, не было. Обычное совпадение. Мы ждали один тот же поезд с одной целью: увидеться с матерью, и, наверное, время, проведенное вместе, значило для меня больше, чем для тебя. Наверное, мне пора перестать думать, что все вокруг разделяют мои чувства.

Например, моя мать, хочется добавить мне. Или Ханна. Или ты.

– Я писал тебе письма целый год, а ты ни разу не ответила, – возражает он. – Я постоянно звонил тебе, но ты отказывалась подходить к телефону. Что из этого дало тебе понять, что мне все равно?

– Ну, ты же знаешь, как я это вижу, – отвечаю я. – Ты решил, что я обуза. Или тебе надоело. Прямо как ей. Иногда ей надоедало быть хорошей. Надоедало пытаться завязать. Надоедало быть моей матерью. И я хотела узнать, почему, но ты быстренько отключил все чувства и позвонил Бригадиру, чтобы он приехал за тобой, именно тогда, когда я была так близко к цели. Не могу поверить, что ты решил отказаться от встречи с родной матерью и братом, лишь бы не находиться лишнюю минуту в моем обществе.

Григгс качает головой, как будто не верит своим ушам.

– Да не звонил я Бригадиру! – не выдерживает он. – Я тогда его вообще не знал, и однажды, если тебе будет интересно, я, возможно, расскажу, почему позвонил в свою школу. А пока – да пожалуйста, продолжай жалеть себя и сравнивать всех на свете со своей матерью. Глядишь, заслужишь этим огромную популярность. – Он переходит дорогу, на прощание бросив на меня взгляд, исполненный такой враждебности, что мне становится дурно.

– Не будет никакого «однажды»! – кричу я. – Каникулы закончились, Григгс, и мы с тобой больше никогда не увидимся. Ни в ближайшие десять дней, ни когда-либо еще! Желаю тебе счастья!

Григгс снова переходит дорогу ко мне, и я отступаю на шаг – не потому что испугалась, а потому что он не оставил мне пространства. Григгса, который себя не контролирует, не остановишь. Таким я его видела только в поезде и тогда, в скаутском клубе. Я не раз видела, как он спокойно напрашивается на драку, ничему не удивляется и всегда ходит в своем собственном темпе под ритм жизни. Но вот таким я его не видела почти никогда.

– Осторожнее с желаниями, – тихо и угрожающе произносит он, – потому что я вот-вот сорвусь и скажу, чтобы ты убиралась из моей жизни.

Я молча смотрю на него.

– Чего ты от меня хочешь? – спрашивает Григгс.

Того же, чего хочу от каждого, кто появляется в моей жизни. Я хочу больше. Но я молчу, и мы оба не двигаемся с места.

– А что, если я скажу тебе, что солгал в тот день на платформе? – добавляет он через несколько секунд.

– Это сейчас ты лжешь, – гневно возражаю я. – Не пытайся отречься от того, что скучал по матери и брату и хотел их увидеть. Ты был вне себя от тоски. Я была там, не забывай!

Он качает головой.

– Я солгал.

– То есть я должна поверить, что ты весь такой суровый, потому что тебе никто не нужен? Этого ты добиваешься?

– Нет, это ты у нас любительница такого.

– Тогда перестань врать и признай, что ты оказался там, потому что скучал по родным.

– Я скучал по матери и брату каждый день, что проводил здесь. Но не в тот день.

В его глазах светится что-то пугающее, и мне хочется уйти. Не хочу больше ничего слышать, потому что знаю: что бы он сейчас ни сказал, его слова уничтожат часть меня.

– Я знал, кто ты, еще до того дня, – говорит он. – Один придурок показал мне тебя на улице, когда мы приехали сюда в первый раз, и сказал, что некто Отшельник прошептал что-то тебе на ухо, а потом вышиб себе мозги.

Это жестокие слова. Я еще никогда не слышала, чтобы это описывали подобным образом. Я на секунду зажимаю уши, но, когда зажимаешь уши, глаза закрываются сами, а когда я закрываю глаза, то вижу кровь, ошметки серого вещества и чувствую тошнотворный запах железа.

– Значит, ты был на станции, увидел, что я еду туда же, и решил, что со мной будет весело потусить на выходных? – насмешливо спрашиваю я. – И специально сочинил историю о том, что хочешь увидеться с матерью и братом?

– Нет, я ждал поезд. В три сорок пять на Ясс. Ходит каждый день и, по словам начальника станции, никогда не опаздывает. Я знал это. А потом появилась ты и заговорила со мной, а мне уже много лет никто не смотрел в глаза. Мама не могла. Уже потом она сказала, что боялась увидеть в моих глазах ненависть. Ей стыдно, что она не защищала меня от него. Но я помню тебя в тот день. Ты выглядела как человек, который примирился с собой, и это заставило меня пересмотреть свои планы. Я сказал себе: «Ты не можешь так с ней поступить после того, что сделал этот Отшельник».

– Как поступить? Не думаю, что если бы ты оставил меня на платформе, то изменил бы мою жизнь, Григгс, – вру я.

– Зато ты изменила мою.

Это не романтика. Не признание в любви или дружеских чувствах. Это что-то большее.

– В тот день я не собирался садиться на поезд в три сорок пять до Ясса, – говорит он. – Я собирался броситься перед ним на рельсы.

Глава 18

В последний день каникул Сантанджело передает через кадетов: у него есть то, что мне нужно. Я невольно задаюсь вопросом: с чего бы это Сантанджело знает, что мне нужно, когда даже я не знаю? И не приведет ли получение желаемого к еще большей путанице?

– Это уловка, – говорит Раффи. – Он просто хочет поговорить о клубе и думает, что территориальные войны окончены, раз вы с Григгсом сосались. Давай не пойдем.

Но она не смотрит мне в глаза, и я знаю, Раффи боится, что любые сведения о Веббе могут изменить для меня все.

– Я пойду, – прямо и решительно заявляю я. Но мой голос звучит почти умоляюще, когда я добавляю: – Ты со мной?

Сантанджело договаривается встретиться в клубе скаутов, но у скаутов у самих собрание, так что мы идем на ступеньки водонапорной башни в центре города. Я начинаю понимать, почему ему и всем горожанам так нужен клуб.

Мы с Раффи берем с собой Джессу, потому что не все еще вернулись с каникул. Пока мы ждем Сантанджело, я рассказываю им о ребятах и рукописи Ханны. Я пытаюсь расположить события по порядку, и временами повествование идет плохо, но мои слушательницы зачарованы рассказом. Джесса заставляет меня дважды повторить историю о мальчике, который приехал на выручку к героям на краденом велосипеде.

– Он пролез через заднее пассажирское окно верхней машины, – объясняю я, – и первой, кого он обнаружил, была Нани. Только Нани отказывалась двигаться с места. Она словно окаменела, и он умоляет ее вылезти, но она отказывается. Двое других, Тейт и Вебб, уговаривают ее: «Давай, Нани, ну пожалуйста!» Они уже почувствовали запах бензина и испугались, что машины взорвутся. Тогда Нани наклоняется и шепчет что-то на ухо мальчику, который приехал на краденом велосипеде. Тейт и Вебб потом говорили, что на его лице отразился ужас и они заплакали. Они подумали, что Нани попросила оставить ее здесь умирать. Так вот, он начал с них. Сначала Тейт, затем Вебб. Он вытаскивает их, сажает под деревом и берет с них обещание, что они не двинутся с места. Тогда, говорит он, ему, может, удастся убедить Нани выбраться. Через пять минут он возвращается с Нани, укладывает ее рядом с братом и велит Веббу не сводить с нее глаз. Они спрашивают, куда он собрался, но мальчик не отвечает. Он еще четыре раза забирается в машины и выносит тела мамы, папы и сестренки Тейт, а потом отца Вебба и Нани. Он относит их на другую сторону дороги.

– А как же мама Нани и Вебба? – спрашивает Джесса.

Я качаю головой. Эту часть истории я рассказывать не хочу.

– Так вот, – продолжаю я, – не проходит и двух минут, как машины взрываются.

– Он мог погибнуть! – чуть слышно говорит Джесса.

Я киваю.

– И он это знал, но всю жизнь с ним обращались, как с мусором, так что он и сам поверил в это. Он никогда не делал ничего полезного, и никто никогда не говорил о нем хорошего. Но в ту ночь на Джеллико-роуд он будто переродился. Жизни, которые он спас, подарили ему смысл, и он полюбил этих ребят больше всего на свете.

– А где продолжение истории? – спрашивает Раффи.

– Я оставила рукопись на полу в доме Ханны, и Бригадир украл ее.

– Почему?

Я пожимаю плечами, но Джесса не в состоянии держать язык за зубами.

– Потому что он серийный убийца!

Раффи недовольна.

– Только не говори этого, когда придет Чез. Из-за тебя все семейство Сантанджело живет в страхе, Джесса. Хватит уже про убийцу, – твердо говорит она.

– Думаешь, они существовали? Эти люди из книги Ханны? – интересуется Джесса.

– Думаю, да, – отвечаю я. Впервые признаюсь в этом вслух.

– Почему нельзя просто забрать второю половину рукописи? – спрашивает Джесса.

– Как? Постучаться в палатку и сказать: «Эй, помните меня? Я кинула в вас раскладушкой, а теперь пришла за рукописью»?

– По словам Терезы и того мальчика, с которым она гуляет, Бригадира не было здесь на каникулах. Он вернется только завтра.

– И откуда Тереза это знает? – удивляется Раффи.

– Тереза встречается с одним из кадетов. Они вместе «гуляют», – терпеливо объясняю я.

– Кадеты – наши враги, – возражает Раффи. – Мы не должны заводить с ними отношений.

Я киваю.

– Хотя весь город сплетничает о том, как вы с Григгсом…

– Ну хватит, – не выдерживаю я. – Это был единичный случай.

– Что единичный случай? – спрашивает Сантанджело, подходя к нам.

Раффи смотрит на меня, понимая, что я разозлюсь, если она еще раз об этом упомянет.

– Ничего, – бормочет она.

Джесса уже умчалась с сестрой Сантанджело, Тилли, и мы втроем остаемся неловко ходить вокруг да около, пока Раффи не протягивает руку.

– Что у тебя? – говорит она ему.

– Это не касается территориальной войны.

Раффи все еще протягивает руку, а вот я – нет. Но Сантанджело смотрит на меня. Затем он нехотя отдает конверт.

– Там фотография, – объясняет он. – Я добыл ее в полицейском участке.

Фотография, которую мне так хочется увидеть, хотя я знаю, что, когда это произойдет, какая-то частичка моей души непременно умрет.

– Да ладно, что такого случится, если ты посмотришь? – не понимает Сантанджело.

Я смотрю, как Джесса и Тилли беззаботно раскачиваются на лестнице на стене водонапорной башни, напоминая обезьянок.

– Осторожнее там, – кричит им Сантанджело.

Я не сразу нахожу в себе силы заговорить.

– Если я посмотрю на фото и увижу, что тот, кто на ней, выглядит в точности как я, это будет значить, что он мой отец, а если это мальчик, который пропал восемнадцать лет назад, это значит, что мой отец мертв. А я никогда так не думала. Никогда.

– Так не смотри, – советует Раффи. – Ты знаешь, что у тебя был отец, Тейлор. Ты сидела у него на плечах и лежала на кровати с ним и со своей мамой. Это было первое, что ты мне рассказала в седьмом классе. Помнишь?

Я киваю.

– А потом я рассказала тебе что-то еще.

Раффи смотрит на меня.

– Но история про плечи великана намного лучше.

Я помню любовь. Я все время напоминаю себе об этом. Странно, как легко можно забыть все, кроме ощущения, что тебя любят. Может, именно поэтому людям так тяжело забыть закончившиеся отношения. Дело не в причиненной боли, дело в любви.

– Тогда я верну ее на место, – предлагает Сантанджело. – Может, воспоминания и впрямь лучше не трогать.

Я чувствую, что Раффи не сводит с меня глаз. Протягиваю руку и мягко вытаскиваю конверт из ее руки.

– Спасибо, Раф, но мне кажется, это мое.

Я считаю до десяти, но, как всегда, дохожу до одиннадцати и начинаю заново, и так много раз, пока не нахожу в себе силы посмотреть.

Он самое прекрасное создание из всех, кого я видела, и дело не только в лице, дело в жизненной силе, которую я вижу в нем. В улыбке и обещании чего-то прекрасного. Он будто говорит: «Эй, весь мир! Вот он я. Готовы ли вы к такой страсти, красоте, доброте, любви и всему-всему, что должно составлять определение жизни в любом словаре?» Вот только этот мальчик мертв, и это так противоестественно, что мне хочется рвать на себе волосы, словно на меня свалилось все горе Тейт, Нани, Фитца и Джуда разом. Мне хочется сетовать на Бога, в которого я предпочла бы не верить. За то, что забрал его себе. Я хочу закричать: «Жадный Бог, верни его! Он был нужен мне здесь!»

Стоит абсолютная тишина, и я не знаю, сказала ли все это вслух или мысленно прокричала. Я протягиваю фотографию Раффи, и она делает то, чего я не могу, – начинает плакать.

Вот что я теперь знаю. Я очень похожа на отца. Мой отец исчез, когда ему было семнадцать лет. Ханна однажды сказала мне, что есть нечто противоестественное в том, что ты старше, чем довелось быть твоему отцу. Когда ты можешь сказать такое в семнадцать лет, это просто невыносимо.

Потом мы идем к полицейскому участку, чтобы спросить у Сантанджело-старшего, можно ли его дочери переночевать в школе. Я вся оцепенела от гнева, который не направлен ни на кого конкретно, но чувствую, как он кипит внутри, и готова сорваться на любого.

Отец Сантанджело выходит к нам на улицу. Я вижу, как дочь запрыгивает к нему на спину, и он несет ее к нам на закорках. Ее лицо ясно говорит: она верит, что ничего плохого с ней не случится, пока рядом отец. Мне мучительно осознавать, что я ненавижу их за это.

– Она может у нас переночевать, – объясняет Раффи. – В общей спальне есть свободные кровати.

Тилли и Джесса сходят с ума от предвкушения.

– Позаботься о моей девочке, – обращается ко мне отец Сантанджело, и на мгновение кровь застывает у меня в жилах.

– Что? Что вы сказали?

Мой вопрос сбивает его с толку.

– Тилли. Позаботьтесь о ней.

Странное ощущение исчезает, но эти слова все еще звенят у меня в ушах.

– Думаю, он беспокоится насчет серийного убийцы, – говорит мне Джесса.

– Никаких разговоров об убийцах, – предупреждает отец Сантанджело и уводит девочек в участок, чтобы позвонить жене.

Мы втроем садимся на тропинку, и я вижу, что моим спутникам хочется что-то сказать. Хоть что-нибудь.

– По крайней мере это значит, что твой отец не был слабаком, который тебя бросил, – вздыхает Сантанджело.

Я поворачиваюсь к нему.

– Мертвец или слабак? Такой, значит, у меня выбор? Думаю, я бы все же предпочла отца-слабака мертвому отцу, если позволите.

Сантанджело пытается найти другую тему для разговора, а я хочу облегчить ему задачу, потому что он не виноват, однако книга Ханны не идет у меня из головы. Книга моей тети. Как странно использовать такие слова впервые. У меня есть тетя, и я не знаю, где она. Но знаю, что скучаю по ней с невероятной силой и что она каким-то образом записала историю моей семьи. И часть этой истории лежит в палатке Бригадира. Сантанджело уже успевает завести речь о соглашении по клубу, когда Раффи поднимает взгляд на меня и сразу догадывается, о чем я думаю.

– Мы заберемся на территорию кадетов, – перебивает его она. – Сегодня ночью. И ты пойдешь с нами.

– Прошу прощения?

– Мне нужно забрать кое-что из палатки Бригадира, – поясняю я. – Его сейчас нет, поэтому я влезу к нему.

– Вы сумасшедшие? – выдыхает он, как будто не верит, что мы всерьез. – Обе свихнулись?

– У него осталось кое-что мое… Ну, можно сказать, что мое.

– Я не полезу в палатку Бригадира, и вы тоже!

– Да ладно, Чез, – уговаривает Раффи. – Вы с Джо Сальваторе мастера взлома. – Она поворачивается ко мне. – Отец Джо – слесарь, а Чез когда-то подрабатывал у него в мастерской. Он однажды вскрыл замок в школе ради моей мамы, когда она забыла там журнал.

– Ого!

– Кража со взломом – это преступление, – напоминает он нам, не купившись на наш притворный энтузиазм. – Можно мы вернемся к теме разговора? Стиви говорит, что достал кофемашину, и…

– Ты же влез в полицейский участок отца, – напоминаю я. – Это тоже преступление.

– Чтобы помочь тебе, – возражает он, оставляя попытки рассказать нам о клубе.

– Сантанджело, клянусь тебе, – говорю я, – в глубине души я убеждена, что найду в палатке Бригадира то, что может мне помочь. Прошу тебя.

– Я иду домой, – отвечает Сантанджело. – А вы пойдете к себе в корпус, и никто не полезет на территорию кадетов.

– А то что? Арестуешь нас? – спрашивает Раффи. Сантанджело начинает злиться.

– Мы вообще не должны сотрудничать. Предполагается, что у нас война, и нужно соблюдать границы.

– Мы видели тебя в трусах, – напоминает ему Раффи. – Тейлор и Григгс сосались. Ты влез в полицейский участок ради нас. Тебе не кажется, что наши военные действия подрастеряли напряженность?

– Ну, что ж, зато между ними напряженность сохраняется, – ворчит он, судя по всему, имея в виду меня и Григгса.

– Почему? Что он тебе сказал? – требую объяснений я.

– Я иду домой, – заявляет Сантанджело, не обращая внимания на мой вопрос. – Меня не ждите.

Раффи пожимает плечами.

– Сами справимся, Тейлор. Все равно Джо Сальваторе говорил, что в стрессовой ситуации Чез безнадежен.

Сантанджело справляется с замком довольно быстро. Я под впечатлением от того, как ловко Раффи и Сантанджело совершают преступления.

– Оставайтесь сторожить, – шепчу я, окидывая взглядом окружающие нас палатки. Пару раз в одной из них мелькает свет фонарика, но вероятность, что кто-то сейчас отправится на прогулку, довольно мала. Я невольно думаю о том, какая из палаток принадлежит Джоне Григгсу. В глубине души мне ужасно хочется увидеться с ним и заставить миллиард раз пообещать, что он никогда не сделает с собой ничего плохого. Но я трусиха и к тому же знаю, что он никогда не поймет, как много для меня значит.

– Григгс нас прикончит, – шепчет Сантанджело.

– Ты ему ничего не должен, – отвечаю я, открывая палатку.

Я вхожу внутрь, достаю маленький фонарик и стараюсь действовать как можно аккуратнее. Меня удивляют размеры пространства – здесь почти кабинет. В одном углу кровать, в другом стол и шкаф, а также все, что нужно для приготовления кофе и чая. Я подхожу к столу, готовясь позвать Сантанджело, если увижу замки, но там, похоже, нет ни одного, да и расположение вещей крайне предсказуемое. В самом большом ящике я нахожу рукопись, а рядом еще кое-что принадлежащее Ханне. Это ящичек для письменных принадлежностей, который всегда стоял в ее спальне в домике возле корпуса Локлана. Я понимаю, что Бригадир побывал не только в недостроенном доме у реки, но и на школьной территории. Я никогда раньше не заглядывала в этот ящичек, но теперь, когда Бригадир счел его достаточно важным, чтобы украсть, мне становится интересно.

Я медленно открываю крышку и свечу фонариком на содержимое: паспорт и свидетельство о рождении Ханны и Ксавье Вебстера Шредера, кассета, пара вырезок из газет и несколько фотографий. Я касаюсь последних, и мое сердце начинает биться чаще. Сейчас я наконец увижу всю пятерку. Я не знаю, оправдают ли эти кадры мои ожидания, ответят ли на мои вопросы. Но на первых фотографиях я вижу ребенка лет трех с широко раскрытыми глазами и стрижкой «маллет», которой позавидовал бы любой горожанин. Хотя я никогда не видела своих детских фотографий, но сразу понимаю, что это я. Кем бы я ни была тогда, я выглядела счастливой, а тот, на кого я смотрела в тот момент, был для меня источником счастья. Как это возможно, что человек, который делал меня такой счастливой, исчез из моей жизни?

Я переключаю внимание на две вырезки из газет. Одна маленькая и выглядит совсем старой. Она касается исчезновения Ксавье Вебстера Шредера. Слов пятьдесят, не больше. Неужели это все, чего он заслужил? Когда я думаю о кричащих заголовках, посвященных пропавшим за последние годы подросткам, то невольно спрашиваю себя, сколько слов потратили бы на меня, если бы я пропала. В этой заметке упомянута школа Джеллико. Любого, у кого есть сведения, просят передать их в полицейский участок, и я не удивлена, увидев фамилию Сантанджело. Тогда отец Чеза был констеблем. Я беру в руки вторую статью, но прочитать ее очень тяжело. Слова как будто выцвели на солнце, однако фотография и заголовок видны хорошо, и у меня по спине пробегает холодок. Потому что с фотографии прямо на меня смотрит Бригадир – чуть худее и моложе лет на десять. Но больше всего меня пугает не фотография, а заголовок над ней: «ОБВИНЕНИЯ В ПОХИЩЕНИИ СНЯТЫ». Меня охватывают слабость и тошнота, и впервые за четыре недели я начинаю думать, что Хлоя П. и Джесса, возможно, правы насчет Бригадира и что я, возможно, уже никогда в жизни не увижу Ханну. Я чувствую, как из горла вырывается всхлип, но внезапно мне зажимает рот чья-то рука.

– Ты свихнулась? – шепчет Григгс мне на ухо. Когда он чувствует, что я расслабилась, то выпускает меня, и я отстраняюсь, складываю все в ящичек и поднимаю его, не обращая внимания на Джону.

– Ты не можешь это забрать, – громко шепчет он, разворачивая меня к себе. Я впервые вижу его не в форме. Он одет в боксеры и футболку с эмблемой футбольной команды «Саут Сидней». Он выглядит так же, как я себя чувствую. Хреново.

– Это мое, – с усилием произношу я.

– С чего это твоя вещь в палатке у Бригадира?

– Потому что это вещь Ханны.

– Значит, она не твоя.

– Но и не его, – настаиваю я изо всех сил, пытаясь справиться с тошнотой. Я делаю несколько глубоких вдохов, все еще сжимая ящичек и рукопись. – Мне нужно идти, – говорю я, выключая фонарик. Григгс ловит меня за руку.

– Не надо, – просит он.

Но я снова вырываюсь.

– Мне нужно идти, Джона.

– Наверное, у них какая-то общая история, Тейлор. Ты тут ни при чем.

Я снова включаю фонарик, пихаю ящичек в руки Григгсу, достаю фотографию и поднимаю повыше, чтобы он посмотрел.

– Что, скажешь, я тут ни при чем?

Джона откладывает ящичек в сторону, забирает фотографию и внимательно рассматривает. Выражение его лица говорит мне, что все не так просто.

– Что, если я скажу тебе, что Бригадир серийный убийца и Ханна знала об этом, а он что-то с ней сделал?

– Господи, Тейлор! Ты с ума сошла?

– Может, и так, – говорю я, кивая, и с трудом сдерживаю слезы, но мой голос звучит надтреснуто. – Что, если я скажу тебе, что есть один парень, похожий на меня, как две капли воды, и он, возможно, мой отец, и, скорее всего, мертв, и, кажется, приходит ко мне по ночам, и я вот-вот свихнусь, потому что он пытается предупредить меня о чем-то ужасном, что скоро произойдет?

Я выхватываю фото.

– Что, если я скажу тебе, что между моментом, когда было сделано это фото, и до десяти лет я не существовала? Нет никаких доказательств моего существования. Я даже в школу не ходила, у меня нет оценок, нет школьных друзей.

– У тебя есть мать.

– А если я ее выдумала? Если она тоже не существует? Где доказательства? Где мое свидетельство о рождении? Где мой отец? Где Ханна?

Я пытаюсь держать себя в руках, сосредоточиться на чем-нибудь еще. Мне в голову приходит мысль, и я снова приближаюсь к столу, открывая остальные ящики.

– Готова поспорить, что узнаю его почерк, – говорю я, выгребая все, что мне мешает. Григгс хватает меня, я вырываюсь, но налетаю на стул, и тот заваливается с грохотом, а рукопись и ящичек выпадают из моих рук. Джона снова хватает меня и припирает к столу, стремясь успокоить. Я вырываюсь, но он сжимает меня до боли, а его лицо так близко, и глаза заглядывают мне прямо в душу.

– Что, если я скажу, что, отведи ты меня на платформу прямо сейчас, я бы без колебаний бросилась на рельсы? – шепчу я. – Богом клянусь, Джона, я бы это сделала.

Сантанджело просовывает голову внутрь.

– Вон отсюда! – с нажимом произносит Григгс, не сводя с меня взгляда.

– Отпусти ее, Григгс.

– Я сказал, вон отсюда!

– У тебя есть минута, потом я заберу ее, – так же настойчиво отвечает Сантанджело.

Я вся дрожу, мне кажется, это никогда не закончится.

– Пожалуйста, не сходи с ума, Тейлор, – шепчет Григгс, прислонившись лбом к моему лбу. – Пожалуйста, не надо. – Он обхватывает мое лицо ладонями, целует меня и шепчет снова и снова: – Пожалуйста.

Мольба в его голосе помогает мне успокоить сердцебиение.

– Ты выслушаешь меня? – шепотом спрашиваю я.

Он убирает мне за уши упавшие на лицо пряди и кивает.

– Я думаю, он что-то сделал с моим отцом, а Ханна что-то знала и теперь она исчезла, – начинаю объяснять я. – Ты же помнишь, как он забрал нас из Ясса, и в тот же день исчезли те дети? Думаешь, это совпадение, что он был в городе в тот же день?

– Я был с ним всю ночь после того, как он отвез тебя сюда. Он доставил меня в Сидней.

– Их могли похитить утром. Кто знает, как долго он был в Яссе, прежде чем догнал почтовый фургон, на котором мы ехали?

– Тейлор, он бывал у меня дома, сидел за столом вместе с моей семьей.

– Твой отец тоже был у тебя дома, ел за столом и при этом оставался величайшей угрозой для всей семьи.

Он замолкает на секунду.

– Между моим отцом и Бригадиром нет ничего общего, – говорит он наконец.

– Готова поспорить, что, если найду образец его почерка, он будет точно таким же, как на письме Ханны.

– Это лишь доказывает, что он друг Ханны.

– Нет, – качаю головой я. – Не друг. Я помню тот единственный раз, когда они встретились при мне. Она даже не могла в глаза ему взглянуть, а в нем читалось напряжение и что-то еще, как будто он знал, что она его раскусила.

– Может, между ними… Что-то есть. Ты всего один раз видела их вместе. Может, они встречаются, когда тебя нет рядом. Иногда он приезжает к нам в гости после того, как, по его словам, побывал «в глуши». Он тогда выглядит более расслабленным. Как будто кто-то помог ему успокоиться. Что если именно здесь его «глушь»?

– А когда он здесь, с вами, он разве расслаблен?

– Нет. Знаешь, кого он мне напоминает? Тебя. Все время задумчивый и какой-то потерянный. Тебе не приходило в голову, что вы постоянно встречаетесь возле дома Ханны, потому что оба скучаете по одному и тому же человеку?

Я качаю головой.

– Тогда почему она мне ничего не говорила?

– По той же причине, по которой не говорила обо всем остальном. Может, она обещала кому-то, что не расскажет. Я был с тобой в тот день, когда тебя ей вернули, Тейлор. Она выглядела, как сумасшедшая. Я видел это безумие в глазах своей матери, когда она думала, что со мной или братом что-то случилось. У вас с Ханной какая-то важная связь.

– Я недавно узнала, что она сестра моего отца. Думаю, кроме меня, у нее никого не осталось. Но я никогда не пойму, почему она мне не говорила.

– Принимая во внимание все, что ты мне о ней рассказывала, причина должна быть серьезная.

Я показываю ему вырезку из газеты про Бригадира.

– А это ты можешь объяснить?

Он пробегается по ней глазами.

– Нет, но если бы я зачитал тебе заголовки газет после смерти моего отца, ты бы сочла меня убийцей?

Снова заглядывает Сантанджело.

– Пойдем, Тейлор.

Я смотрю на него и мотаю головой, но он не уходит.

– Можно нам побыть наедине? – спрашивает Григгс, закипая от гнева.

– Зачем? Чтобы ты довел ее до сумасшествия?

– А кто помог ей влезть сюда посреди ночи, придурок? Даже не надейся, что я забыл!

Раффи отпихивает Сантанджело в сторону и заглядывает в палатку.

– Кто-то идет, – шипит она, – так что будьте добры, понизьте уровень тестостерона.

Я поднимаю взгляд на Григгса и выпутываюсь из его объятий.

– Мне пора, – говорю я, подбирая рукопись и ящичек с пола и пытаясь сгрести все, что выпало. В углу под столом вижу еще несколько фотографий и тянусь за ними, но Раффи торопит меня, а я никак не могу их достать.

Я поворачиваюсь к выходу, и Григгс ловит меня за локоть.

– Ты всегда ошибалась насчет того дня, – шепчет он. – До того момента я никогда не видел Бригадира. Он не за мной приехал, Тейлор. Он искал тебя.

На следующее утро Джесса приходит в мою спальню и забирается ко мне под одеяло.

– По новостям сказали, – шепчет она. – Пропали двое детей из Миттагонга. – Она вся дрожит, и я обнимаю ее, пока пульс у нее не успокаивается, и рассказываю историю о мальчике на краденом велосипеде, который спас жизнь подросткам на Джеллико-роуд и стал нашим героем.

Глава 19

Я иду к отцу Сантанджело в полицейский участок. Он работает, опустив голову, а когда поднимает взгляд, то вздрагивает, будто увидел призрака.

– Кого я вам напоминаю? – тихо спрашиваю я. Он морщится, как будто жалеет, что выдал себя одним взглядом.

– Нани Шредер, – вздыхает он.

– Почему ее называли Нани?

Он подходит ближе и опирается на стойку, наклоняясь ко мне. Мне нравится его лицо. Оно вызывает доверие.

– Она рассказывала, что брат так называл ее в раннем детстве. Не мог выговорить «Ханна», и каким-то образом получилось «Нани».

Я киваю.

– Чем еще я могу тебе помочь, Тейлор? – спрашивает он, как будто боится ответа.

Чем он может помочь? Он может рассказать мне все, что знает.

– Я догадываюсь, что вы не скажете, где Ханна, потому что она, скорее всего, заставила вас пообещать этого не делать, так что упрощу вам задачу. Я хочу связаться с Фитцем, а вы наверняка в курсе, где он.

Сантанджело-старший качает головой. Гримаса возвращается на его лицо, и теперь он расстроен еще больше.

– Прошу вас, – уговариваю я. – Мне просто хочется увидеть его. Мне нужно. Я поняла, что мой отец мертв, а Фитц знал его, и он должен быть здесь, ведь он из этого города, а я так хочу познакомиться с кем-то, кто знал моего отца. Неужели я так многого прошу?

– Не могу, Тейлор.

– Почему?! – Я чувствую, что вот-вот заплачу. – Назовите хоть одну причину!

Он медлит, и я понимаю, что слезы стоят не только у меня в глазах.

– Потому что Фитц мертв.

С моих губ срывается лишь рваный выдох. Кажется, будто мне в живот вонзили нож, хотя в последнее время я почти привыкла к этому ощущению.

– Как? – спрашиваю я, когда ко мне возвращается голос.

Он качает головой.

– Этого я тебе сказать не могу.

– Не можете, потому что не знаете?

– Давай я позвоню маме Раффи, и она придет за тобой? – предлагает он, и я понимаю, что он не даст мне ответы, которые я ищу.

– Да не хочу я, чтобы вы звонили маме Раффи. Хочу, чтобы вы связались с моей, и знаю, что вы можете сделать это через Ханну. Вот только вы не станете, не хотите или с удовольствием сделали бы это, просто не сегодня. Неподходящий день для раздачи информации.

Он касается моей руки, но я отшатываюсь. Мне стыдно за свою реакцию, но я все же предпочитаю держать дистанцию.

– Я могу заверить тебя в одном, Тейлор. Ханна вернется. Она обязательно вернется к тебе. Для них с Джудом ты дороже всего на свете.

Джуд. Джуд жив. Впервые за долгое время я испытываю облегчение. И Нани тоже жива.

– А Тейт?

Он медлит, но потом кивает, и пока что мне придется довольствоваться этим.

Я слышу, как он набирает номер и понимаю, что он звонит кому-то, чтобы попросить забрать меня, так что разворачиваюсь к выходу. Но вдруг замечаю плакат на стене. Он старый – об этом говорят потертые края – и нарисован ребенком. Или детьми. Внизу два имени: «ЧЕЗ И РАФФИ, 5 ЛЕТ, НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА СВЯТОГО ФРАНЦИСКА, ДЖЕЛЛИКО». Они нарисовали большие деревья, на ветках которых сидят животные и птицы. В этой картинке столько цвета, воображения и любви к родному городу. Я уже видела этот рисунок. Моя память, как рукопись Ханны, перепутанная и сбивчивая, но я тут же понимаю, что задолго до того, как мама бросила меня на Джеллико-роуд, я бывала в этом полицейском участке.

Нани и Джуд сидели рядом и смотрели на полицейских водолазов.

С исчезновения Вебба прошла неделя, и внезапно поиски сосредоточились на дне реки. Даже журналисты приехали, и весь день Джуд пытался подобраться поближе, чтобы по крайней мере услышать или увидеть что-нибудь полезное, что можно было бы передать Нани.

– Не подпускай ее сюда, – тихо посоветовал ему молодой констебль. – Лучше, чтобы ее не было рядом, если мы его найдем.

– С чего вы взяли, что найдете его здесь?

– Отведи ее домой, Джуд.

Но Нани не поддавалась на уговоры. Она сосредоточенно, будто пытаясь разгадать загадку, следила за водолазами, которые постепенно прочесывали один участок за другим. Но большую часть времени они смотрели на Фитца. Он забирался на дерево, на самую верхнюю ветку, и оттуда прыгал в реку. Потом выныривал и снова лез на дерево.

В какой-то момент Джуду показалось, что Фитц смотрит на них между ветвей, и впервые за день оставил Нани и тоже забрался наверх. Лучше всех по деревьям лазал Вебб, и они с Фитцем делали это с ловкостью, которой не хватало Джуду. Когда он добрался до вершины, то громко и тяжело дышал, но еще громче были всхлипывания Фитца.

– Фитц? Дружище, слезай. Ты нужен Нани и Тейт.

Ответа не было, просто приглушенный звук, как будто Фитц закусил кулак, чтобы не плакать.

– Идем, Фитц. – Джуд оседлал ветку, подполз ближе и наконец увидел съежившегося Фитца.

Тот показался ему почти незнакомцем – весь в глине, в волосах речной мусор, лицо в пыли и подтеках грязи.

– Фитц, – прошептал Джуд, – где же ты был? Зачем ты так себя мучаешь?

Фитц выпрямился на ветке в полный рост и посмотрел на Джуда покрасневшими глазами. Едва удерживая равновесие, он наклонился к нему.

– Послушай этот звук, Джуд, – полушепотом сказал он. – Слушай.

И бросился в реку. Джуд видел, что Нани внизу, как и в предыдущие разы, ждет, когда голова Фитца появится над водой. Когда тот добрался до берега, то поднял голову и посмотрел на Джуда, который до сих пор сидел на ветке.

– Ты слышал, Джуд? Слышал? – крикнул он.

Джуд снова скользнул взглядом к Нани, которая встала, ожидая объяснений.

– Что слышал, Фитц? – переспросил он, ничего не понимая. Увы, Фитц снова молча полез на дерево.

– Нет, оставайся внизу, Фитц!

Но тот уже забрался на ветку, где ждал Джуд. У него на лбу была кровь – видимо, поцарапался о дно.

– Я вернулся, – прошептал Фитц. – Я вернулся, Джуд.

– Куда вернулся?

– За пятой банкой, – ответил он. – Той, по которой я промазал. Бам-бам-бам-бам! Только пятая осталась там! – Фитц рассмеялся своим обычным безумным смехом. – Почти стишок вышел.

У Джуда внутри все застыло.

– Что ты такое говоришь, Фитц?

– А когда я уходил, то услышал, как что-то упало в воду, и подумал, что, наверное, подбил охрененно большую птицу. Я поискал, но ничего не увидел.

– Фитц? О чем ты?

– Хочешь послушать, какой был звук?

Джуд рванулся, пытаясь поймать его, прежде чем тот прыгнет, но не успел. Нани стояла внизу, запрокинув голову. Джуд начал спускаться.

– Когда он перестанет? – тихо спросила Нани через какое-то время.

Джуд промолчал.

– Сделай что-нибудь, Джуд. Скажи, чтобы он перестал, – взмолилась Нани.

– Не могу. Пойдем домой.

Нани покачала головой.

– Нет у меня дома.

И они остались. Уехали водолазы. Фотокорреспонденты собрали оборудование и исчезли. Кадеты, горожане и школьники пошли по домам, а они все сидели.

Сидели и смотрели на Фитца. Как он прыгал с ветки. Выбирался на берег. Залезал на дерево. Прыгал. И снова, и снова. Десять раз, пятнадцать. Невыносимо было слушать его стоны и всхлипы, когда он выбирался из воды. Джуд понял, что тоже плачет. Он еще никогда не испытывал такой боли. Но потом Нани встала, шагнула в реку и подошла к Фитцу, который без сил лежал на мели. Она принялась изо всех сил тянуть его за мокрую одежду, с трудом передвигая немалый вес. Затем подошел Джуд и помог обоим выбраться на берег, где Нани обняла Фитца, покачиваясь из стороны в сторону.

– Тс-с, Фитц. Тише.

Он крупно задрожал, но Нани прижала его к себе.

– Нани, – всхлипнул он, – мне так жаль. Так жаль.

– Тише, Фитц.

– Прости меня, пожалуйста. Прости. Прости. Прости. Прости. – Слова выливались из него, пропитанные слезами, слизью, слюной и кровью, Нани продолжала покачиваться вместе с ним, а Джуд обнимал их обоих.

И в этот момент ему пришла в голову мысль, которую он так и не смог потом себе простить. Он пожалел о том, что встретился с ними.

Когда мне было четырнадцать лет, я познакомилась с Отшельником, который жил на краю участка в самом конце Джеллико-роуд. Еще до того, как мы встретились, я чувствовала на себе его взгляд. Иногда я спрашивала, кто там, но ответа не было. Однако в тот день он оказался прямо передо мной. Я взглянула в его глаза и увидела искреннюю любовь. Не сдержанную, как в глазах Ханны, и не безумную и хаотичную, как в глазах матери. Я увидела настоящую любовь. Не знаю, почему не испугалась. Может, он напомнил мне Иисуса Христа из Библии, которую читала Раффи.

Мы сели рядом, и он показал мне, как сделать коврик из чертополоха. Колючки ранили нам пальцы до крови, но мы были не против, потому что так чувствовали, что живем.

Потом мы заговорили о снах, и как в них нам обоим было спокойно, каким бы ужасным ни казалось все остальное. Отшельник сказал, что это один из лучших дней в его жизни, а потом достал ружье с патронами двадцать второго калибра, наклонился ко мне и прошептал:

– Прости меня, Тейлор Маркхэм. – Я не успела спросить, откуда он знает мое имя и за что я должна его простить. Он добавил: – Позаботься о моей девочке.

А потом велел мне закрыть глаза. Наверное, именно с тех пор я боюсь это делать.

Глава 20

Наконец мы приходим к соглашению насчет клуба и за неделю до отъезда кадетов устраиваем открытие. Меня все это предприятие не слишком увлекает. Полны энтузиазма только Бен, Энсон Чои и братья Маллеты, которые постоянно тусили вместе, делая вид, что они рок-группа.

Поразительно, что мы все же смогли договориться, поэтому, пожалуй, нам есть что отметить. Вот только мы не умеем. По тридцать человек от каждой фракции, всего девяносто, стоят, глядя друг на друга, не зная, что сказать. В клубе есть сцена, автомат с напитками, несколько столов и стульев, но больше ничего. Никакой индивидуальности. Никаких разговоров. Никакой атмосферы. Nicht. Nix.

Раффи стоит рядом со мной, сочувствуя, и впервые мне хочется, чтобы кто-нибудь развязал драку, чтобы тут не было так тихо. У противоположной стены стоит Григгс, как обычно, с каменным лицом, а остальные кадеты топчутся вокруг него. Один из них даже держит в руках шахматную доску, как будто его оторвали от игры и пригнали сюда. В другом углу сидит Сантанджело со скучающим видом, несмотря на то, что его подружка буквально висит на нем. Ну а я затылком чувствую, что Ричард сзади прожигает меня взглядом, как будто я лично создала для него этот ад.

Но потом я встречаюсь взглядом с Григгсом, он смотрит на меня, и я понимаю, что он чувствует. Я в восторге от этого взгляда. Внезапно мне хочется закричать, чтобы все услышали: «Все эти территориальные войны – это игра. Они любили друг друга!»

Вместо этого я поворачиваюсь к Раффи.

– Видишь парня рядом с Джоной Григгсом? – спрашиваю я. – Это их чемпион по шахматам. Похоже, его невозможно победить.

Она смотрит нам меня, и ее взгляд говорит: «И что?»

– Да ладно! – встревает Ричард.

– Это правда. Григгс говорит, он просто монстр, и они уделали все профильные школы в Сиднее.

– А знаешь, что я слышала? – подхватывает Раффи. – Он считает, что никто из местных не способен победить шахматиста из Сиднея.

Ричард бросает злой взгляд на паренька, и я вижу в его глазах вызов.

– Было бы здорово, если бы кто-нибудь сбил с него спесь, – вздыхаю я и направляюсь к Григгсу.

Он отлипает от стены, пока не зная, чего от меня ждать, но его лицо выражает облегчение.

– Что? – говорит он.

В его глазах читается уязвимость, и я чувствую, что наш последний разговор стал для него не меньшим потрясением, чем для меня. Мне так многое нужно ему сказать, но в итоге я предпочитаю не рисковать и поговорить об этой жалкой вечеринке. Я наклоняюсь к нему, стараясь, чтобы это не выглядело как совсем уж дружеское поведение.

– Это провал, – шепчу я.

– Да уж, бывало и получше. – Он освобождает для меня место между собой и шахматистом, и я чувствую, как наши пальцы слегка соприкасаются, но никто из нас не отодвигается.

– Видишь парня, которому ты врезал недавно? – говорю я чуть громче. – Он наш чемпион по шахматам. Считает, что никто не может его обыграть.

Он смотрит на меня, и его взгляд говорит: «И что?»

– Да ладно! – доносится до меня голос парня с шахматной доской.

– Чистая правда. Он просто монстр, и его команда победила все школы на региональных соревнованиях.

– Он такой хвастун, – подхватывает Григгс. – Чои слышал, как он утверждал, что ни одна школа из Сиднея не сможет уделать ни его, ни его команду.

Парень с шахматной доской бросает злой взгляд на Ричарда, и я вижу вызов в его глазах. Он отходит от нас и встает с какими-то еще ребятами, которые вслед за ним переводят взгляд на Ричарда.

– Думаю, я бы уделала их всех, – тихо говорю я Григгсу.

– Ты играешь в шахматы?

– Да я его с закрытыми глазами обыграю. Почему, ты думаешь, Ричард так меня ненавидит?

– Потому что ты его заводишь, и его бесит, что он совершенно не заводит тебя, – отвечает Джона, поворачиваясь ко мне.

– Откуда ты знаешь? – ухмыляюсь я. – Ну, что он меня не заводит?

Он смеется. Все вокруг на нас смотрят.

– Как думаешь, что случилось бы, если бы мы поцеловались прямо здесь, прямо сейчас? – спрашивает Григгс, пряча руки в карманы штанов цвета хаки и глядя на меня с ответной усмешкой.

– Думаю, начался бы бунт.

– Ну, ты же меня знаешь, – говорит он, наклоняясь все ближе ко мне. – Именно это я делаю лучше всего.

Сантанджело подходит к нам раньше, чем Григгс успевает окончательно сократить дистанцию, и оттаскивает его от меня.

– Вы свихнулись, ребята? – недовольно спрашивает он.

– Это называется мирное сосуществование, Сантанджело. Попробуй, и если получится, может, тогда с Израилем и Палестиной тоже прокатит, – заявляю я, бросая ему его собственные слова.

– Это не мирное сосуществование. Это худшая идея в моей жизни. Все только мучаются здесь.

– Я нет, – говорит Григгс. – Все просто. – Он подзывает нескольких кадетов и знакомит меня с двумя. – Эти сторожили заложниц, – сообщает он.

Сантанджело, похоже, уже с ними знаком. Несколько горожан, которых я помню по дню рождения, подходят к нам и жмут руки Григгсу и его ребятам.

В толпе я вижу Трини с Дарлинга и машу ей, чтобы подошла. Она как будто сомневается, так что я подвожу двух кадетов к ней.

– Эти ребята заботились о нашей троице из седьмого класса, – объясняю я, глядя на них с несколько преувеличенной благодарностью. – Готовы были защищать их ценой собственной жизни.

Мальчики одновременно краснеют.

– Григгс говорит, что не спит ночами, думая, как напугал бедных девочек, – добавляю я, глядя на Джону.

Трини и ее подружка поражены такими новостями, а Григгс просто пожимает плечами.

– Полагаю, это вас надо благодарить за то, как стойко они держались в такой тяжелой ситуации, – тонко льстит он, сопровождая слова обезоруживающей улыбкой.

Девушки сияют.

– Мы воспитываем всех в строгости и справедливости. Хотите познакомиться с остальными старшеклассницами с нашего факультета? – спрашивает Трини у двух кадетов. Они кивают, а к ним присоединяются еще пять-шесть ребят.

– Нас уже просто тошнит друг от друга, – признается нам Григгс, глядя на своих орлов, которых знакомят с девушками с Дарлинга. – Всем просто не терпится поехать домой.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри все сжимается. Через десять дней я уже больше не увижу Джону Григгса. Никогда. Он смотрит на меня так, будто знает, о чем я думаю.

Даже Сантанджело не рад.

– Я уже жалею, что мы запретили алкоголь, – говорит он, когда мы все вместе направляемся к кофемашине.

К тому моменту, как мы успеваем выпить по второй чашке кофе, в одном углу уже идет шахматная партия между факультетом Меррамбиджи и кадетами. На другой стороне зала девочки с Дарлинга общаются с кадетами, в то время как представительницы Гастингса смотрят на них с завистью. Затем на сцену выходит группа, и я вынуждена признать, что они просто спасают вечер. Трудно объяснить, что получается, если скрестить джаз с панк-роком и добавить скрипку, но это работает. Возможно, благодаря тому, что Энсон Чои снимает футболку, играя на саксофоне. Группу слушают все, кто не болтает с кадетами и девочками с Дарлинга и не играет в шахматы. Я и сама превращаюсь в фанатку.

Бен играет на скрипке как безумный, и даже братья Маллеты выглядят круто. По случаю концерта они успели отрастить бакенбарды. Один играет, уставившись в пустоту, как делают большинство басистов, а второй прыгает, выделывая невероятные пируэты. К сожалению, у них всего три песни, но они помогают растопить лед.

Барабанщик машет Раффи, и она подходит к сцене поболтать с ним.

– Это кто? – спрашивает Сантанджело, протягивая мне чипсы.

– Поджигатель с Кларенса, – говорю я с набитым ртом.

Бен ловит мой взгляд со сцены.

– Это для них, Тейлор, – кричит он и начинает играть. Это песня группы Waterboys, и, как бывает всякий раз, когда эту музыку включает мальчик из моего сна, я чувствую горько-сладкую ностальгию, на которую не имею права. Когда начинается соло Бена, которое он играет с закрытыми глазами, уносясь мыслями куда-то далеко, но при этом болезненно точно работая пальцами на грифе, я чувствую, как к глазам подступают слезы. Потому что выражение лица Бена ясно говорит: он сейчас там, где хочет быть каждый. Там, куда попадали те пятеро ребят, когда были вместе. Весь клуб в восторге. Я чувствую, как наши с Григгсом плечи соприкасаются, и слышу, как он тихо бормочет что-то.

– Что? – недовольно переспрашиваю я. – Он очень крут!

Я не узнаю и не понимаю выражение, которое появляется на его лице, но потом Бен спрыгивает со сцены, окруженный горожанками, и Григгс окликает его:

– Эй! Скрипач!

Бен показывает на себя, как бы спрашивая: «Кто? Я?» – и подходит к нам. Григгс медлит, но потом откашливается.

– Если бы я знал… я бы в тот раз не стал наступать тебе на пальцы.

– Выбрал бы другую часть тела? – спрашивает Бен.

– Возможно. Но не пальцы.

Бен кивает.

– Вот здорово! – Он явно доволен собой. – У меня в телефоне появились номера, которых не было там еще в начале этого вечера, – хвалится он, размахивая гаджетом.

– Сеть же не ловит, – напоминает ему Григгс.

– А на мобильные номера со стационарного звонить нельзя, – добавляю я.

– Спасибо за ваш оптимизм.

Бен замечает, что Сантанджело все еще смотрит на Раффи и барабанщика, и хлопает его по спине.

– Не о чем беспокоиться. Он однажды поджег ей волосы на естествознании. Думаю, с тех пор у него нет шансов.

– С чего это мне беспокоиться? – раздраженно спрашивает Сантанджело, глядя, как Раффи возвращается к нам.

– Я бы на твоем месте побеспокоился, – возражает Бен. – Потому что, пока ты гуляешь с этой чикой, Раффи найдет себе другого, и вы всю жизнь будете жить с этой недосказанностью между вами, а потом ты женишься, она выйдет за другого, и вот, когда вам обоим будет за тридцать и ваши дети пойдут в одну школу, вы закрутите роман из-за нереализованного влечения и испортите жизнь всем вокруг.

– Твои друзья – придурки, – заявляет Сантанджело, когда Раффи возвращается к нам.

– Чез, я всегда выбирала себе в друзья придурков. Уж ты-то должен это знать.

Я перевожу взгляд на Ричарда, который явно побеждает в этой партии, и толкаю Григгса локтем.

– Хочешь, научу тебя скоростным шахматам? – спрашиваю я.

За следующие полчаса я разношу Ричарда в пух и прах, а потом мы играем по парам. Главный умник из числа кадетов достается мне в пару и, когда все заканчивается, просит у меня номер телефона. Я весьма польщена, а он расстраивается, когда я отказываю.

– Это потому что у них тут не ловит сеть, – утешает его Григгс.

– Нет, – возражаю я, глядя на Джону. – Вообще-то это потому, что мое сердце занято. – И если бы я могла запечатать в бутылку выражение его лица, то хранила бы его на прикроватной тумбочке всю жизнь.

Глава 21

Только что Тейт была здесь – точнее, призрак Тейт, сидящий у реки в том месте, где Вебб хотел построить дом. Помертвевший взгляд, губы, перекошенные гримасой, болезненная бледность, которая говорила об отчаянии. А на следующий день она исчезла – собрала сумки и не оставила даже записки. Для Нани часы, а потом и дни, и недели, проведенные без них, пролетали мимо. И в этих секундах, минутах, часах, днях и неделях пряталось самое острое чувство одиночества, какое ей доводилось испытывать. Иногда она знала, что Фитц следит за ней, и звала:

– Фитци, прошу тебя! Пожалуйста, не бросай меня!

Но никто не вернулся.

Никто, кроме Джуда.

Как и предполагалось, клуб оказался прибыльным предприятием, и после трех вечеров мы делим деньги между тремя фракциями, а затем внутри школы между факультетами. Главы факультетов устраивают собрание и рассказывают, на что потратят доход. Я киваю с большим одобрением, когда все проявляют зрелость и прагматизм.

Ричард планирует купить компьютерного репетитора по математике, а Бен – гитару для всего факультета. Трини покупает годовую подписку на «Гринпис», а я бормочу что-то про книжки и диски для библиотеки или, может, какие-нибудь компьютерные программы.

– Давай купим что-нибудь, чтобы как следует повеселиться! – просит Джесса однажды вечером, когда мы вместе моем посуду.

– Мы здесь не за тем, чтобы веселиться, – возражаю я.

– Кто сказал? – спрашивает одна из десятиклассниц. Я на секунду задумываюсь, потом пожимаю плечами.

– На самом деле, понятия не имею. А если не знаешь, кто сказал, это уже не такой веский аргумент, верно?

Так что мы покупаем караоке.

В первый вечер десятые классы устраивают соревнование, настаивая, что участвовать должны все, так что мы освобождаем общую спальню седьмого и восьмого классов и ждем своей минуты славы. Раффи вторая в очереди и весьма впечатляюще исполняет «Я жить не в силах, если рядом нет тебя», но потом кто-то из одиннадцатиклассниц замечает, что это песня о зависимости, и Раффи весь вечер парится на этот счет.

– Я только что поняла, что у меня нет никаких амбиций, – признается она, пока одна из восьмиклассниц жалобно выводит «Разве я недостаточно милая?».

Я начинаю мысленно составлять список детей на очередь к школьному психологу на основании их предпочтений.

– По-моему, она увидела в твоем выборе то, чего там нет.

– Неправда. Потому что знаешь, какие у меня еще были варианты? «Не оставляй меня» и «Я не знаю, что мне делать без тебя».

– Мэри Грейс спела «Кареглазую девчонку», хотя у нее голубые глаза, а Серина выбрала «Дождь из мужчин», хотя она лесбиянка. Ты слишком серьезно к этому относишься. Забей.

– А что ты выбрала?

– Я пою песню с Джессой. Как я поняла, ее отец был фанатом Ленни Роджерса.

– Кенни, – поправляет она. – «Главный трус в округе»?

Я прищуриваюсь с подозрением.

– С чего вдруг? Ты намекаешь, что я трусливая?

– Не говори глупостей. Просто это одна из самых известных.

– А почему ты не сказала «Игрок»? Если верить Джессе, она тоже популярная. Лучше уж я буду игроком, чем трусихой.

– Это же просто песня, – настаивает она, но я ей не очень-то верю.

Я встаю и исполняю «Острова на реке» вместе с Джессой. Как обычно, она подходит к делу очень серьезно и активно жестикулирует, изображая, что хватается за сердце, а потом отдает его слушателям. Я отказываюсь следовать ее примеру, но с удовольствием наблюдаю. Всю неделю мы после ужина устраиваем соревнования, и именно в это время я наконец поближе узнаю свой факультет. Я так много смеюсь над песнями, которые они выбирают, что порой по щекам текут слезы, а иногда они поют так проникновенно, что я невольно начинаю любить их еще сильнее.

Мы с Раффи каждый второй вечер проводим на Молитвенном дереве с Сантанджело и Григгсом. Каждый раз мы устанавливаем повестку, в которую входит обсуждение клуба и границ, но никогда не следуем ей. Вместо этого мы просто болтаем о всяком разном, например, о смысле жизни или о значимости выбора песен в караоке.

– Как думаете, они что-то о вас говорят? – спрашивает Раффи у остальных.

– Надеюсь, нет. А то я вечно пою что-то из Майкла Джексона, – отвечает Сантанджело.

– А ты что выбрала? – обращается ко мне Григгс.

– Кенни Роджерса.

– «Главный трус в округе»?

Я выпрямляюсь и молчу. Я уязвлена. Григгс смотрит на меня, потом на Раффи.

– Я что-то не то сказал, да? – вздыхает он.

Раффи ничего не произносит вслух, но я знаю, что она беззвучно говорит что-то одними губами, потому что через пару секунд он поправляется:

– Я хотел сказать «Игрок».

Я продолжаю молчать.

– И вообще, в конце ведь он спасает Бекки, – утешает Сантанджело. – Помнишь? Все считали его главным трусом в округе, но оказалось, что это не так.

– Меня пугает, что ты так вдумчиво слушал это, – говорит Григгс.

– Да я не виноват, – отвечает Сантанджело. – Ты же знаешь, как бывает, когда у отца ужасный вкус в музыке.

Вот только Джона не знает, и я вижу, что Чезу становится стыдно за свои необдуманные слова.

– Бойфренд моей мамы слушает Cold Chisel, – говорит Григгс, чтобы Сантанджело не расстраивался. – Он выучил Khe Sanh с моим братом, и они теперь все время это поют.

Сантанджело не отвечает, и я вижу, что он злится на себя.

Мы какое-то время молчим. Снаружи поют первые цикады этого лета, и кажется, что в мире нет никого, кроме нас четверых. Молчание нарушает Григгс.

– Я ведь любил его, – тихо говорит он. Признание удивляет меня не так сильно, как сам тот факт, что он об этом заговорил. – Многие, наверное, были бы в шоке, услышав об этом. Но я любил его. Я очень на него похож. То же телосложение, то же лицо. Я точно знаю, какие черты характера достались мне от отца. Он был мерзавцем, но даже мерзавцы не заслуживают того, чтобы им размозжили голову битой для крикета.

– Спорное утверждение, – возражает Раффи.

– А знаете, что хуже всего? – продолжает он. Я вижу, что ему тяжело, потому что он не может даже посмотреть нам в глаза. – Иногда я забываю, каким он был плохим, и помню только, что он мертв из-за меня. То, что я сделал, противоестественно. Иногда я думаю об этом прямо на занятиях и тогда выхожу, звоню маме и говорю: «Я помню, как он водил нас в цирк, как мы смеялись. Почему же я сделал то, что сделал?» У нее всегда есть ответ. «А помнишь ту ночь, когда он ударил меня головой о стеклянный сервант, Джона? Помнишь? А как он тушил сигареты о твоего братика?»

А иногда я бужу ее посреди ночи и говорю: «Он уверял меня, что никто не любил нас так, как он». А она отвечает: «А потом ходил по дому с пистолетом, угрожая убить нас, потому что хотел, чтобы мы все были вместе всегда». Григгс поднимает взгляд на нас.

– Что будет, когда она перестанет быть моей памятью? Что будет, когда ее не окажется рядом, чтобы напомнить о том, как его ремень оставлял шрамы на лице моего двухлетнего брата? Или как он однажды отвесил ей такую оплеуху, что она неделю ничего не слышала? Кто будет моей памятью?

Сантанджело отвечает не задумываясь:

– Я буду. Позвони мне.

– И я, – соглашается Раффи.

Я смотрю на него. Я не в силах выговорить ни слова, потому что рискую расплакаться, но улыбаюсь, и он понимает, о чем я думаю.

– Так вот, возвращаясь к караоке, – говорит Григгс, не желая дальше разбираться в своих чувствах. – Я бы выбрал… – Он задумывается на мгновение. Guns n’Roses, «Райский город».

– О, я тебя умоляю! – восклицаю я. – Лучше уж быть главным трусом в округе.

– У Guns n’Roses вечно какие-то развратные девицы в клипах, – говорит Раффи.

– А это плохо? – спрашивает Сантанджело.

Уже после полуночи Григгс достает что-то из кармана и кладет передо мной.

– Ты уронила их в палатке Бригадира.

Я смотрю на лежащие рядом фотографии. Я к ним не готова. Не после того, как мы говорили об отце Джоны, тупых текстах и развратных девицах.

– Можешь забрать их с собой, – говорит он, – посмотреть дома.

Я все еще молчу. Хочу ответить, но не могу. Хочу объяснить все, что творится у меня в голове, но не нахожу слов.

– А кто на фотографиях? – тихо спрашивает Раффи.

– Просто кучка наших ровесников, – отвечает Джона.

Я протягиваю дрожащую руку и переворачиваю фотографии, лежащие на полу между нами, лицом вверх. Наконец я смогу познакомить своих друзей с этими пятью героями. Они именно такие, как я представляла. Даже лучше.

– Ханна, – говорю я, показывая на одну из девочек. Она намного моложе, но я бы узнала ее где угодно. – А это кадет, – продолжаю я. – Он помог им посадить маки в том месте, где погибли их семьи.

– А это Фитц? – спрашивает Раффи, показывая на самого высокого из них.

Я киваю, сглотнув.

– Который приехал на краденом велосипеде и спас им жизнь. – Мой голос слегка надламывается.

Я долго смотрю на Фитца. У него, как я и ожидала, довольно дикий вид, а лицо такое хитрое и нахальное. Я почти жду, что он вот-вот выпрыгнет прямо из фотографии и щелкнет меня по носу.

– Мне кажется, я его знаю, только не понимаю, почему, – говорит Раффи.

– Он был родом из города, – напоминаю я.

Сантанджело озадаченно смотрит на фото, а потом на меня.

– Это?..

Я киваю.

– Кто это? – спрашивает Раффи.

Сантанджело берет фотографию в руки, и я вижу, как он смущенно стирает выступившую слезу.

– Отшельник, – говорю я, и из горла Раффи вырывается сдавленный звук, но я не успеваю отреагировать, потому что вижу кое-что еще.

Рядом с ним на фотографии, обнимая его рукой за шею, стоит Вебб. Улыбка от уха до уха и глаза, полные радости. Меня накрывает второй волной горя. «Каково это – быть им», – думаю я. Чувствовать то, что чувствовал он. От этого меня снова охватывает тошнотворное волнение.

– Вебб, – сообщаю я остальным. – Это он начал территориальные войны. Но все это было в шутку. Понимаете, кадеты и горожане были его лучшими друзьями, и все эти границы появились лишь потому, что ребятам было скучно. Они хотели вместе развлечься.

– А это кто? – спрашивает Григгс, указывая на фото.

Мне кажется, будто мое сердце остановилось. И все из-за человека на краю фото. Тейт. Она смотрит на Вебба со смесью любви и недовольства, и кажется, будто для нее нет больше никого в целом свете. Она такая красивая, что мне становится больно и перехватывает дыхание. Остальные вопросительно смотрят на меня, потому что в моих глазах блестят слезы, и я просто качаю головой.

– Какая красивая, – шепчу я, поднимая взгляд. – Видите, какая она была красивая.

– Была? Кто это? – спрашивает Григгс, не понимая моей реакции.

Я поднимаю фото и всматриваюсь в него, но не могу поймать ее взгляд, потому что для нее не существовало никого, кроме Вебба.

– Ее зовут Тейт, – говорю я остальным. – Это моя мама.

Я лежу в постели, все еще сжимая фотографии. На дворе час ночи, и я знаю, что нужно сделать. Все это время я думала, что ответы нужно искать здесь. Но теперь понимаю, что Тейт увезла все ответы с собой, а теперь Ханна тоже каким-то образом ввязалась во все это. Если бы я могла попросить всего об одном, я бы попросила, чтобы Ханна никогда не увидела Тейт такой, какой видела ее я. Не увидела, как роскошные волосы стали тонкими и ломкими, кожа приобрела нездоровый цвет, зубы испортились от всех тех веществ, которые она добывала, чтобы заставить себя забыть. Чтобы Ханна никогда не узнала, сколько у нее было мужчин, как жестоки могут быть люди друг к другу. Чтобы она не знала о тех моментах моей жизни, когда я чувствовала себя брошенной и дрожала от страха и отвращения. Моментах, к которым я никогда не вернусь, потому что они будут тянуть меня вниз всю мою оставшуюся жизнь, если я позволю себе задуматься о них. И это Тейт, которая спасала жизнь Ханне, рассказывая ей о Джиме и миссис Дюбоз. И внезапно я понимаю, что нужно ехать, но на этот раз так, чтобы меня не преследовал Бригадир, не подвозил по доброте душевной почтальон из Ясса и не сопровождал кадет, после встречи с которым я начну дышать совсем по-другому.

Когда я добираюсь до конца вырубки, которая ведет к Джеллико-роуд, то в глубине души даже не удивляюсь, увидев Григгса. Я узнаю его, несмотря на то, что сейчас два часа ночи и стоит полная темнота. Мы останавливаемся друг напротив друга, почти ничего не видя во мраке, но я чувствую его присутствие.

Я задаю неизбежный вопрос:

– Что ты здесь делаешь?

– А ты?

– Я первая спросила.

– А какая разница, кто первый спросил?

Я снова пускаюсь в путь.

– Не ходи за мной, Джона.

– У меня есть машина! – кричит он мне вслед. – А тебе нужно кое-куда добраться.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что у меня есть особая способность читать твои мысли, вот откуда.

Я на секунду останавливаюсь.

– Тебе напомнить, что произошло в прошлый раз? Я больше не хочу на тебя так злиться, Джона. Просто хочу на этот раз добраться дальше Ясса и найти ее.

– Может, она не хочет, чтобы ее нашли.

– А, то есть ты в тот раз читал ее мысли? Поэтому позвонил в школу?

– Нет, но, предположим, я читал твои, и они говорили: «Что бы я там ни нашла, это убьет частичку меня». И я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Что если сможешь найти Ханну, найдешь и свою мать.

– Ты ошибаешься, – говорю я, но возвращаюсь к нему, и мы сворачиваем на тропу, которая ведет к гаражу.

И он действительно ошибается. Потому что я думала совсем наоборот. Если я найду мать, она приведет меня к Ханне.

Мы сворачиваем с Джеллико-роуд, останавливаемся возле дома Сантанджело и пишем ему, чтобы вышел к нам. Он появляется на пороге босой и заспанный, и Григгс выходит из машины пожать ему руку. Они какое-то время болтают, но мне не хочется присоединяться к ним. Я боюсь, что оба попытаются отговорить меня от этой затеи. Сантанджело подходит к моему окну и заглядывает в машину.

– Я, как только пришел домой, записал тебе диск, – говорит он, передавая мне его.

Я киваю.

– Держи, – добавляет он, вкладывая мне в руки несколько купюр. – Это доля за клуб. Наш рядовой Джо брать отказывается.

– Нет.

– Да. Потом вернешь. Вам один бензин обойдется в целое состояние, и я не могу пообещать, что эта машина протянет всю дорогу.

Григгс открывает свою дверь.

– Нам пора.

Сантанджело просовывает голову в окно и обнимает меня.

– Раффи меня убьет, – шепчет он.

Он обходит машину и останавливается рядом с Григгсом. Оба неловко мнутся, не в состоянии признать, что давно стали друзьями. Через несколько секунд они пожимают друг другу руки.

– Ты же знаешь, что сейчас начнется. Все дерьмо полетит в тебя, – предупреждает Григгс, садясь в машину.

– С сержантом я разберусь. Но вот что я вам скажу: у вас три дня. Если не вернетесь через три дня, я им расскажу, где вы.

– Договорились, – говорит Григгс, и я киваю.

Глава 22

Где-то по дороге в Сидней я начинаю плакать и, как мне кажется, не могу остановиться. Григгс касается моей щеки, а потом опускает руку и сжимает мои пальцы. Мы какое-то время молчим. Как тогда, в поезде, меня охватывает ощущение цельности, и я снова удивляюсь, что это происходит именно тогда, когда я обращаюсь к своим самым отрывочным воспоминаниям.

Мы слушаем диск, который записал для нас Сантанджело. Немного Guns n’Roses, Кенни Роджерса и The Waterboys, а также три-четыре песни о неприлично трагичной зависимости в любви. Я замечаю улыбку на лице Григгса и тоже улыбаюсь.

У нас в общем-то нет никакого особенного плана. Проще всего было бы переночевать у Григгса дома, но он знает, что его мать позвонит Бригадиру, едва увидев нас на пороге, а мне обещали три дня без давления логики и чужого авторитета. Так что следующие семьдесят два часа мы должны провести на моей территории, играя по моим правилам. Но вспомнить все не так-то просто. За время жизни с матерью я переезжала не меньше восьми раз, потому что она была убеждена, что за нами кто-то гонится. Помню, как однажды я заснула в заброшенном доме в Мельбурне, а на следующее утро проснулась в Аделаиде. В другой раз я жила у приемных родителей. Не помню, сколько мне тогда было лет, но помню их доброту. А еще помню, как проснулась в полицейском участке. Не знаю, как я туда попала, но дорога обратно к матери показалась мне очень длинной, и теперь я понимаю, что это был полицейский участок в Джеллико.

Мое первое отчетливое воспоминание о времени и месте – больница, куда я попала в четыре года из-за астмы. На стенах были нарисованы звери и деревья, и мне казалось, что на одном из деревьев среди веток прячется мальчик. После этого я его больше не видела, пока не переехала к Ханне. Но только я никогда не боялась его и не считала происходящее странным. Я думала, что все живут так же, как мы. Потом мать в период относительной трезвости научила меня читать, и я поняла, что с нашей жизнью что-то не так. Теперь, вспоминая об этом, я поражаюсь тому, что когда мать бросила меня в магазине на Джеллико-роуд, ей было всего двадцать восемь. И, что еще более странно, Ханна была даже моложе.

Я сплю, и это довольно дикое ощущение, потому что ты вроде бы уверен, что не спишь, но в итоге словно попадаешь в машину времени: смотришь, а прошло уже три часа. Утреннее солнце ослепляет, и я чувствую неприятный привкус во рту.

– Ты пускала слюни, – говорит Григгс. Он выглядит усталым, но довольным.

– Спасибо, что сообщил.

– Энсон Чои всю дорогу в автобусе пускал слюни мне на плечо, – добавляет он, глядя на меня. Я понимаю, что он хочет сказать что-то еще.

– Что? – спрашиваю я.

– Полчаса назад мы проехали Ясс.

Я улыбаюсь. Прошло три года, и мы продвинулись вперед, оставив позади город, где нас обнаружил Бригадир.

– Если бы ты не вел машину, я бы зацеловала тебя до потери пульса, – говорю я ему.

Он резко сворачивает на обочину и тормозит.

– Сейчас я ее не веду.

Все, что я помню о Сиднее из моей прошлой жизни, – то, что последнее наше место жительства находилось рядом с Кингс-Кросс. В какой-то момент мы оказываемся на восьмиполосной дороге в центре утренней пробки. Я вижу рекламу кока-колы и, к моему изумлению, воспоминания начинают возвращаться.

– Мы жили где-то здесь, чуть левее. А когда-то у нас была квартира прямо за этой вывеской.

Меня впечатляет умение Григгса водить машину в городе. У меня город вызывает чувство клаустрофобии. Я будто в клетке. Водители с нетерпением жмут на клаксоны, и кругом полно указателей и стрелочек. Мы кружим по городу целую вечность, пытаясь найти место, где припарковаться. Кругом стоят счетчики. Григгс решает, что лучше оставить машину на тихой улице в пригороде.

– Где, например? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Я не хочу, чтобы меня видели вблизи от дома. Все всех знают.

– А где твой дом?

– Ватерлоо. Минут пять отсюда.

– Ватерлоо… Тяжело там жить?

– Нет, но не всем живется хорошо. Однажды я тебя туда отвезу.

– Поверни налево, – предлагаю я. – Наверняка найдется несколько улиц без счетчиков.

Машина уже совсем плоха, и мне жаль Сантанджело, ведь он, наверное, знал, что семичасовая поездка уничтожит машину, но все равно позволил нам ее взять. Мысль о нем заставляет меня вспомнить о Раффи и подумать, как сейчас все в школе собираются на занятия. Интересно, о чем они думают? Я оставила записку, в которой сообщила, что вернусь через пару дней. Я уже скучаю по ним: по Раффи, Джессе и Бену, даже по мистеру Палмеру и бедняжке Хлое П., по остальным одиннадцатиклассницам нашего факультета и по десятому классу, который обожаю за неуемную энергию. Я даже скучаю по Ричарду.

После того как мы наконец припарковали машину, Григгс включает практичность – настоящий сержант-майор. Я вижу, что он на взводе. Это мир, который он не в состоянии контролировать, в отличие от территориальной войны и подчиняющихся ему кадетов.

– Начнем с людей, которых ты помнишь, с знакомых мест. Дома, где ты жила, магазины на углу. Рестораны.

Но я понятия не имею, с чего начать, ведь я ничего не узнаю. Даже когда мы находим смутно знакомую мне детскую площадку, я вижу, что и ее саму, и окружающие террасы успели обновить. Все выглядит дорого и модно, и это начинает сбивать меня с толку. Поразительно, как здесь все переделали. Появились рестораны, кафе и огромный международный отель.

– А куда же делись другие люди? – спрашиваю я у Григгса. – Те, у которых были только пакеты и тележки со всем их имуществом. Получается, им сказали: «Уходите, здесь нельзя быть бездомными»?

– Давай перекусим. Ты с прошлого вечера ничего не ела.

Я не отвечаю, понимая, что совершила большую ошибку. Григгс берет меня за руку, но я вырываюсь. Я чувствую, как нарастает тревога, и от этого становлюсь дерганой и сердитой.

– Ты никогда не ела в здешних ресторанах? – спрашивает он.

– Джона, кто вообще ест в ресторанах? – не выдерживаю я. – Я вообще ни разу в жизни там не бывала. Перестань задавать дурацкие вопросы.

– Я спрашиваю только потому, что кто-то может узнать тебя и что-нибудь нам подсказать, – терпеливо объясняет он.

Внезапно все в нем начинает меня раздражать. Его практичность, его терпение, его джинсы и темно-синяя футболка. Я хочу, чтобы он переоделся в форму. Я знаю, как вести себя с тем Джоной Григгсом. Без формы он уже не играет роль, а настоящий Джона Григгс намного страшнее, чем предводитель кадетов. Его эмоции становятся в тысячу раз реальнее.

Я смотрю на него. Его выражение лица как бы говорит: «Что такое?»

– Куда бы мы ни пошли и кого бы ни встретили, обещай, что не станешь осуждать мою мать.

Он молчит.

– Обещай.

– Я не могу, – говорит он раздраженно, даже пренебрежительно. – Даже не проси.

– Это бессердечно.

– Ладно. Как хочешь это назови, но ты рассказала мне слишком много такого, чего я никогда не смогу ей простить.

– Я уже жалею, что сказала, – срываюсь я.

– Но ты сказала, – бросает он в ответ, – так что иди поищи кого-нибудь еще, кто сможет полюбить и простить ее, потому что я не смогу.

– Тогда зачем ты здесь? – Я перехожу на крик, сама не зная почему. Ругаться в Сиднее посреди улицы – это последнее, чем я хочу заниматься.

Григгс останавливается и смотрит на меня.

– Я здесь ради тебя. Ты мой приоритет. Твое счастье каким-то долбанутым образом связано с моим. Пойми ты уже это, дубина. Хотел бы я, чтобы все было иначе? Да, черт возьми, но, боюсь, это уже на всю жизнь.

– Ого! – саркастично замечаю я. – Слишком много романтики за один день.

– Хочешь романтики – иди к Бену Кэссиди. Может, он будет с тобой сюсюкать или сыграет что-нибудь на скрипке. Я тебе романтики не обещал. И хватит искать повод на меня разозлиться. Я не виноват, что тут перестроили весь район. Я просто спросил про рестораны.

Какое-то время мы идем молча, недовольные и злые. Мы находим кафе на углу, где работники офисов стоят в очереди за кофе, а два улыбчивых парня за стойкой, работают быстро и слаженно. Иногда они поднимают глаза на одного из посетителей и говорят: «Флэт-уайт и круассан с ветчиной и сыром?» – еще до того, как клиент успевает открыть рот. Я бы хотела, чтобы кто-то мог так же обратиться ко мне. Просто поднять глаза, узнать меня и тут же вспомнить, что я заказываю каждый день. Но они, конечно, этого не делают, потому что это уже совсем не тот мир, в котором я жила семь лет назад. Григгс заказывает себе кофе и яичницу с беконом, а потом смотрит на меня. Я пожимаю плечами.

– Белый тост с джемом и горячий шоколад, – произносит он, и я даже не удивлена тем, как хорошо он во мне разобрался.

Мы едим молча, затем Григгс покупает немного фруктов, кладет их в мой рюкзак, и мы направляемся в Кингс-Кросс.

– А ты ешь в ресторанах? – тихо спрашиваю я, думая, не жалеет ли он, что поехал со мной.

– Да. С мамой и Дэниэлом, моим братом. Или иногда с Джеком, маминым бойфрендом. Хотя бы раз в неделю.

– Тебе нравится Джек?

– Он классный. Отлично ладит с Дэниэлом и заботится о маме, не пытаясь при этом ее контролировать.

– Ты говоришь про брата так, будто он твой друг.

– Он мой бог, – признается Григгс. – Словами не передать, какой он славный парнишка.

– Его брат, мне кажется, ничуть не хуже.

Григгс смотрит на меня и слегка расслабляется. Он на ходу обнимает меня за плечи и целует в макушку.

– Джона, – тихо говорю я, не желая отпускать его, – а что если я вообще не существовала?

Это самый длинный день в моей жизни. Я ничего не узнаю, и с каждым шагом становится только хуже. Мы проходим по центральной улице Кингс-Кросса, и у меня всплывают какие-то воспоминания, но этого недостаточно. Мне кажется, что я в чужой стране. Здесь чище, да и люди выглядят иначе: хорошо одетые, ухоженные, привыкшие к комфорту. Не то чтобы это плохо, что район привели в порядок и облагородили, тем более что раньше он славился проституцией, наркотиками и коррупцией. Но этот ремонт стер мою историю. Здесь теперь другие запахи, изменились даже походки людей.

– Когда мы жили здесь, ее звали Энни, – объясняю я Григгсу. – Она все время меняла имя. Утверждала, что за нами кто-то охотится, и, бывало, заявляла мне: «Сегодня тебя зовут Тесса». Но я лежала в постели по ночам и повторяла снова и снова: «Меня зовут Тейлор Маркхэм». Я не хотела становиться кем-то другим. Мама говорила, что я сама себя назвала. Как будто она даже не удосужилась дать мне имя.

– Может, у нее была иная причина так говорить. Ты дружила с какими-нибудь здешними детьми?

– Не особенно. Был один мальчишка, Саймон. Его отец был трансвеститом и давал нам свою одежду померить. Мы часто ходили в игровые залы. Саймон был настоящим игроманом. Иногда мы просто тусили в парке. Там я, кстати, и научилась играть в шахматы.

– Можем начать оттуда, – предлагает Григгс.

– Мне кажется, я его просто не узнаю, – признаюсь я. – Да и сомневаюсь, что он еще здесь.

– Куда еще он ходил, кроме парка?

Мы идем в «Тайм-зону». Из всех мест, где мы уже побывали, это я помню лучше всего. Там мы видим пару пьяных в стельку пацанов, а прямо на входе кого-то вырвало. Некоторые посетители одеты в школьную форму, и я представляю, как они вышли из дома утром, делая вид, что направляются в школу. Но больше всего меня впечатляют те, кто одет по-обычному. Они ни перед кем не отчитываются. Я спрашиваю кассира, не знает ли он Саймона, но тот лишь пожимает плечами и продолжает читать журнал.

– Распространенное имя, – говорит он, когда я продолжаю допытываться.

– Если он придет, можете передать, что его ищет Тейлор Маркхэм? И что в шесть тридцать вечера я буду ждать его в «Макдоналдсе» через дорогу?

Такое ощущение, что я со стенкой разговариваю. Даже хуже, ведь на стенку хоть опереться можно. Я подхожу еще к нескольким людям и даю им ту же информацию, но к тому моменту, как мы выходим оттуда, я уже примирилась с тем, что на Саймона надеяться не приходится.

Мы отправляемся в ночлежку для бездомных на востоке Сиднея. Только что мы шли по улице, где, по мнению Григгса, жилье стоит миллионы долларов, а через минуту поворачиваем в переулок, где по тротуарам лежат старики на грязных матрасах и повсюду разбросан мусор. Однако, всмотревшись в этих людей, я понимаю, что они вовсе не старые. Ночлежка рассчитана только на мужчин, но после расспросов нам подсказывают другую, на противоположной стороне от главной улицы. Впервые за долгое время я думаю об Отшельнике. Я помню его старым, но теперь понимаю, что ошибалась. Он был как эти люди, которых состарили грязь, пыль и отсутствие заботы о себе.

Отстояв очередь к окну, где наливают суп, я достаю фотографию нашей пятерки и показываю девушке на раздаче.

– Вы не узнаете эту женщину? – спрашиваю я, показывая на Тейт. – Это очень старое фото, но, возможно, вам она покажется знакомой.

– Прости, милая, – качает головой она.

– Мне очень нужно ее найти, – говорю я. – Вы не могли бы спросить кого-нибудь еще?

Какова вероятность, что кто-нибудь узнает мою мать? Какова вероятность, что здешние работники вообще заглядывали в лицо приходящим к ним людям? Я смотрю на Григгса, который обводит взглядом комнату. Я вижу, что тот шокирован зрелищем. Он пытается выдавить улыбку, но не может удержать ее на лице.

Когда мы не задаем вопросы и не бродим по улицам в надежде, что я что-нибудь вспомню, мы сидим в «Макдоналдсе», потому что только там к тебе не пристают, если ты ничего не заказываешь. К вечеру я успеваю устать и хочу просто вернуться в свою комнату в школе и прилечь. Я чувствую, что Григгс тоже вымотался. Он ведь к тому же всю ночь вел машину. Мы думаем, что надо бы заселиться в молодежный хостел недалеко от главной улицы, опасаясь тратить много денег. Мы выясняем, где останавливаются грузовики с едой для бездомных, на случай, если я увижу кого-нибудь, кто знаком с моей матерью или хотя бы с Саймоном, но у меня в голове пустота, и я уже не верю, что смогу хоть кого-нибудь узнать. Я постоянно смотрю на часы и думаю о том, что там Раффи и все остальные делают дома. Меня не было меньше двадцати четырех часов, но я уже жутко скучаю.

К ночи район становится больше похож на то место, которое я знала, и Григгс предлагает задержаться подольше, поскольку те, кого я могу узнать, могут как раз пробудиться от спячки.

Мы стоим у фонтана на Дарлингхерст-роуд, и на мгновение я вспоминаю, какой была раньше. Как тащилась за матерью по этим улицам. Наши ноги были в пыли, зато платья красивые. Однажды я была в белом – мне досталось чье-то старое платье для первого причастия, найденное в благотворительном магазине, и я казалась себе принцессой. Внезапно, на одну удивительную секунду, у меня в памяти всплывает еще кое-что. Как в тот день мама улыбнулась, изумленно глядя на меня, и сказала: «Вы только посмотрите, какая у меня красивая девочка!»

Целый год его не было на Джеллико-роуд, но, едва сдав экзамены, он вернулся, потому что обещал Нани. По пути ему виделись их призраки – как они сажали маки, ждали его у магазина, планировали строительство туннеля, скорбели по своим семьям. Но в сердце Нани его ждал единственный настоящий дом. В глубине души он понимал, что его одного мало, чтобы удержать Нани в мире живых. Но попытаться стоило.

– Обещай мне… – вырвалось у него с порога.

Его сердце сжалось, когда он увидел душу Вебба в ее глазах. Но он заставил себя замолчать. Никаких обещаний о жизни и смерти. Их все эти годы требовала Тейт, когда Нани казалась особенно хрупкой. А с его стороны такие требования звучали слабо.

– Обещай мне, что ты не станешь искать Тейт. Делай что угодно, только не ищи Тейт.

– Обещай, что больше никогда не станешь об этом просить, – ответила она, и ее голос прозвучал сильно и твердо.

Он покачал головой.

– Это больше не Тейт, Нани. Теперь это кто-то другой, а ее ребенок…

– Обещай мне, что однажды мы привезем их обеих сюда, Джуд.

Он мог сказать ей, что она обнаружит, потому что сам уже отправлялся на поиски. В городе прежняя Тейт исчезла. Они потеряли ее, да она и сама себя потеряла. Но Нани заглянула ему в глаза, и он вспомнил, зачем приехал. Ради этой девочки, которая стояла на обочине Джеллико-роуд, словно видение, обещая ему насыщенную жизнь, о которой он мог лишь мечтать. И он не мог ничего с собой поделать, не мог сдержаться, и вот они уже оказались в ее комнате, срывая друг с друга одежду, деля одно дыхание на двоих, пробуя на вкус чужое горе.

– Обещай мне… Обещай… – повторял он между вдохами, поднимая ее юбку, снимая все, освобождая от всего, что вставало на пути. Его трясло от необходимости проникнуть в нее, соединиться с ней. Она хваталась за него, вцеплялась пальцами, будто ей хотелось завернуться в него, чтобы он на всю жизнь стал ее второй кожей. Раньше ему не доводилось видеть, чтобы Нани проявляла такие эмоции, но теперь они рвались наружу так громко и мучительно, что ему хотелось зажать ей рот рукой. Чтобы все это осталось у нее внутри. Но Нани слишком долго сдерживалась, и теперь ее гнев, боль, горе и любовь ворвались в него, и он понял, что никогда уже не сможет их заглушить. Да и не захочет.

Когда все закончилось, она обняла его и рассказала о жуткой иронии всей своей жизни. Что она хотела умереть все те годы, пока ее брат оставался жив. И в этом был ее грех. А теперь пришла расплата.

Ей захотелось жить, когда все остальные, похоже, умерли.

Глава 23

– Тейлор Маркхэм?

Я поднимаю голову и вижу перед собой парнишку. У него сколото несколько зубов, а кожа выглядит грубо из-за полопавшихся капилляров. Это не угри, но выглядит болезненно. Он низкорослый и жилистый, и у него тяжелый диковатый взгляд, прямо как у людей в очереди за супом и возле грузовиков с едой. Этот парень младше меня на пару лет и отдаленно напоминает Чарльза Мэнсона. Несколько секунд смотрю на него, ничего не понимая, потому что знаю: это не Саймон. Но потом до меня доходит, и мое сердце начинает биться чаще от волнения.

Не потому, что этот мальчик что-то для меня значит, а потому, что он доказательство моего существования. Он жил в соседней комнатке вместе со своей матерью. Она иногда оставляла его со мной. Больше я ничего не помню.

Он видит, что я с трудом его узнаю, и смотрит на меня с презрением, как обычно смотрят люди, когда кто-нибудь забывает их имена.

– Ты же умерла, – говорит он без вступления.

Эти слова настолько шокируют меня, что кровь стынет в жилах. Я чувствую, как Григгс рядом со мной напрягается. Парнишка какой-то дерганый, как будто под кайфом или отходит от дозы. Я смотрю на его руку и вижу синяки от иглы. Он замечает мой взгляд, но его лицо ничего не выражает. Он словно в оцепенении.

Я вглядываюсь в него. Как можно напрочь забыть человека и вспомнить лишь тогда, когда снова видишь его лицо? Кто еще прячется у меня в голове?

– Моя мать. Ты ее не видел? – спрашиваю я.

– Иногда. Но в последнее время нет.

– Как давно?

– Мне плевать. Надо идти, – говорит он и без лишних слов удаляется.

Я стою, глядя ему вслед. Голова переполнена мыслями, которые я так привыкла прятать под замком. Но на этот раз я даю им свободу, какими бы неприятными они ни были.

Сэм. Сама не знаю, откуда появляется это имя, но оно всхлипом срывается с моих губ, и я бегу за ним.

– Сэм!

Оклик по имени заставляет парня остановиться, и на мгновение в его глазах мелькает что-то похожее на уязвимость.

– Иди, – говорю я. – Иди туда, куда ты так спешишь. Но встреться с нами позже. В «Макдоналдсе».

Он знает, о каком «Макдоналдсе» речь, потому что мы там бывали раньше.

– Я угощаю.

Мы ждем несколько часов, и наконец Сэм приходит. Григгса он попросту игнорирует, устраиваясь напротив меня. Я не знаю, что сказать, и мне кажется, что Сэм не слишком-то жаждет со мной пообщаться. Но он не двигается с места.

– Хочешь что-нибудь съесть? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Ну, может, бигмак.

Я поворачиваюсь к Григгсу, который пялится на мальчишку так, будто совершенно ему не доверяет.

– Джона? – прошу я. Тот бросает на меня взгляд, который говорит: «Я никуда отсюда не пойду», – однако через несколько секунд неохотно поднимается с места.

– Может, еще картошку принести? – насмешливо спрашивает он у Сэма.

– Большую колу.

– И мне, – добавляю я.

Мы остаемся наедине.

– С чего ты взял, что я умерла? – произношу я, не сводя с него глаз. На самом деле мне не хочется знать ответ.

Парнишка пожимает плечами и принимается ковырять болячку на пальце. Корочка отваливается и падает на стол.

– У тебя есть сигареты? – спрашивает он.

– Здесь нельзя курить.

– А я потом.

Я качаю головой.

– А десять долларов найдется?

Я киваю, и мы какое-то время молчим.

Григгс возвращается и садится рядом. Я сжимаю его руку под столом.

– Мама Сэма работала вместе с моей, – говорю я Джоне, как будто завожу непринужденный разговор. – А я присматривала за ним.

Григгс кивает.

– По-моему, он не сечет, что ты имеешь в виду, говоря «работа», – говорит Сэм. – Ты понял, дебил?

– Можем выйти на улицу, и ты мне объяснишь, – негромко отвечает Джона.

Не сейчас, Григгс, хочется сказать мне. Я уже вижу, что ему будет очень тяжело держать язык за зубами.

Сэм переключается на еду и проглатывает все за минуту. Я понемногу откусываю от своей.

– Мне нужно найти ее, Сэм, – снова начинаю я, когда он справляется с едой. – Это очень важно. Может, твоя мама в курсе.

– Ева? Она же ненормальная. У нее, типа, мозги зажарились, понимаешь, о чем я? Если звоню ей, она сразу: «Сэм, не одолжишь двадцатку?» – Он произносит это, изображая плаксивый тон. – «Не купишь пивка? Принесешь сижки?» – Его взгляд становится тяжелым, как будто ему только что пришла в голову какая-то мысль. – И деньги никогда не возвращает. Только место занимает и все рожает этих гребаных детей.

Теперь я вспоминаю Еву. Она жила ради своего парня, а Сэм для нее был месте этак на двенадцатом в списке приоритетов. Это был жалкий ребенок, такой крохотный и несамостоятельный. У него постоянно текли сопли, и ему все время доставалось от дворовых ребят постарше. Важной чертой моей матери было то, что она никогда не привязывалась к мужчинам, так что мне не приходилось страдать от последствий ее связей с ними. Порой, когда мы шли по улице, я замечала, что она смотрит вдаль, будто ищет кого-то. Теперь я думаю, что он надеялась увидеть Вебба, и именно поэтому так долго не уезжала отсюда.

– Ты помнишь, когда мы виделись в последний раз?

Я не отвечаю, и он продолжает.

– Ева оставила нас дома с Лессом, этим ее мерзким хахалем.

Я вздрагиваю и чувствую, что Григгс смотрит на меня.

– Копы его, кстати, загребли пару месяцев назад по делу о педофильской порнухе. Помнишь, как твоя мама прибежала со смены и накинулась на него? Лупила Лесса всем, что под руку попадалось, и вопила: «Какого хрена ты с ними сделал?!»

Я качаю головой. Но теперь вспоминаю, что именно эта история так потрясла Раффи, когда я рассказала о ней.

– А мы просто стояли в трусах и плакали, потому что не понимали, чего она так взбесилась. Потом она схватила тебя и выволокла из комнаты, а Ева кричала на нее, что она чокнутая сука, и все соседи переполошились.

– Чья мать была более чокнутой, твоя или моя?

Я слышу, как меняется дыхание Григгса, который сидит рядом.

– И с тех пор я тебя не видел. Через два дня она вернулась без тебя, едва держась на ногах. Ева спросила, где ребенок, а твоя мать сказала: «Она в раю» – и начала хохотать без умолку. Я, блин, неделю потом плакал.

Я смотрю на него, разинув рот.

– С чего моей матери такое говорить?

Сэм не отвечает на вопросы и не ждет ответов. Он просто говорит, и я не могу даже мысленно отгородиться от него, потому что на это нужно слишком много сил.

– У тебя был костюм Человека-паука, – продолжает он.

– Спасала район от злодеев, – слабо отзываюсь я, вспоминая свои же слова.

Он поднимается.

– Мне пора идти, – говорит он. – Ты сказала, у тебя есть деньги.

Я умоляюще смотрю на Григгса, но у того такое лицо, как будто ему только что дали обухом по голове. Я поворачиваюсь к Сэму и замечаю что-то в его взгляде. Он как будто меня ненавидит.

– Ты злишься на меня, – говорю я ему вслед, когда он направляется к выходу.

– Отпусти его, – тихо просит Григгс.

Но я не могу. Выскакиваю из-за стола и бегу за ним.

– Я не просила ее отвезти меня в придорожный магазин за шестьсот километров отсюда и бросить там, Сэм. По крайней мере твоя мать с тобой так не поступала, – гневно бросаю я.

Григгс пытается меня оттащить.

– Моя на две недели укатила в Канберру, – отвечает Сэм, холодно глядя на меня. – Но не за тем, чтобы оставить меня там. Меня она оставила с Лессом.

Я не свожу с него взгляда. Григгс стоит рядом и трет глаза. Он явно предпочел бы просто исчезнуть. Через несколько минут я беру у Джоны часть денег, которые дал нам Сантанджело, и сую в руку Сэму. Наши пальцы на мгновение соприкасаются.

– Ты даже меня не узнала, – говорит он. – А я тебя сразу узнал.

Я снова вижу маленького обиженного мальчика и позволяю себе вспомнить то, что долгие годы загоняла на задворки сознания.

– Что ты хочешь, чтобы я вспомнила, Сэм? Что я научила тебя читать? И как мы читали первую часть «Гарри Поттера», и, когда я дочитала, ты сказал… ты сказал… – Я говорю с трудом, потому что меня душат слезы.

– Я сказал: «Жаль, что я не волшебник», – шепчет он.

Мы внимательно смотрим друг на друга несколько секунд. Сэм убирает деньги в карман.

– Знаешь, где находится Оксфорд-стрит? – спрашивает он.

Я поворачиваюсь к Григгсу, и тот кивает.

– Приходите туда сегодня вечером примерно в половине одиннадцатого. К светофору возле отеля «Корт-Хаус».

Я снова киваю.

– Я узнаю у Евы, что смогу.

Мы с Григгсом молча идем по проезду, где разбросан мусор и стоят переполненные баки. Внезапно он пинает один из баков с такой силой, что тот падает. Я останавливаюсь и смотрю на Григгса. Он стоит ко мне спиной. Я подхожу и прижимаюсь к нему со спины, обнимая его.

Мне слышен быстрый стук его сердца. Его дрожащие руки сжимают мои.

– Полегчало? – спрашиваю я через какое-то время.

Он ничего не говорит, но поворачивается и обнимает меня.

– Джона, несмотря на все, что случилось, я провела последние шесть лет в…

Я задумываюсь на мгновение, и у меня появляется крохотная надежда.

– Что? – спрашивает он.

– Я хотела сказать, что провела последние шесть лет в раю. Понимаешь? Я словно оказалась на небесах. Вот что она имела в виду.

– Вот только этот пацан решил, что ты умерла.

– Она отвезла меня туда и позвонила Ханне, потому что, если уж Тейт что-то и любила, так это Джеллико, и она знала, что там я буду в безопасности.

– А потом, как сказал этот мальчишка, она вернулась, едва держась на ногах. Потому что ты исчезла из ее жизни, – заканчивает он.

Я смотрю на него в изумлении.

– Я ведь никогда не думала, что она меня любила.

Сэм появляется лишь без пятнадцати одиннадцать. Он снова какой-то беспокойный, суетливый, а глаза как у обезумевшего кролика, которого вот-вот поймает хищник.

– Она в хос… хосписе? Дальше по дороге. Хоспис святого Винсента.

– Может, госпиталь? – поправляю я.

– Да мне плевать.

– А что с ней?

Он пожимает плечами, озирается и отходит в сторону, но я замечаю в его глазах какую-то искру. Как будто он еще не совсем сдался. Григгс берет меня за руку и тянет за собой, но я не хочу уходить.

– Сэм! – окликаю я, и он оглядывается. – Я живу на Джеллико-роуд. Очень красивая дорога, тенистая, укрытая кронами деревьев, с верхушек которых можно увидеть бесконечную даль. Там моя тетя построила мне дом. Помни об этом.

Сэм настороженно смотрит на меня, но это лучше, чем если бы он просто ушел.

– Обещай, что не забудешь, – настаиваю я.

Он кивает, и мы уходим, но я, словно Лотова жена, оборачиваюсь на полпути. Сэм разговаривает с мужчиной среднего возраста, который положил руку ему на плечо. Через несколько секунд оба садятся в такси и уезжают.

– Пойдем, – тихо зовет меня Григгс.

В хостеле нам дают отдельную комнату. Она маленькая, с двухэтажной кроватью, но мы ложимся вместе, и Григгс обнимает меня так крепко, будто вообще не собирается отпускать.

– Хочешь узнать, почему я тогда позвонил в школу? – спрашивает он в темноте.

– Ты не обязан объяснять.

– Нет, но я хочу. Мне приснилось, как кто-то – мой отец – говорит мне: «Джона, если ты продолжишь путь, обратно уже не вернешься», и, хотя психологи тысячу раз повторяли, что мне не нужно его прощение, я решил, что, наверное, как-то так оно могло бы выглядеть. Что, возможно, он защищал меня от чего-то и что это предупреждение было знаком, что он меня простил. Потом я подумал: «Если я не вернусь, то, возможно, и ты тоже», поэтому позвонил в школу, а дальше уже появились Бригадир и отец Сантанджело.

Его голос звучит так печально, что мне больно это слышать.

– Но теперь, когда мы здесь, как бы ужасно все ни выглядело, не думаю, что тогда нашей жизни что-то угрожало. Наверное, я сам себе все придумал. Не было никакого знака. Не было прощения. Ничего.

– Откуда тебе знать? Мы были младше, Джона. Может, что-то случилось бы с нами в городе. И, как сказала бы Джесса, нельзя забывать о серийном убийце. Может, отец действительно послал тебе предупреждение, потому что любил тебя.

Он мотает головой, и, несмотря на темноту, я понимаю, что он плачет.

– О чем ты думаешь? – шепчу я спустя какое-то время.

– Что ты заслуживаешь романтики, – отвечает он.

Я провожу пальцами по его лицу.

– Ну-ка, посмотрим. Парень говорит мне, что бросился бы под поезд, если бы не я, потом семь часов сидит за рулем, не проронив ни единой жалобы, лишь для того, чтобы отправиться на поиски моей матери, не имея ни малейшего понятия, с чего начать. Его, скорее всего, отправят из-за меня под трибунал, он весь день терпел мое плохое настроение и точно знает, что заказать мне на завтрак. По-моему, романтичнее уже просто некуда, Джона.

– Я в одиннадцатом классе, Тейлор. Никто не отправит меня под трибунал.

– Но выгнать из школы-то могут?

– Ну и пусть. Даже если бы я был в этом уверен, я бы все равно просидел за рулем семь часов и заказал тебе горячий шоколад и белый тост с джемом.

– И ты не видишь в этом ничего романтичного? Боже, как многого ты не знаешь.

Я приподнимаюсь на кровати и через секунду стягиваю с себя майку. Я слышу, как Григгс снимает футболку, и мы сидим, обнимаемся и целуемся, пока не становится больно губам. А потом стягиваем с себя остатки одежды, и я оказываюсь под ним и словно впечатываюсь в его тело. Все это больно, даже тяжесть его тела, и я плачу от этой боли, а он снова и снова просит прощения, и я решаю, что рано или поздно мы поймем, как правильно, но сейчас не хочу его отпускать. Этой ночью мне нужно просто стать его частью. Потому что это не просто новый опыт. Для меня это самый важный опыт на свете.

Глава 24

В последнее время я начала заново узнавать свою мать, собирая воедино фрагменты наших жизней, кусочки из книги Ханны и грустные воспоминания Сэма. Меня просто убивает, что я почти не помню, как она отвезла меня на Джеллико-роуд. Но я хочу вспомнить. Вспомнить ее взгляд в тот момент, когда она поняла, что должна оторвать от себя эту последнюю ниточку, соединявшую ее с Веббом. Посмотрела ли она мне в глаза, сказала ли, что любит меня? Или она вообще ничего не говорила, опасаясь, что слова перережут ей горло и оставят истекать кровью на обратном пути?

Сидя в фойе госпиталя святого Винсента и дожидаясь, пока администратор закончит говорить по телефону, я думаю о том, что мне всегда хотелось сказать матери и как за последние двадцать четыре часа все изменилось.

– Ты готова? – говорит Григгс, который отходил позвонить Сантанджело.

Я качаю головой.

– Давай я подойду и сам спрошу?

Я смотрю на него и пытаюсь улыбнуться.

– О чем думаешь? – спрашивает он. Про него я тоже подметила много нового. Что он все время задает этот вопрос, потому что дома каждую неделю ходит к психологу, который всегда начинает с этого.

А еще иногда он немного стесняется, как, например, сейчас, да и все утро. Я тоже невольно поддаюсь смущению. Интересно, все ли смущаются на следующее утро, или некоторые могут болтать и смеяться так, будто это совершенно естественно. Может, это в нас есть что-то неестественное.

– Я думаю, что после вчерашней ночи как-то странно проводить утро в больнице, пытаясь узнать, не попала ли моя мать сюда с передозировкой.

– А я думаю, что после вчерашней ночи готов пойти куда угодно, лишь бы с тобой, и, если это означает, что мы идем в больницу спрашивать о твоей матери, что ж, пусть так.

Но мы знаем, что оба думаем не только о происходящем в данный момент.

– Только представь, что после этой среды мы больше никогда не увидим…

– Не надо, – яростно обрывает он меня.

– Джона, между нами шестьсот километров, – напоминаю я.

– А между средой и моментом, когда мы окончим школу, есть не меньше десяти недель выходных и пять государственных праздников. Есть электронная почта, а если ты сможешь добираться до города, есть еще сообщения и звонки. А если и нет, те пять минут, что ты сможешь поговорить со мной со стационарного телефона, все же лучше, чем ничего. Есть еще любители шахмат, которые хотят пригласить тебя к нам в школу на следующие соревнования по шахматам в марте. И еще есть город на полпути между нами, построенный по проекту Уолтера Берли Гриффина[11], где мы можем встречаться для участия в демонстрации против решения нашего правительства не подписывать Киотский протокол.

– Господи, Джона! – с притворным возмущением восклицаю я. – Ты совершено несерьезно подошел к нашим отношениям.

– А потом мы будем строить планы.

– Мне главное, чтобы ты не закрутил роман с Лили, твоей соседкой.

– На самом деле ее зовут Герти. Она выше меня ростом и может уделать меня в армреслинге. Я ни за что, ни за что не стану встречаться с девушкой по имени Герти, ведь если мы поженимся и она захочет взять мою фамилию, ее будут звать Герти Григгс.

Впервые за несколько дней я смеюсь, а затем делаю глубокий вдох и встаю.

– Я готова.

Мы подходим к стойке, и я вежливо спрашиваю о Тейт Маркхэм, надеясь, что она сейчас живет под этим именем. Администратор просматривает список и качает головой.

– Вы уверены, что она здесь? – спрашивает девушка.

– Нет, но нам так сказали.

Она стучит по клавиатуре, и меня охватывает тошнотворный страх. Я молюсь о том, чтобы не пришлось начинать все сначала. Администратор качает головой, и я слышу, как Григгс откашливается.

– А нет ли рядом хосписа святого Винсента?

– Соседнее здание.

Я выдыхаю с облегчением и благодарю ее, прежде чем выйти.

– А в чем разница? – спрашиваю я у Григгса.

Он пожимает плечами.

Когда мы входим в хоспис, я проделываю то же самое. Через пару секунд я вижу, что администратор нашла имя и внимательно в него всматривается.

– Тейт Маркхэм была здесь, – объявляет она.

Я чувствую, как Григгс обнимает меня за талию. «Была». Что значит «была»? Глагол «быть», форма прошедшего времени. Значит ли это, что ее больше нет?

– Она выписалась.

От облегчения я готова повиснуть у нее на шее, перепрыгнув через стойку.

– Выписалась? Это не эвфемизм? Действительно выписалась?

Женщина смотрит на меня озадаченно.

– Она выписалась шесть недель назад.

Шесть недель назад мой мир перевернулся с ног на голову. Приехал Григгс. Мальчик на дереве начал приводить всхлипывающее существо на наши ночные встречи.

– Какого это было числа?

Она смотрит на нас, и я почти вижу, как дверца в ее душе захлопывается.

– Мы обязаны сохранять в тайне личные данные и не можем просто так вам их выдать…

– Прошу вас, – умоляю я, доставая из бумажника школьное удостоверение. – У нас с ней одна фамилия. Я могу показать вам ее фото. Это моя мать, и я ее шесть лет не видела.

Администратор смотрит на меня, затем на Григгса, и мне кажется, что она сейчас тоже растрогается, но затем она начинает снова стучать по клавиатуре.

– Она выписалась шестнадцатого сентября.

Я смотрю на Григгса.

– В последний раз я видела Ханну пятнадцатого числа.

– Уверена?

– В ночь на пятнадцатое у нас всегда проходит назначения предводителя, а я пошла утром, сразу после собрания. Мы поругались.

Я снова поворачиваюсь к администратору.

– А она сама выписалась? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает женщина, глядя на экран.

– Ее забрала Ханна Шредер?

– Нет. – Администратор наклоняется поближе к монитору. – Ее забрал Джуд Сканлон.

– Джуд, – взволнованно шепчу. – Боже мой, Джона. Я познакомлюсь с Джудом.

– Джуд Сканлон? – повторяет Григгс. – Ты никогда не упоминала никакого Джуда Сканлона.

– Упоминала. – Я поднимаю взгляд на женщину. – Спасибо.

– Удачи вам, – отвечает она.

– Он и есть тот кадет, – объясняю я по пути к выходу. – Я вам рассказывала, как он посадил маки.

– Тейлор, – говорит Григгс, и по его лицу я понимаю, что здесь что-то не так. – Джуд Сканлон не просто кадет. Это Бригадир.

Я в шоке, но все наконец-то начинает сходиться. Мы возвращаемся туда, где припарковали машину, но она отказывается заводиться. Григгс пытается починить ее, а я сажусь на обочине и звоню домой с его телефона. Трубку берет девятиклассница, которая тут же подвергает меня допросу, выясняя, где я, когда вернусь и вернусь вообще, и рассказывает что-то про мистера Палмера и некого военного, которые забрали Джессу сегодня утром. Я прошу дать трубку Раффи и через несколько секунд слышу ее знакомый голос.

– Где ты? – спрашивает она, и ее тон передает не меньше пяти различных эмоций, в том числе недовольство, тревогу и облегчение.

– Что там у вас? – задаю я встречный вопросы.

– Сама не знаю, – вздыхает она. – Мистер Палмер и Бригадир забрали Джессу сегодня утром и до сих пор не вернули. Пожалуйста, скажи мне, что они не серийные убийцы.

– Нет. Обещай мне, что больше не станешь повторять эту теорию.

– Обещай, что ты вернешься.

– Конечно вернусь. Почему они забрали Джессу? Ты не можешь узнать через отца Чеза?

– Отец Чеза в бешенстве. В жутком бешенстве с большой буквы «Б».

– Он узнал, что Чез забрался в полицейский участок?

Я вижу, что Григгс поднимает голову и ждет ответа.

– Чез здорово вляпался, – говорит она.

– Что, сидит в тюрьме или красит весь город? – пытаюсь пошутить я.

– Тейлор, отец с ним не разговаривает.

Я понимаю, что Раффи не настроена на шутки.

Я смотрю на Григгса и прикрываю трубку рукой.

– Отец Чеза с ним не разговаривает. Он тебе об этом сказал?

– Вот черт. Нет, – ошарашенно отвечает он. – Ему нелегко придется.

Я возвращаюсь к Раффи, которая продолжает говорить.

– …И Чез ужасно расстроен. А хуже всего то, что он не говорит им, где вы, и здесь как будто идет холодная война. Его отец сказал, что никогда больше не станет ему доверять. Ты уверена, что у вас все в порядке?

– А у тебя?

– Разумеется, нет, как же иначе? Ты сбежала, Джессу забрал человек, которого вы обе подозревали в серийных убийствах, Бен читает Ветхий Завет и постоянно цитирует то отрывки про страшную кару, то высказывания Джоны Григгса, а Чез в таком унынии, что вчера полночи молчал.

– А вторую половину ночи вы чем занимались? – спрашиваю я.

– Очень смешно, Тейлор. Возвращайся домой и перестань все усложнять, – гневно одергивает меня она.

– Я не могу найти мать, так что все действительно сложно.

– Так сделай все проще и возвращайся домой.

– Верни Джессу. Я скоро буду.

Григгс садится на обочину рядом со мной, держа какую-то деталь, которую вытащил из двигателя. Я вижу, что он понятия не имеет, как чинить машины, и чем больше смотрит на нее, тем больше запутывается. Я не знаю, на чем сосредоточиться и в каком порядке. Начать ли мне с матери, которая по неведомой причине выписалась из хосписа? Или с Бригадира, который, как я только что выяснила, является другом ее детства? Или с Раффи, которая беспокоится за Чеза? Или с Джессы, которую прямо сейчас допрашивают? Или начать с Григгса, с которым я… с которым я что? Я даже не знаю, какие слова подобрать. Мы занимались сексом? Или любовью? Просто переспали? Могу ли я считать его своим парнем? И Ханна – какое отношение к этому всему имеет Ханна?

– Нам придется сесть на поезд до Ясса, а потом добираться уже оттуда, – говорить Григгс. – Придется бросить машину.

Я поворачиваюсь к нему и качаю головой.

– Из-за тебя у меня выработалось отвращение к поездам до Ясса, – говорю я и набираю справочную. – Полицейский участок Джеллико, – прошу я.

Григгс смотрит на меня как на сумасшедшую. Меня соединяют, и я жду, пока кто-нибудь возьмет трубку. Потом я называю свое имя и прошу позвать Сантанджело-старшего. Не проходит и трех секунд, а он уже на другом конце провода.

– Тейлор? Где ты? – Мне не нравится его тон.

– В Сиднее. Джуд Сканлон рядом с вами?

– Нет. Джона с тобой?

– Да.

Я слышу первый вздох облегчения. Оба пропавших подростка найдены. Можно поставить галочку.

– Скоро вас ждать? – Он переключается на более сдержанный тон.

– Зависит от Бригадира. Можете передать ему просьбу? Скажите, чтобы он встретился с нами в хосписе. В том, откуда он забрал мою мать шесть недель назад. Он может позвонить туда или на телефон Джоны. Скажите ему, что я хочу знать, где моя мать и Ханна, и еще я хочу, чтобы Джессу Маккензи немедленно вернули в школу.

– Еще что-нибудь? – теперь его тон становится сухим.

Я уже готова сказать «нет» и повесить трубку, но в последний момент передумываю.

– Да, вообще-то есть еще кое-что, – отвечаю я. – Я тут встретила мальчика, которого знала в детстве. Когда ему было восемь лет, мать оставила его на две недели с педофилом. Полагаю, об отце Джоны вы знаете все, что только можно знать, как и то, что мой отец мертв, а мать бросила меня несколько лет назад, и одному Богу ведомо, что там за история у Джессы. Я вот что хочу сказать, сержант: нам тут очень не хватает надежных взрослых, так что вы просто не имеете права полыхать праведным гневом на Чеза и, если планируете и дальше не разговаривать с ним, когда единственный его проступок заключается в том, что он хотел, чтобы у меня было то же, что есть у него, вы меня ужасно расстроите, и знаете что? Я уже устала от этих бесконечных разочарований. Вы понимаете, о чем я?

Он какое-то время молчит.

– Мы просто хотим, чтобы ты вернулась. – От его ласкового тона хочется расплакаться, но сейчас мне нужна моя злость, иначе я не смогу двигаться дальше.

– Зачем?

– Потому что твоя мать этого хочет, и если бы она знала, что ты где-то там встречаешься Бог знает с кем, это бы…

– Мне не нужны нотации, – перебиваю я. – Только ответы. Прошу вас.

Я слышу, как он вздыхает.

– Я поговорю с Чезом и передам Джуду твою просьбу, а он даст тебе ответы, Тейлор.

Я кладу трубку. Григгс ошарашенно смотрит на меня.

– Иногда ты меня просто пугаешь.

Я возвращаю телефон и кладу голову ему на плечо.

– Как думаешь, Бригадир приедет за нами? – спрашиваю я.

– Сейчас одиннадцать тридцать, – отвечает он. – Ехать до нас часов шесть, максимум – семь. Готов поставить два триллиона долларов, что он будет здесь ровно к шести вечера.

Григгс оказывается прав, и я говорю, что мне придется всю жизнь копить два триллиона долларов, а он возражает, что готов дать мне на это не больше семидесяти лет. Бригадир останавливает машину возле хосписа и выходит к нам. Он явно недоволен. Как и в случае с Григгсом, я впервые вижу его без формы да и вообще впервые могу как следует рассмотреть. Видимо, я дрожу, потому что Григгс наклоняется ко мне и шепчет, чтобы я не волновалась. Бригадир замечает это, и он не в восторге от происходящего. Его взгляд говорит: «Я знаю, чем вы занимались этой ночью».

– Ханна места себе не находит от тревоги.

– Правда? – говорю я. – Что ж, теперь она понимает, что я чувствовала последние шесть недель.

Он игнорирует мои слова и поворачивается к Григгсу.

– Я отвезу тебя домой, Джона. Нам в любом случае возвращаться через два дня, так что не вижу смысла тебе ездить туда-сюда.

Я не могу сдвинуться с места. Я приклеилась к Григгсу, не желая отпускать его. Я проникаюсь ненавистью к этому человеку просто за то, что он предложил такое, но Григгс лишь мягко усаживает меня на пассажирское сиденье.

– Сэр, я бы предпочел вернуться.

– Я не предлагаю тебе выбора, Джона, – тихо говорит Бригадир.

– Сэр, либо вы отвезете меня туда, либо я буду добираться сам, но в лагерь я вернусь.

Григгс даже не покрывается потом, что удивительно, потому что я знаю, как он уважает Бригадира. Джона садится на заднее сиденье и спокойно пристегивается. Бригадир смотрит на него в зеркало заднего вида.

– Лучше было бы оставить все так, как было три года назад.

«Все» – это, видимо, наши с Григгсом отношения.

– Как вы поступили с Нани? – огрызаюсь я. – У вас был выбор. Вы могли держаться от нее подальше, но вы вернулись.

Он не двигается, глядя прямо перед собой.

– Где моя мать? – спрашиваю я.

Бригадир заводит машину и выворачивает из узкого переулка.

– Где они? Моя мама и Ханна?

– Сейчас мы к ним не поедем.

– Остановите машину! – возмущаюсь я.

Он продолжает ехать вперед.

– Я хочу увидеть их сейчас же. – Я отстегиваю ремень безопасности. – Остановите машину.

Бригадир не останавливается, и я набрасываюсь на него с кулаками. Машину немного заносит, и Григгс высовывается с заднего сиденья и хватает меня.

– Тейлор, успокойся, – твердо требует он, не выпуская меня.

Бригадир скидывает скорость и тормозит на обочине. Я так зла, что мне, как никогда, хочется сделать ему больно.

– Скоро, – говорит он, и я понимаю, что заставила его запыхаться. – Тейт так хочет, Тейлор, и тебе, возможно, это кажется ужасной несправедливостью, но нам придется выполнить ее желание.

Я немного расслабляюсь, и Григгс отпускает меня.

– Сэр, – начинает он, и в его голосе что-то меняется. – Скажите ей правду. Пожалуйста.

Я не понимаю, о чем речь, пока Григгс не наклоняется вперед.

– Ее мама лежала в хосписе. Моя бабушка тоже там была. Я знаю, что это значит.

Бригадир смотрит на меня, и я вижу, как он сглатывает. Все постепенно начинает вставать на свои места.

– Ей недолго осталось.

Я слышу какой-то звук. Будто животное кричит от боли. Потом я понимаю, что этот звук вырывается у меня из горла. Я выскакиваю из машины и бегу прочь от них. Слышу стук тяжелых подошв за спиной, а потом меня хватает сильная рука. Это заставляет меня остановиться, но я выкручиваюсь из хватки Бригадира и начинаю его колотить. Моя рука сжата в кулак, я кричу от ярости, и мне больно от избытка чувств. Какое-то время он позволяет мне бить его, как будто со всем смирился. Потом сильно и резко хватает меня за руки, прижимает к себе, заставляя уткнуться лицом ему в грудь. Я слышу, как под щекой бьется его сердце.

Внезапно меня словно переносит в другое время. Я сижу на плечах великана. Мне так хотелось, чтобы это были плечи моего отца, не зная, что это был Джуд. Но он обнимает меня так, как Ханна никогда не обнимала. Я ощущаю его облегчение, как будто он очень давно никого не обнимал, но очень хотел это сделать.

Мы молчим, возвращаясь обратно, но Джуд идет, положив руку мне на плечо, и я чувствую, как она дрожит. Когда мы садимся в машину, он прокашливается и поворачивает ключ зажигания.

– Она думала, что вы серийный убийца, – сообщает Григгс.

– Я слышал. От Джессы Маккензи.

Говорить мне пока не хочется, но становится любопытно.

– Что вы там с ней делали? – тихо спрашиваю я.

– Когда я не пытался выпытать у нее, где ты, мне приходилось слушать интригующую историю о том, как я подрабатываю похитителем.

– Все на основании инкриминирующих обстоятельств, – добавляет Григгс. – Похоже, вы всегда то ли здесь, то ли отсутствуете, когда кто-нибудь пропадает.

– Что ж, да, по похищениям я мастер, – сухо замечает Джуд.

– Если верить газетам, так и есть.

– Это было не похищение. Я вез тебя в безопасное место.

– Меня? – удивляюсь я.

– Тебя.

Сведения из него приходится вытягивать клещами. Он как будто всю жизнь заставлял себя сдерживаться. Зная Ханну, я могу его понять.

– Как так?

– Тебе было семь. Тейт позвонила Ханне. Она была не в себе и понятия не имела, где тебя оставила. К моменту, когда я приехал, ты, проявив изобретательность, забралась в тележку для багажа на Центральном вокзале, где тебя и обнаружили.

В том, что мать оставляла меня где попало, для меня нет ничего нового. Больше удивляет, что ее это беспокоило.

– Еще пару дней она была в запое, так что я остался, – продолжает он. – Однажды, когда она лежала в отключке, я решил увезти тебя к Нани. Вот только когда добрался до Джеллико, Тейт уже позвонила в полицию, и им пришлось предъявить мне обвинение в похищении.

Я достаю фотографию, на которой мне три года, и показываю ему. Он берет ее у меня, смотрит и снова переводит взгляд на дорогу.

– Это ты сфотографировал? – спрашиваю я.

– Нани. Ты жила у нас. Тейт переживала совсем тяжелые времена и заставила нас пообещать, что мы не отдадим тебя ей, пока она не завяжет.

– Тогда почему вы меня отдали?

– Потому что она действительно завязала. Если кто-то и мог вызвать у нее какие-то чувства, так это ты, Тейлор. Но потом она каким-то образом опять срывалась и катилась по наклонной. Иногда исчезала вместе с тобой. На несколько лет мы вообще потеряли ваш след и не знали, где вы, пока однажды, когда тебе было одиннадцать, она не позвонила Нани в истерике, требуя забрать тебя у нее. Тейт подписала все бумаги и сказала, что мы ни при каких условиях не должны тебя ей отдавать. Что она, как яд. Ее ненависть к себе… Я не могу этого объяснить. Она даже отказалась встретиться с Нани. Сказала, что оставит тебя в придорожном магазине в двенадцать пятнадцать. Но она взяла с Нани еще одно обещание: что та никогда не заменит тебе мать. Тейт настаивала, что мать у тебя есть.

И Нани выполнила это обещание. Сколько я себя помню, все время держала меня на расстоянии.

– Мы до сих пор не знаем, что заставило ее так поступить, – говорит он.

– Это не имеет значения, – тихо отзываюсь я, вспоминая Сэма.

Он бросает на меня осторожный взгляд.

– Поверь мне, имеет. Все, что случилось с тобой, важно.

– Но не сегодня, сэр, – решительно возражает Григгс.

Мы долго молчим, и я хочу задать тысячу вопросов, но не знаю как. Я смотрю, как он ведет машину. Его щеки кажутся впалыми, в глазах затаилась грусть, и, хотя его тело целиком состоит из мышц, он кажется болезненно худым.

Бригадир чувствует мой взгляд и на секунду поворачивается ко мне, а потом улыбается такой красивой улыбкой, что я рискую прослезиться.

– Я похожа на нее. Нани, – говорю я, будто читая его мысли.

– Немного. Но гораздо больше ты похожа на Вебба.

Когда молчание начинает давить на меня, я включаю диск Сантанджело, и Джуд бросает на меня озадаченный взгляд.

– Кенни Роджерс?

– Джесса его фанатка. А мне просто близки по содержанию некоторые песни, – говорю я ему.

– «Главный трус в округе»?

Я бросаю на него гневный взгляд, и ему явно становится неловко. На мгновение он скашивает глаза на Григгса в зеркале заднего вида.

– Я хотел сказать «Игрок».

– Вранье.

Но мой тон уже намного мягче. Мы заключили своего рода перемирие, и, когда Джуд снова начинает говорить, ко мне постепенно возвращается воспоминание о его голосе. Я знала его всю свою жизнь. Я понимаю, что это рядом с ним и Ханной я спала детстве. Я вспоминаю, как просыпалась от кошмаров, и как его голос, читавший мне сказки о драконах и диких зверях, успокаивал меня. Каждый раз, когда герой книги, Макс, возвращался из путешествия, я показывала на страницу и говорила: «Он идет домой к маме».

Пока Григгс отсыпается, Джуд рассказывает мне истории, которых я никогда не слышала. О том, как они снимали фильм на камеру «Супер-8», о почти языческих танцах под деревьями, о ружье двадцать второго калибра, из которого Фитц палил по всему, что движется, и как они сидели на дереве с Веббом и философствовали, рассуждая о смысле жизни. И как хотели построить бомбоубежище на случай, если русские и американцы пальнут друг по другу ядерным оружием. И как устраивали состязания по игре в карты и «камень, ножницы, бумага», тянувшиеся всю ночь.

Я снова и снова влюбляюсь в этих ребят, и мое сердце разрывается от боли за их трагедии и в то же время радуется их дружбе. И мне кажется, мы говорили всего пять минут, а не пять долгих часов.

Больше всего они любили дни, которые проводили на вырубке, обсуждая свои дальнейшие планы. Джуд особенно радовался этому, потому что здесь ему было что им предложить. Сидней был совершенно новой территорией, которую Джуд знал лучше остальных.

Фитц сидел на дереве и расставлял консервные банки.

– Лишь бы жить не в каком-нибудь дурацком районе, где все пьют кофе и несут чушь, – крикнул он.

– Пушку придется оставить тут, – предупредил Джуд. – В городе не принято расхаживать с ружьями, стреляя по консервным банкам.

Фитц перепрыгнул с ветки на ветку, спустился по стволу на треть пути, а дальше спрыгнул и приземлился с кувырком, как десантник.

– Ну что, возьмут меня в кадеты, Джуд? – насмешливо поинтересовался он.

– Да у тебя, Фитц, на лбу написано, что ты псих. Разумеется, тебя возьмут.

Фитц поднял ружье, прицелился и выстрелил, пробив две спрятанные банки подряд.

– Что будет с Нани? – спросила Тейт. – Если мы уедем, она на целый год останется здесь одна.

– Вы не можете остаться здесь, – тихо сказала Нани. – Жить негде, работы нет. Вам придется уехать в Сидней.

– Но в восемнадцать лет мы получим наследство, – объяснил Вебб. – И купим полгектара земли у реки на этой стороне Джеллико-роуд. В доме будет три этажа, верхний – что-то вроде чердака. Там будет окно прямо в крыше, чтобы видеть все звезды галактики. Из окна первого этажа со стороны фасада будет вид на реку, и, когда мы все состаримся, то будем сидеть у окна и там же мирно скончаемся, куря трубки, разговаривая о всякой ерунде и обсуждая родичей… – Он перешел на американский акцент, и Нани хихикнула.

Пуля пробила третью жестянку, а через несколько секунда следующая попала в четвертую.

– Эй, рядовой Джуд, побьешь мой рекорд?

– Эй, чумовой Фитц, не хочется что-то.

– Хорошо сказал, – засмеялась Тейт.

– Так когда мы приедем строить дом? – спросил Джуд.

– Когда окончим университет. Вернемся сюда и год будем строить, а потом разбежимся кто куда. Но дом всегда будет ждать нас здесь.

– Разбежимся? – удивилась Тейт. – Зачем? Лучше останемся здесь. Зачем нам еще куда-то ехать?

– Потому что мы не сможем по-настоящему оценить это место, пока не уедем отсюда, – сказала Нани.

– Я каждый год все сильнее по нему скучаю, – признался Джуд.

– А ты ведь даже не отсюда родом, – заметил Фитц.

Джуд уставился на него.

– А что? – злобно спросил он. – Обязательно нужно здесь родиться? Или чтобы у тебя родители были здесь похоронены? Или чтобы здесь была родня?

Фитц снова прицелился и выстрелил. На секунду все замерли в ожидании звука пули, пробивающей консервную банку. Но его не последовало. Фитц посмотрел на Джуда и пожал плечами.

– Не, нужно принадлежать этому месту. И чтобы оно принадлежало тебе.

– По крови?

– По любви, – ответила Нани, не поднимая головы.

– Хорошо сказано, – с гордостью произнес Вебб.

– Значит, ты принят, Джуд! – воскликнул Фитц, запрыгивая на него. – Потому что я люблю тебя. Люблю тебя, Джуд! Ты мой герой! Чмок-чмок-чмок!

– И не мечтай! – Джуд сбросил его с себя, и они принялись по-дружески бороться на ковре из листьев. Вебб кинулся к ним, а следом и Нани, хихикая, а потом и хохоча, когда ее принялись щекотать.

А Тейт просто смотрела, слушала и впитывала все происходящее.

– Ты слышишь? – тихо спросила она, поглаживая живот. – Это место принадлежит и тебе тоже.

Потом они пошли до дороги, проводить Фитца и Джуда. Прощание, как всегда, заняло еще больше времени, чем их маленькие посиделки на вырубке. Они разошлись лишь тогда, когда солнце село, а над головой сомкнулись темные кроны.

– Ты так и не сбил пятую жестянку, – напомнил Вебб Фитцу, прежде чем они скрылись за деревьями.

– Не беспокойся, – отозвался тот, махнув рукой, – вернусь в другой день и подстрелю!

– Почему вы с Ханной больше не вместе? – сонно спрашиваю я, когда мы уже едем по окраине Джеллико.

– В каком-то смысле мы с ней всегда будем вместе. Но все это тяжело. К тому моменту, как мы потеряли Фитца…

Снова воцаряется молчание. Вечно это молчание!

– Я знаю, кто он. Но это все. И еще то, что Вебб мертв, а Тейт умирает. Но ведь это не все.

– Что еще тебе нужно узнать, Тейлор? Я твой опекун, Ханна тоже. Мы были твоими воспитателями, когда Тейт выпускала тебя из виду. Пока ты оставалась с Ханной, она была счастлива.

– А ты был счастлив, пока Ханна оставалась с тобой?

Он отрывает взгляд от дороги.

– Без тебя она проникалась чувством вины, отчаянием и сожалением. Она смотрела на меня, и я точно знал, какие мысли приходят ей в голову: что лучше бы на моем месте был ее брат, или Фитц, или Тейт. Мы с Ханной не должны были выжить. У нас было меньше всего надежды.

Мы выезжаем на Джеллико-роуд, и повсюду я чувствую присутствие моих пяти героев, но больше всего мне хочется сказать Джуду Сканлону, что он не неправ насчет того, что творится в голове у Ханны. Я хочу сказать, что всякий раз, глядя на него, она была благодарна, что рядом именно он. Потому что он сделал то, чего не смогли остальные. Он вернулся к ней.

– Что с ним случилось? – тихо спрашивает Григгс. – С Фитцем?

– Он немного свихнулся, но временами приходил в себя, – говорит Бригадир, помедлив. – Встретил хорошую девушку, у них родился ребенок, а потом она умерла. Рак. Думаю, Фитц решил, что он несет смерть всем, с кому прикасается, и сам отправил себя в изгнание. Как будто хотел изолировать себя от дочери, чтобы его проклятие не задело ее. Но беда Фитца, да и Тейт, была в том, что они слишком любили своих девочек и не могли их отпустить. Однако в конце концов он больше не смог бороться со своими демонами и…

Он не заканчивает предложение. Это и не нужно.

– А что стало с его дочерью? – спрашиваю я. – Мы должны найти ее.

Внезапно мимо нас пролетает пожарная машина, потом еще одна, и еще.

– Это еще что? – Я напряженно всматриваюсь в темноту.

Бригадир включает дальний свет и тут же выключает. Навстречу нам несутся еще две пары фар.

– Что происходит? – говорит Григгс. – Что все эти люди делают на дороге поздней ночью?

Мы проезжаем единственный освещенный участок Джеллико-роуд, и в этот момент по встречной пролетает еще одна машина. Я вижу лицо, прижавшееся к стеклу на заднем сиденье. Такое маленькое и испуганное личико, что меня почти парализует от шока. Это лицо одной из моих семиклассниц.

– Школа, – шепчу я. – Кажется, она горит.

Глава 25

Когда мы подъезжаем к школе, у меня внутри все тошнотворно сжимается. Я знаю, что мой мир вот-вот рассыплется на части, и меня охватывает такая слабость, что я едва дышу.

В другой ситуации я бы восхитилась цветом. Зарево весьма зрелищно. Есть и другие пятна света: фары машин, прожектора и пульсирующие мигалки. Самое ужасное в таком освещении то, что оно выхватывает лица людей лишь на секунду. Затем они снова исчезают, и ты вынужден думать в темноте о том, чем же вызван такой глубокий шок в чужих глазах.

Бригадир резко останавливает машину. Я дергаю дверь, выскакиваю наружу и бегу к школе. Сама не знаю, кого или что ищу, просто лечу на свет, все ближе и ближе к зареву. Горит мой факультет. Мой дом. Пожарные машины стоят прямо на лужайке, поливая водой первый этаж. Вокруг меня полный хаос. Люди повсюду, они хватаются за каждую девочку в пижаме, которую встречают. Главы факультетов и учителя отгоняют школьников от пожара, крича всем, чтобы возвращались в корпуса. Здесь и полиция, и скорая, и пожарные. Никогда в жизни не видела, чтобы здесь, в школе, было столько незнакомых людей. Я хочу, чтобы все они ушли. Тогда я смогу найти своих. Они мелькают передо мной, и я вглядываюсь в их лица, зная, что мне нужно мысленно проставить галочки напротив сорока девяти имен. Едва увидев, девочки с Локлана начинают звать меня или кидаются навстречу, чтобы крепко обнять. Поверх их голов я встречаюсь взглядом с кем-то из учителей, чье лицо выражает отчаяние.

Я помогаю ученицам надеть куртки и свитера, которые одолжили другие факультеты. Три семиклассницы не двигаются с места, и я опускаюсь перед ними на колени.

– Мне нужно, чтобы вы пошли с этими людьми. Они о вас позаботятся, а завтра я за вами приеду. Богом клянусь.

Они кивают, глядя на меня, вцепившись в мою руку. Их губы дрожат, слезы льются ручьем, всхлипы вырываются один за другим. Пулеметная очередь скорби, которая ранит все вокруг отчаянием.

– Мы не смогли до них добраться, – шепчет одна. – Они были в чулане, где лежит весь хлам. Одна побежала туда, когда все началось. Но я их видела. Я видела их обеих, и они не могли прорваться к нам, а мы к ним, а потом все просто…

– Кто? – спрашиваю я, пытаясь не выдавать своего ужаса.

– …И она говорила: «Не бойся», а потом все рухнуло, но она все повторяла: «Не бойся… Мой отец… Мой отец… Мой отец». Что там она все время говорила про своего отца, Тейлор? Я ничего не могу вспомнить.

Кто-то накидывает мне не плечи одеяло, но я даже не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. Я обнимаю трех девочек, пока кто-то из родителей-горожан не приходит забрать их. Потом я вижу Раффи. Она стоит рядом с мисс Моррис, которая смотрит на все в полной растерянности. На секунду я словно возвращаюсь на полтора часа назад. Мое сердце бьется ровно. Я подхожу к ним. Раффи торопливо записывает что-то на листке бумаги. Когда она поднимает взгляд, ее трудно узнать. Как будто я отсутствовала миллион лет, и мир успел измениться.

– Я записала все имена, – говорит она мне и мисс Моррис в своем привычном деловом тоне. – Я поставила букву «Г» напротив тех, кого забрали в город, и название факультета напротив тех, кого увели в корпуса. Видите? Так мы сможем всех сосчитать и будем знать, где их потом искать.

Я никак не могу прочитать список, потому что ее рука сильно дрожит. Мы смотрим друг на друга, и я киваю, потому что не могу выговорить ни слова.

– Я еще номера телефонов записала, добавляет Раффи.

– Скольких еще не хватает?

– Двоих.

Я слышу собственное тяжелое дыхание и думаю: только не сейчас, Тейлор. Сейчас не до твоей неспособности дышать в экстремальных ситуациях.

– Дай мне список, – хриплю я.

Но она только мотает головой.

– Подожди, пока все придут, Тейлор. Еще два имени, и в списке будут все. Понимаешь, все.

Я смотрю на пылающий корпус, на окруживших его пожарных. Вырываю список из дрожащих рук Раффи и вижу все-все имена учениц моего факультета, кроме двух. Меня накрывает волной тошноты. Пожалуйста, только не они. Пожалуйста, пусть все будут целы.

– Пойдем-ка отсюда, – доносится до меня голос мисс Моррис. – Тебе вредно дышать дымом.

Но ее голос и лицо тонут в море других голосов и лиц.

Раффи ни секунды не стоит без дела, разговаривая со всеми и рассаживая семиклассниц и восьмиклассниц по машинам, прибывшим из города. Я замечаю маму Сантанджело. Мне хочется вернуться на две недели назад, когда она обзывала сына маленьким засранцем, а мы с Джессой хихикали, наблюдая за организованным беспорядком, царящем в их доме, жалея, что мы в нем посторонние, но в то же время радуясь, что можем в любой момент уйти.

Раффи продолжает всех инструктировать:

– У Джорджины диабет, никакого сахара, утром первым делом инсулин… Сара, а ну надень пластинку, пока не потеряла…

Я вижу Трини, главу Дарлинга. Она не истерит, просто деловито раздает указания. Наши взгляды встречаются, и Трини прикасается ко мне, но я отстраняюсь. Я превратилась в ледяную глыбу. Не хочу ничего чувствовать. Не хочу думать.

– Мы возьмем к себе десятый и одиннадцатый классы, девятый пойдет в Гастингс, – говорит мне она.

Я киваю, Трини кивает в ответ и продолжает заниматься делом.

У меня за спиной Раффи не умолкает:

– …У нее аллергия на пенициллин… И еще им надо написать сочинение по «Я, я и только я». Нужно привести не менее пяти примеров на…

Все раскачивается, то приближаясь, то отдаляясь, и у меня внутри все переворачивается. Потом вдруг появляется Чез и смотрит на меня с такой грустью, а потом замечает Раффи.

– …Никакого арахиса. Арахис для нее яд. Чтобы она его даже не нюхала, понятно?

– Раф, – устало зовет он. И больше ничего. Просто «Раф».

Потом он обнимает ее, и на секунду я слышу абсолютную тишину – эту самую жуткую часть крика, которая предшествует жуткому взрыву горя. И оно вырывается. Он пытается заглушить крик, но я все равно слышу, и мне хочется лишь, чтобы кто-нибудь вколол ей транквилизатор, потому что этот крик пронзает мое сердце.

Я пошатываюсь, глядя, как к нам приближается Сантанджело-старший. Как так случилось, что за пару часов все постарели на тысячу лет?

Он опускается на колени рядом с Раффи.

– Ты уверена, что не видела их? – ласково спрашивает он, пытаясь достучаться до нее через весь этот шум. – Может, их кто-то уже увез в город?

Она снова и снова качает головой.

– Сэл, – в ужасе шепчет она, – они остались в корпусе.

Я встаю и иду туда. Одеяло падает с плеч. Джесса. Хлоя П. Джесса. Хлоя П. Я иду к корпусу. Джесса и Хлоя П. остались в чулане за спальней. Я перехожу на бег. Их имена крутятся у меня в голове, а потом я понимаю, что это не просто мои мысли. Эти два имени вновь и вновь стоном вырываются из моего горла, и мне больно. Джесса и Хлоя П. Я добегаю до пожарных машин. До веранды всего несколько метров.

– Джесса! – кричу я, и отзвук моего собственного надорванного голоса так громко отдается у меня в ушах, что вот-вот лопнут барабанные перепонки. – Хлоя!

Чьи-то руки пытаются оттащить меня. Это руки Бригадира. Руки Джуда Сканлона. А потом я вижу, как из корпуса выскакивают пожарные и бегут к нам. Слышится оглушительный грохот. Всем остается лишь беспомощно смотреть со стороны. Стекла вылетают из рам, и пламя ревет, словно какое-то чудовище отказывается впускать нас в свое логово.

Я озираюсь. Мир вокруг превращается в черную метель. Я начинаю оседать на землю. Слышу крики: «Хватайте ее!» и «Скорую, срочно!». Мне в рот словно забирается когтистая лапа, пролезает в горло, потом в легкие, сгребает их и выдавливает из меня жизнь, и я не сопротивляюсь, не сопротивляюсь, не могу…

Я сижу на дереве с мальчиком из сна. Здесь мне легко дышится, я счастлива и рассказываю ему, как мне приснился сон, будто я училась в школе возле Джеллико-роуд, вела войну с кадетами и горожанами и проиграла, потому что сдалась предводителю кадетов еще несколько лет назад.

Потом я слышу всхлипы, и мы оба поворачиваемся на звук.

– Откуда он взялся? – спрашиваю я.

Мальчик озадаченно смотрит на меня.

– Это же ты привела его ко мне, Тейлор. Еще несколько недель назад.

– Я?

– Он не хочет выходить, – говорит мальчик, – а я никак не могу к нему подобраться.

Я ползу на звук, все ближе и ближе, и когда до него остается один вдох, протягиваю руку между веток и жду. Кажется, проходит вечность, но наконец он берет меня за руку и втаскивает к себе. Я оказываюсь лицом к лицу с Отшельником, и он плачет:

– Прости меня. Прости меня.

Я понимаю, что он обращается не ко мне, и знаю, что нужно сделать. Я крепко сжимаю его руку и уговариваю вылезти со мной на ветку, где ждет мальчик. Какое-то время мы сидим втроем: мальчик, Отшельник и я. Иногда я слышу, как меня зовут, но отгораживаюсь от этих звуков, потому что сейчас хочу быть только здесь. Мальчик наклоняется ко мне и просит объяснить Отшельнику, что тому не за что просить прощения. Я так и делаю, и тот смотрит на меня с выражением абсолютного счастья на лице.

Я смотрю на Вебба и говорю:

– Значит, все это время ты ждал меня.

Но он качает головой и сталкивает меня с дерева…

Я открываю глаза и вижу посеревшие от шока лица. Бригадир, Сантанджело-старший, командир пожарной бригады. Рафаэлла прижимает ингалятор к моим губам. Через мгновение ко мне подлетают Григгс и Сантанджело. Джона как будто увидел привидение. Может, он знает что-то, чего не знаю я? Григгс пытается заговорить со мной, обнять меня, но отец Сантанджело мягко заставляет его отстраниться.

– Дайте ей подышать.

– Мы услышали… – начинает Чез, дыша так тяжело, что с трудом произносит слова.

Я наконец возвращаюсь в реальность и вспоминаю все. Но вокруг слишком много шума, и все говорят одновременно. Я смотрю на корпус. Там, похоже, все уже под контролем, но я знаю: что-то не так. Я вглядываюсь в лица людей передо мной.

– Вы не нашли их, верно? Не нашли тела?

Я вижу, что пожарный удивлен, потому что он обменивается взглядом с отцом Сантанджело.

– А другого выхода оттуда нет.

– Они бы не смогли выбраться, – признает Сантанджело-старший. – Это две маленькие девочки.

Но я смотрю на Бригадира и вижу что-то в его глазах.

– Только если под землей. «Мой отец говорил, что здесь есть подземный туннель», – шепчу я. – Джесса часто это повторяла, и Фитц ведь знал, о чем говорит, верно, Джуд? Вы ведь знали, кто она? – спрашиваю я, обращаясь к отцу Сантанджело. – Поэтому и забирали ее к себе на праздники. Вы знали, что она дочь Фитца.

– Давай-ка ты поедешь в больницу, – говорит Сантанджело-старший, вставая и подзывая кого-то из медиков.

– Она в туннеле, Джуд. Он ведь начинается под корпусом Локлана, верно? В кладовке. Разве не там они застряли? Хлоя П. убежала в кладовку, когда начался пожар, а Джесса пошла за ней, и они попали в ловушку.

Джуд поднимается, смотрит на корпус, на меня, а потом поворачивается к зданию факультета Меррабиджи.

– Что происходит? – тихо спрашивает его Сантанджело-старший.

Джуд озадаченно качает головой.

– Идем, – говорит он, протягивая мне руку.

Командир пожарных смотрит на него с недовольным видом.

– Вы что, серьезно верите, что под этими корпусами проходит туннель? – обращается он к Джуду, когда тот пускается бежать, а за ним и все остальные.

– Уж я-то знаю наверняка, – отвечает Джуд. Я с трудом за ним поспеваю. – Я помогал его рыть.

Мы врываемся в корпус Меррабиджи, и Джуд ведет нас прямиком через спальню к прачечной. Младшие ученики, сидящие в спальне, все еще не отошли от шока. Я замечаю Ричарда, который, похоже, сидит с ними всю ночь. Мы выбрасываем из прачечной все, что мешает, и в углу под пятью кафельными плитками обнаруживается дыра в земле.

– Господи Иисусе, – выдыхает отец Сантанджело, качая головой.

Начинается спор о том, кто полезет в туннель. Командир пожарных вызывается быть первым, но Сантанджело-старший возражает, что тот огромный, как шкаф, и в дверь-то с трудом проходит, не то что в дыру в земле, так что этот вариант сразу отметают. Даже мистер Палмер предлагает свою кандидатуру, но он явно на грани сердечного приступа, хотя никто ему об этом не говорит.

– Я пойду, – твердо заявляет Джуд.

– Сэр, вы вели машину почти тринадцать часов без перерыва, – возражает Григгс. – Полезу я.

– Я лучше всех подготовлен, – встревает Сантанджело.

– Я кадет, придурок. Знаешь, сколько раз я ползал на брюхе?

– Ты туда не полезешь, – упирается отец Сантанджело. – Я вам обоим запрещаю.

– А кто полезет, ты? – огрызается его сын. – У тебя высокое давление, и мама убьет меня, если я тебя туда пущу.

– Я полезу, – настаивает Джуд. – Я его копал.

Григгс уже заглядывает в дыру, а потом смотрит на Бригадира.

– Полагаю, лезть придется головой вниз, поскольку развернуться там будет негде.

– Джона…

– Позвольте мне, – просит Григгс, глядя на меня. – Я должен это сделать.

Джуд знает, что выбора нет, поэтому нехотя соглашается.

– Тебе придется почти все время ползти на животе.

– Погодите, – говорит пожарный, который молча следил за всем этим спором. – Может оказаться, что они уже…

…Умерли. Джесса и Хлоя П., возможно, уже мертвы. И, что самое ужасное, Григгс может наткнуться на их тела. Вот что не смог договорить пожарный. Я хочу так много всего сказать Григгсу, но Джуд уже берется за его ботинки, готовясь спустить его в дыру.

– Времени терять нельзя. Если ты найдешь девочек, то развернуться не сможешь. Придется ползти обратно задом. Мы попытаемся добавить освещения, но пока что у тебя будут только наши фонарики. На тренировках ты никогда не бывал в такой темноте, Джона.

Григгс кивает. Никто не успевает сказать ни слова, а он уже в туннеле. Я смотрю на Сантанджело-старшего и понимаю: он не верит, что все это закончится хорошо. Это худшая черта всех копов. Они видят слишком много горя и слишком мало счастливых концов. Сантанджело такой же. Он сидит, опустив голову в туннель и держа фонарик, чтобы Григгсу было хоть немного светлее.

– Когда я упала в обморок, – начинаю объяснять я, обращаясь к Джуду, – то увидела моего отца и Отшельника, но на самом деле это был Фитц. Мне он всегда казался довольно старым, но это ведь только с моей точки зрения. Как в тот раз, когда я впервые встретилась с ним. У него было ружье, и он все повторял: «Прости меня, прости меня». Но обращался не ко мне, а к Веббу. Все это время я думала, что Вебб приводил его в мой сон, но теперь понимаю, что это я сама приводила его к своему отцу. Фитц искал прощения, а Вебб сказал: «Передай, что ему не за что просить прощения».

Сантанджело-старший ошалело смотрит на меня, затем на Джуда. Похоже, они думают, что я сошла с ума, но я-то знаю: это не так.

– Такой хороший был сон, – говорю я Джуду, надеясь, что он поверит, – и я даже не хотела уходить, но Вебб столкнул меня с дерева, и я проснулась.

– Ты не спала, Тейлор, – произносит мистер Палмер странным тоном. – И это был не обморок.

Кто-то приносит прожекторы, и их спускают в туннель. Ричард садится на корточки рядом со мной, и мы ждем.

– Думаешь, Джесса и Хлоя П. там, внизу?

– Я в этом уверена.

Он подползает поближе к дыре, заглядывает и возвращается обратно.

– Кто его построил? – спрашивает он.

– Ханна, Бригадир, отец Джессы и мои мама и папа. Мой отец, видишь ли, был главой факультета Меррабиджи, – объясняю я, впервые в жизни испытывая чувство гордости. – Идея была как раз его.

– Это объясняет, почему ты такая чокнутая, – бормочет он, прежде чем уйти.

Я смотрю на пожарного, который, судя по всему, вот-вот начнет предрекать нам несчастья.

– Джуд? Можно на пару слов? – спрашивает он. Они переглядываются, и мне не нравится этот взгляд.

– Вы сейчас спросите, как долго можно находиться внизу, верно? – говорю я, глядя на Джуда. – Сколько у них осталось времени.

Воцаряется молчание, и даже Сантанджело высовывает голову из дыры, чтобы узнать ответ.

– Быстрее всего проползала через туннель Нани, благодаря тому, что она такая маленькая. Так что у Джессы и второй девочки есть преимущество.

– Ее зовут Хлоя, – вставляет мистер Палмер.

– А дольше всего? – спрашиваю я.

– Сорок минут. Один из нас потерял там сознание. Когда мы его вытащили, он с трудом дышал. Дело в том, что там ты не столько ползешь, сколько протискиваешься через дыру.

– Вебб? – говорю я.

Он кивает.

– Вебб был довольно коренастый.

– Тогда почему ты пустил туда Джону? – начинаю злиться я. – Он огромный и непременно застрянет.

– Потому что он все равно меньше и крепче любого из нас. К тому же он не запаникует, он вынослив, и, поверь мне, Тейлор, там, внизу…

– …Так темно, что можно увидеть черта.

Он кивает.

– Однажды я прополз весь туннель задом наперед и поклялся, что больше никогда не стану этого делать. Когда мы только начинали строить, то все было по-другому, потому что мы копали с двух сторон и возвращаться в приходилось только с полпути.

– И сколько они уже там? – спрашивает Сантанджело.

– Полагаю, они оставались в комнате, пока их не начал душить дым, так что, наверное прошло полчаса.

– Разве они не должны были уже добраться сюда?

Все молчат. Голова Сантанджело снова исчезает в дыре. Я смотрю на Джуда, стремясь прочитать хоть что-нибудь в его глазах.

Мы все сидим в тишине. К нам заходят и снова уходят спасатели, начинают появляться врачи скорой помощи. Иногда заглядывают ученики с Меррабиджи, но отец Сантанджело велит Ричарду увести их наверх, в комнаты к старшим. Потому что он думает, что через спальню на первом этаже придется вывозить тела, и не хочет, чтобы дети это видели. Меня в стотысячный раз охватывает тошнота.

– Она ничего не писала о том, как была в туннеле, – тихо говорю я Джуду.

– Она много о чем не писала.

– Почему? Разве ползти через туннель страшнее, чем видеть смерть своей матери? Или это более личная тема, чем то, что было между вами?

Ему явно не нравится, что я в курсе таких интимных подробностей его жизни.

– Когда Вебб не вернулся из туннеля и все забеспокоились, за ним полезла Нани. Она нас просто пугала, когда становилась бесстрашной. Помню их лица, когда мы их вытащили. Она была… Боже, не знаю, как это описать… Она была в шоке.

– Может, он ей что-то сказал? – спрашиваю я. – Может, сказал, что хочет уйти от вас. Может, он устал от депрессии Нани, от Тейт, которая не оставляла ему пространства. Может, Фитц все же не виноват…

– Нет, я думаю, в туннеле он сделал то, что Нани сделала уже давно. Он утратил надежду. Вебб, утративший надежду, – это как сломавшийся двигатель самолета. Он был нашей жизненной силой. Думаю, то, что она увидела в туннеле, ужасно ее напугало.

– Тс-с, – говорит всем Сантанджело. – Кажется, я что-то слышу. – Он на полтуловища просовывается в туннель, а отец придерживает его за ноги на уровне колен.

Я ничего не слышу. Мы ждем. Мое сердце колотится, и накатывает новая волна тошноты. Что, если Григгс потеряет надежду? И Хлоя П., и Джесса. Что, если Джесса больше никогда не засмеется. Не споет в караоке, не задаст мне миллион дурацких вопросов. Что, если ей не суждено больше шептаться по ночам с подружками о мальчиках. Что, если она не доживет до моего возраста, не влюбится, не узнает, какими были ее родители. Что, если ей не суждено стать матерью или чьим-то другом на всю жизнь.

Что, если я так и не скажу ей, что всегда видела в ней что-то особенное и только поэтому была с ней так груба. Люди, которых переполняет жизненная сила, меня пугают. Глядя на них, я невольно хочу стать лучше, но знаю, что это невозможно.

– Есть, – глухо произносит Сантанджело, и его начинают вытаскивать.

Он держит Григгса за ноги. Грязь повсюду. Все хватаются за что могут, пытаясь помочь им выбраться. Я вижу торс Григгса, весь в земле, а потом руки, и еще руки. Я узнаю Джессу, но она не двигается. Джона тяжело дышит. Джессу вытаскивают, и спасатели надевают на них кислородные маски. Меня не подпускают к ним, пока все не сделано.

Григгс явно потрясен. Я знаю, как тяжело ему это признать, но повторить путь он не сможет. Он смотрит на Сантанджело, Чез переводит взгляд на отца, и тот нехотя кивает.

– Если закрыть глаза, появляется ощущение, что ты контролируешь темноту, – говорит Джуд Сантанджело. – Понимаешь?

Сантанджело кивает, и его спускают в туннель. Я боюсь испытывать облегчение, ведь Джесса не двигается, а Хлоя П. до сих пор в туннеле. Подхожу к Джессе, но врачи занимаются ею, и я не хочу им мешать, чувствуя себя совершенно бесполезной.

– Она узнает твой голос? – спрашивает у меня кто-то из бригады скорой помощи.

Я киваю.

– Конечно.

– Кажется, я сломал ей руку, – морщится Григгс.

– А ты не двигайся, тебя тоже надо будет осмотреть, – велит ему врач.

Мы все стоим вокруг них. Работник скорой поворачивается ко мне.

– Поговори с ней. Нам нужно добиться от нее реакции.

Я ложусь рядом с Джессой и беру ее за руку. На секунду я теряюсь, не зная, что сказать. Потом решаю рассказать ее любимую историю. О том, как ее отец украл велосипед, поехал по Джеллико-роуд и спас жизнь моим родителям и Ханне. Я рассказываю ей, что они любили его, как брата, и что та ночь изменила жизнь всех четверых навсегда. Я рассказываю про сестренку Тейт, которой было всего восемь лет на момент гибели, и как Фитц несколько раз забирался в машину, чтобы вынести ее тело и тела моих бабушки и дедушки, зная, что может погибнуть в любой момент. Когда мое сердце переполняется болью, и я уже не могу говорить, рассказ подхватывает Сантанджело-старший, потому что он был там в ту ночь. Водителю скорой тоже есть что добавить о Фитце Маккензи, а Джуд рассказывает остальное.

Я сижу и слушаю историю моей семьи, Шредеров и Маркхэмов, которые отправились в свои путешествия в тот день, не зная, какие трагедии и какие радости повлечет за собой столкновение миров, которому суждено было случиться на Джеллико-роуд. Я слушаю истории людей, которые никогда бы не встретились, не случись эта авария. Например, Фитц и Джуд. И я.

Я думаю о том, скольких людей я бы не узнала, если бы принадлежала лишь одной части этой семьи. Например, Раффи, Джессу, Чеза и Бена. И Джону Григгса. Я смотрю на него, пока с ним возятся врачи, и он ловит мой взгляд, и я понимаю, что вряд ли успею еще побыть так близко к нему до отъезда.

Мы снова сидим в молчании, ожидая возвращения Сантанджело, и через пять минут из туннеля вытаскивают плачущую Хлою П. Она хватается за меня, пока ее осматривают на предмет переломов. Ее лицо перепачкано землей, и она паникует каждый раз, когда на нее пытаются надеть маску.

И наконец, впервые за всю ночь, у всех выравнивается дыхание. Мистер Палмер, как и все взрослые, которых я видела сегодня, кажется, постарел на тысячу лет, но он выдыхает с облегчением и крепко обнимает меня, нарушив привычную дистанцию. Я в который раз едва не перестаю дышать.

– С ними все в порядке? – спрашивает Ричард, заглядывая к нам.

Врач скорой показывает ему большой палец вверх, и Ричард исчезает за дверью, а через несколько секунд мы слышим радостные крики и топот наверху и на улице, и начинается цирк. Когда девочек вывозят на улицу, кажется, что вся школа выстроилась вдоль дороги. Девочки из Локлана бегут ко мне со всех сторон. Я высматриваю Григгса, но не могу найти его в этом беспорядке. Я чувствую невыносимую усталость.

Когда мы добираемся до больницы, Раффи и большая часть седьмого и восьмого классов, которых увезли в город, ждут там. Думаю, несмотря на беспорядок, ни у кого рука не поднимается их прогнать.

– Это лучшая ночь в моей жизни, – плачет Раффи.

– Раффи, у нас полкорпуса сгорело, – устало напоминаю я. – Кухня уничтожена.

– Ну зачем ты так пессимистично? – спрашивает она. – Мы можем жить в комнатах по двое и каждый вечер жарить барбекю, как кадеты.

Я мысленно даю себе клятву, что буду дружить с Раффи всю жизнь.

Просыпаюсь в больнице в зале ожидания, прислонившись к плечу Джуда. Он читает газету и поворачивается ко мне, когда я начинаю шевелиться. Я долго смотрю на него – может, дело в том, что раньше я каждый раз отводила взгляд, едва увидев его. Я не понимала, почему он вызывает у меня волнение.

– Я помню… как сидела у тебя на плечах, – сонно говорю я.

– Я тоже это помню, – отвечает он, откладывая газету.

Я выпрямляюсь и потягиваюсь.

– Кстати, вчера в машине ты ошибался, – сообщаю я ему, – когда сказал, что Ханна хотела бы видеть вместо тебя кого-то другого. Думаю, каждый раз, когда она смотрит на тебя, то боится, что ты не вернешься, как все остальные.

Он не отвечает, но, помедлив, печально улыбается.

– Шесть недель назад твоя мама позвонила Ханне и сказала, что ей осталось недолго и что Ханна ей задолжала. Она хочет умереть, завязав с наркотиками.

Джуд замолкает на мгновение, и я знаю, что будет еще много таких пауз. На секунду я закрываю глаза, потому что мне хочется вернуться на дерево из сна. Но этого не происходит. Вместо этого я вижу себя на плечах у великана.

– Ханна была… безутешна. Как когда мы поняли, что Вебб мертв, и когда застрелился Фитц. Что еще хуже, Тейт придумала безумный план. Если когда ей и нужны были наркотики, так это сейчас, но ты не знаешь, на что способна твоя мать. Она все решила. Никаких реабилитационных центров. Тейт уже не могла заниматься самовнушением и не хотела проводить свои последние недели с чужими людьми. Она решила, что слезет со всего. Даже химию перестанет делать. И она хотела, чтобы мы с Ханной были с ней. Поэтому я забрал ее, а Ханна приехала сама, и все это время они были в горах возле Сиднея.

– Это потому что моя мать хотела умереть, не завися ни от чего. Как миссис Дюбоз.

– Нет, дело не в этом. Когда ее выписывали, она сказала: «Я хочу умереть чистой ради моей девочки, Джуд. Вот и все. Больше мне нечего ей дать».

Я многое хотела бы знать. Например, как она сейчас меня представляет, довелось ли им с отцом обсудить, какое будущее они хотели для меня. Но я не успеваю ничего сказать. Джуд смотрит поверх моего плеча, и что-то в нем меняется. Я еще никогда не видела его с таким выражением лица. Но представляла. Именно так выглядел бы Джуд Сканлон в момент, когда увидел Нани на обочине дороги в четырнадцать лет.

Я поворачиваюсь туда, куда он смотрит, и вижу ее, входящую в двери больницы. Ханна. Я встаю и иду к ней. Хватит с меня ожидания. Если я хочу большего, то должна идти и добиваться, требовать, хвататься за него изо всех сил и выжимать из этого все, что смогу. Я крепко обнимаю ее и прижимаю к себе. Наконец-то ничто нас не разделяет. Я обнимаю одного из двух оставшихся у меня кровных родственников, сестру моего отца, которая однажды четыре часа просидела на одном месте, чтобы ее брат не увидел того, что сломило бы его дух.

– Мама с тобой? – тихо спрашиваю я, когда она отстраняется.

– В хосписе. Можем завтра поехать в Сидней.

Я качаю головой.

– Ханна, мне кажется, мой отец хотел бы, чтобы она вернулась домой. В дом у реки.

Она кивает. В кои-то веки мне позволяют принять решение.

– Как там наши крыски из туннеля? – спрашивает она поверх моей головы, глядя на Джуда.

Он берет ее за руку и притягивает к себе. Они молчат, пока мы втроем идем в палату, но мне все это знакомо, и я знаю, что слова не нужны. Я помню любовь. Эти двое показали мне ее, и, когда я вижу, как Ханна наклоняется и целует спящую Джессу в лоб, то понимаю, что Ханна и Джуд не бросят меня. Никогда не бросали. И завтра они будут особенно мне нужны.

Когда моя мама в последний раз вернется домой, на Джеллико-роуд.

Глава 26

Впоследствии. Все постоянно употребляют это слово, так что я успеваю к нему привыкнуть. Впоследствии нам приходится принять тот факт, что первый этаж Локлана уничтожен подчистую. Погибли все фотографии, плакаты, рыбки, одежда, книги, дневники. Ничего не осталось. Впоследствии я вижу почерневшие стены моего мира, чувствую привкус гари во рту и думаю о том, что мать вот-вот вернется в мою жизнь, чтобы провести со мной последние несколько недель своей жизни. Впоследствии Джона Григгс готовится к отъезду, и мне приходится поверить ему и своей интуиции, что мы еще увидимся, чтобы, возможно, больше никогда не расставаться. Впоследствии мне приходится примириться с тем, что мой отец мертв, а человек, убивший его, оставил после себя вот эту тринадцатилетнюю девочку, которая осматривает обгоревшие стены вместе со мной, вцепившись в мою руку и шепча:

– Я знала, что ты спасешь меня, Тейлор. Я так и сказала Хлое П.: «Не бойся, Тейлор нас найдет».

Я слышу, как мистер Палмер говорит Ханне, что причиной пожара стало короткое замыкание. Пять поджигателей в школе, а в итоге причина оказалась такой скучной. Нам обещают, что спальни и кухню отремонтируют через пару месяцев, к нашему возвращению с рождественских каникул, и я уже скучаю по девочкам. И по всему, что есть в моем мире.

Последний день перед отъездом Григгса мы проводим в доме Ханны вместе с ним, Сантанджело и Раффи. Джона впервые встречается с Ханной с тех пор, как нам было четырнадцать лет, и оба держатся холодно, почти враждебно.

– Я вам, похоже, не нравлюсь, – заявляет он в своей типичной манере.

Я вижу, что ему приходится тут же пожалеть о своих словах, когда Ханна устремляет на него долгий ледяной взгляд.

– Думаю, я не скоро прощу тебе эту поездку в Сидней, – прямо заявляет она.

– Могу понять. Я, в свою очередь, не скоро прощу вам то, что пережила Тейлор за эти шесть недель.

Я смотрю на них обоих и впервые осознаю, что я больше не сама по себе, и нет никакого смысла притворяться одиноким волком. У меня есть тетя, есть Григгс, и вот с чем приходится иметь дело, когда у тебя есть близкие.

– Знаете что? – говорю я им. – Если вы живо не построите мостик через эту необъятную пропасть между вами, я никогда не прощу вас обоих.

Я наблюдаю с веранды за тем, как Григгс в доме болтает с Раффи и Сантанджело. Чувствую взгляд Ханны, но до последнего делаю вид, что не замечаю.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – наконец сдаюсь я. Она молчит.

– Скажи что-нибудь, – требую я. Мне хочется выплеснуть на нее весь свой негатив, потому что она так удачно подвернулась под руку.

– А что ты хочешь услышать? – спрашивает она своим неизменно терпеливым голосом.

– О чем ты думаешь.

– Ладно. Почему между вами все так драматично? – спрашивает она.

– Потому что у меня есть тетка по имени Нани и мать по имени Тейт, – не выдерживаю я. Мне не хочется быть такой, но ничего не могу с собой поделать. Мне слишком грустно. Я смотрю на нее и чувствую, как подступают слезы. – Думаешь, я не хочу, чтобы он поскорее уехал? Хочу не меньше твоего. Потому что мне нужно убедиться, что я не перестану дышать, когда его не будет рядом. Если с ним что-то случится, я должна знать, что не скачусь на дно, как Тейт, когда не стало Вебба. Да взять даже вас с Джудом. Ведь ты все это время скучала не только по моему отцу, Фитцу и Тейт. В твоей жизни не было Джуда, вот что важно.

– Он никуда не исчезал из моей жизни, Тейлор.

– Тогда почему вы не вместе?

– Он солдат, Тейлор, – устало объясняет она. – Отправляется туда, куда прикажут. Восточный Тимор. Соломоновы острова. Ирак. Туда, где нужны миротворцы. Почему мы с тобой вечно ссоримся?

– Мы не ссоримся, Ханна. Просто я больше не хочу сдерживаться и смотреть, как сдерживаешься ты. Я последняя из твоей родни, кто остался в живых, и когда-нибудь мне придется навещать тебя в доме престарелых и кормить с ложечки пудингом, так что, полагаю, я должна знать твои болевые точки.

Она смотрит на меня, и я чувствую, что люблю ее, потому что теперь, зная историю Нани, гораздо лучше понимаю, почему она такая.

– Мои болевые точки? Тейт. Джесса. Ты. Джуд.

– Когда ты смотришь на него, он думает, что ты бы предпочла видеть на его месте Вебба, или Фитца, или Тейт. Ты знала?

– Он знает, как дорог мне. Он бы так ни за что не подумал.

– Он сам мне сказал. Я спросила, почему вы не вместе, а Джуд ответил, что вы всегда будете вместе, но только это все брехня. Я все поняла. Полагаю, вы были парой до того, как мне исполнилось семь лет, но последние десять лет вы не вместе и видитесь только тогда, когда дело касается меня. Ты же написала об этом книгу, Ханна. Разве ты никогда не замечала, что Джуд все время чувствовал себя лишним. Он как будто жалел, что не попал в ту аварию, или что он не чокнутый, как Фитц. Как будто для того, чтобы дружить с вами, недостаточно быть просто Джудом Сканлоном.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Почему ты не выйдешь за него замуж?

– Потому что он не предлагал. Может, наши отношения и не должны быть такими. Может, все дело было в том, что мы выжили. Связь между нами…

– Ханна, то, что вы с Джудом выжили, не породило никакой особой связи. Это породило только проблемы. Вы как будто не можете простить друг друга. Однако почему-то ты смогла простить Тейт за то, что она сделала, и Вебба за то, что он умер. И Фитца! Ты же как-то простила его? А он убил твоего брата! Застрелил, когда тот сидел на дереве. Ты их всех простила, но не можешь простить себя и Джуда за то, что вы выжили.

Ханна ошеломленно смотрит на меня.

– Что ты хочешь услышать? Что, если бы он позвал меня замуж, я бы сказала да? Ладно. Да. Но горе порой превращает нас в чудовищ, Тейлор, и мы говорим и делаем то, что потом не можем себе простить.

Я не отступаю.

– Я бы себя простила. Я бы что угодно сделала, чтобы быть с Джоной.

Джуд останавливает машину у дома в тот момент, когда Григгс выходит на крыльцо.

– Мне пора, – говорит он.

Ханна оборачивается. Я понимаю, что еще никогда не видела ее такой хрупкой. Последние шесть недель она ухаживала за умирающей наркоманкой, и это сказалось на ней не лучшим образом. Интересно, что произошло между ними? Может, Тейт не могла без зависти думать об особой связи между Веббом и Нани? Может, поэтому она и не позволила Ханне заменить мне мать?

– Счастливого пути, Джона, – тихо говорит Ханна.

– Спасибо.

Он ждет меня.

– Я догоню, – обещаю я, пока Раффи и Сантанджело пожимают руку Джуду.

Планируется, что Джуд поедет в Сидней с кадетами и вернется завтра с моей матерью. Он все время берет на себя эту задачу – спасать нас от самих себя. Я вспоминаю святых из книжек, которые Раффи читала в седьмом классе. Джуд. Святой Иуда-апостол, покровитель заблудших и отчаявшихся. Думаю, он выиграл джекпот по этой части, встретившись с семействами Шредер и Маркхэм.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает Джуд, стоя на последней ступеньке.

Ханна качает головой.

– Если устанешь, не надо завтра ехать.

– Ну, я пойду, – тихо говорю я и спускаюсь с крыльца. Поравнявшись с Джудом, я останавливаюсь.

Мне хочется так много всего сказать им с Ханной. Хочется поблагодарить их, ведь если бы не они, я бы сейчас жила не лучше Сэма. Я бы призналась им, что красоту моего детского воспоминания о том, как я лежу между ними, трудно будет превзойти, и что история их любви друг к другу тронула меня неожиданно сильно. Я хочу убедить их в том, что отец говорит со мной во сне, и его любовь к ним обоим бесконечна.

– Джуд, – говорю я, глубоко вдохнув. – Ханна утверждает, что, если ты попросишь ее руки, она скажет да.

Я хлопаю его по плечу и удаляюсь, переходя на бег, когда добираюсь до опушки. Григгс ждет меня. Мы беремся за руки и идем дальше.

Кадеты отправляются от магазина. Все толпятся возле автобусов, прощаясь с друзьями и запасаясь перекусом в дорогу. Я не отхожу от Григгса, пока он болтает с другими, и, хотя мы ничего не говорим друг другу, между нами всегда не больше пары сантиметров. Иногда, пока он общается с мамой Сантанджело или с кем-нибудь из горожан, наши взгляды встречаются, и я не смею открыть рот, опасаясь разрыдаться.

Кто-то из учителей выглядывает из автобуса и зовет кадетов. Они начинают занимать места, на ходу прощаясь с провожающими. Я вижу, как Бен дает последние советы Энсону Чои, а братья Маллеты спорят с ними, стоя у окна автобуса. Они запланировали выступление в Канберре и не могут договориться, что играть и в каком порядке. Но сразу ясно, что они друг друга обожают, пусть даже один из братьев Маллетов начинает душить Бена, делая вид, что бьет его головой о стену автобуса.

Бен вырывается, подходит к нам и с невинным видом кладет руку мне на плечо.

– По-моему, ребята, вам пора на автобус, – обращается он к Григгсу.

– А по-моему, ты сейчас рискуешь оказаться под его колесами, – отвечает тот, мягко высвобождая меня и притягивая к себе.

Мы стоим и смотрим друг на друга, и, как обычно бывает с Григгсом, все это как-то слишком.

– Так ты расскажешь своей матери обо мне? – спрашивает он.

Я нахожу взглядом Терезу, одну из заложниц с Дарлинга, которая плачет, в то время как ее кадет с печальным видом смотрит из окна. Я пожимаю плечами.

– Может, упомяну вскользь, что влюблена в тебя.

Он издает смешок.

– Только ты могла сказать это таким будничным тоном, будто размышляешь, когда помыть голову.

Он наклоняется и целует меня, а я вцепляюсь в его рубашку, стремясь продлить этот момент. Кто-то свистит, но Григгс не обращает внимания, и мы продолжаем целоваться. Мое сердце разбивается на тысячи осколков, и мне кажется, будто я героиня из трагического фильма про войну. Водитель автобуса начинает сигналить.

– Знаешь место на Джеллико-роуд, где растет дерево, похожее на сгорбленного старика? – спрашивает он, обхватывая мое лицо ладонями. Я буду скучать по этому ощущению больше всего.

Я киваю.

– Это ближайшая к школе точка, где ловит сеть.

– Григгс, тебя ждут, – тихо напоминает Сантанджело.

– Ну и пусть.

Мы снова целуемся, и мне плевать, кто на нас смотрит и как сильно они спешат. Григгс медленно высвобождается и поворачивается к остальным.

– До скорого, Раффи, – говорит он, обнимая ее и слегка приподнимая. Затем переводит взгляд на Сантанджело. – Обязательно привези их на Рождество. Обещаешь?

Они крепко пожимают руки и коротко обнимаются, потом Джона снова целует меня и влетает в автобус. Я вижу, как он пробирается по проходу, показывая кому-то средний палец. Представляю, какие комментарии там сейчас отпускают. Рядом со мной всхлипывает Тереза, а Трини утешает ее.

– Он в восьмом классе, Тереза, – напоминаю я ей. – Это значит, что он вернется сюда еще три раза.

– Но что если он забудет обо мне или найдет другую и сделает вид, что знать меня не знает?

Я смотрю на нее, а потом перевожу взгляд на Трини и Раффи.

– Тереза, Тереза. Неужели мы ничему тебя не научили? – недовольно качает головой Раффи. – Это война. Идешь в лес и преследуешь его, пока он не поймет, как сильно ошибся.

В глазах у Терезы загорается надежда.

– В конце концов, мужчины развязывали войны и из-за меньшего, – добавляет Трини.

Братья Маллеты подходят к нам, и мы вместе смотрим, как отъезжает автобус. Я чувствую, что всем грустно. Потом мы всей толпой возвращаемся в город.

– Ты хочешь, чтобы завтра мы были рядом? – тихо спрашивает Сантанджело.

Я киваю.

– Договорились.

По щекам бегут слезы, и Раффи сжимает мою руку.

– Не грусти ты так, – говорит мне Сантанджело. – Теперь он наш друг на всю жизнь.

Машина подъезжает к дому, и я встаю. На фотографиях в семнадцать лет у мамы густые черные волосы, белая-белая кожа и синие глаза. Легкая пухлость говорила о крепком здоровье. Когда я была маленькой, мама обесцвечивала волосы, ее кожа имела нездоровый оттенок, глаза казались красными от лопнувших сосудов, и она сильно исхудала. Я почти не помню, чтобы она ела, только нервно курила одну сигарету за другой. Не знаю, который из этих образов прочнее засел у меня в голове, но я знаю, что хотела бы увидеть девушку с черными волосами и сияющей кожей.

Но та, кто выходит из машины, успела потерять и то, и другое из-за химиотерапии. Она стала еще тоньше, и мне не верится, что передо мной ровесница Ханны и Джуда. Но даже с веранды я вижу, какие яркие и внимательные у нее глаза. Она смотрит на дуб у реки, на ее губах появляется слабая улыбка, и я знаю, что она представляет его точно так же, как делает Ханна по вечерам, когда остается наедине со своими мыслями. И как я, когда он приходит ко мне во сне.

Джуд что-то говорит, и мама улыбается, а затем медленно направляется к дому. Я стою на крыльце и ищу в ее лице хоть какое-то сходство со мной. Я думаю о том, как тяжело ей было, наверное, видеть во мне Вебба и Нани и ни капли от себя. Она почти доходит до ступенек, но наконец замечает меня и останавливается. Мама смотрит на меня с изумлением, будто не может поверить своим глазам. Думаю, она ожидала увидеть угрюмого одиннадцатилетнего ребенка, которого оставила здесь. На секунду я успеваю испугаться, что мама не узнает меня. Но потом она начинает плакать. Не театрально, но с такой грустью, вцепившись рукой себе в горло и глядя на меня так, будто не верит своим глазам. Она пытается что-то сказать, но у нее не выходит. Я спускаюсь к ней по ступенькам, и она обхватывает мое лицо дрожащими руками, всхлипывая:

– Вы только посмотрите на мою красивую девочку.

Я вглядываюсь в каждый сантиметр ее лица, в болезненную бледность кожи и сухость губ. Потом я наклоняюсь к ней и прижимаюсь к этим губам своими, будто хочу вернуть им прежний цвет. Я касаюсь ее лица, колючего ежика отрастающих волос. Мне нравится чувствовать их ладонью. Похоже на массаж.

– Тейт вредно находиться на улице, – тихо предупреждает Джуд.

Я беру ее за руку и веду вверх по ступенькам в дом. Она восторженно оглядывается по сторонам.

– Все точно так, как он планировал, – негромко говорит она, когда Ханна подходит и целует ее. Я знакомлю маму с Сантанджело и Раффи, а потом в дом прибегает Джесса. Ее рука на перевязи, а на лице сияет вечная полубезумная улыбка.

– Я так не хотела опаздывать, но мне нужно было поправить гипс, а мистер Палмер поздно меня забрал. – Она поворачивается к моей маме. – Вам уже рассказали про пожар, туннель и как Григгс сломал мне руку?

Я беру ее за здоровую руку и вывожу вперед.

– Это Джесса Маккензи, дочь Фитца.

Мама смотрит на Джессу, качая головой, будто не веря своим глазам. Ханна подходит и помогает ей сесть в кресло у окна, подкладывая подушку под спину, и мы все встаем рядом.

– Посмотрите на наших девочек, – говорит она Ханне и Джуду. – Как же нам с вами повезло!

– Думаю, мы это заслужили, Тейт.

Позже мама заполняет пробелы между рассказами Ханны и моими домыслами. Она рассказывает, как еще до моего рождения моему отцу приснился сон. Мы с ним сидели на дереве, и он спросил мое имя, а я ответила, что меня зовут Тейлор.

Глава 27

И жизнь продолжается. Когда смотришь, как кто-то умирает, а жизнь идет своим чередом, кажется, что это жестоко и неправильно. Но находится место и радости, и изобилию: разговоры, смех, летнее тепло и так много историй. Мама просит, чтобы я их записывала.

– Ты последняя из Маркхэмов, милая, – говорит она.

И я тщательно документирую важные даты, путешествия, личности, характеры, жизни героев и неудачников, их слабые и сильные стороны. Я стараюсь перенести на бумагу всех этих людей, потому что однажды мне потребуется чему-то у них научиться. И, что самое ужасное и самое прекрасное, я узнаю, каким чудесным человеком могла бы быть Тейт Маркхэм, сложись все иначе. Порой я страшно злюсь, что смогла узнать ее только теперь, когда вот-вот потеряю. У нее глубокий грудной смех, который поглощенная горем Нани не замечала, поэтому Ханна не смогла ничего о нем написать. Но если бы роман написал Вебб, я бы уже давно знала об этом смехе. Мама рассказывает мне о своей сестре, Лили, которой было всего восемь на момент гибели, и как она до сих пор помнит день, когда отец вручил ей, четырехлетней, новорожденную малышку и сказал: «Разве может кто-то на свете быть счастливее?»

И жизнь продолжается.

В какие-то дни мне тяжелее, чем обычно, и тогда я иду на Джеллико-роуд, к тому месту, откуда могу позвонить Джоне. Я всякий раз чувствую его досаду и злость на собственную бесполезность, потому что нас разделяют шестьсот километров, но мне так нужно послушать рассказы о Дэнни, о его маме и ее бойфренде по имени Джек, и как они заказывают тайскую еду на ужин по вторникам и смотрят «Чисто английское убийство». А я рассказываю ему о том, что Джуд переехал к нам и спит в комнате Ханны, и как мы с Тейт уговорили их съездить куда-нибудь на выходные, потому что мы якобы хотим побыть вдвоем. И как мы с Раффи живем в одной комнате с Трини, пока корпус Локлана ремонтируют, и нам приходится молиться с ней по вечерам. Я через трубку чувствую зависть Джоны, когда он слушает о выходных, проведенных с семейством Сантанджело, и как мама Чеза рассказывала Ханне и Тейт про «двух маленьких засранцев», которые рассекали по городу на незарегистрированной машине.

И жизнь продолжается.

В один прекрасный день нам приходится вновь испытать на себе дыхание рока, когда в дом Ханны прибегает Джесса с новостями о том, что поймали серийного убийцу. Она говорит вполголоса, а я изо всех сил стараюсь не переводить взгляд на Джуда, который возится с плинтусами. Но чувствую, что тот смотрит на меня с добродушной усмешкой, и понимаю, что он всю жизнь будет припоминать мне мою ошибку. С некоторой долей любопытства я спрашиваю у Джессы, кто же это был, но она уже бежит дальше в поисках Ханны и Тейт.

– Да неважно! – кричит она из соседней комнаты. – Какой-то почтальон из Ясса!

Я смотрю на Джуда и вижу, как он бледнеет. Мы клянемся друг другу, что никогда не скажем остальным. В эту ночь я лежу и вспоминаю фотографии детей в газетах, вырезки из которых я видела когда-то на кровати у Джессы, и тех двух детей, что пропали из Ясса в ту ночь, когда Джуд догнал меня и Джону. Я думаю о том, как Григгс услышал голос своего отца, просивший нас остановиться, потому что иначе мы уже никогда не вернемся домой.

И жизнь продолжается.

Когда мы понимаем, что осталось уже недолго, я переселяюсь в дом, и мы с мамой лежим рядом. Я вкладываю ей в уши наушники и включаю музыку, которую слушал Вебб перед смертью. Песню об огненных деревьях и тоске по близким, которых нет рядом. Я говорю, что все эти годы он ждал ее, и что я тех пор, как мы с ней снова встретились, он снится мне каждую ночь. Я признаюсь, что переполняющая его эйфория напоминает мне эликсир, и убеждена, что он поможет продлить маме жизнь.

Но однажды ночью его не оказывается рядом, и Фитца тоже нет, и мое отчаяние невозможно передать словами. Я стою на ветке, где мы обычно сидели, и кричу, зову его – их обоих.

– Вебб! Фитц! Пожалуйста, вернитесь! Прошу вас!

Я просыпаюсь в слезах, обнимая ее и всхлипывая:

– Пожалуйста, мамочка, останься еще хоть на денек, умоляю!

И когда становится слишком больно, я поднимаюсь в комнату к Джуду и Ханне и говорю, что она умерла, а потом ложусь в кровать между ними, и мне кажется, что в груди у меня огромная кровавая рана.

Моя мама умирала семнадцать лет. Я считала. Она умерла в доме на Джеллико-роуд. Я никогда в жизни не видела такой красивой дороги – тенистая, укрытая кронами деревьев, она напоминает туннель, ведущий в Шангри-Ла. Земля обетованная, как любит говорить Раффи. Она клянется, что здесь можно увидеть мир другими глазами.

Я хочу во что-то верить. Но люблю мир таким, какой он есть. Некоторые спрашивают, почему мама не сдалась раньше. Без наркотика она, должно быть, мучилась от боли. Другие утверждают, что мы поступили неправильно, не заставив ее принимать обезболивающие. Но мама говорила, что не желает умирать, ничего не оставив дочери.

Мы развеиваем ее прах вместе с прахом Фитца с вершины Молитвенного дерева, а летом заканчиваем путешествие, которое начали мой отец и Ханна около двадцати лет назад. Джуд арендует дом у океана для всех нас: Григгса с братом, Чеза, Раффи, Джессы, Нани и меня. Пока все плещутся в воде, я сижу с Джессой и Ханной, которая обнимает нас обеих.

– Мне так хотелось побывать у океана, – говорит она, – и папа сказал, что нам давно пора отправиться в такое путешествие вчетвером. Я помню, как спросила: «Чем путешествие отличается от поездки?» – а отец ответил…

Она замолкает на мгновение, чтобы перевести дух.

– Он сказал: «Нани, милая, когда мы доберемся до цели, ты все поймешь». Это были последние слова в его жизни.

Джесса прижимается к ее плечу.

– Как думаешь, Ханна, может, твои мама и папа, и родители Тейт, и мои родители, и Вебб с Тейт сейчас все вместе? – серьезно спрашивает она.

Я смотрю на Ханну, дожидаясь ответа. А потом она улыбается. Вебб как-то сказал, что улыбка Нани похожа на откровение. Сейчас мне как раз очень нужно такое откровение, и я его получаю.

– Хотела бы я знать.

Эпилог

Он сидел на дереве, потрясенный мыслью о том, что у Тейт внутри теперь растет их ребенок. Рядом мурлыкал кот, верный сообщник, всегда готовый разделить с ним приятное расположение духа. Сквозь ветви Вебб видел, как к нему, насвистывая какую-то мелодию, приближается Фитц с ружьем на плече. Вебб прикрыл глаза и вспомнил вчерашний сон, в котором он сидел на ветке дерева и разговаривал со своей дочерью. Голос этой девочки дарил надежду и излучал такую радость, что перехватывало дыхание. Он рассказал ей о своих планах построить дом. Он будет из гофера, как Ноев ковчег, двухэтажный, а вид из окна будет всякий раз вызывать восторг. Дом для Тейт, Нани, Джуда, Фитца и их семей. Дом, в который можно будет возвращаться каждый день.

Место, которое будет принадлежать им. Которому будут принадлежать они. Особенное место на Джеллико-роуд.

От автора

Мама, папа, Мариза, Даниэла, Брендан, Лука и Дэниэл. Люблю вас до потери пульса.

Спасибо всем, кто читал самую первую, крайне схематичную версию романа и все равно нашел для меня слова поддержки: мама, Анна, Мусарра, Бен Смит, Маргарет Девери, Энтони Понирис, Лесли Макфэдзен, Шивон Хэннан, Сейди Крестман, Барбара Баркли, брат Эрик Хайд. Особая благодарность Максиму Янгеру, Патрику Девери и Эдварду Хокинзу за замечания и подробные отзывы.

Огромное спасибо вам, Лора Хэррис и Кристин Алесич, Лесли Макфэдзен, все, кто работает в Penguin Books, а также Кэмерон Кресвелл. Благодаря вам в моей жизни меньше стресса!

Благодарю Фаррин Джейкобс из американского отделения Harper Collins, а также Мэри Арнольд и комитет премии Принтца: Элизабет Бернс, Донну Кук, Элисон Хендон, Кэролайн Кинзл, Эллен Лафран, Кевина Сканлона, Кэрин Сильверман, Дж. Марин Юнкер, Маргарет Батцлер и Джиллиан Энгберг.

Я благодарна за гостеприимство, оказанное мне во время моей поездки в Литон, Колимбали и Коуру в марте 2005 года. Именно тогда я побывала на реках Меррамбиджи и Локлан. Спасибо вам, Маргарет и Джон Девери, Триш и Аннабелль Малколм, Нил и Том Гилл, Вик и Нарелль Россато.

И еще спасибо Патрику и Бену за то, что путешествовали со мной и привлекали мое внимание к рисовым полям, цитрусовым деревьям и трупам животных на обочине.

Примечания

1

Вымышленная шотландская деревня из одноименного американского мюзикла (1947) и фильма (1954), в которую можно попасть лишь раз в сто лет.

2

Волосы пострижены коротко спереди и по бокам, а сзади остаются длинными.

3

Австралийская сеть супермаркетов.

4

Харизматическая евангелическая мегацерковь, основанная в Сиднее в 1983 году как ответ на потребность населения в «живой» современной церкви.

5

Международная неправительственная благотворительная организация.

6

Английская народная сказка «Джек и бобовый стебель», в которой из волшебных бобов вырастает стебель до самого неба.

7

Популярный австралийский сериал в жанре мелодрамы (1988).

8

Две сороки, персонажи американского мультфильма, выходившего начиная со второй половины 1940-х годов.

9

Песня из британского рок-мюзикла The Rocky Horror Show (1973). Является пародией на танцевальную музыку и сопровождается всем известными танцевальными движениями.

10

Американское телешоу в формате «трэш», участники и зрители которого, как правило, принадлежали к малообразованным слоям общества. В эфире обсуждались скандальные темы из личной жизни участников, а на сцене нередко случались потасовки.

11

Имеется в виду Канберра, столица Австралии.

Content

Мелина Марчетта
Все случилось на Джеллико-роуд

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

От автора

Примечания