Колин Гувер

Сожалею о тебе

Colleen Hoover

Regretting You

© 2019 by Colleen Hoover

© Бурдова О., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Эта книга посвящается гениальной и поразительной Скарлетт Рейнольдс. С нетерпением жду, когда мир ощутит твою силу.

Глава первая

Морган

Не перестаю размышлять: неужели люди – единственные существа на Земле, способные страдать из-за внутренней пустоты?

Как, ну вот как, имея кости и мышцы, а еще кровь и органы, я могу чувствовать такую зияющую бездну в груди? Словно там бесконечная пещера, где любой крик будет отдаваться эхом.

Уже несколько недель это ощущение преследует меня. Поначалу я надеялась, что оно само исчезнет, но теперь начинаю переживать о возможных причинах моего состояния.

Бойфренд явно к ним не относится. Он замечательный, не зря мы встречаемся почти два года. Не считая периодических приступов подросткового максимализма (вызванных в основном алкоголем), Крис – мечта любой девушки. Забавный, привлекательный, любящий родителей и целеустремленный.

Дженни – моя младшая сестренка и лучшая подруга – тоже отпадает. Она приносит мне только радость, несмотря на то что мы абсолютно непохожи. Дженни – общительная, импульсивная, шумная, а ее манере смеяться я искренне завидую. Я гораздо сдержаннее, и мой смех обычно выходит натянутым.

Мы шутим, что если бы не были родственниками, то стали бы соперницами. Дженни наверняка считала бы меня скучной, я же ее – раздражающей. Но мы сестры, да еще и погодки, и все наши различия не важны. Само собой, ссоры случаются, но мы всегда быстро миримся. И чем старше становимся, тем меньше ругаемся и тем больше времени проводим вместе. Особенно теперь, когда Дженни начала встречаться с лучшим другом Криса, Джонасом. С прошлого месяца, когда парни закончили школу, мы вчетвером проводим вместе почти все свободное время.

Причиной моего странного настроения могла бы быть мама, однако ее отсутствие давно стало привычным. Вообще, сейчас я намного спокойнее отношусь к тому, что в отношении родителей мы с сестрой вытянули короткую соломинку. Пять лет назад, после смерти отца, мы практически остались сами по себе, и воспитанием Дженни занималась по большей части я. Сейчас это уже не так злит. И чем старше я становлюсь, тем меньше меня беспокоит нежелание матери участвовать в нашей жизни, назначать час отбоя или… заботиться о нас. Честно признаюсь, что даже получаю от этого удовольствие, ведь семнадцатилетним нечасто достается подобная свобода.

В итоге, со мной за последнее время не произошло ничего такого, что могло бы объяснить щемящую пустоту в душе. Или произошло, да только я слишком напуганна, чтобы признаться в этом?

– Можешь себе представить? – произносит Дженни с переднего пассажирского сиденья. Джонас ведет машину, а мы с Крисом устроились на заднем сиденье. В очередном приступе самокопания я уставилась в окно, но, отложив размышления на потом, поворачиваюсь к сестре. Она нетерпеливо переводит взгляд с меня на Криса и обратно. Выглядит Дженни просто сногсшибательно: позаимствованное у меня длинное черное платье и легкий макияж творят чудеса. Разница между пятнадцатилетней Дженни и ею же шестнадцатилетней просто невероятная. – Хэнк сказал, что может подогнать нам сегодня травку.

Крис поднимает руку и одобрительно хлопает Дженни по ладони. Я же не уверена, что в восторге от ее идеи. Я сама не без греха, что неудивительно, при отсутствии-то внимания со стороны матери. Но Дженни – другое дело. Ей всего шестнадцать, и она сделает что угодно, лишь бы не выделяться из толпы на вечеринке. Отчасти поэтому я и решила не употреблять: чувствовала, что несу ответственность за младшую сестру, раз мама нас никак не контролирует.

Иногда приходится приглядывать и за Крисом. Единственный человек в машине, с кем не нужно нянчиться, это Джонас. И это не потому, что он никогда не пьет и не курит, просто даже под действием веществ Джонас умеет оставаться собранным. И вообще, друг Криса – самый выдержанный человек из всех, кого я встречала. Он спокоен, когда выпьет. Спокоен, когда находится под кайфом. Даже когда счастлив, он спокоен. Но по-настоящему невозмутимым он становится, когда разозлится.

Они с моим дружат с самого детства и чем-то напоминают нас с сестрой, только наоборот: Крис и Дженни становятся душой любой вечеринки, мы же с Джонасом скорее незаметные напарники.

И меня это вполне устраивает. Уж лучше я постою, подпирая стену, и понаблюдаю за людьми, чем окажусь той, кто танцует на столе под взглядами толпы.

– Далеко еще? – интересуется Джонас.

– Еще пять миль, – отвечает Крис, – уже рядом.

– Может, отсюда и недалеко, однако до дома путь приличный. Кто поведет обратно? – задает бойфренд Дженни очередной вопрос.

– Не я! – одновременно восклицают сестра и Крис.

Джонас бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, затем я киваю. Он отвечает тем же. Не говоря ни слова, мы решаем оставаться трезвыми.

Не представляю, как это выходит – общаться, не произнося ни звука, – но мы всегда понимаем друг друга. Может, все потому, что мы во многом схожи и мыслим зачастую одинаково. Дженни и Крис ничего не замечают. Они просто не задумываются, что говорят: слова вылетают по делу и без дела.

Крис берет меня за руку, чтобы привлечь внимание. Когда я поворачиваюсь, он целует меня и шепчет:

– Чудесно выглядишь сегодня.

– Спасибо. Ты и сам ничего, – улыбаюсь я в ответ.

– Хочешь переночевать у меня?

Несколько мгновений я размышляю, но Дженни принимает решение за меня:

– Она не может меня бросить. Я несовершеннолетняя и собираюсь в следующие четыре часа употребить немалое количество алкоголя, а может, даже и кое-чего еще. Кто проследит, чтобы я не захлебнулась, опорожняя утром желудок, если она останется у тебя?

Крис лишь пожимает плечами:

– Джонас?

– У него строгие родители, ожидающие сына домой к полуночи, ты же знаешь. – Сестра заливается смехом.

– Он недавно окончил школу, – продолжает Крис обсуждение друга, будто тот не сидит рядом и не слышит каждое слово. – Пора уже повзрослеть и хоть раз не явиться домой вовремя.

Тем временем Джонас сворачивает на заправку.

– Кому-нибудь что-нибудь нужно? – спрашивает он, игнорируя предшествующий диалог.

– Ага, пойду пива попробую купить, – отзывается Крис, отстегивая ремень безопасности.

– Ты не тянешь на совершеннолетнего. Тебе в жизни не продадут алкоголь. – Его бравада заставляет меня рассмеяться.

Крис ухмыляется, воспринимая мою реакцию как вызов. Он направляется внутрь, пока Джонас возится со шлангом у колонки. Я тянусь к приборной панели и хватаю арбузные леденцы, которые вечно там валяются. Потрясающий вкус! Не понимаю, как можно их не любить. Ну и пусть, ему же хуже.

Дженни тоже отстегивает ремень и перелезает на заднее сиденье. Затем поворачивается ко мне лицом, поджимая ноги под себя. В глазах у сестры так и мелькают лукавые огоньки, когда она заявляет:

– Я собираюсь заняться сексом с Джонасом сегодня.

Впервые за долгое время пустота внутри меня заполняется, однако легче от этого не становится. Я словно захлебываюсь грязной водой. Либо даже грязью.

– Тебе только недавно исполнилось шестнадцать!

– Ты сама в этом возрасте впервые переспала с Крисом.

– Да, но только мы-то встречались тогда дольше пары месяцев. Кроме того, я до сих пор об этом жалею. Было чертовски больно, длилось все пару минут от силы, а от него несло текилой. – Я ненадолго замолкаю, но затем добавляю, чтобы не преуменьшать достоинства своего парня: – Сейчас все гораздо лучше.

Сестра смеется, но затем облокачивается на спинку сиденья и вздыхает:

– Лучше бы похвалила, что я два месяца продержалась.

Мне тоже хочется улыбнуться и сказать, что два месяца – не срок. Я бы предпочла, чтобы она подождала хотя бы год. Или лет пять.

Даже не знаю, почему я так возражаю. Дженни права, я сама была младше, когда приняла подобное решение. По крайней мере, пусть она потеряет девственность с хорошим парнем. Джонас никогда на нее не давил. Вообще-то, он общался с сестрой целый год, но не предпринимал попыток сблизиться, пока ей не исполнилось шестнадцать. Саму Дженни это страшно бесило, но у меня вызывало уважение.

Я вздыхаю:

– Первый раз не повторить, сестренка. Я просто не хочу, чтобы этот момент произошел в пьяном угаре и в чьей-то чужой постели.

Она качает головой из стороны в сторону, будто и вправду размышляя о том, что я сказала.

– Тогда нужно заняться этим в машине.

Я улыбаюсь, потому что сестра высмеивает меня. Именно так я и потеряла девственность. На заднем сиденье «Ауди», принадлежащей отцу Криса. Было ужасно неудобно, стыдно и совершенно не так, как рассказывают. Несмотря на то что со временем у нас стало получаться гораздо лучше, я мечтаю вспоминать свой первый раз и не содрогаться при этом.

Мне не хочется даже думать об этом. Или говорить. Именно в этом заключается сложность дружбы с сестрой: я должна радоваться за нее, гореть желанием обсудить все детали. Однако в то же время я стремлюсь оградить ее от совершенных мной ошибок. Я хочу для нее всего самого лучшего.

Я пристально смотрю на Дженни, стараясь не казаться чрезмерно опекающей мамашей.

– Если ты решительно на это настроена, по крайней мере не напивайся.

Дженни закатывает глаза, услышав мой совет, и перебирается обратно на переднее сиденье. Джонас как раз открывает автомобиль со своей стороны. Крис тоже вернулся. Без пива. Он со всей силы хлопает дверью и складывает руки на груди.

– Ненавижу свое лицо! Как у ребенка!

– А мне нравится, – смеюсь я и провожу пальцами по его щеке, привлекая внимание.

Крис слабо улыбается в ответ. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но сразу же отстраняется. Затем стучит по креслу друга.

– Попробуй ты. – Крис достает деньги из кармана, протягивает руку и кладет купюры на приборную панель.

– На вечеринке разве не будет алкоголя? – интересуется Джонас.

– Это самая большая вечеринка года. Весь выпускной класс там соберется. И никому из нас еще нельзя покупать спиртное. Потребуется любое возможное подкрепление.

Джонас неохотно берет наличные и выбирается из машины. Крис снова меня целует, на этот раз с языком. Хотя довольно скоро отстраняется и спрашивает:

– Что это у тебя во рту?

Я разгрызаю леденец.

– Конфета.

– Может, поделишься, – произносит Крис, накрывая мои губы своими.

Дженни с отвращением стонет:

– Хватит. Не могу слушать, как вы двое чавкаете.

Мой парень откидывается на сиденье, ухмыляясь и жуя половину конфеты, затем пристегивает ремень безопасности.

– Прошло уже шесть недель с выпускного вечера. Кто устраивает праздник через шесть недель? Я, конечно, не жалуюсь, но к этому моменту мы уже должны были устать от веселья.

– Прошло не шесть недель, а только четыре, – поправляю я его.

– Нет, шесть, – настаивает Крис. – Сейчас одиннадцатое июля.

Шесть?

Я пытаюсь держать себя в руках и не показывать, какое впечатление произвели его слова, но каждый мускул в теле напрягается.

Не могло пройти уже шесть недель. Так ведь?

Если это правда… Значит, у меня уже двенадцатидневная задержка.

Черт! Черт, черт, черт.

В этот момент мы с Крисом оборачиваемся на звук открывающегося багажника. Джонас с грохотом захлопывает его и идет к водительскому месту. Пока он забирается в машину, самодовольная улыбка не сходит с его лица.

– Вот ублюдок! – бормочет Крис, недоверчиво качая головой. – Она даже удостоверение не проверила?

Джонас выруливает на дорогу.

– Все дело в уверенности, друг мой.

Я наблюдаю, как он наклоняется и берет Дженни за руку.

Затем отворачиваюсь и невидящим взглядом смотрю в окно. Желудок сводит, ладони потеют, сердце бьется как сумасшедшее, пока я молча загибаю пальцы, отсчитывая дни с последних месячных. Я об этом не задумывалась. Точно знаю, что последний раз они были на выпускной, так как Крис расстроился из-за отсутствия секса. Я ждала их со дня на день, уверенная, что прошел всего месяц. Мы были так заняты, наслаждаясь бездельем во время летних каникул, что я потеряла счет времени.

Двенадцать дней. У меня задержка на двенадцать дней.

* * *

Всю вечеринку я только об этом и думала. Единственное мое желание – взять у Джонаса ключи, помчаться в круглосуточную аптеку и купить тест на беременность. Но это вызовет ненужные вопросы. Да и Дженни с Крисом обязательно заметят мое отсутствие. Вместо этого приходится всю ночь слушать оглушительную музыку, от которой я едва не глохну. В каждом укромном уголке дома уже полно потных тел, так что мне даже сбежать некуда. А еще я слишком напугана, чтобы пить. Без понятия, какой вред алкоголь может причинить ребенку. Раньше я никогда об этом не думала. Но рисковать не собираюсь.

Поверить не могу.

– Морган! – кричит Крис с другого конца комнаты.

Он стоит на столе на одной ноге, и то же самое делает другой парень. Они играют, кто больше выпьет, пока не свалится. Любимое развлечение Криса, мне же совсем не нравится в такие моменты находиться рядом с ним. Однако он меня зовет. Не успеваю я подойти, как его соперник обрушивается на пол. Крис победно вскидывает в воздух кулак, а затем спрыгивает сам, попав прямиком в мои объятия. Его рука оказывается у меня на плече.

– Ты совсем не веселишься, – бормочет Крис неразборчиво и подносит стакан к моим губам. – Выпей. Расслабься.

– Я сегодня за рулем. Не хочу пить, – отталкиваю я стаканчик.

– Все в порядке, нас отвезет Джонас. – Он делает еще одну попытку влить в меня алкоголь, но я снова уворачиваюсь.

– Джонас собирался выпить, и я согласилась быть водителем, – обманываю я.

Крис обводит взглядом помещение. Он сидит на диване рядом с Дженни, которая закинула ноги ему на колени.

– Ты же сегодня наш трезвый шофер, так?

Джонас пристально глядит на меня, прежде чем ответить. Думаю, он видит мое умоляющее выражение, так как после нашего двухсекундного молчаливого диалога вскидывает голову и говорит:

– Не-а, я уже в стельку.

Крис разочарованно опускает плечи и снова смотрит на меня.

– Ну и ладно. Придется веселиться одному.

Я стараюсь не обижаться, но сложно не обращать внимания на его слова.

– Хочешь сказать, что если я трезвая, то со мной скучно?

– Нет, но мне больше нравится пьяная Морган.

Ого! Звучит неприятно. Но он сейчас не соображает от выпитого, так что пропущу оскорбление мимо ушей, хотя бы во избежание ссоры. У меня нет настроения ругаться. И так есть о чем подумать. Поэтому я обеими руками отталкиваю Криса.

– Что ж, пьяную Морган сегодня ты не увидишь. Найди себе более веселую компанию.

В этот момент моего парня кто-то хватает за рукав и увлекает обратно к столу с криком:

– Второй раунд!

Моя трезвость резко перестает волновать Криса, и я пользуюсь возможностью сбежать от него, от этого шума, от всех этих людей. Я подхожу к двери во двор и выбираюсь на свежий воздух. Возле бассейна я сажусь в пустое кресло и, несмотря на парочку, занимающуюся явно чем-то негигиеничным в воде, наслаждаюсь относительной тишиной после сумасшествия, царящего в доме. Я разворачиваюсь, чтобы никого не видеть, а затем откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Следующие несколько минут я стараюсь не концентрироваться на симптомах, которые могла испытывать на самом деле, а могла и просто выдумать.

Однако не успеваю я погрузиться в размышления, каким образом беременность может повлиять на мое будущее, как слышу звук подтаскиваемого стула. Не хочется даже открывать глаза и проверять, кто явился. Я не в силах сейчас видеть пьяного Криса или даже Дженни, одурманенную, обкуренную и шестнадцатилетнюю.

– Ты как?

Я выдыхаю от облегчения, услышав голос Джонаса. Поднимаю голову и с улыбкой смотрю на него.

– Да все нормально.

По его лицу заметно, что он не верит, но мне все равно. Не собираюсь говорить парню про мою задержку, так как: во-первых, это не его дело; во-вторых, я сама не знаю, беременна ли; в-третьих, даже если так, то первым об этом должен узнать Крис.

– Спасибо, что прикрыл меня, – говорю я наконец, – совсем не хотелось сегодня пить.

Джонас понимающе кивает и протягивает один из двух пластиковых стаканчиков. Я принимаю.

– Это газировка, – поясняет он. – Нашел среди пивных бочонков.

Я делаю глоток и снова откидываюсь на кресло. Гораздо лучше алкоголя.

– А где Дженни?

– Соревнуется в выпивке. Больно смотреть, – кивает в сторону дома Джонас.

– Ненавижу эту дурацкую забаву, – издаю я презрительный стон. В ответ слышу понимающий смех.

– Как нас обоих угораздило начать встречаться с полными противоположностями?

– Ну, знаешь, противоположности притягиваются.

Джонас лишь пожимает плечами. Мне кажется странным, что ему нечего ответить. Несколько секунд он пристально смотрит на меня, затем отводит взгляд.

– Я слышал, что Крис тебе сказал. Не знаю, поэтому ли ты решила уйти, но надеюсь, ты в курсе, что он не имел в виду ничего плохого. Просто перебрал. Как всегда на таких вечеринках.

Мне нравится, что он защищает друга. Даже если Крис и бывает слегка бестактным, мы оба знаем, что сердце у него все равно золотое.

– Я могла бы обидеться, если бы он себя так вел постоянно, но сегодня его выпускная вечеринка. Я понимаю, что Крису хочется повеселиться вместе со мной. В каком-то смысле он прав: пьяная Морган намного лучше трезвой.

– От всей души с этим не согласен, – произносит Джонас и внимательно смотрит на меня.

Я же отвожу взгляд и начинаю гипнотизировать стакан. Меня пугает происходящее. Пустота в груди заполняется, в этот раз очень приятными ощущениями. Я чувствую прилив жара, трепетание сердца. Ненавижу себя, но, кажется, я только что обнаружила причину моего состояния в последние недели.

Джонас.

Когда мы остаемся наедине, он смотрит на меня так, что потом без его взгляда становится тоскливо на душе. С Крисом такого у меня никогда не было.

Осознание этого факта пугает до смерти.

До недавнего времени я не испытывала ничего подобного, но теперь это чувство каждый раз словно забирает частичку моей души.

Я закрываю лицо ладонями. Как же паршиво понимать, что список людей, с которыми бы я хотела провести время, возглавляет Джонас Салливан.

Словно во мне отсутствует кусочек пазла, который есть у Джонаса.

Я встаю. Нужно как можно быстрее уйти. Я влюблена в Криса, поэтому мне неловко от эмоций, которые я испытываю, оставаясь наедине с его лучшим другом. А может, это вообще газировка виновата?

Или страх из-за вероятной беременности.

Вполне возможно, Джонас здесь совсем ни при чем.

Я стою в нерешительности несколько секунд, и тут появляется Крис. Он обхватывает меня руками и увлекает за собой в бассейн. Я разрываюсь между раздражением и облегчением. Было необходимо оказаться подальше от Джонаса, но и падать в воду полностью одетой не входило в мои планы.

Я выныриваю на поверхность одновременно с Крисом, но стоит набрать воздуха в легкие, чтобы наорать на него, как он прижимает меня к себе и целует. Я отвечаю взаимностью, радуясь такому своевременному отвлекающему фактору.

– А где Дженни? – Мы с Крисом отстраняемся и смотрим на его лучшего друга, который возвышается над нами.

– Без понятия, – отвечает Крис.

– Я же просил за ней присмотреть. Она успела основательно набраться. – Джонас закатывает глаза и спешит в сторону дома, чтобы найти мою сестру.

– Как и я! – кричит ему вслед мой парень. – Никогда не проси пьяного следить за пьяным! – Крис отплывает на ту сторону бассейна, где может достать ногами до дна, облокачивается на бортик и притягивает меня ближе. Я обвиваю руками его шею, мы оказываемся лицом к лицу. – Прости меня за те слова. Я не думаю, что ты можешь быть скучной. – В ответ я поджимаю губы, молча ликуя, что Крис заметил мое отсутствие и пришел извиниться. – Мне просто казалось, что тебе грустно, а я так хотел, чтобы ты отлично провела время.

– Теперь так и есть. – Я натянуто улыбаюсь, чтобы скрыть внутренний разлад. Но тревога никуда не исчезает.

Не думаю, что смогу перестать волноваться, пока не буду знать все наверняка. Я переживаю за себя, за него, за нас, за ребенка, который может появиться на свет у абсолютно не готовых к этому родителей. Мы пока не можем иметь детей. Нельзя принимать такое решение без уверенности, что мы подходим друг другу. Хочу ли я провести с Крисом всю оставшуюся жизнь?

– Знаешь, что мне больше всего в тебе нравится? – спрашивает он. Моя блузка всплывает на поверхность, и он заправляет ее за пояс. – Ты жертвенница. Не уверен, что такое слово существует, но оно тебе очень подходит. Ты готова на все, лишь бы другим людям было хорошо. Например, остаешься трезвой, чтобы развезти нас по домам. Такие поступки не делают тебя скучным человеком. Они делают тебя героиней.

Я искренне улыбаюсь. Крис всегда начинает отвешивать комплименты, стоит ему напиться. Хоть я и подтруниваю над ним за это, но в глубине души обожаю такие моменты.

– Обычно за подобным признанием следует ответный шаг, – продолжает он. – Что тебе нравится во мне?

Я поднимаю глаза к небу, делая вид, что задумалась. Крис игриво меня обнимает.

– Я люблю твою жизнерадостность, – наконец произношу я. – Ты веселишь меня даже тогда, когда хочется тебе врезать.

Мои слова вызывают у парня улыбку. Она просто великолепна: широкая, открытая, с ямочками. Если у нас и будет ребенок, надеюсь, он унаследует ее. Это единственный положительный момент, который приходит на ум в данной ситуации.

– А что еще? – вкрадчиво интересуется Крис.

Я протягиваю руку и касаюсь его щеки, собираясь сказать, что обожаю его улыбку, но вместо этого у меня вырывается:

– Мне кажется, ты будешь замечательным отцом.

Сама не понимаю, как это произошло. Может быть, я подсознательно хочу увидеть его реакцию на подобную идею.

– Само собой! Клара будет от меня без ума, – со смешком отвечает Крис.

– Клара? – Я вопросительно наклоняю голову.

– Моя будущая дочь. Я уже придумал имя для девочки. Насчет мальчика пока не уверен.

– Что, если твоей жене оно не понравится? – я игриво закатываю глаза.

– Уверен, тебе нравится. – Он поднимает руки и обхватывает ладонями мое лицо, а затем нежно целует. Несмотря на то, что поцелуй Криса не вызывает тех же эмоций, что и взгляд Джонаса, я все равно чувствую приятную уверенность в завтрашнем дне. В его любви ко мне.

Как бы то ни было, когда я сделаю тест на беременность, не сомневаюсь – он меня поддержит. Таков уж Крис.

– Ребята, нам пора идти, – вклинивается Джонас.

Мы неохотно отрываемся друг от друга и смотрим на него. Он держит на руках Дженни, которая хватается за шею парня, прижимаясь лицом к его груди и тихо постанывая.

– Я ее отговаривал от участия в игре, – бормочет Крис, выбираясь из бассейна. Он помогает мне выкарабкаться, а затем мы стараемся как можно лучше выжать одежду, прежде чем сесть в машину. К счастью, кресла кожаные. Я занимаю водительское место, раз уж соврала Крису о трезвости его друга. Джонас с Дженни забираются на заднее сиденье.

Когда я выруливаю с подъездной дорожки, мой бойфренд принимается переключать радиоканалы. Раздается вступление к «Богемской рапсодии». Крис делает музыку громче и начинает подпевать. Вскоре к нему присоединяется и друг.

К собственному удивлению, я тоже подхватываю. Мне кажется, никто не смог бы удержаться. Даже если этот кто-то – семнадцатилетняя девчонка, почти уверенная в своей беременности и испытывающая неподобающие чувства к человеку на заднем сиденье, хотя она должна любить пассажира справа.

Глава вторая

Клара

Семнадцать лет спустя

Я бросаю взгляд на пассажирское кресло и морщусь. Как обычно, оно все усыпано крошками. Остатки пищи неизвестного происхождения скопились в складках кожаной обивки. Я хватаю рюкзак и перекидываю на заднее сиденье. Туда же бросаю пакет из-под еды и две пустые бутылки. Затем пытаюсь смахнуть весь мусор. Скорее всего, это от бананового хлеба, который Лекси грызла на прошлой неделе. Либо от бублика, которым она завтракала сегодня по пути в школу.

На приборной панели валяются в беспорядке несколько контрольных с выставленными оценками. Я протягиваю к ним руку, одновременно сворачивая к обочине, но затем решаю, что не стоит так убиваться ради наведения порядка, и снова выруливаю на дорогу.

Когда я подъезжаю к знаку «СТОП», то всерьез задумываюсь, как поступить дальше: свернуть к дому, где семья готовится к традиционной вечеринке в честь дня рождения, или развернуться и направиться вверх по холму, чтобы подобрать голосующего Миллера Адамса, которого я заметила пару минут назад.

Он избегал меня почти весь прошлый год, но непорядочно оставлять даже едва знакомого человека под таким палящим солнцем. Стоит подвезти его, вне зависимости, насколько некомфортно мне будет. Снаружи почти сто градусов[1]. В машине работает кондиционер, и все равно из-за жары капельки пота стекают по шее и груди и впитываются в бюстгалтер.

Лекси носит свой почти целую неделю, прежде чем постирать. Говорит, что пропитывает его дезодорантом каждое утро. Но для меня надеть один и тот же лифчик дважды равноценно повторному использованию грязных трусов.

К сожалению, моя философия чистоты не действует в отношении машины.

Я втягиваю носом воздух. Пахнет плесенью. Сначала я хочу воспользоваться освежителем, но затем решаю, что в таком случае Миллер почувствует его. Не знаю, что хуже: легкий запах плесени или свежераспыленный ароматизатор, который призван замаскировать запах плесени.

Не то чтобы я хотела произвести впечатление на Миллера Адамса. Какой смысл переживать, что о тебе подумает парень, который приложил массу усилий, лишь бы с тобой не пересекаться? Но отчего-то меня волнует его мнение.

Я никогда не рассказывала об этом Лекси, потому что история довольно унизительная, но в начале учебного года нам с Миллером достались соседние шкафчики, так не прошло и двух часов, как его локером стал пользоваться Чарли Бэнкс. Когда я поинтересовалась, почему он поменялся с Миллером, то узнала, что тот предложил приятелю двадцать долларов.

Не исключено, что ко мне эта ситуация и не имела отношения, но все же было обидно. Не знаю, чем я могла вызвать у Адамса такую неприязнь. Я стараюсь не обращать внимания на его поведение, но мне не нравится, что я ему не нравлюсь, поэтому я просто обязана его подвезти и доказать: я – хороший человек. Потому что так и есть, черт возьми! Хотя он явно другого мнения.

Я разворачиваюсь. Пускай я так поступаю из эгоистических соображений, но просто необходимо изменить его представление обо мне.

Когда я подъезжаю к вершине холма, то вижу, как Миллер стоит возле дорожного знака с телефоном в руке. Его машины нигде не видно, но он явно вышел не на пробежку. Адамс одет в потертые голубые джинсы и черную футболку, каждая из вещей сама по себе – это уже смертный приговор, а надетые вместе… Тепловой удар – не самая приятная штука, но каждому свое, как говорится.

Он внимательно за мной наблюдает, пока я паркуюсь. Парень стоит всего в пяти футах от меня, поэтому я отчетливо вижу его ухмылку, когда он небрежно засовывает телефон в задний карман и впивается взглядом в меня.

Не думаю, что Миллер знает, как его внимание (или отсутствие такового) могут повлиять на собеседника. Каким-то непостижимым образом у него выходит смотреть так, словно ты – самая интересная вещь на свете. Все его тело сигнализирует о предельной внимательности: он наклоняется вперед, брови сведены на переносице, он кивает, хмурится, смеется, слушает. Следить за тем, как меняется выражение его лица во время разговора, просто захватывающе. Иногда я замечаю Адамса с другими школьниками и втайне завидую его собеседникам. Мне всегда было интересно, на что был бы похож наш с Миллером диалог. Мы никогда не общались один на один, но раньше я время от времени ловила на себе его взгляд, и даже такие отголоски его внимания заставляли меня покрываться мурашками.

Начинаю жалеть, что не поехала домой, но раз я здесь, то делать нечего, поэтому я опускаю стекло и спрашиваю, стараясь не показывать волнения:

– Автобус ждешь? Он будет не раньше чем недели через две. Подвезти?

Адамс рассматривает меня несколько секунд, а потом смотрит на пустую дорогу, словно ожидая, что появится вариант получше. Затем утирает пот со лба и переводит взгляд на дорожный знак, за который держится рукой.

Предвкушение сжимает сердце, давая понять, что мне однозначно не наплевать на мнение Миллера Адамса, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном.

Меня злит, что я понятия не имею, чем могла ему насолить, ведь мы вообще никогда не общались. Однако он меня избегает, и это становится похоже на примирение с парнем после разрыва.

Может, я бы и не стремилась так сблизиться с ним, не будь он таким уникальным. И симпатичным. Особенно в этой кепке, надетой козырьком назад, из-под которой выбиваются непослушные темные пряди. Сильно отросшие, между прочим. Обычно стрижка у Миллера довольно короткая, но за лето волосы стали длиннее. Мне так больше нравится. Хотя и раньше было ничего.

Черт. Неужели я засмотрелась на его прическу? Мое тело само меня предает.

Изо рта у него торчит палочка от леденца. Одна из его привычек. Меня забавляет эта привычка Адамса, она придает ему шарма. Неуверенный в себе парень ни за что не стал бы разгуливать с чупа-чупсом за щекой, но Миллер вечно посасывает леденцы.

Он вытаскивает конфету и облизывает губы. Я тут же ощущаю, насколько непривлекательной, потной шестнадцатилетней девчонкой выгляжу.

– Можешь подойти на пару секунд? – спрашивает Адамс.

Я хотела его подвезти, но вылезать на жару не собиралась.

– Нет. Снаружи просто печка.

– Это ненадолго. Быстрее, пока меня не застукали, – он снова призывно машет рукой.

Мне и в самом деле совершенно не хочется выходить из машины. Я уже начинаю жалеть, что решила помочь Миллеру, несмотря на долгожданную возможность побеседовать.

Разрываясь между почти одинаково вожделенными прохладой от кондиционера и разговором с парнем, я в конце концов выбираю последнее. Однако, выбираясь из автомобиля, я трагически вздыхаю, чтобы он понимал, какую жертву я приношу.

Расплавленный асфальт недавно отремонтированной дороги прилипает к подошвам шлепанцев. Стройка идет уже несколько месяцев, и теперь мою обувь почти наверняка можно выбрасывать.

Я осматриваю ущерб и протяжно выдыхаю.

– Отправлю тебе счет за испорченные туфли.

– Но это же не туфли, – вопросительно осматривает мои ноги Миллер.

Я внимательнее оглядываю дорожный знак, в который он вцепился. Это щит с названием города, вертикально прикрепленный к передвижной деревянной платформе. Она придавлена двумя огромными мешками с песком. Только после реконструкции дороги все знаки будут зацементированы.

Адамс снова вытирает пот со лба и берется за один из мешков. Затем приподнимает его и протягивает мне со словами:

– Держи и давай за мной.

– За тобой? С этим? Но куда? – ворчу я, пока он передает мне увесистый груз.

– Недалеко. Футов на двадцать туда, – кивает Миллер в сторону, откуда я приехала. Затем снова засовывает леденец в рот, поднимает второй мешок и безо всяких усилий вскидывает на плечо. Дорожный знак он волочит за собой. Деревянное основание скребет по плитам, оставляя след из небольших щепок.

– Ты что, собираешься украсть название города?

– Не-а. Просто хочу немного его передвинуть.

И он продолжает идти, я же застываю на месте, наблюдая за ним. Мышцы на руках Миллера напряглись, и я задумалась, как выглядят остальные его мускулы. Хватит, Клара! Из-за тяжести мешка руки уже ноют, но вожделение сильнее самоуважения, поэтому я неохотно преодолеваю оставшееся расстояние.

– Я предложила лишь подбросить тебя до дома, а не пособничество непонятно в чем, – пыхчу я, обращаясь к спине парня.

Миллер ставит знак вертикально, придавливает своим мешком деревянную панель и забирает у меня второй. Затем сгружает его на основание и разворачивает табличку в правильную сторону. Закончив с перестановками, он снова вытаскивает леденец изо рта и улыбается.

– Отлично. Спасибо. – Адамс вытирает руки о джинсы и переспрашивает: – Значит, ты подбросишь меня до дома? Клянусь, стало по крайней мере на десять градусов жарче, пока я сюда добирался. Нужно было взять свой пикап.

– Зачем тебе понадобилось передвигать дорожный щит? – интересуюсь я, указывая на надпись.

Миллер переворачивает кепку и надвигает козырек на самые глаза, чтобы защититься от солнца.

– Я живу примерно в миле отсюда, – отвечает он, указывая большим пальцем через плечо. – А в моей любимой пиццерии нельзя заказать доставку за пределы города. Поэтому каждую неделю я немного переставляю указатель. Пытаюсь сдвинуть его ближе к нашему дому до того, как стройка закончится и его зацементируют.

– Ты изменяешь границы города? Ради пиццы?

– Всего лишь на милю. – Миллер уже направляется обратно к моей машине.

– А вмешиваться в дорожное регулирование разве законно?

– Может быть. Я не знаю.

– Почему ты двигаешь по чуть-чуть каждый раз? – спрашиваю я, догоняя парня. – Почему бы сразу не поставить знак туда, куда нужно?

– Если перемещать понемногу, то гораздо выше вероятность сделать это незаметно, – отвечает Миллер, открывая пассажирскую дверь.

В чем-то он прав.

Когда мы оба забираемся в машину, я снимаю вымазанные дегтем шлепанцы и включаю кондиционер на максимум. Мои контрольные улетают прямо под ноги Миллеру, пока он застегивает ремень безопасности. Он нагибается, подбирает их и пролистывает, изучая оценки.

– Одни пятерки, – комментирует он, перекладывая бумаги на заднее сиденье. – Выходит само собой или зубришь?

– Какой ты любопытный. И то, и другое, пожалуй. – Я начинаю выруливать на дорогу, пока мой спутник заглядывает в бардачок. Прямо как неугомонный щенок. – Ты что творишь?

Миллер достает дезодорант.

– Для экстренных случаев? – Он открывает колпачок и принюхивается. – Вкусно. – Затем возвращает баночку на место и достает пачку жвачки. Берет одну пластинку и предлагает мне. Он предлагает мне мою же жевательную резинку!

Я недоверчиво качаю головой, наблюдая, как он обыскивает салон. Жевать он не может из-за леденца, поэтому убирает пачку в карман и начинает переключать песни в плеере.

– Ты всегда такой наглый?

– Я – единственный ребенок в семье, – заявляет Миллер таким тоном, словно это все объясняет. – Что слушаешь?

– Разное, но конкретно эту песню поет Greta Van Fleet.

– И как она? – Он делает громче как раз в момент, когда все заканчивается.

– Это не она, а название рок-группы.

Начинают звучать переборы гитары следующей мелодии, и на лице Миллера появляется широкая улыбка. Он вопит:

– Я ждал чего-нибудь повеселее!

Я поглядываю на дорогу и размышляю, ведет ли он себя так постоянно. Шумный, наглый, гиперактивный. Наша школа не такая уж и большая, но Миллер учится на класс старше, поэтому общих предметов у нас нет. Но я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать: парень меня избегает. Никогда еще нам не доводилось оказываться в ситуации, когда мы могли бы лично пообщаться. Не знаю, чего я ожидала, но явно не такой бесцеремонности.

Адамс протягивает руку, выуживает из-за сиденья стопку бумаг и немедленно начинает их рассматривать. Поняв, что это за листки, я выхватываю их из рук назойливого пассажира и бросаю на заднее кресло.

– Что это?

В папке собраны заявления во все подходящие университеты, но обсуждать их не хочется, так как эта тема и без того является яблоком моего раздора с родителями.

– Просто хлам.

– А было похоже на заявления для поступления в театральный университет. Уже начинаешь рассылать?

– Ты самый любопытный человек из всех, кого я встречала. И ответ – нет. Просто раздумываю. – Ага, и прячу документы в машине, чтобы не расстроить маму с папой своим желанием стать актрисой. – А ты свои уже отправил?

– Ага. В режиссерскую академию, – немедленно ухмыляется Миллер.

Ну да, теперь он просто издевается.

Затем Адамс начинает постукивать по приборной панели в такт музыке. Я стараюсь смотреть на дорогу, но взгляд то и дело возвращается к парню. Просто не могу удержаться. Отчасти потому, что наблюдать за ним увлекательно, хотя и просто проконтролировать его действия не помешает.

Внезапно Миллер выпрямляется и застывает, заставляя меня вздрогнуть, так как непонятно, что его испугало. Он достает телефон из заднего кармана, звонок которого я не услышала из-за громкой музыки. Адамс выключает плеер и вытаскивает изо рта палочку, оставшуюся от леденца.

– Привет, детка, – говорит он в трубку.

Детка? Стараюсь сдержаться и не закатить презрительно глаза.

Должно быть, это Шелби Филипс, его девушка. Они встречаются уже почти год. Раньше она тоже ходила в нашу школу, но в прошлом году поступила в университет, который находится в сорока пяти минутах езды отсюда. Ничего против нее не имею, но и общаться нам раньше тоже не доводилось. Может, у взрослых два года разницы и не имеют значения, но для подростков это целая пропасть. При мысли, что подружка Миллера уже студентка, я начинаю ерзать на кресле. Не знаю, почему этот факт заставляет меня чувствовать ущербность, будто учеба в универе автоматически делает человека умнее и интереснее обычной старшеклассницы.

Я пристально слежу за дорогой, хотя сгораю от желания проследить за мимикой Миллера во время разговора. Сама не понимаю почему.

– Уже подъезжаю к дому. – Парень делает небольшую паузу, чтобы выслушать ответ, и продолжает: – Думал, что это будет завтра. – Еще одна пауза. – Ты только что проехала нужный поворот.

Лишь спустя несколько секунд до меня доходит, что последняя фраза была адресована мне. Я перевожу на Миллера взгляд и замечаю, что он прикрывает телефон рукой:

– Поворот был вон там, сзади. – Я резко жму на тормоз. Несносный пассажир едва успевает упереться в приборную панель и бормочет со смешком: – Черт.

Я так увлеклась подслушиванием, что пропустила поворот.

– Не-а, – продолжает Миллер прерванный разговор, – просто вышел прогуляться в самую жару, поэтому обратно меня подвозят.

Почти уверена, что слышу голос Шелби на другом конце, спрашивающей:

– А кто тебя подвозит?

– Какой-то мужик, – отвечает ей парень, бросив на меня взгляд. – Без понятия. Я перезвоню, ладно?

Какой-то мужик? Кто-то не слишком доверяет своей половине.

Миллер вешает трубку как раз тогда, когда я выруливаю к его дому. Никогда раньше здесь не была. Знала, в какой стороне он живет, но высокие деревья загораживают то, что находится за дорожкой из белого гравия.

Подобного я не ожидала.

Деревянный домишко совсем старый, очень маленький и отчаянно нуждается в покраске. На крыльце висят ничем не примечательные качели и стоят два кресла-качалки – единственное, что не выглядит потрепанно.

Рядом припаркован старый голубой пикап, позади виднеется еще одна машина. Она в еще более ужасном состоянии: каркас стоит на пеноблоках, по бокам растут сорняки, почти скрывая кузов.

Это зрелище застает меня врасплох, сама не знаю почему. Наверное, я представляла жилище Миллера совсем по-другому: огромный особняк с бассейном во дворе и гаражом на четыре автомобиля. В нашей школе твой статус зависит от внешнего вида и богатства родителей. Возможно, обаяние Адамса искупает отсутствие у него денег, потому что он – один из самых популярных парней. Никогда не слышала, чтобы о нем кто-то плохо отзывался.

– Ожидала чего-то покруче?

Его вопрос неприятно задевает. Я останавливаю машину в конце дорожки и изо всех сил делаю вид, что в его доме нет абсолютно ничего удивительного. Вместо ответа я меняю тему:

– Какой-то мужик, значит? – спрашиваю в свою очередь я, возвращаясь к его беседе по телефону.

– Не собираюсь рассказывать своей девушке, что меня подвезла ты, – как ни в чем не бывало говорит этот неблагодарный, – иначе все выльется в трехчасовой допрос.

– Очень здоровые и честные отношения.

– Если не считать допросов, то так и есть.

– Раз не нравятся допросы, может, не стоило затевать перемещение указателя?

Когда я произношу последние слова, Миллер уже стоит снаружи, однако он наклоняется и, прежде чем захлопнуть дверь, заявляет:

– Я никому не проболтаюсь, что ты была соучастницей преступления, если пообещаешь не рассказывать историю с дорожным знаком.

– Купи мне новые шлепанцы, и я вообще забуду про сегодняшний день.

Парень ухмыляется, будто я сказала что-то забавное, и говорит:

– Мой бумажник внутри. Пойдем.

Само собой, это была шутка. И уже тем более я не собиралась брать у него деньги после того, как увидела состояние дома. Однако во время поездки мы выработали определенный саркастичный стиль общения, и если я сейчас откажусь от оплаты, то это может прозвучать как оскорбление. Я совсем не против подразнить его, но по-настоящему обидеть уж точно не хочу. Кроме того, возражать поздно, так как Миллер уже на полпути к дому.

Я оставляю обувь в машине, не желая запачкать дегтем крыльцо, и босиком поднимаюсь по скрипучим ступенькам. Увидев подгнившую доску, я перешагиваю через нее.

Миллер замечает мой маневр.

Когда мы заходим в дом, он оставляет свою измазанную дегтем обувь рядом с дверью. Внутри жилье находится в гораздо лучшем состоянии. Везде чисто и прибрано. Однако обстановку не меняли, наверное, с шестидесятых годов. Мебель совсем старая. Оранжевый войлочный диван, накрытый самодельным пледом, громоздится у одной из стен. Два зеленых громоздких кресла стоят друг напротив друга. Они выглядят очень устаревшими, словно купили их в середине прошлого столетия. Складывается ощущение, что мебель не меняли с момента приобретения, задолго до рождения Миллера.

Единственный предмет, выглядящий новым, это мягкое кресло с откидывающейся спинкой напротив телевизора. Однако сидящий в нем человек еще старее, чем все в доме. Мне видны лишь часть профиля и лысеющая макушка, а немногие оставшиеся на голове волосы совсем седые. Мужчина храпит.

В комнате удушающая жара. Пожалуй, здесь даже горячее, чем снаружи. Воздух, который едва достигает легких, обжигает и пахнет поджаренным беконом. Окно в гостиной открыто, а по бокам стоят два работающих вентилятора, направленные на спящего. Должно быть, он – дедушка Миллера. Слишком стар для отца.

Парень тем временем пересекает комнату и направляется дальше по коридору. На меня начинает по-настоящему давить тот факт, что я намерена забрать его деньги. Это была шутка. Теперь все выглядит как демонстрация моего характера далеко не с лучшей стороны.

Когда мы добираемся до его спальни, Миллер оставляет дверь открытой, но я остаюсь в коридоре. Из комнаты до меня доносится теплый ветерок, который приносит облегчение, играя с прядями моих волос.

Я осматриваю помещение. Оно тоже не такое ветхое, как дом снаружи. Вплотную к дальней стене стоит широкая кровать. Миллер на ней спит. Прямо там, ворочаясь на тех белых простынях. Я с трудом отвожу взгляд и смотрю на висящий над изголовьем постер The Beatles. Интересно, это Адамс такой фанат старой музыки или плакат повесили в шестидесятых годах, вместе с остальной мебелью? Дом такой старый, что не удивлюсь, если раньше здесь была спальня его дедушки, когда тот был подростком.

Но тут мое внимание привлекает фотокамера на комоде. Совсем недешевая. А рядом лежат несколько объективов. Подобный набор вызвал бы зависть у любого профессионала.

– Любишь делать снимки?

– Да. – Миллер перехватывает мой взгляд. Затем открывает верхний ящик комода. – Но моя настоящая страсть – это кино. Поэтому и собираюсь стать режиссером. – Он искоса смотрит на мою реакцию. – Убил бы за возможность учиться в Техасском университете, но вряд ли для меня там найдется стипендия, так что придется идти в государственный колледж.

Я думала, что тогда в машине он просто издевался, но теперь его комната убеждает меня в обратном. Возле кровати возвышается стопка книг. Название верхней гласит «Как делается кино», автор некая Сидни Люмет. Я прохожу, беру пособие и пролистываю.

– Какая ты любопытная, – с гримасой передразнивает меня Миллер.

Я неодобрительно вздыхаю и возвращаю книгу на место.

– А в колледже есть режиссерский факультет?

– Нет, но он может быть первой ступенькой в образовании, которое приведет к заведению с таким подразделением. – Парень качает головой и подходит ближе, сжимая в пальцах десять доларов. – В супермаркете такие шлепанцы стоят пятерку.

Шикуй!

Я замираю в нерешительности, не желая брать деньги. Видя мои колебания, Миллер неодобрительно закатывает глаза, а затем засовывает купюру в передний левый карман моих джинсов.

– Дом действительно развалина, но я не нищий. Забирай.

Я через силу сглатываю.

Его пальцы побывали в моем кармане. Я до сих пор чувствую прикосновение, словно он их и не вытаскивал.

Я откашливаюсь и выдавливаю улыбку.

– Приятно иметь с тобой дело.

– Правда? Выглядишь ты чертовски виноватой, – парень недоверчиво склонил голову к плечу.

Обычно я гораздо лучше использую свой актерский талант. Ненавижу сама себя.

Подхожу к двери, несмотря на жгучее желание чуть лучше рассмотреть спальню.

– Я и чувство вины? Не смеши. Из-за твоей выходки моя обувь испорчена. Так что с тебя причитается. – Я выхожу из комнаты и направляюсь к выходу, но он неожиданно решает проводить меня. Но, дойдя до гостиной, я останавливаюсь: старика больше не видно. Я поворачиваю голову и замечаю его возле холодильника на кухне. Он открывает бутылку с водой и отпивает, с любопытством глядя на меня.

Миллер обходит меня и спрашивает:

– Ты уже выпил таблетки, дедуль?

Он называет его дедулей. Это так мило.

Мужчина пристально смотрит на внука и презрительно закатывает глаза.

– Я принимаю лекарство каждый божий день с тех пор, как твоя бабушка уехала. Я не инвалид.

– Пока, – язвительно замечает Адамс. – И потом, бабушка не уезжала. Она умерла от сердечного приступа.

– Так или иначе, она меня бросила.

Миллер оглядывается, подмигивает мне. Не уверена, к чему относится этот жест. Может, он просто пытается смягчить эффект от поведения и внешности пожилого родственника, который выглядит точь-в-точь как Мистер Небберкрякер[2]. Я начинаю понимать, откуда взялась саркастическая манера общаться у его внука.

– Ты просто зануда, – ворчит дедуля Миллера. – Ставлю двадцатку, что переживу и тебя, и все ваше поколение номинантов на премию Дарвина.

Адамс лишь хохочет в ответ.

– Осторожнее, дед. Из тебя рвется язвительность.

– Это ты поосторожнее. А то я вижу перед собой изменщика, – незамедлительно наносит ответный удар старик.

Миллера его слова совершенно не задевают, а вот мне становится неловко.

– Осторожнее, дедуля. Твои варикозные вены набухли.

Старший Адамс швыряет крышку от бутылки во внука и попадает тому по щеке.

– Я вычеркиваю тебя из завещания.

– Да пожалуйста. Сам повторяешь, что единственная ценность, которая у тебя есть, – это воздух.

– Значит, он тебе в наследство не достанется, – пожимает мужчина плечами.

Я наконец не выдерживаю и смеюсь. Хотя до последнего не была уверена в благодушности их перепалки.

Миллер подбирает крышку с пола и крутит ее в руках. Затем машет в мою сторону.

– Это Клара Грант. Моя подруга из школы.

Подруга? Ну хорошо. Я улыбаюсь старшему Адамсу.

– Приятно познакомиться.

– Клара Грант? – переспрашивает он, наклоняя голову к плечу и рассматривая меня. Я киваю. – Когда Миллеру было шесть лет, он наделал лужу в штаны, до смерти испугавшись слива в общественном туалете.

Мой новый друг издает тихий стон и открывает входную дверь, выразительно глядя на меня.

– И ведь я знал, что не следует впускать тебя внутрь. – С этими словами он жестом приглашает меня на выход, но я и не думаю покидать дом.

– Не уверена, что готова уйти, – смеясь, комментирую я. – Я бы не отказалась услышать еще несколько подобных историй.

– У меня их полно, – заверяет дедуля. – Вот, эта точно тебе понравится. Есть видео того момента, когда пятнадцатилетний внучек устроил в школе…

– Дед! – резко прерывает Миллер. – Иди лучше вздремни. Прошло уже по крайней мере пять минут с твоего последнего отдыха. – Раздраженный парень хватает меня за руку и буквально вытаскивает за собой из дома, хлопая дверью.

– Подожди. Что произошло, когда тебе было пятнадцать? – спрашиваю я, в надежде узнать подробности.

Миллер отрицательно машет головой, выглядя слегка смущенным.

– Ничего особенного. Он любит нести небылицы.

– Нет, уходишь от ответа. Я хочу услышать продолжение, – ухмыляюсь я.

– Этого никогда не будет. Никогда, слышишь? – Парень кладет ладонь мне на плечо и подталкивает к крыльцу.

– Ты еще не знаешь, какой настойчивой я могу быть. А еще мне нравится твой дедушка. Может, стоит навещать его почаще? – поддразниваю я. – Когда граница города будет официально передвинута, я закажу пиццу с пепперони и ананасом и приеду смаковать унизительные истории о тебе.

– С ананасом? Пицца? – Миллер с притворным разочарованием качает головой. – Тебе больше не рады в этом доме.

Я спускаюсь по ступеням, вновь обходя подгнивший участок. Уже стоя на траве, я оборачиваюсь и замечаю:

– Ты не можешь решать, с кем мне дружить. И кстати, пицца с ананасом просто великолепна – идеальное сочетание соленого и сладкого. – Я достаю мобильник. – У твоего дедушки есть Инстаграм?

Миллер только неодобрительно фыркает, но глаза у него веселые.

– Увидимся в школе, Клара. Никогда больше не приезжай сюда.

Я ухмыляюсь и довольной походкой направляюсь к машине. Когда я открываю дверцу и оборачиваюсь, Адамс пристально смотрит в телефон, а затем уходит, так и не оглянувшись. Когда он исчезает внутри, мне приходит уведомление.

Миллер Адамс подписался на ваши обновления.

Я улыбаюсь.

Может, мне только показалось, но…

Заводя двигатель, я набираю номер тети Дженни.

Глава третья

Морган

– Морган, постой! – Дженни отбирает у меня нож и занимает место у разделочной доски. – Сегодня у тебя день рождения. Предполагается, что ты будешь отдыхать.

Я облокачиваюсь на кухонную стойку и смотрю, как сестра нарезает помидоры. Ломтики получаются чересчур толстыми, но я сдерживаюсь и никак это не комментирую. Несмотря на то, что нам уже за тридцать, во мне до сих пор иногда просыпается желание поправить ее и взять дело в свои руки.

Но, по правде говоря, из одного кусочка могло бы запросто выйти три.

– Хватит меня осуждать, – бормочет Дженни.

– Я не осуждаю.

– Неправда. Сама знаешь, повар из меня никудышный.

– Именно поэтому я и принялась сама нарезать помидоры.

Сестра поднимает нож, словно собираясь покромсать уже меня. Я лишь вскидываю руки, сдаваясь, и встаю сбоку от нее.

– Итак, – говорит Дженни, искоса поглядывая на меня. По тону ее голоса сразу становится понятно: дальнейшее мне не понравится, – мы с Джонасом решили пожениться.

К обоюдному удивлению, я никак не реагирую на ее заявление. Но я чувствую, как меня захлестывают противоречивые эмоции.

– Так он сделал тебе предложение?

В ответ она понижает голос, чтобы жених не услышал из соседней комнаты.

– Не совсем. Больше было похоже на обсуждение возможных вариантов. Но это логично.

– Наименее романтичное начало брака, что я встречала.

– Как будто у вас было по-другому, – отвечает Дженни, неприязненно сузив глаза.

– Туше! – Ненавижу, когда она права.

У нас с Крисом тоже не было красивого предложения, или вообще какого бы то ни было, если уж на то пошло. На следующий день после объявления о беременности он задумчиво пробормотал: «Пожалуй, следует оформить отношения официально». А я просто подтвердила: «Наверное».

И вот что получилось.

Я замужем уже семнадцать лет и не имею права судить Дженни за то, что она попала в точно такую же ситуацию. Просто в ее случае все иначе. Джонас и Крис – абсолютно разные люди. К тому же, пока я не забеременела, мы встречались почти два года, а что происходит в отношениях сестры, я вообще не понимаю. После его выпуска они не общались, а теперь он внезапно не просто вернулся в ее жизнь, но и станет членом нашей семьи?

В прошлом году умер отец Джонаса, и Дженни внезапно решила пойти на похороны. Там она встретилась с бывшим парнем, которого не видела много лет, и провела с ним ночь, вспомнив старые добрые времена. На следующий день он уехал в Миннесоту, а спустя еще месяц сестра поняла, что беременна.

В оправдание Джонаса должна заметить, что он поступил как настоящий мужчина: завершил все дела в Миннесоте и перебрался сюда до рождения ребенка. Но с другой стороны, произошло это всего три месяца назад, и я до сих пор не разобралась, что собой представляет отец моего племянника. Они с Дженни недолго встречались в старших классах, а теперь он переезжает на другой конец страны ради воспитания сына?

– Вы сколько раз хоть сексом занимались? – Дженни пораженно смотрит на меня, очевидно считая эту информацию слишком личной. Я лишь нетерпеливо закатываю глаза. – Хватит строить из себя скромницу. Я серьезно. Вы однажды переспали, а потом не виделись до рождения ребенка. Тебе врач вообще разрешил уже?

– На прошлой неделе, – кивает сестра.

– Ну так? – настойчиво подталкиваю я, ожидая ответа на предыдущий вопрос.

– Три раза.

– Включая ту интрижку на одну ночь?

– Тогда четыре, – задумчиво встряхивает она головой, – или… пять. Тот случай можно зачесть как два раза.

– Всего пять раз? – Да уж, они практически незнакомцы. – И ты собираешься выйти за него замуж?

Дженни прекращает нарезать помидоры, затем бросает ломтики в тарелку и принимается за лук.

– Ты так говоришь, словно мы раньше не встречались. В старших классах тебе он вроде бы нравился. Не понимаю, откуда такая враждебность сейчас?

– Ну, смотри сама, – я отступаю на шаг и начинаю перечислять: – Он бросил тебя, почти сразу переехал в Миннесоту, пропал на семнадцать лет, а теперь внезапно готов провести с тобой всю оставшуюся жизнь? Удивительно, что ты считаешь мою реакцию странной.

– У нас общий ребенок, Морган. Вы с Крисом женаты именно по этой причине.

И снова она права.

Я не знаю, что ответить, и тут у Дженни звонит телефон. Она вытирает руки и достает его из кармана.

– К слову, о детях. – Сестра отвечает на вызов. – Привет, Клара.

Громкая связь включена, поэтому я слышу очень обидное:

– Ты же сейчас не рядом с мамой?

– Не-а, – бросает Дженни, кидая на меня косой взгляд, и отходит к двери. Затем выключает громкую связь и исчезает в глубине гостиной.

Меня беспокоит не столько желание дочери обратиться за советом к моей сестре, а не ко мне, сколько неумение Дженни дать правильный. Она бесцельно прожигала жизнь на вечеринках, едва закончив курсы медсестер, периодически живя у нас. И когда Клара просит помощи у тети, Дженни обычно находит предлог повесить трубку и перезванивает мне. И уже мои слова передает Кларе, выдавая за собственные.

Мне это даже нравится. Конечно, я бы предпочла, чтобы дочь обращалась напрямую ко мне, но я все понимаю. Я – ее мама, а Дженни – классная тетя. Естественно, подростку не хочется рассказывать родителям об определенных проблемах. Клара бы умерла от смущения, если бы знала, что я в курсе некоторых ее секретов. Например, несколько недель назад она попросила Дженни организовать прием у гинеколога, чтобы начать принимать противозачаточные.

Я возвращаюсь за стойку и продолжаю нарезать лук. Внезапно дверь распахивается и входит Джонас. Он протягивает руки к разделочной доске.

– Дженни просила подменить ее, так как ты сегодня должна отдыхать.

Я лишь раздраженно вздыхаю и кладу нож, уступая дорогу. Одновременно я бросаю взгляд на левую руку жениха сестры, воображая на его безымянном пальце обручальное кольцо. Сложно представить, чтобы Джонас Салливан с кем-то связал свою жизнь. До сих пор не верится, что он снова здесь, причем прямо тут, на кухне, шинкует лук на доске, подаренной нам с Крисом на свадьбу. Которую, кстати, лучший друг даже не соизволил посетить.

– Ты как?

Я перевожу взгляд на лицо Джонаса. Его голова наклонена к плечу, кобальтовые глаза лучатся интересом, он искренне ждет ответа. Внутри словно все сгущается: моя кровь, мое возмущение.

– Я в порядке, – едва выдавливаю кривую улыбку. – Правда.

Срочно нужно переключить внимание на что-то другое. На что угодно другое. Я подхожу к холодильнику, будто ищу ингредиент для салата. С тех пор, как он вернулся, мне успешно удавалось избегать разговоров с ним наедине. Тем более не хочется заводить серьезные беседы сегодня, в мой день рождения.

Дверь снова распахивается, и входит Крис с противнем, полным только что приготовленных на гриле гамбургеров. Я отрываюсь от холодильника и перевожу взгляд на вращающуюся туда-сюда кухонную дверь.

Ненавижу ее сильнее всех остальных частей дома.

Не поймите меня превратно, дом мне нравится. Родители Криса оставили его нам в качестве свадебного подарка, переехав во Флориду. Но здесь рос мой муж, а до этого – его отец и дедушка. Здание даже стало памятником архитектуры, что подтверждается небольшой белой вывеской на фасаде. Оно было построено в 1918 году и ежедневно демонстрирует свой износ: деревянные полы скрипят, трубы постоянно протекают. Несмотря на недавнюю реконструкцию, годы напоминают о себе.

При ремонте Крис настоял на сохранении оригинальной планировки помещений, однако несмотря на новую отделку, каждая комната по-прежнему изолирована от соседних. Я же хотела более открытое пространство, и сейчас мне иногда кажется, что я задыхаюсь среди всех этих стен.

А еще у меня точно не получится подслушать разговор Клары и Дженни.

Крис ставит противень на плиту.

– Нужно принести остальные, и все будет готово. Клара скоро приедет?

– Не знаю, – отвечаю я. – Спроси Дженни.

Муж удивленно приподнимает бровь, слыша завистливые нотки. Затем выходит из кухни, оставляя дверь хлопать. Джонас придерживает ее ногой и возвращается к нарезке овощей.

Хоть мы вчетвером и были друзьями в школе, сейчас он кажется мне незнакомцем. Внешне Джонас практически не изменился, не считая пары деталей. В юности его каштановые волосы были гораздо длиннее, так что иногда приходилось даже убирать их в хвост. Сейчас они темнее и короче. И выгоревших до медового цвета прядей больше не видно. Но, пожалуй, так его синие глаза выглядят даже ярче. Они всегда казались мне добрыми, даже когда Джонас злился. Я могла определить, что он расстроен, только по тому, как напрягалась его тяжелая нижняя челюсть.

Крис всегда был полной противоположностью друга. Светлые волосы прекрасно сочетаются с изумрудными глазами, а подбородок никогда не скрывается за щетиной. По работе ему требуется быть чисто выбритым, благодаря чему муж выглядит намного младше реального возраста. А еще у него появляются потрясающие ямочки, когда он улыбается. Обожаю его смех даже после стольких лет брака.

Когда друзья стоят рядом, сложно поверить, что обоим исполнилось по тридцать пять. Крису запросто можно дать двадцать пять, его лицо по-прежнему детское. Джонас же выглядит на свои годы и, кажется, вырос еще на несколько дюймов со школы.

Мне становится интересно, насколько изменилась я сама. Хотелось бы думать, что мой вид такой же моложавый, как у Криса, но чувствую я себя старше даже тридцати трех.

Вернее, уже тридцати четырех.

Джонас протискивается мимо меня, чтобы взять из шкафа тарелку, и пристально смотрит мне в глаза. На какое-то мгновение он застывает. По выражению его лица я вижу, он хочет что-то сказать, но почти наверняка промолчит. Он всегда был себе на уме. Больше думал, чем говорил.

– Что? – я жду ответа.

– Ничего. Забудь, – качает он головой и отворачивается.

– Ты не можешь бросать такие взгляды и игнорировать меня при этом.

– Сегодня твой день рождения. Не хочу поднимать неприятные темы, – вздыхает Джонас, стоя ко мне спиной и нарезая салат латук.

– Говори, раз начал.

Он снова поворачивается ко мне с сомнением на лице, но все же продолжает:

– Ты почти со мной не общалась с тех пор, как я вернулся.

Да уж, умеет он перейти сразу к делу. Я чувствую, как щеки и шею заливает жар от смущения и брошенного вызова. Я откашливаюсь.

– А сейчас мы что делаем?

– Это другое. – Он поджимает губы, словно сдерживает нетерпение. – Совсем непохоже. – Слова повисают в воздухе, мне хочется спрятаться, но помещение слишком маленькое.

– Не похоже на что?

– На то, как было раньше. – Джонас вытирает руки полотенцем. – До того, как я уехал. Раньше мы все время разговаривали.

Я чуть не фыркаю в ответ на это глупое замечание. Само собой, все изменилось. Теперь мы взрослые, у каждого своя жизнь, дети, обязанности. Ту беззаботную подростковую дружбу нельзя вернуть по щелчку пальцев.

– Прошло больше семнадцати лет. Думал, приедешь, и все будет по-прежнему?

– С Крисом же отношения наладились, – пожимает Джонас плечами. – Да и с Дженни тоже. Только с тобой сложности возникли.

Я разрываюсь между желанием уйти и наорать на него, высказав все, что накопилось с момента его эгоистичного переезда много лет назад.

Чтобы дать себе время на размышления, отпиваю глоток вина из бокала и придумываю вежливый ответ, пока жених Дженни стоит и смотрит на меня разочарованно. А может, и презрительно. Какие бы эмоции ни крылись за его пристальным взглядом, именно так он и смотрел на меня перед тем, как исчезнуть.

И в точности как тогда, совершенно неясно, направлено его разочарование на меня или себя самого. Джонас вздыхает. Почти физически ощущается, сколько мыслей остались невысказанными.

– Мне очень жаль, что я так внезапно уехал. Но ты не можешь сердиться на меня вечно, Морган, – тихо произносит он, словно не желая, чтобы кто-то еще услышал. А затем просто выходит, положив конец разговору.

До этого момента я не вспоминала, как чувствовала себя раньше в его присутствии. Находиться в одном помещении было тяжело, словно он забирал весь воздух себе, заставляя меня задыхаться.

И вот я стою, ощущая ту же самую нехватку кислорода, на своей же кухне. Несмотря на то, что друг моего мужа уже вышел, оставив дверь раскачиваться, сердце по-прежнему что-то сжимает.

Стоит мне остановить створку ногой, как в помещение врывается Дженни, снова открывая ее нараспашку. Я отгоняю мысли о несостоявшемся разговоре с Джонасом на задворки сознания, чтобы поразмышлять над ними потом. Сейчас необходимо выяснить, что сказала Клара.

– Ничего особенного, – небрежно отмахивается сестра. – Племянница подвезла какого-то парня из школы, а он подписался на нее в Инстаграме. Она спрашивала, означает ли это, что он с ней флиртует.

– Какого парня?

– Моррис? – пожимает плечами Дженни. – Или Миллер. Не помню. Фамилия Адамс.

– Миллер Адамс? – уточняет Крис, заходя на кухню. – Почему мы про него говорим?

– Ты его знаешь? – спрашиваю я мужа.

Он бросает на меня укоризненный взгляд, показывая, что я и сама должна помнить мальчика, но на ум ничего не приходит.

– Это сын Хэнка.

– Хэнка? Неужели кто-то до сих пор называет так своих детей?

– Морган, ну ты что? – негодующе закатывает Крис глаза. – Хэнк Адамс. Мы учились вместе.

– Очень слабо припоминаю.

– Он нам травку еще продавал, – качает муж головой. – Его исключили. Арестовали за кражу из машины учителя естествознания. И еще за что-то. По-моему, он и сейчас в тюрьме. – Крис переводит взгляд на Дженни. – Слишком часто управлял транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения или что-то вроде того. А почему вы обсуждаете его сына? Пожалуйста, скажите, что Клара с ним не встречается.

Сестра достает графин чая со льдом из холодильника и закрывает дверцу бедром.

– Нет, мы говорили про знаменитость по имени Миллер Адамс. А ты сейчас упомянул кого-то из местных. Совершенно разные люди.

– Слава богу! – с облегчением выдыхает Крис. – Это последняя семейка, с которой Кларе стоит иметь дело.

Мужу вообще нелегко дается тема взаимоотношений дочери с противоположным полом. Он берет кувшин из рук Дженни и направляется к обеденному столу.

– Знаменитость? – со смехом уточняю я, как только Крис удаляется за пределы слышимости.

– Не хочу втягивать племянницу в неприятности, – пожимает сестра плечами.

Она всегда быстро соображала. Ее способность мгновенно импровизировать даже слегка пугает. Я оглядываюсь на дверь убедиться, что та закрыта, а затем произношу:

– Джонас думает, что я его ненавижу.

– Иногда так и кажется, – пожимает Дженни плечами.

– Я никогда его не ненавидела. Ты же знаешь. Вы просто… едва знакомы.

– У нас общий ребенок.

– Которого сделать можно было за тридцать секунд.

– Скорее за три часа, если желаешь знать, – смеется сестра.

– Совершенно не желаю, – отмахиваюсь я.

В это время доносится крик мужа из столовой, что все готово. Дженни выносит гамбургеры, я же раскладываю оставшиеся овощи в салатницу и тоже выхожу.

Крис сидит напротив сестры, я по правую руку от него. Это значит, что Джонас устроился прямо напротив. Нам удается избегать зрительного контакта, пока мы наполняем тарелки. Надеюсь, ужин так и пройдет. Все, что мне хочется получить на день рождения, – полное отсутствие взглядов между нами.

– Ты нервничаешь насчет завтрашнего дня? – спрашивает муж у Дженни.

– Не представляешь как! – откликается она с энергичным кивком.

Она работает медсестрой в той же больнице, где Крис возглавляет отдел по контролю качества. Она брала отпуск по уходу за ребенком, так как шесть недель назад родился Элайджа, а завтра собирается возвращаться к работе.

Входная дверь распахивается, и врывается лучшая подруга Клары Лекси.

– Вы начали без меня?

– Ты вечно опаздываешь. И мы почти всегда садимся за стол без тебя. А где Клара?

– Наверняка уже в пути, – отвечает Лекси. – Сначала я собиралась поехать с ней, но мама дала свою машину. – Она осматривает присутствующих и кивает Джонасу: – Здравствуйте, дядя учитель.

– Привет, Лекси, – отвечает он, раздраженно морщась, услышав прозвище.

После возвращения в наш город жених Дженни нашел работу учителем истории в школе Клары. До сих пор не могу поверить, что он преподает. Когда мы были подростками, я не слышала ни слова о том, что он собирается выбрать эту профессию. Однако в нашем захолустье на востоке Техаса не так уж много вариантов. Джонас переехал обратно, чтобы помогать сестре и Элайдже, и сразу устроился в школу, хотя раньше занимался бизнесом. А из-за низких зарплат на место учителя готовы взять любого человека с высшим образованием.

– Ты уверена, что не возражаешь, если Элайджа побудет на этой неделе у тебя? – интересуется Дженни.

– Вовсе нет. Наоборот, буду рада.

И это правда. Со следующего понедельника племянника отдают в ясли, поэтому я совсем не против посидеть с ним четыре дня, пока его мама будет работать.

Иногда я удивляюсь, что мы с Крисом так и не завели еще ребенка после рождения Клары. Мы не раз об этом говорили, но так и не сошлись во мнениях по поводу времени. Сначала я хотела подарить дочери братика или сестренку, но муж тогда слишком много работал. Когда же Кларе исполнилось тринадцать, тему поднял уже Крис, но мысль заботиться одновременно и о младенце, и о подростке меня ужаснула. Сейчас же мне исполняется тридцать четыре, я не думаю, что найду силы пройти весь путь сначала.

Элайджа в этом отношении просто идеален. С ним можно поиграть и отправить домой к родителям.

– Жаль, что я еще школьница, – комментирует Лекси. – Из меня бы вышла отличная няня.

– А это не ты привела чужого пса, думая, что он принадлежит мне? – поддразнивает ее Дженни.

– Но он выглядел совсем как ваш.

– Вот только у меня никогда не было собаки, – со смехом заявляет сестра.

– Ну а я думала, что была, – пожимает плечами подруга Клары. – Простите за инициативность. – Она накладывает на тарелку немного еды и наконец занимает место за столом. – Я ненадолго, у меня сегодня еще свидание с парнем из Тиндера.

– Не могу поверить, что ты там зарегистрировалась, – бормочет Дженни. – Тебе всего шестнадцать! Разве ты не должна быть совершеннолетней, чтобы завести профиль?

– Я указала, что мне восемнадцать, – широко ухмыляется Лекси. – И если уж говорить об удивительных вещах, то я просто шокирована, что вы остановились на одном кавалере. Так на вас не похоже. – Она бросает короткий взгляд на Джонаса и добавляет: – Не в обиду вам будет сказано.

– Даже не собирался обижаться, – отвечает он с набитым ртом.

Дженни с Лекси всегда переругиваются. Меня это только забавляет, потому что они очень похожи. У сестры была нескончаемая вереница парней, и если бы Тиндер придумали раньше, она бы стала его королевой.

Я же никогда не была общительной. Крис – единственный парень, с которым я встречалась. И единственный, с кем целовалась. Так бывает, когда встречаешься с будущим мужем в столь юном возрасте. Черт, да я познакомилась с ним до того, как решила, кем я хочу стать!

Но, думаю, это не имеет особого значения, потому что я даже университет не закончила. Беременность заставила отложить все мечты на потом. В последнее время я только об этом и думаю. Клара почти совсем взрослая, и я постоянно чувствую внутри пустоту, словно вся моя жизнь крутится вокруг мужа и дочери.

В самый разгар моих депрессивных мыслей в столовую входит Клара. Она останавливается в пяти футах от стола, не замечая никого и ничего вокруг, сосредоточив внимание на экране телефона.

– Ты где была? – спрашивает Крис. Она явилась всего минут на тридцать позднее, чем обычно, но он все равно придирается.

– Простите, – отзывается дочь, кладя устройство на стол. Затем тянется мимо Джонаса за тарелкой. – Собрание после театральной репетиции задержали, а потом я подвозила одноклассника. – Она поднимает взгляд на меня и улыбается. – С днем рождения, мамочка!

– Спасибо!

– И кого это? – интересуется Крис.

– Миллера Адамса, – сообщает Клара, и мы с Дженни переглядываемся. Вот черт!

Муж роняет вилку на тарелку, а Лекси недоуменно спрашивает:

– Эй! А почему мне не позвонила рассказать?

Крис зло смотрит на нас с Дженни, словно собирается начать отчитывать за ложь, но я сжимаю под столом его колено. Так я предупреждаю, что не хочу сообщать всем присутствующим о нашей беседе. Он понимает не хуже меня, что Дженни – отличный источник информации о нашей дочери, и если об этом станет известно Кларе, всем это аукнется.

– И с какой стати ты решила подвезти Миллера Адамса? – лишь задает он вопрос.

– Да, – поддерживает его Лекси, – с какой это стати? Расскажи, не пропуская ни одной детали.

Дочь игнорирует подругу, отвечая только отцу:

– Да всего-то небольшой крюк пришлось сделать, не больше мили. Чего вы все так разволновались?

– Никогда этого больше не делай, – командным тоном распоряжается Крис.

– А я голосую за повторение ситуации! – вставляет Лекси.

– Снаружи просто печка, – удивленно смотрит Клара на отца. – Я что, должна была оставить его на такой жаре?

– Я не хочу, чтобы ты с ним общалась, Клара! – Муж приподнимает одну бровь, и оттого, что делает он так крайне редко, жест выглядит еще более угрожающим. – И вообще, не стоит возить парней. Это небезопасно.

– Твой отец прав, – заявляет Лекси. – Классных парней можно подвозить, только когда я с тобой.

– Боже мой, папа! – Дочь опускается на стул и раздраженно закатывает глаза. – Это же не какой-то незнакомец, кроме того, я же с ним не встречаюсь. У него уже год как есть девушка.

– Ага, только она учится в университете и не сможет помешать в случае чего, – подмигивает подруга.

– Лекси, – произносит Крис так, словно это предупреждение.

Та кивает и показывает, будто застегивает рот на молнию.

Меня же беспокоит, что Клара ведет себя так, словно и не звонила в панике Дженни, чтобы уточнить, не флиртуют ли с ней. Притворяется, что ей наплевать, перед отцом и лучшей подругой. Но благодаря болтливости сестры я знаю, что это не так. Я пристально разглядываю дочь, восхищаясь ее актерским талантом. Однако к восторгу примешивается беспокойство. Ее умение обманывать просто впечатляет. Вся в Дженни.

Это пугает. Я не смогла бы солгать даже под страхом смерти. Я сразу начинаю запинаться, а щеки краснеют. Поэтому я всеми силами избегаю открытых противостояний.

– Мне все равно, даже если он женат или несметно богат. Я буду крайне признателен, если ты больше никогда не будешь его подвозить.

Лекси расстегивает воображаемый замок на губах и выпаливает:

– Вы же ее отец, нельзя бросаться такими фразами. Если запрещать подросткам общаться с кем-то, то мы будем хотеть этого еще сильнее.

– Кто приглашает это чудовище на семейные мероприятия? – спрашивает Крис, указывая вилкой на подругу дочери.

Я смеюсь, но понимаю, что Лекси права. Если так будет продолжаться, добром это не окончится. Нутром чую. Клара уже увлеклась мыслью об этом пареньке, а теперь он еще и стал запретным плодом. Нужно будет предупредить мужа больше не поднимать эту тему, если не хочет иметь Хэнка Адамса в качестве родственника.

– Мне одному непонятно, чем так плох Миллер Адамс? – вступает в беседу Джонас.

– Нет, мне тоже неясно, – заверяет его Клара. – Нормальный парень. Думаю, просто родители меня чрезмерно оберегают, как обычно.

Она права. Мама не особо обо мне заботилась в детстве, отчасти потому я и забеременела в семнадцать. Наверное, поэтому нас с Крисом иногда заносит. Мы сами это осознаем. Но Клара наш единственный ребенок, и мы всеми силами стараемся ее оградить от ошибок.

– Миллер – хороший парень, – высказывает свое мнение Джонас. – Я у него преподаю. Совсем не похож на Хэнка.

– Ты видишь его максимум сорок минут в день, – возражает Крис. – Так что ничего не знаешь о его настоящем характере. Яблочко от яблони, как говорится.

Джонас пристально смотрит на друга, но предпочитает не настаивать. По принципиальным вопросам муж иногда спорит до тех пор, пока противник не уступит. Помню, раньше единственный, кто никогда не сдавался и стоял на своем до конца, был Джонас Салливан.

Значит, это изменилось с тех пор. Он стал гораздо меньше пререкаться с Крисом. А когда все-таки не согласен с ним, то оставляет последнее слово за другом. Хотя мне не кажется, что это – признак слабости. Скорее наоборот, меня восхищают такие поступки.

Муж по-прежнему иногда ведет себя как вспыльчивый подросток. Джонас же словно перерос это и не видит смысла доказывать чью-то неправоту.

Возможно, это еще одна причина, по которой мне не нравится возвращение Салливана. Не слишком приятно смотреть на мужа его глазами.

– К чему ты вспомнил пословицу про яблоки и яблоню? – интересуется Клара. – Что не так с родителями Миллера?

– Не стоит тебе знать, – отмахивается Крис.

Дочь лишь качает головой и откусывает гамбургер. Хорошо, что она не стала развивать тему. Она пошла в отца и любит поспорить, поэтому никогда не знаешь, в какой момент вспыхнет ссора.

Я же совершенно не люблю конфликты, что иногда раздражает мужа. Когда он начинает доказывать свое мнение, а я уступаю и не даю разгореться скандалу, он чувствует себя проигравшей стороной.

Это было первым, что я освоила в браке: нужно уметь вовремя покинуть арену боевых действий, чтобы выйти победителем.

– Ты еще не подала заявление на участие в кинематографическом проекте от Университетской межшкольной лиги, – кажется, Джонас тоже жаждет сменить тему, как и остальные.

– Я знаю, – отвечает Клара.

– Завтра – последний срок.

– Не могу найти напарника, а самой мне не справиться.

Мне не нравится, что Джонас поддерживает идею дочери поступать на факультет актерского мастерства. Я не сомневаюсь, что она преуспеет на этом поприще, ведь на сцене она просто великолепна, однако я также знаю, как тяжело будет добиться успеха в такой конкурентной отрасли. И даже если ей это удастся, то не следует забывать и о развращающей силе славы. Это не то, чего бы я хотела для своего ребенка. Мы с Крисом ничего не имеем против театрального кружка, если основной профессией она выберет что-то более перспективное с финансовой точки зрения.

– А ты не хочешь помочь подруге? – спрашивает новоявленный дядя у Лекси. Та лишь морщится.

– Вот уж нет. У меня слишком много работы.

– Подойди ко мне завтра перед первым уроком, – обращается Джонас уже к Кларе. – Один из моих учеников тоже ищет партнера, может, договоритесь.

Она кивает и замечает, что подруга заворачивает остатки гамбургера.

– Куда это ты собралась? – интересуется она.

– Свидание с парнем из Тиндера, – отвечает за Лекси Дженни.

– Он хоть наш ровесник? – со смехом поддразнивает ее Клара.

– Само собой. Ты ведь знаешь, я терпеть не могу парней из колледжа. От них всегда за милю несет пивом, – морщит нос Лекси, затем наклоняется и шепчет что-то подруге на ухо, вызвав у той приступ смеха. Потом встает и уходит.

Дочь начинает расспрашивать Джонаса о кинематографическом проекте. Дженни с Крисом ведут оживленную беседу о больнице, о том, что она пропустила за время отсутствия.

Я в разговоре не участвую и лишь молча ковыряюсь в тарелке.

Сегодня мой день рождения, и вокруг собрались важные для меня люди, но по какой-то причине я чувствую себя невероятно одинокой. Я должна быть счастлива, но мне словно чего-то не хватает. Не могу понять, чего именно. Возможно, мне просто скучно.

Или еще хуже: я сама – скучная.

День рождения – странный праздник. Не могу перестать анализировать прожитую жизнь и потребность в чем-то, принадлежащем только мне. С тех пор как я забеременела и мы с Крисом поженились, он обеспечивал семью. Сначала с помощью родителей, после окончания университета – самостоятельно. Конечно, я заботилась о доме и ребенке, но Кларе через пару месяцев исполнится семнадцать…

У Дженни есть профессия, маленький ребенок и новый муж на горизонте.

Крис получил повышение три месяца назад, что означало работу допоздна.

Когда Клара уедет в университет, чем буду заниматься я?

Даже после окончания ужина мои мысли снова и снова возвращаются к этому вопросу. Я загружаю посудомоечную машину, когда на кухню входит Джонас. Он сразу придерживает дверь, не давая ей раскачиваться. За этот жест я ему признательна. Из него вышел отличный отец, и он тоже ненавидит дверь на кухне. Уже два положительных качества.

Может, дружба между нами все же возможна.

Он прижимает Элайджу к груди и просит:

– Есть мокрая тряпка?

После этих слов я замечаю, что малыш срыгнул на его рубашку. Беру полотенце, смачиваю и протягиваю молодому отцу. Пока он отчищает одежду, я забираю племянника и любуюсь им, улыбаюсь, обнаружив небольшое сходство с Кларой, когда та была в его возрасте. Тонкие светлые волосики, темно-голубые глаза, круглая головенка. Я принимаюсь укачивать ребенка. Он такой тихий, куда спокойнее маленькой Клары. Ее постоянно мучили колики, провоцируя непрекращающийся плач. Элайджа же только спит и ест, а кричит так редко, что Дженни зовет меня посмотреть, до чего он милый, когда расстроен.

Когда я отрываю глаза от мальчика, то ловлю на себе взгляд Джонаса. Он сразу же отворачивается и тянется к чему-то позади подгузников.

– У меня есть для тебя подарок.

Я растерянна. До ужина он казался таким резким и напряженным. А теперь собирается вручить сюрприз? Он протягивает мне незапакованный пакет с… конфетами.

Нам что, двенадцать?

Спустя минуту я понимаю, что внутри битком моих любимых арбузных леденцов, и я едва сдерживаю улыбку. Но тут же хмурюсь.

Он помнит.

Джонас откашливается и кидает полотенце в мойку. Затем забирает Элайджу.

– Нам пора домой. С днем рождения, Морган.

На этот раз я впервые искренне улыбаюсь ему в ответ.

Между нами снова устанавливается молчаливое взаимопонимание, мы секунд пять смотрим друг другу в глаза, затем Джонас кивает и выходит из кухни.

Не знаю, символизирует ли это перемирие. В конце концов, он действительно старается. К тому же он отлично обращается с Дженни, прекрасный отец Элайдже и один из любимых учителей Клары.

Почему же мне так хочется, чтобы его не любили те, кто мне дорог?

Когда они с сестрой и племянником уезжают, дочь уходит в свою комнату. Она сидит там почти все вечера. Раньше она любила проводить время со мной, но все изменилось, когда ей исполнилось четырнадцать.

Крис уделяет внимание в основном компьютеру, предпочитая смотреть сериалы или спортивные соревнования. Я же люблю несколько телешоу по кабельному каналу. Жизнь превратилась в рутину.

Я ложусь спать в одно и то же время.

Встаю в одно и то же время.

Хожу в один и тот же тренажерный зал, чтобы проделать привычные упражнения.

Занимаюсь одними и теми же делами, готовлю блюда по расписанию.

Может быть, это все из-за дня рождения, но я чувствую, как с самого утра надо мной нависает темное облако. Кажется, что все вокруг нашли свое предназначение, а я даже в тридцать четыре года не имею другой цели, кроме заботы о Кларе и муже. Мне не следовало превращаться в такую наседку. Некоторые одноклассники еще не обзавелись собственными семьями. Да и дочь уедет в университет через двадцать один месяц.

Крис заходит на кухню и берет из холодильника бутылку воды. Затем поднимает пакет с конфетами и рассматривает его.

– Ты купила эти несъедобные леденцы?

– Это подарок Джонаса.

– Да уж, хуже не придумаешь, – смеется муж и роняет упаковку на кухонную стойку.

Я стараюсь не зацикливаться на факте, что он не помнит мой любимый вкус. Я и сама наверняка знаю не все, что ему нравилось, когда мы только познакомились.

– Я завтра буду поздно. Ужин можешь не готовить.

Я киваю, но только я уже это делаю. Еда томится в духовке. Ни к чему об этом говорить. Муж направляется к выходу.

– Крис? – Он оборачивается и вопросительно смотрит на меня. – Я подумываю о поступлении в колледж.

– Зачем?

– Сама пока не знаю, – пожимаю я плечами.

– Но почему именно сейчас? Тебе уже тридцать четыре, – недоуменно наклоняет он голову.

Ого.

Крис немедленно раскаивается в сказанном, когда видит, как его слова меня расстроили. Он притягивает меня к себе и обнимает.

– Я не хотел тебя обидеть, прости, – целует он меня в лоб. – Просто не думал, что тебе может быть это интересно, ведь я достаточно зарабатываю, чтобы нас обеспечивать. Но если тебе непременно нужно получить диплом… – Он снова целует меня, теперь в висок. – Значит, поступай. Я пойду приму душ.

Он уходит, а я смотрю, как дверь раскачивается взад и вперед. Ненавижу ее!

Я бы с удовольствием продала дом и переехала в новый, но Крис никогда этого не позволит. Зато теперь мне есть чем заняться, потому что сейчас мне некуда направить свою энергию. Единственное, что остается, это думать, как я хочу новую дверь в кухню.

Завтра нужно снести ее ко всем чертям! Пусть лучше вообще не будет двери, чем такая, которая не работает как следует. Правильной дверью можно хотя бы хлопнуть, когда злишься.

Я кладу в рот леденец, испытывая чувство ностальгии, вспоминая о тех временах, когда мы вчетвером были подростками, и отчаянно желая снова оказаться в машине вместе с Крисом и Дженни. У Джонаса всегда на приборной панели лежали леденцы, но ему никогда не нравились арбузные, и он оставлял их специально для меня. Как же давно я не ела эти конфеты! Иногда легко забыть, кем я была и что любила до беременности. Словно узнав о ребенке, я стала другим человеком. Думаю, такое бывает, когда становишься матерью. Вся твоя жизнь сосредотачивается на прекрасном крошечном человечке, которого ты родила.

В кухню заходит Клара, которая уже совсем не маленькая. Дочь взрослая и красивая девушка, но иногда я скучаю по тем временам, когда она сидела у меня на коленях или я укачивала ее перед сном.

Дочь тянется к пакету с конфетами.

– Ого, леденцы! – говорит она, затем подходит к холодильнику и открывает его. – Можно мне колы?

– Уже поздно, сладкого с тебя на сегодня достаточно.

Клара оборачивается и внимательно смотрит на меня.

– Но сегодня твой день рождения, а мы еще не написали ничего на доске желаний.

Я и забыла об этом. Впервые за день я чувствую, как настроение поднимается.

– Ты права. Достань бутылочку и для меня.

Клара ухмыляется. А я иду в кладовку и достаю доску желаний. Дочь, может быть, уже слишком взрослая, чтобы укладывать ее спать, но, по крайней мере, она до сих пор помнит наш ритуал. Мы придумали его, когда ей было восемь лет. Крис не принимал в нем участия, поэтому традиция принадлежит только мне и Кларе. У каждой из нас есть своя доска, и дважды в год, в дни рождения, мы добавляем надписи. Праздник дочери будет только через пару месяцев, поэтому я выношу только свою доску.

Клара занимает место за столом рядом со мной и выбирает фиолетовый фломастер. Она просматривает предыдущие пожелания, скопившиеся за несколько лет, и проводит пальцами по тому, которое оставила, когда ей было одиннадцать: «Желаю маме забеременеть в этом году». Рядом с надписью даже наклеена небольшая картинка погремушки.

– До сих пор не поздно сделать меня старшей сестрой, – комментирует дочь. – Тебе всего тридцать четыре.

– Ни в коем случае!

Она смеется. Я же разглядываю доску в поисках одной из целей, которых я наметила для себя в прошлый раз. Я отыскиваю изображение цветочной клумбы в левом верхнем углу. Она символизирует мою мечту: выкорчевать кусты на заднем дворе и посадить вместо них розы. Я сделала это нынешней весной. Нахожу еще одну строчку и хмурюсь.

«Найти то, что заполнит пустое пространство».

Уверена, Клара думала, что я говорила буквально. Но на самом деле я подразумевала внутреннее состояние. Уже в прошлом году пустота дала о себе знать. Я горжусь достижениями мужа и дочери, но когда я смотрюсь в зеркало и оцениваю собственную жизнь, то нахожу не так много поводов для самоуважения. Чувствую, будто не реализовала свой потенциал. Иногда я ощущаю дыру в груди, словно моя жизнь бессмысленна. Я счастлива, но этого недостаточно.

Клара начинает писать, и я наклоняюсь вперед, чтобы прочитать. «Поддержать стремление дочери стать актрисой». Она закрывает фломастер и возвращает его на место.

Желание дочери заставляет меня испытать приступ вины. Я и сама хочу, чтобы она следовала своим мечтам, просто почему бы им не быть чуть более реалистичными?

– Что будешь делать с дипломом, если актерская карьера не заладится?

– Зачем загадывать? – пожимает плечами Клара, подтягивает ногу на стул и кладет подбородок на колено. – А кем ты хотела стать?

Я лишь смотрю на доску, неуверенная, что у меня есть ответ.

– Без понятия. В твоем возрасте у меня не было никаких особых талантов или склонности к какому-то определенному предмету.

– Но ты же любила что-то, как я люблю сцену?

Пару секунд я размышляю над вопросом, но на ум ничего не приходит.

– Мне нравилось общаться с друзьями, не думая о будущем. Всегда считала, что в университете что-нибудь выберу.

– Мне кажется, стоит поставить это в качестве цели на будущий год, – кивает Клара на доску. – Выяснить, в чем твоя страсть, потому что это явно не быть домохозяйкой.

– Почему бы и нет, – задумчиво отвечаю я. – Некоторые женщины счастливы лишь убираться и готовить. – Мне и самой этого хватало до недавнего времени.

Клара отпивает колу из бутылки. Я же записываю ее предложение: «Найти свою страсть».

Может, ей это и не понравится, но дочь напоминает меня в ее годы. Самоуверенная. Думает, что знает все. Да, именно так я и описала бы ее одним словом. Я и сама была такой, а теперь… Если основываться на моем нынешнем поведении, то характеризующее меня слово – ворчливая.

– Когда ты думаешь обо мне, какое определение приходит в голову?

– Мама, – немедленно произносит Клара. – Домохозяйка. Чрезмерно заботливая. – Над последней фразой она смеется.

– Я серьезно. Опиши мое ключевое качество одним словом.

Дочь задумчиво склоняет голову и несколько длинных секунд внимательно меня рассматривает. Затем честно говорит:

– Предсказуемая.

– Предсказуемая? – Я так и замираю с открытым ртом, моему возмущению нет границ.

– В хорошем смысле. – Каким образом предсказуемость может характеризовать человека с хорошей стороны? Не могу представить, чтобы кому-либо захотелось услышать такое описание себя. – Думаю, я подразумевала – надежная, – оправдывается Клара. Затем наклоняется, обнимает меня и уходит, пожелав спокойной ночи и еще раз поздравив с днем рождения. Я же остаюсь сидеть, погребенная под ворохом неутешительных мыслей.

Сомневаюсь, что дочь хотела меня обидеть, но определение «предсказуемая» я точно не ожидала услышать. Потому что именно такой я боялась стать. Но не смогла избежать этой участи.

Глава четвертая

Клара

Наверное, не следовало называть маму предсказуемой вчера вечером, потому что впервые за долгое время я не обнаруживаю еду на столе, собираясь в школу.

Надо извиниться, потому что я просто умираю с голоду.

Когда я выхожу в гостиную, она сидит там в пижаме и смотрит «Отчаянных домохозяек».

– А что на завтрак?

– Мне не хотелось сегодня готовить. Сделай себе тост.

Точно, обиделась.

Поправляя галстук, в комнату входит отец. На секунду он застывает, увидев маму на диване.

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да, все в порядке. Просто не было желания готовить завтрак, – отвечает она, повернув к нам голову, но не меняя удобной позы.

Когда она возвращается к сериалу, мы с папой переглядываемся. Он приподнимает бровь, затем подходит к маме и быстро целует ее в лоб.

– Тогда до вечера. Люблю тебя!

– И я, – отвечает она.

Я следую за отцом на кухню, протягиваю ему тост и беру себе второй.

– Думаю, это я виновата.

– Что она не приготовила завтрак?

Я киваю:

– Вчера я умудрилась назвать ее предсказуемой.

– Да, это было не слишком-то вежливо с твоей стороны, – морщит нос отец.

– Я не имела в виду ничего плохого. Она сама попросила описать ее одним словом. И это определение первым пришло на ум.

– Ну… В каком-то смысле ты права… – Папа наливает кофе и облокачивается на стол, пребывая в задумчивости. – Она действительно придерживается определенного распорядка дня.

– Встает в шесть, готовит завтрак к семи…

– Ужин каждый вечер ровно в полвосьмого, – подхватывает отец.

– Меню по графику.

– Каждое утро в десять – тренажерный зал.

– Закупает продукты по понедельникам, – добавляю я.

– А по средам – стирка.

– Видишь? – оправдываюсь я. – Она и вправду предсказуемая. Это не оскорбление, просто констатация факта.

– Хотя, – протягивает отец, – как-то раз мы не застали ее, придя домой. Только нашли записку, что она уехала в казино с Дженни.

– Я помню. Мы еще обсуждали возможное похищение.

Причем, говорили мы это вполне серьезно. Внезапная однодневная поездка без предварительного недельного планирования была так не похожа на ее обычное поведение, что мы позвонили им обеим, чтобы убедиться: послание действительно оставила мама.

Отец смеется и притягивает меня, чтобы обнять. Обожаю, когда он так делает. Его накрахмаленные белые рубашки всегда застегнуты на все пуговицы и очень приятны на ощупь, кажется, будто тебя обволакивает мягкое одеяло. От которого правда пахнет порошком и которое любит учить тебя жизни.

– Мне пора, – он отпускает меня и ерошит волосы. – Хорошего дня в школе.

– А тебе на работе.

Мы выходим из кухни и видим, что мама стоит перед телевизором и тычет в него пультом.

– Кабельное перестало работать.

– Наверняка дело в пульте, – комментирует папа.

– Или в работе канала, – добавляю я, забирая пульт у матери. Она вечно нажимает не ту кнопку и забывает, как вернуться к просмотру. Однако ни одна клавиша не реагирует, поэтому я выключаю питание.

Пока я стараюсь наладить трансляцию, в дом входит тетя Дженни.

– Тук-тук, – мелодично произносит она, распахивая дверь. Отец помогает ей внести кресло с Элайджей и огромную сумку с игрушками. Телевизор снова включен, однако ни один канал не показывает.

– Думаю, он сломан.

– О боже! – восклицает мать, словно провести время с ребенком без телевидения – самое страшное событие в мире.

Тетя Дженни вручает ей коробку с подгузниками и спрашивает:

– У вас до сих пор кабельное? Его же никто больше не смотрит.

У них с мамой всего год разницы, однако иногда складывается ощущение, что тетя Дженни мне скорее сестра, да и родители относятся к ней так же, воспитывая ничуть не меньше меня.

– Мы пытались ее переубедить, – объясняю я. – Но она настаивает.

– Мне неудобно смотреть кино на ноутбуке, – оправдывается мама.

– Нетфликс можно смотреть и на телевизоре, – предлагает папа.

– Зато Браво нельзя. Мы оставляем кабельное! – упрямится она.

Из-за перепалки начинает болеть голова, поэтому я отхожу, вытаскиваю Элайджу из креслица и качаю, наслаждаясь этой возможностью, прежде чем отправиться в школу.

Я была так рада, что тетя Дженни ждет ребенка. Мне всегда хотелось иметь братика или сестренку, но родители не хотели заводить еще детей. Поэтому я хочу постоянно общаться с Элайджей, чтобы он любил меня больше всех.

– Дай мне тоже его подержать, – говорит отец, забирая мальчишку. Меня восхищает любовь отца к племяннику. Дает надежду, что они с мамой все же решатся на пополнение. В конце концов, еще не поздно. Ей всего тридцать четыре года. Нужно было вчера еще раз внести этот пункт на доску желаний.

Тетя Дженни вручает маме рукописные инструкции.

– Здесь время кормлений. А еще я указала, как правильно подогреть бутылочку с грудным молоком. И записала свой номер на случай, если у тебя разрядится телефон. И сотовый Джонаса.

– Я и раньше заботилась о младенце, знаешь ли, – комментирует мама.

– Да, но это было так давно, – отмахивается тетя. – С тех пор могло многое измениться. – Она подходит к моему отцу и целует Элайджу в лобик. – Пока, солнышко. Мамочка тебя любит.

Затем она направляется к выходу, поэтому я подхватываю рюкзак и спешу следом, желая поскорее кое-что обсудить. Но она замечает меня только возле машины.

– Миллер вчера от меня отписался в Инстаграме.

Тетя Дженни вздрагивает, не ожидая, что я рядом.

– Так быстро? – Она открывает дверцу и задумчиво придерживает ее. – Ты ничего не могла сказать, что его рассердило бы?

– Нет, мы не общались с тех пор, как я его подвезла. И я ничего не выкладывала в Инстаграм. И даже не комментировала его посты. Не понимаю, зачем подписываться всего на несколько часов?

– Правила поведения в социальных сетях такие запутанные.

– Как и поведение парней.

– Не такое уж оно и сложное, если сравнивать с девушками, – заявляет тетя. Затем склоняет к плечу голову в раздумьях. – Он тебе нравится?

– Сама не знаю, – не хочется обманывать ее. – Стараюсь не увлекаться, но он так отличается от остальных ребят в школе. Изо всех сил старается меня игнорировать, постоянно ходит с чупа-чупсом и просто до странного мило ругается с дедушкой.

– Значит, он тебе нравится, потому что игнорирует тебя, ест чупа-чупсы и ругается со странным стариком? – резюмирует тетя Дженни с озабоченным выражением лица. – Довольно необычный набор, Клара.

– А еще он симпатичный, – пожимаю я плечами. – И собирается поступать в университет на кинематографический факультет. Это у нас общее.

– Уже лучше. Но, похоже, ты его не особенно хорошо знаешь. На твоем месте я бы не стала воспринимать его поступок слишком близко к сердцу.

– Понимаю, – со стоном признаю я, скрещивая руки на груди. – Это вообще все так глупо. Он отписался и испортил мне настроение, а ведь сейчас всего семь утра.

– Может, его девушка узнала, что он на тебя подписался, и это ей не понравилось? – предлагает тетя другой вариант.

Какое-то время я обдумываю это предположение, но мысль о том, что Миллер обсуждает меня со своей девушкой, мне нравится еще меньше.

В это время из дома выходит отец, поэтому тетя Дженни быстро меня обнимает и садится в машину, так как она заблокировала наши. Я забираюсь в свой автомобиль и отправляю сообщение Лекси, дожидаясь, пока тетя отъедет.

Надеюсь, ты получила вчера смс, что сегодня я буду на полчаса раньше. Ты не ответила.

Это послание она тоже игнорирует. Я уже подъезжаю к ее дому и собираюсь звонить, когда вижу подругу. Она, спотыкаясь, вываливается из входной двери, рюкзак висит на локте согнутой руки, пока свободной она пытается натянуть туфли. Лекси садится в машину с непричесанными волосами и плохо нанесенной тушью, словно побывала в урагане, и захлопывает дверь. Затем ставит на пол рюкзак и достает косметичку.

– Ты что, только встала?

– Да, четыре минуты назад, когда пришло твое сообщение. Прости.

– И как прошло твое Тиндер-свидание? – саркастически интересуюсь я.

Лекси только смеется в ответ.

– Неужели твои родные верят моим россказням?

– Ну, ты же заливаешь об этом каждый раз, как приходишь к нам. Конечно, они тебе верят.

– Я слишком много работаю. Поэтому время остается только на то, чтобы сходить в школу и на работу. Еще принять душ, если очень повезет. – Подруга открывает косметичку. – Кстати, ты слышала новость про Миллера и Шелби?

– Нет. – Моя голова против воли поворачивается к ней. – А что за новость?

– Можешь пару секунд постоять? – Лекси начинает наносить тушь, когда я торможу на стоп-сигнале. Я с нетерпением жду, когда она закончит и приступит к сплетням. Так странно, что первое, о чем она заговорила, было единственным, о чем я думала со вчерашнего дня.

– Так что там с Миллером и Шелби?

Подруга молчит, поднося кисточку к глазу, поэтому я нетерпеливо переспрашиваю:

– Лекси, что произошло?

– Да тише ты, – шипит она, убирая тушь. – Дай мне пару минут привести себя в порядок. – Жестом приказав двигаться дальше и достав губную помаду, она в конце концов снисходит до ответа: – Они вчера вечером расстались.

Мне кажется, приятнее слов я никогда еще не слышала.

– Откуда ты знаешь?

– Мне рассказала Эмили, а ей позвонила Шелби.

– А почему они разошлись? – Я стараюсь выглядеть незаинтересованно. Изо всех сил стараюсь.

– Очевидно, из-за тебя.

– Из-за меня? – Я оглядываюсь на дорогу. – Что за глупости? Я всего лишь подвезла его до дома. Он сидел в моей машине максимум три минуты.

– А Шелби думает, Миллер ей изменил. С тобой.

– А мне кажется, у нее просто крышу от ревности снесло.

– Это правда, что ты всего лишь его подбросила? – уточняет Лекси.

– Да, это была абсолютно ничего не значащая поездка.

– Он тебе нравится? – вдруг спрашивает подруга.

– Нет. Конечно же, нет. Он просто невыносим.

– Неправда. Очень милый парень. Даже раздражает иногда.

Она права. Миллер со всеми умеет найти общий язык. Невыносимым он становится, только когда дело касается меня.

– Странно, что отец его считает настолько плохим человеком.

– Я не скажу, что это удивительно, – пожимает Лекси плечами. – Я ему тоже не нравлюсь, а уж ты-то в курсе, что я – потрясающая.

– Ты ему очень даже симпатична, – возражаю я. – Он дразнит только дорогих ему людей.

– Может, Миллер тоже так поступает? – выдвигает предположение подруга. – Игнорирует тех, кто ему небезразличен?

Я пропускаю ее комментарий мимо ушей. Тогда Лекси возвращается к макияжу. Мысли так и несутся вскачь. Неужели они на самом деле поссорились из-за той дурацкой поездки?

Скорее всего, имело значение сочетание обстоятельств: того, что я ему помогла, и того, что он подписался на меня в Инстаграме. Вероятно, именно поэтому-то он и отписался. Будет умолять ее вернуться.

– Как думаешь, они насовсем расстались?

– А тебе-то какая разница? Ты вроде говорила, что это была ничего не значащая поездка.

* * *

Джонас заставляет называть его «мистер Салливан», когда мы в школе. Думаю, ему бы понравилось, обращайся я к нему «дядя Джонас» после уроков, но пока я не узнала его ближе, буду придерживаться просто имени. Несмотря на то что у них с тетей Дженни есть ребенок, я еще не готова вручить этот семейный титул малознакомому мужчине. Может, после того как они поженятся… Я знаю о нем только то, что рассказывали родители: в старших классах он разбил сердце тете Дженни и переехал в другой город безо всяких объяснений. Я никогда не уточняла, почему они расстались. Раньше было не особо интересно, а вот теперь очень даже любопытно.

Когда я вхожу, Джонас сидит за письменным столом и проверяет контрольные.

– Доброе утро, – здороваюсь я.

– Доброе утро, – отзывается он. Первое занятие у нас как раз с мистером Салливаном, так что я ставлю рюкзак на свое обычное место, но затем подхожу и сажусь прямо напротив него.

– Дженни завезла Элайджу к твоей маме? – не поднимая глаз, спрашивает Джонас.

– Ага. Он такой ангелочек.

– Так и есть. Вылитый отец.

– Ха! Вот уж неправда! Он выглядит точь-в-точь как я! – поправляю я.

Джонас складывает листы в стопку и убирает в сторону. До того как мы погрузимся в обсуждение кинематографического проекта для университетской лиги, я решаю утолить свое любопытство:

– А почему вы расстались с тетей Дженни в школе?

Джонас моментально вскидывает голову и удивленно приподнимает брови. Затем издает нервный смешок, по всей видимости, не желая отвечать.

– Даже не помню. Это было очень давно.

– Мама так разозлилась, когда тетя Дженни забеременела.

– Она имела на это право. Мы поступили очень опрометчиво.

– С ее стороны это немного лицемерно, ведь меня она родила в семнадцать.

– Это не лицемерие, если действие, против которого возражаешь, происходит до возражения, – пожимает плечами Джонас.

– Как бы там ни было.

– Я имел в виду, что люди обычно учатся на своих ошибках, и это не делает их лицемерами. Просто добавляет им опыта.

– Вас разве в университете не учили, что жизненные мудрости лучше изрекать после начала занятий?

– Ты так напоминаешь свою мать, когда она была подростком. – Мистер Салливан откидывается на спинку стула с удивлением во взгляде.

– О боже мой!

– Это был комплимент.

– Что-то не верится.

– Ты бы удивилась, узнав, какой она была.

– Хватит меня оскорблять.

Джонас хохочет, но это было шуткой лишь наполовину. Я люблю маму, но не хотела бы стать такой, как она.

Отсмеявшись, учитель протягивает мне одну из двух папок со стола.

– Пожалуйста, заполни бланк, даже если не станешь участвовать. Если ты займешь в проекте призовое место, это будет отлично смотреться в заявлении на поступление в школу актерского мастерства. Не говоря о том, что останется видеоматериал, который можно использовать в портфолио.

Я открываю папку и проглядываю бумаги.

– И кто же второй несчастный, не сумевший найти партнера?

– Миллер Адамс. – Стоит Джонасу произнести это имя, как я немедленно поднимаю глаза от документов. Он тем временем продолжает: – Когда вы упомянули про него вчера, мне вспомнилось, что этот парнишка был среди победителей прошлого года. Значит, у него уже есть нужный опыт. Однако когда я спросил, не собирается ли он участвовать снова, Адамс отказался. Сказал, что у него голова сейчас другим занята, да и работы потребуется слишком много. Возможно, если ты согласишься, он передумает?

Обманывать не стану: втайне я надеялась, что мистер Салливан имел в виду именно Миллера, особенно после того, как я узнала о его интересе к режиссуре. Но неужели Джонас не слышал, что говорилось за ужином?

– Почему вы пытаетесь поставить нас на один проект после папиного предупреждения?

– Я учитель, а не сваха и не пытаюсь вас свести. Просто Миллер стал бы идеальным напарником. Кроме того, он хороший парень. Твой отец просто его не знает.

– В любом случае мне четко обрисовали границы. – Которые я не собираюсь соблюдать, как уже становится ясно.

– Я помню. – Джонас задумчиво смотрит на меня несколько секунд, затем складывает руки на столе. – Слушай, это всего лишь предложение. Мне кажется, что участие в проекте пошло бы тебе на пользу, но если Крис против, я не имею права вмешиваться. Хотя… тебе не требуется разрешение родителей для подачи заявки. Только при сдаче работы через несколько месяцев.

Я почти прихожу в восторг от поощрения Джонаса ослушаться родителей. Может, они с тетей Дженни и правда друг другу подходят.

В этот момент открывается дверь и в класс входит Миллер Адамс. Спасибо хоть за предупреждение.

Первое, что обращает на себя внимание, – его опухшие, покрасневшие глаза. Похоже, сегодня он совсем не спал. Рубашка мятая, на голове – полный беспорядок.

Миллер поочередно смотрит на нас с Джонасом. По-прежнему стоя возле двери, он указывает на меня и спрашивает:

– Так вы с ней хотели поставить меня в пару? – Тот кивает, очевидно изумленный реакцией ученика. Меня же она совершенно не удивляет: я давно привыкла, что парень не желает иметь со мной абсолютно ничего общего. – Простите, но ничего не выйдет, – произносит он, затем смотрит на меня и добавляет: – Не обижайся, Клара. Думаю, ты понимаешь, почему.

– После того как ты отписался от меня, я догадалась, что дружить ты расхотел. – Причиной этого, предположительно, послужила его подружка.

– Если верить Шелби, то я и подписываться не должен был. – Миллер проходит в класс, швыряет рюкзак на парту и садится.

– Если девушка разрывает отношения, потому что ее парня подвезли в стоградусную жару, то у нее явно проблемы, – со смехом говорю я.

– Она порвала со мной, потому что я ей о тебе соврал.

– Ага. Потому что знал: она может тебя бросить, не сделай ты этого. Итог – круговорот лжи.

Джонас вмешивается в наш оживленный диалог, наклоняясь вперед и переводя взгляд с одного на другого. В какой-то момент он встает, громко отодвинув стул.

– Мне нужно выпить кофе. – Он бросает вторую папку на стол Миллера и направляется к двери. – Вы двое разберитесь между собой и к концу дня дайте знать, что решили.

Учитель выходит из класса, оставив нас наедине. Мы испепеляем друг друга взглядами. Он первым сдается и начинает пристально изучать документы.

Мне жаль, что Джонас вызвал его так рано. Адамсу не мешало бы поспать. Он выглядит, словно его переехал грузовик. Заметно, что ссора с Шелби больно по нему ударила.

– Выглядишь разбитым, – замечаю я.

– Так и есть.

– Ну, не все потеряно. Разбитое сердце закаляет характер.

Мои слова заставляют его рассмеяться, хоть и горько. Миллер закрывает папку и смотрит прямо на меня.

– Если Шелби узнает, что я работаю над проектом с тобой, она никогда меня не простит.

– Значит, ты согласен?

Теперь Адамс не смеется. Он словно расстроен, что я отпускаю шуточки насчет его горя. Очевидно, у него нет настроения поддерживать перепалку. Честно говоря, я не могу винить Шелби за ее поступок. Я бы тоже бросила парня, если бы тот соврал, что его подвезла другая девушка, а затем подписался на нее в Инстаграме.

– Мне жаль, Миллер. Уверена, Шелби – замечательная. Если я могу хоть чем-то помочь, например, рассказать, как все было, дай мне знать.

Он благодарно улыбается, а потом встает и идет к выходу. Папка остается лежать на столе.

– Но тебе все равно стоит попробовать.

Я киваю, но без партнера участвовать не собираюсь. Несколько волнительных секунд я надеялась, что смогу поработать с Миллером над фильмом. Все остальные варианты теперь покажутся менее привлекательными.

Спустя мгновение парень скрывается из виду.

Я рассеянно смотрю на оставленные им бумаги. Затем хватаю их и заполняю бланк от его имени. Никогда не знаешь, как сложатся обстоятельства. Может, они с Шелби и не сойдутся. Будет обидно упустить такую возможность из-за ревнивой подружки.

Как раз когда я заканчиваю подписывать вторую заявку, Джонас возвращается с двумя стаканчиками кофе. Он вручает мне один и опирается на стол. Сколько мы уже общаемся, а он все не сообразит, что я ненавижу кофе. Именно поэтому я пока и не называю его дядей Джонасом.

– О чем был спор? – интересуется он.

– Его девушка меня ненавидит. Вернее… бывшая девушка. – Я из вежливости отпиваю глоток отвратительного напитка.

– Тогда ничто больше не помешает ему участвовать в проекте, так?

– У него другое мнение, – со смешком говорю я и протягиваю папки. – Я заполнила их за нас обоих, на всякий случай. Если Миллер передумает, мы сможем участвовать, раз заявки поданы в срок.

– Мне нравится твоя предусмотрительность, – одобрительно кивает Джонас. Он ставит стакан на стол и берет кусок мела. Пока он пишет на доске сегодняшнюю дату, входят двое одноклассников.

Я возвращаюсь на свое место. Когда помещение начинает заполняться, мистер Салливан оборачивается и указывает на кофе в моей руке:

– Клара, учащимся нельзя приносить напитки. В следующий раз за подобный проступок тебе будет назначено наказание.

Я закатываю глаза, но внутренне аплодирую его умению переключаться между режимами «дядя – учитель» так непринужденно, даже если это и делается напоказ.

– Хорошо, мистер Салливан, – насмешливо отвечаю я.

Я сминаю стаканчик, затем вытаскиваю телефон и пишу сообщение тете Дженни.

Я: Занята?

Тетя Дженни: Еду на работу.

Я: Тогда коротко. Две новости: папаша твоего сыночка – чересчур умный нахал. А еще, Миллер и Шелби расстались. Только не знаю, надолго ли.

Тетя Дженни: Почему? Из-за того, что ты его подвезла?

Я: Скорее всего, из-за его подписки на меня.

Тетя Дженни: Отлично! Теперь можно спокойно ходить на свидания с парнем, у которого странный дедушка.

Я: Я не говорила, что его дедушка странный. Только что их отношения до странного милы. А еще он пытается вернуть девушку, поэтому не думаю, что у меня есть шанс.

Тетя Дженни: Ну, тогда тебе не следует за ним гоняться. Никто не хочет быть на втором месте. Поверь мне.

Я: Говоришь по своему опыту? Я должна услышать всю историю. Вы поэтому разошлись с Джонасом?

Точки означают, что она набирает ответ, и я замираю в предвкушении подробностей подросткового романа, но затем точки исчезают.

Я: Я все тебе рассказываю. Ты просто не можешь сделать намек, а потом не сообщить деталей.

Я: Дженни?

Я: Тетя Дженни?

– Клара, немедленно отложи телефон.

Я бросаю мобильник в рюкзак с головокружительной скоростью. Не знаю, с кем изменяла тетя и кому, но если Джонас не в курсе, то прочтение перед всем классом моей переписки ему уж точно не понравится.

Лучше позвоню Дженни во время обеденного перерыва и заставлю во всем признаться. Даже если дело касается мистера Салливана, я должна все узнать.

Глава пятая

Морган

Однажды я слышала выражение, что любой телефонный звонок может поставить нас на колени.

Только сегодня я понимаю, насколько оно верно. Дрожащим голосом я второй раз пытаюсь выдавить вопрос:

– Он в порядке?

И бесконечные секунды провожу в ожидании, пока медсестра на другом конце провода подтвердит, что с Крисом все замечательно. Однако она молчит. Я чувствую, как сердце сжимается, его кто-то скручивает. Я могла бы согнуться пополам, чтобы унять страдания, но это не физическая боль, а неосязаемые муки, как от смертельного удара.

– Я не в курсе подробностей, – наконец произносит голос. – Знаю только, что его доставили в больницу несколько минут назад, так что приезжайте как можно быстрее.

Мне с трудом удается прошептать согласие, прежде чем повесить трубку, но я уверена: будь прогноз оптимистичным, она бы сообщила.

Будь прогноз оптимистичным, Крис сам бы мне позвонил.

Я прижимаю к себе Элайджу, находясь в той же позе, в которой подняла телефон. Теперь я обнимаю мальчика еще крепче, по-прежнему стоя на коленях. Еще минуту я просто смотрю в одну точку, не поднимаясь с пола, но затем племянник ворчит, и этот звук возвращает меня к суровой реальности.

Я набираю Дженни, но попадаю на голосовую почту. Она сегодня первый день на работе, поэтому к телефону сможет подойти не раньше обеденного перерыва. Но новости в больнице расходятся быстро, поэтому она и сама скоро обо всем узнает.

Я начинаю искать номер Джонаса, пусть он приедет и заберет сына, но не нахожу в списке контактов. Тогда я торопливо вытаскиваю бумажку, которую Дженни вручила мне утром, и дрожащими пальцами ввожу цифры. Снова голосовая почта! Он, должно быть, ведет урок.

Я могла бы позвонить прямо в школу, чтобы они передали ему сообщение, но каждая потраченная секунда задерживает меня, не дает поехать к мужу. Поэтому я устраиваю Элайджу в кресле, пристегиваю, беру подгузники и выбегаю из дома.

Дорога промелькнула словно в тумане. Помню лишь, что шептала молитвы, отчаянно цепляясь за руль и поглядывая на сотовый, лежащий на соседнем кресле, в ожидании звонка от Дженни.

Кларе я решаю пока не говорить. Прежде чем обрушивать на нее новости, хочу убедиться, что с ее отцом все будет в порядке.

Если в больнице не уведомили Дженни о состоянии Криса, то я попрошу отправить ей сообщение на пейджер, как только доберусь туда. Тогда она сможет забрать Элайджу.

Пока же он побудет со мной. Я достаю малыша из машины и мчусь ко входу. Перед автоматическими раздвижными дверями приходится остановиться и подождать пару секунд, пока они откроются. Как только я попадаю в зал ожидания, сразу направляюсь прямиком к дежурной медсестре. Я ее не узнаю, наверное, новенькая. Раньше я старалась познакомиться с каждым коллегой Криса, так как хотела помочь супругу создать хорошее впечатление о нем на работе. Но сотрудники так часто менялись, что со временем я перестала успевать со всеми общаться.

– Где мой муж? – слова вылетают как пулеметная очередь, выдавая мою панику. Взгляд медсестры смягчается.

– А как зовут вашего мужа?

– Крис, – выговариваю я, стараясь отдышаться после забега. – Крис Грант. Он здесь работает. Мне сказали, что его недавно привезли.

Лицо девушки застывает, когда я называю имя.

– Давайте я позову того, кто сможет ответить на ваши вопросы. Я только недавно заступила на смену.

– А можете отправить сообщение на пейджер моей сестре? Она тоже здесь работает. Дженни Дэвидсон.

Медсестра кивает, но затем сразу убегает.

Я ставлю кресло с племянником на ближайший стул и еще раз набираю Дженни, затем Джонаса, но с прежним результатом.

Мне некогда ждать, пока новенькая сотрудница разберется со своими проблемами. Поэтому я звоню по больничному каналу и прошу соединить с родильным отделением. Они отвечают спустя самые мучительные тридцать секунд ожидания в моей жизни.

– Родильное отделение.

– Мне срочно нужно поговорить с Дженни Дэвидсон. Она работает у вас медсестрой. Вопрос неотложный.

– Пожалуйста, подождите на линии.

Элайджа начинает вопить, поэтому я перевожу телефон на громкую связь и кладу на стул, чтобы взять мальчика на руки. Я расхаживаю взад и вперед, укачивая малыша и ожидая, пока ответит Дженни либо вернется убежавшая медсестра, либо придет доктор, ожидая, ожидая, ожидая…

– Прошу прощения…

– Да! – Я хватаю трубку.

– Согласно графику Дженни будет на работе только с завтрашнего дня. Пока она находится в отпуске по уходу за ребенком.

Я раздраженно мотаю головой. Элайджа становится неуправляемым, чувствуя мою нервозность. Или он просто голоден.

– Да нет же! Она вышла сегодня утром.

– В графике указано, что ее смена начнется только завтра. – После короткого замешательства женщина на другом конце провода добавляет: – Я здесь весь день и ее не видела.

Прежде чем я начинаю с ней спорить, дверь в холл открывается и впускает бегущего Джонаса. Он замирает на месте, словно не ожидал увидеть меня. Я прерываю звонок и отбрасываю телефон на стул.

– Слава богу, ты здесь! – говорю я, вручая ему Элайджу. Затем роюсь в сумке и достаю пустышку. Как только она оказывается во рту племенника, я снова устремляюсь к стойке дежурной медсестры и трижды нажимаю на звонок.

– Что тебе сообщили? – спрашивает Джонас, подходя ко мне.

– Ничего! – гневно отвечаю я. – По телефону только сказали, что произошла автомобильная авария.

Я поднимаю взгляд на жениха сестры и замечаю, что он выглядит абсолютно потрясенным. Бледным. Разбитым. Никогда не видела его таким. На минуту мне становится его жаль даже больше, чем себя, поэтому я забираю ребенка из его трясущихся рук. Джонас падает на кресло и обессиленно прислоняется к стене. Я же начинаю раздражаться. Крис – мой муж. Его друг должен заботиться обо мне, а не я о нем.

В зале ожидания никого нет. Элайджа нетерпеливо ерзает, поэтому я усаживаюсь на стул через три сиденья от Джонаса и достаю бутылочку. Молоко холодное, но пока и так сгодится. Малыш мгновенно успокаивается и начинает причмокивать.

Я вдыхаю его младенческий запах, прижимаюсь к его головке щекой и закрываю глаза. Надеюсь, это меня отвлечет и я не разрыдаюсь прямо здесь. Нутром, однако, я чувствую, что новости будут неутешительными. Если нас не пускают к Крису, возможно, ему делают операцию. Боже, пусть это окажется что-то совсем незначительное.

Мне нужна сестра. Не думаю, что Джонас в состоянии меня успокоить в такой ситуации. Наоборот, я бы предпочла, чтобы его вообще здесь не было. Дженни всегда умела позитивно смотреть на вещи, к тому же она сможет разузнать больше информации от персонала. Может, Джонас смог с ней связаться?

– Не знаешь, Дженни уже в курсе? Она скоро спустится? – Я поворачиваюсь к ее жениху, и он поднимает голову, однако на вопросы не отвечает, а просто хмуро смотрит на меня. – Я пыталась ей дозвониться, но в родильном отделении настаивают, что по графику она пока не работает.

Джонас лишь качает головой, не сводя с меня глаз.

– Ничего не понимаю, – произносит он.

– И я тоже! Я им сказала, что сестра должна заступить на смену сегодня, но они продолжают твердить свое.

– Почему ты пытаешься связаться с Дженни? – вставая с места, спрашивает Джонас. Его удивление заставляет меня нервничать еще сильнее.

– Она – моя сестра. Само собой, я хочу сообщить ей о Крисе.

– А что с Крисом? – хмурится Джонас.

Как это, что с Крисом?

Теперь уже я ничего не понимаю.

– В каком смысле? Мне позвонили из больницы и сказали, что он попал в аварию. Иначе зачем я здесь?

Джонас судорожно сглатывает, потирая руками лицо. Его глаза снова наполняются тревогой, хотя казалось, что больше уже некуда.

– Морган, – он делает шаг вперед, – я приехал сюда, так как мне сообщили, что Дженни попала в аварию.

Если бы я уже не сидела, то упала бы.

У меня нет слов. Я просто молча смотрю на жениха сестры и пытаюсь все осознать. Затем качаю головой, откашливаюсь и пытаюсь заговорить, но выходит лишь со второй попытки:

– Ты, наверное, не так понял. Они не могли оба…

– Жди здесь, – велит Джонас и торопливым шагом подходит к стойке. Пытается опять привлечь внимание, нажимая на звонок. Я же достаю телефон и набираю номер Дженни. Голосовая почта. Вбиваю контакт Криса. Может, произошел сбой в системе? Тоже автоответчик.

Здесь точно должна быть какая-то ошибка.

Когда спустя несколько минут к нам никто так и не подходит, Джонас несется прямиком в приемное отделение экстренной помощи. Там он подходит к одному врачу за другим, пока в зал ожидания не отправляют медсестру. Ее я узнаю. Это Сьерра. Наши дочери учатся вместе. Она по очереди смотрит на нас с Джонасом.

– Думаю, произошла какая-то ошибка, – нервно заявляет он.

Я немедленно подхожу к стойке, держа на руках Элайджу. Ног я не чувствую и даже не осознаю, как встала со стула и очутилась здесь.

– Кто попал в аварию? Кого доставили в больницу? – вопросы так и срываются с языка. – Моего мужа или сестру?

Сьерра поворачивается ко мне, затем косится на Джонаса и в конце концов опускает взгляд на бумаги перед собой.

– Давай я приведу того, кто сможет тебе помочь, Морган.

– Черт побери! – Джонас изо всех сил бьет по стулу, когда медсестра уходит.

Я начинаю понимать, что нас намеренно избегают, и это пугает до смерти. Никто не хочет сообщать плохие новости.

– Они не могут оба пострадать, – шепчу я. – Просто не могут.

– Однозначно, случилась какая-то путаница, – произносит Джонас. Его голос спокоен и звучит так уверенно, что я готова ему поверить. Однако сразу после этих слов он закрывает глаза рукой и опирается на стену, словно ноги больше не держат. – Кто с тобой связался? Что они сказали?

– Звонили из больницы. Минут двадцать назад. Они четко назвали имя Криса. Про Дженни речи не было.

– То же самое, только сообщили о Дженни.

В это мгновение мы замечаем Сьерру. На этот раз она выходит из дверей приемного отделения и подзывает нас.

– Идемте.

Однако ведет она нас не в палату, а в еще один холл, поменьше и дальше по коридору, внутри отделения экстренной помощи.

Джонас забирает у меня сына, хотя я даже не замечаю, когда это произошло. Сьерра предлагает присесть, но никто из нас не следует ее указаниям.

– Информация об их состоянии пока отсутствует.

– Значит, все-таки пострадали оба, – уточняет Джонас, – Крис и Дженни?

Медсестра кивает.

– Боже мой, – шепчу я, затем закрываю лицо ладонями. По щекам льются слезы.

– Сочувствую, Морган, – произносит Сьерра. – Вы можете подождать здесь, а я сообщу, как только что-нибудь узнаю. – С этими словами она покидает нас и закрывает дверь.

Джонас опускается на стул рядом со мной.

Мы пробыли в отделении экстренной помощи всего десять минут, но они кажутся часами в отсутствие новостей.

– Может, у одного из них сломалась машина, – высказывает предположение жених Дженни. – Это бы объяснило, почему они были вместе.

Я киваю, но его голос едва долетает до моего сознания. Я не знаю, почему сестра и муж ехали на одном автомобиле. Не знаю, зачем она соврала, что работает сегодня. И мне все равно. Мне просто нужно знать, что с родными все в порядке.

Джонас укладывает спящего Элайджу в креслице и начинает мерить комнату шагами. Я смотрю невидящим взглядом на экран телефона. Нужно кому-то позвонить, чтобы привезли Клару. Кому-нибудь из моих подруг. Или Лекси. Не хочу, чтобы дочь узнала об аварии от посторонних.

А еще необходимо свзяться с родителями Криса.

Обязательно. Вот только чуть-чуть еще подожду. Надо убедиться, что с их сыном все будет хорошо. Они живут во Флориде и все равно ничего не могут сделать оттуда. Зачем лишний раз беспокоить пожилых людей?

Джонас звонит своей матери и спрашивает, не могла бы она забрать из больницы Элайджу. Прежде чем он вешает трубку, я привлекаю его внимание.

– А она не будет против подбросить сюда Клару?

Жених Дженни кивает и передает мою просьбу. Затем набирает номер школы и вручает мне телефон. Я объясняю администратору, что миссис Салливан заберет Клару с уроков.

Думаю, дочь будет удивлена, так как, несмотря на ее знакомство с матерью Джонаса, это странный выбор взрослого для сопровождения. Но мне не хочется, чтобы Клара вела машину сама. Справиться с тревогой и паникой не так-то просто, а она совсем недавно получила права.

Проходит еще несколько минут. Джонас пытается дозвониться до полицейского участка и разузнать про аварию больше. Однако там не сообщают особых подробностей. Только марку автомобиля. Это была «Тойота Хайлендер», принадлежащая Дженни. За рулем находился мужчина. И на этом все.

– Почему Крис вел ее машину? – недоумевает Джонас. Я воспринимаю это как риторический вопрос, но он продолжает бормотать: – И почему она солгала насчет работы?

Я невидящим взглядом продолжаю гипнотизировать телефон, словно жду, что позвонят муж и сестра и сообщат: с ними все хорошо.

– Морган, – привлекает мое внимание Джонас. Однако мне совершенно не хочется на него сейчас смотреть. – Как думаешь, у них был…

– Не произноси этого, – выплевываю я. Не желаю ничего слышать. Или думать о подобном. Это просто глупо. Немыслимо.

Я подскакиваю и принимаюсь ходить по другой стороне зала ожидания. Любой звук приводит меня в бешенство. Пиканье, доносящееся из коридора. Стук клавиш, когда Джонас набирает сообщения Крису и Дженни. Громкоговоритель, объявляющий имена медсестер и докторов. Поскрипывание обуви по деревянному полу помещения. Эта какофония меня раздражает и в то же время позволяет отвлечься от тяжких мыслей. Не собираюсь строить предположения относительно причин, по которым Дженни и Крис были вместе.

– Скоро придет Клара. И моя мать, – произносит Джонас. – Нужно будет как-то все им объяснить.

– Зачем? Уверена, ситуация объясняется общим местом работы.

Джонас смотрит в пол, но я ясно вижу сомнение на его лице. Беспокойство. Страх.

Я вытираю слезы и киваю, соглашаясь с ним. Несмотря на желание верить в лучшее, дочери понадобятся ответы. И нужно будет поведать ей все подробности, иначе она может прийти к тем же выводам, что и Джонас. Сказать, что мы не знаем причины, по которой ее отец и тетя оказались вместе, – не вариант. Иначе Клара начнет подозревать худшее.

– Можно сообщить, что Дженни подвозила Криса до работы, – предлагаю я. – По крайней мере, пока они сами не объяснят, что произошло.

Мы встречаемся взглядами. С тех пор как мы очутились здесь, я практически не смотрела на него. Джонас кивает, поджав губы. Наш молчаливый диалог что-то во мне переворачивает.

Словно почувствовав, что я сейчас рухну… сломаюсь… исчезну, он делает шаг и притягивает меня в утешающем объятии. Я прижимаюсь к нему изо всех сил, закрыв глаза и сходя с ума от ужаса, когда дверь в зал ожидания распахивается.

Мы отшатываемся друг от друга. Джонас выходит навстречу прибывшим. Я же, наоборот, отступаю назад, увидев доктора. Он начинает что-то говорить, но его слова сливаются в сплошной шум, не имеющий смысла. Однако я вижу, каким сожалением наполнены его глаза. Как опускаются уголки его губ. Как сострадательны его жесты. И понимаю вердикт.

Когда доктор произносит, что ничего нельзя было сделать, Джонас падает на стул.

Я же просто… падаю.

Глава шестая

Клара

Когда я была чуть младше, то коллекционировала снежные шары. Я ставила их на полку в спальне и время от времени встряхивала все подряд, а затем садилась на кровать и наблюдала за кружением белых хлопьев и блесток под стеклом.

Конечно, буря утихала, и обитатели полок возвращались в привычное состояние.

Мне сувениры нравились, потому что напоминали саму жизнь. Иногда может казаться, что все пришло в движение и мир перевернулся с ног на голову, но стоит лишь немного подождать, и все успокаивается. Мне нравилось думать, что любой ураган рано или поздно кончается.

События предыдущей недели доказали, что этот шторм так просто не уляжется. Иногда повреждения слишком велики, чтобы от них можно было оправиться.

Последние пять дней с тех пор, как миссис Салливан забрала меня из школы и отвезла в больницу, я ощущаю себя словно внутри одного из снежных шаров, который кто-то хорошенько встряхнул, а затем и вовсе уронил на пол. Я чувствую, что жизнь разбилась на тысячу осколков и кусочки меня выпали на чей-то грязный деревянный пол.

Внутри меня что-то безнадежно сломалось.

И мне некого винить в произошедшем, кроме себя самой.

Есть что-то нечестное в том, как одно событие… одна секунда… могут потрясти твой мир до самого основания. Смести все на пути. Разрушить все счастливые моменты, которые привели к катастрофическому финалу.

Все вокруг ходят, будто воды в рот набрали. Горестно молчаливые.

Мама постоянно интересуется, в порядке ли я, но я могу лишь кивать в ответ. Если не считать этого дурацкого вопроса, она и сама постоянно молчит. Все вокруг кажется кошмарным сном, когда не можешь есть, пить или говорить. Кошмаром, от которого хочется кричать, но из пустой груди не доносится ни звука.

Я нечасто плачу. Думаю, этим я пошла в маму. В больнице мы не сдерживали слез, впрочем, как и Джонас с миссис Салливан. Но когда мы поехали в морг, мама превратилась в уравновешенную и собранную женщину, которую и хотели видеть люди. Она умеет держать лицо на публике, а рыдает уже в спальне. Я это знаю, потому что и сама такая.

Родители отца прилетели из Флориды три дня назад. Они остановились у нас. Бабушка помогает по дому, за что я ей очень признательна. Маме и так приходится нелегко с организацией похорон не только мужа, но и сестры.

Погребение тети Дженни состоялось вчера. Папу мы хороним сегодня.

Мама настояла на отдельных церемониях, что привело меня в ярость. Никто не хочет проходить через подобное дважды. Даже мертвые.

Не знаю, что выматывает больше – дни или ночи.

С момента аварии дверь в нашем доме просто не закрывается. Люди приносят еду, выражают соболезнования, заглядывают проведать. В основном это коллеги папы и тети Дженни из больницы.

Ночи же я провожу, уткнувшись лицом в заплаканную подушку.

Я знаю, мама хочет, чтобы все поскорее закончилось и дедушка с бабушкой вернулись домой.

Я сама хочу вернуться домой.

Во время службы я держу Элайджу. Я вообще практически не выпускаю его из рук. Не понимаю, почему. Может, новая жизнь приносит мне утешение среди всех этих смертей.

Он начинает беспокойно ерзать. Малыш точно не голоден – мама Джонатана недавно его покормила. И подгузник я поменяла прямо перед церемонией. Возможно, ребенку не нравится шум. Священник, проводящий службу, похоже, не знает, как держать микрофон. Он постоянно задевает его губами, а еще постоянно отходит к колонкам, отчего те издают противный звук.

Когда Элайджа начинает плакать в полный голос, я бросаю взгляд на пустое место Джонаса в конце прохода, хотя совсем недавно я его видела. К счастью, я сижу возле стены на самом краю скамьи, что дает мне возможность незаметно покинуть церковь без необходимости пробираться по центру зала. Похороны в любом случае уже подходят к концу. После речи священника все собравшиеся пройдут мимо гроба, и на этом церемония будет завершена.

Я и так уже виделась с большинством гостей на погребении тети Дженни. И снова принимать соболезнования мне совершенно не хочется. Отчасти поэтому я и настояла, что буду держать Элайджу. Занятые ребенком руки предоставили мне возможность избежать объятий.

Выйдя из часовни, я забираю в фойе коляску, кладу туда малыша и иду по дорожке. По иронии судьбы, день сегодня просто изумительный. Солнце согревает кожу, но это не приносит удовольствия. Ничто больше не радует меня. Папе нравилась такая погода. Однажды он позвонил на работу и притворился больным, а затем взял меня на рыбалку просто потому, что была замечательная погода.

– Он в порядке?

Я поворачиваю голову влево и вижу Джонаса, который стоит, опираясь на здание в тени. Он отталкивается от кирпичной кладки и подходит ближе. Мне кажется странным, что он не там, не внутри, ведь хоронят его лучшего друга. Почему он не на церемонии?

Обсуждать это совсем не хочется. В конце концов, я же тоже не в церкви.

– Элайджа плакал, поэтому решила с ним погулять.

Джонас кладет ладонь на головку сына и проводит пальцем по маленькому лобику.

– Если хочешь, можешь вернуться. Я отвезу его домой.

Я слегка завидую, что он собирается покинуть это место. Сама бы не отказалась так поступить.

Идти обратно нет никакого желания, поэтому я просто сажусь на скамью перед часовней и наблюдаю, как Элайджа с отцом удаляются на парковку. Поставив кресло с сыном в машину и погрузив коляску в багажник, Джонас машет мне на прощание рукой и забирается на водительское место.

Я машу в ответ, наверняка не сумев скрыть сочувственное выражение лица. Малышу и двух месяцев еще не исполнилось, а теперь моему несостоявшемуся дяде придется растить сына в одиночку.

И братик даже не будет помнить, какой была его мама.

Наверное, следует записать любимые воспоминания о тете Джении, прежде чем они начнут забываться.

Эта мысль вызывает новый приступ боли. Неужели я действительно однажды смогу забыть их? Конечно, это произойдет спустя время, но произойдет непременно. Воспоминания про то, как отец фальшиво насвистывал припевы песен Джона Денвера, подстригая газон, однажды поблекнут. Начнет стираться из памяти, как тетя Дженни подмигивала всякий раз, заслышав командные нотки в мамином голосе. Исчезнут кофейный запах отца и медовый – тети и, что хуже, звучание их голосов и черты их лиц.

На щеку падает одна слеза, затем другая. Я ложусь на скамью, прижимая ноги к груди. Затем закрываю глаза и стараюсь отогнать преследующее меня чувство вины. Но оно никуда не исчезает, лишь окутывает меня сильнее и высасывает последний воздух из легких. С той самой секунды, как я узнала об аварии, стало очевидно, кто стал ее причиной.

Я писала тете Дженни.

Сначала она отвечала, а потом… резко перестала. Больше я не получила от нее ни словечка, а спустя пару часов услышала про автокатастрофу.

Хотелось бы думать, что я здесь ни при чем, но тетя Дженни ясно дала понять, что находится за рулем, когда я отправила первое сообщение. Нужно было подумать, что ей не следует отвлекаться от дороги, но меня заботили только собственные проблемы.

Я задумываюсь: а знает ли мама, что именно я виновата в случившемся? Если бы я подождала, пока тетя не доберется до работы, матери не пришлось бы хоронить сестру и мужа. Ей бы не пришлось прощаться сразу с двумя самыми дорогими людьми.

Джонас не потерял бы Дженни, а Элайджа – свою маму.

А в моей жизни до сих пор присутствовал бы единственный мужчина, которого я когда-либо любила, – мой отец.

Интересно, полиция обнаружила тетин телефон? Установила, что она отвечала на сообщения за рулем? Если мама узнает о моем ужасном поступке, это еще сильнее ранит ее.

Понимание того, что все пролитые слезы – моя вина, и удерживает меня вдали от церемонии.

– Привет.

Я широко распахиваю глаза, услышав этот голос. Рядом стоит Миллер, засунув руки в карманы брюк. Я сажусь прямо и расправляю складки платья, чтобы прикрыть бедра. Не ожидала его здесь увидеть. Тем более – облаченного в костюм. Черный. Я ужасно себя чувствую оттого, что, даже испытывая глубокое горе, могу ощущать прилив возбуждения в его присутствии. Я утираю ладонью слезы.

– Привет.

– Хотел узнать, как у тебя дела. – Он оглядывается вокруг, поджав губы и явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Дела у меня идут паршиво. Совсем паршиво. Я открываю рот, чтобы так и ответить, но вырываются совсем другие слова:

– Не хочу здесь находиться.

Я не пыталась заставить его забрать меня отсюда. Просто констатировала свои чувства в данный момент. Однако Миллер кивает в сторону парковки:

– Тогда пошли.

* * *

Он ведет старый голубой пикап, который я заметила тогда у его дома. Даже не знаю марки автомобиля, но его цвет напоминает оттенок неба над головой сейчас. Стекла в машине опущены, что подсказывает: кондиционер не работает. Либо просто хозяину нравится так ездить. Я собираю волосы в пучок, чтобы они не развевались на сквозняке и не лезли постоянно в лицо. Заправляю выбившиеся пряди за уши и кладу подбородок на руки, рассматривая проносящийся мимо пейзаж.

Я не спрашиваю, куда мы направляемся, потому что мне все равно. Просто чувствую, как с каждой милей напряжение в груди ослабевает.

Играет музыка, и я прошу Миллера прибавить звук. Никогда раньше не слышала эту песню, но она красивая и отвлекает от тяжелых мыслей. Голос певца мягкий и приятный, словно повязка на ране. Когда трек затихает, я прошу включить его снова.

– Не получится, – отвечает парень, – это радио. Пикап слишком старый, чтобы в нем был плеер.

– А что это была за песня?

– «Dark Four Door» Билли Раффула.

– Мне понравилась. – Я снова отворачиваюсь к окну, думая о песне. Мне нравятся музыкальные предпочтения Адамса. Хотелось бы проводить так все время. Целыми днями мчаться по дороге под звуки грустных аккордов с Миллером в качестве водителя. Не знаю почему, но печальные композиции заставляют чувствовать себя лучше. И чем надрывней мелодия, тем лучше я себя ощущаю. Есть что-то одурманивающее в душераздирающих нотах, сродни наркотикам, как мне кажется. По-настоящему вредные, но дающие возможность забыться.

Я не знаю, правильное ли подобрала сравнение, потому что никогда не была под кайфом. Сложно бунтовать, когда за тобой присматривают сразу двое чрезмерно опекающих родителей, которые стараются оградить тебя от их же собственных ошибок.

– Ты не голодна? – спрашивает Миллер. – Или, может, пить хочешь?

– Нет, – отвечаю я, поворачиваясь к нему. – Хотя, думаю, я хочу накуриться.

– Ну да, конечно, – слегка улыбается он, переводя на меня взгляд.

– Я серьезно! – настаиваю я, выпрямляясь. – Я никогда раньше не пробовала ничего подобного, а сейчас мне просто необходимо отвлечься. У тебя нет травки?

– Нет, – хмурится водитель. Я разочарованно оседаю. – Но знаю, где можно достать.

* * *

Спустя десять минут он сворачивает к кинотеатру и просит подождать в машине. Часть меня хочет его остановить и сказать, что это плохая затея. Но другой половине любопытно, поможет ли это справиться с горем. Сейчас я готова согласиться на что угодно, лишь бы унять боль.

Миллер заходит в здание буквально на минуту и почти сразу выходит вместе с парнем, выглядящим немногим старше нас. Лет двадцати максимум. Никогда раньше его не встречала. Они подходят к тачке незнакомца и производят быстрый обмен. Так просто? Эта внешняя простота заставляет нервничать. В Техасе марихуана не легализирована, да и моему спутнику только семнадцать. Не говоря уже о том, что в этом пикапе-развалюхе стоит новенький регистратор. Я почти уверена, что на записи не виден момент передачи наркотиков, но если нас арестуют, полицейские первым делом обыщут автомобиль, посмотрят видео и выяснят, что травка предназначена мне.

К тому моменту, как Миллер забирается на водительское место, меня уже трясет от страха.

Он паркуется на стоянке кинотеатра таким образом, чтобы нам было видно всех подъезжающих, и вытаскивает пакетик. В нем лежит несколько готовых самокруток.

Автомобиль настолько древний, что в нем до сих пор есть прикуриватель. Мой напарник по преступлению включает прибор и вручает мне косяк. Я лишь молча смотрю на протянутую сигарету, а затем на Миллера.

– А ты его не подожжешь?

– Я не курю, – пожимает плечами парень.

– Но… ты знаком с дилером.

– Его зовут Стивен, – со смехом поясняет Адамс. – И он всего лишь коллега, а не дилер. Просто всегда таскает с собой травку.

– Вот блин. Не думала, что придется делать это самой. Никогда даже обычную сигарету не закуривала. – Меня осеняет мысль, и я достаю телефон. Затем открываю YouTube и ищу ролик, как зажечь самокрутку.

– Там есть такое обучающее видео? – с ужасом и весельем интересуется Миллер.

– Сама в шоке.

Видно, что эта мысль его забавляет. Он придвигается ближе, и мы смотрим инструкцию вместе.

– Ты уверена, что все еще хочешь этого? У тебя руки трясутся. – Мой сотовый плавно перекочевывает к нему.

– Будет невежливо передумать. Ты ведь уже заплатил.

Миллер продолжает держать телефон. Когда видео заканчивается, я вытаскиваю прикуриватель и неуверенно смотрю на него.

– Давай я попробую.

Я с облегчением передаю устройство парню, и он поджигает самокрутку, словно профессионал. Заставляет задуматься, не соврал ли он. Адамс делает одну затяжку и выдыхает дым в окно. Затем протягивает тлеющую сигарету мне, но меня сразу же одолевает приступ кашля. А еще я совершенно неизящно захлебываюсь слюной. Да, до Миллера мне далеко.

– Если ты никогда раньше не курил, почему у тебя так легко получилось?

– А я и не говорил, что вообще не пробовал, – ухмыляется он в ответ. – Просто никогда не поджигал косяки.

Я снова пытаюсь вдохнуть дым, но получается плохо.

– Просто отвратительно, – задыхаясь, прокашливаю я.

– Ага, съедобный вариант гораздо приятнее.

– Так почему ты не купил такой?

– У Стивена не было, и потом, наркотики – не моя тема.

Я держу сигарету между пальцев, поглядывая на нее и размышляя, каким образом я оказалась здесь, когда должна быть на отцовских похоронах. Наверное, травка и не моя тема тоже. Ощущения от нее неправильные.

– А что тогда – твое? – спрашиваю я у Миллера, глядя ему в глаза. Он откидывается на кресло, смеживает веки и обдумывает с минуту.

– Чай со льдом. И кукурузный хлеб. Да, люблю кукурузный хлеб.

Я заливаюсь смехом. Совсем не тот ответ, который ожидался. Я еще раз пытаюсь сделать затяжку. Если бы Лекси видела меня сейчас, то пришла бы в ужас.

Дерьмо… Лекси.

Я даже не предупредила, что ухожу с церемонии. Я опускаю взгляд на телефон, но посланий от подруги не было. Только одно от мамы, отправленное пятнадцать минут назад: «Ты где?»

Кладу мобильник экраном вниз. Если я не вижу сообщения, его не существует.

– А что насчет тебя? – интересуется Миллер. – Какая у тебя тема?

– Актерское мастерство. Но ты об этом уже знаешь.

– Когда ты спросила, то я думал, ты имеешь в виду что-то физическое, типа любимой еды, – состроил гримасу собеседник.

– Нет, я говорила в общем, – улыбаюсь я. – Что ты больше всего любишь? Без чего не представляешь свою жизнь? – Думаю, он сейчас скажет: «Шелби».

– Тогда фотография, – быстро выпаливает парень. – А еще видеосъемка и режиссура. Все, что подразумевает нахождение по другую сторону объектива. – Он вскидывает голову и ухмыляется. – Но ты об этом уже знаешь.

– Так вот зачем тебе регистратор, – указываю я на устройство. – Тебе всегда нужно снимать видео, даже во время вождения.

Он кивает.

– А еще у меня есть эта малышка. – Миллер открывает бардачок и достает GoPro. – У меня почти всегда есть какая-нибудь камера. На случай, если возникнет идеальный момент для съемки.

Думаю, он так же увлечен кино, как и я, только с другой точки зрения.

– Жаль, что твоя бывшая не позволит нам поработать над проектом. Из нас могла бы выйти отличная команда. – Я снова подношу самокрутку ко рту, хоть и ненавижу все это действо. – Долго еще ждать, пока все чувства погаснут?

– Эффект может выйти совсем другим. Может накрыть тревога или паранойя.

Я разочарованно смотрю на косяк.

– Вот блин! – Я оглядываю парковку в поисках места, где могу затушить окурок, но не обнаруживаю подходящего. – Что дальше делать? Мне совсем не понравилось.

Миллер забирает окурок и гасит кончиками пальцев. Затем выходит из машины, выбрасывает его в мусорный контейнер и возвращается на место.

Как галантно. Сначала он купил мне травку, а потом помог от нее избавиться.

Какой странный день. Эффекта от наркотиков я до сих пор не ощущаю. Пока по-прежнему больно дышать от накопившейся боли.

– Мы с Шелби снова вместе.

Я была не права, эффект есть. Начинаю чувствовать безразличие.

– Отстой, – комментирую я.

– Я бы так не сказал.

– Зато я говорю. – Я поворачиваю голову и красноречиво на него смотрю. – Полный отстой. Зачем ты вообще об этом завел речь?

– Я и не заводил, – поясняет Миллер. – Просто ты назвала ее моей бывшей, и я решил прояснить ситуацию.

Даже не знаю, зачем он оправдывается. Я наклоняю голову к плечу и с подозрением сужаю глаза.

– Думаешь, я на тебя запала? Поэтому ты постоянно сообщаешь о своих отношениях, когда мы вместе?

– А ты резкая, – криво ухмыляется парень.

Я лишь смеюсь в ответ и быстро отворачиваюсь, опасаясь, как бы на смену веселью не пришли слезы. Это забавно. Грустно и смешно. Мама постоянно называла резким отца. Полагаю, яблочко недалеко упало от яблони.

Миллер, должно быть, думает, что обидел меня. Он наклоняется ближе, чтобы привлечь внимание.

– Я не имел в виду ничего плохого.

Взмахом руки я даю понять, что все в порядке.

– Ничего страшного. Ты прав – я резкая. Люблю спорить, даже когда знаю, что ошибаюсь. – Я поворачиваюсь к нему. – Хотя я работаю над собой. Начинаю понимать, что иногда нужно остановиться, чтобы победить. – Это мне однажды сказала тетя Дженни. Стараюсь вспоминать ее совет каждый раз, когда начинаю оправдываться.

Миллер тепло улыбается. От его доброты или под действием травки, но я чувствую, как головная боль из-за пятидневных слез начинает исчезать.

– Если вы с Шелби снова вместе, то почему ты утешаешь меня? Уверена, она бы против этого возражала.

– Если бы я тебя не навестил, то меня бы мучила совесть еще больше, чем сейчас. – Чувство вины теперь написано у него на лице. Он беспокойно кладет руки на руль и позволяет им соскользнуть.

Я собиралась поразмышлять над его комментарием, но тут наш разговор внезапно прервала приблизившаяся машина. Она остановилась совсем рядом с пикапом, и, бросив на нее взгляд, я сразу выпрямилась на сиденье.

– Вот дерьмо!

– Немедленно в машину, Клара! – произносит громко и отчетливо мама, хотя это может только так казаться из-за открытых окон и того, что она припарковалась очень близко. Даже не уверена, что смогу открыть дверцу.

– Твоя мама? – шепотом спрашивает Миллер.

– Ага. – Однако это обстоятельство не тревожит меня так, как должно бы. Наверное, это действует травка, потому что мне хочется рассмеяться при мысли, что мама здесь. – Я забыла про то мерзкое приложение, через которое она может меня отследить.

– Клара, – поторапливает она снова.

– Удачи тебе, – многозначительно приподнимает брови Миллер. Я натянуто ему улыбаюсь и открываю дверь. Конечно, я была права: вылезти не получается.

– Ты встала слишком близко, мама. – Она медленно вдыхает и затем отъезжает назад.

Уходя, я даже не оглядываюсь на парня. Я просто плетусь к машине матери и забираюсь внутрь. Мама молча выруливает с парковки кинотеатра.

– Кто это был? – спрашивает она.

– Миллер Адамс. – Я кожей чувствую ее неодобрение.

Спустя пару секунд она поворачивает ко мне голову и произносит:

– О боже, ты что, под кайфом?

– Что?

– Вы этим занимались на парковке?

– Нет, мы просто разговаривали, – нужно признать, что прозвучало неубедительно.

Мама издает недоверчивое фырканье и констатирует:

– Пахнешь травкой.

– Серьезно? – Я принюхиваюсь к платью и тут же понимаю, как сглупила. Ведь никто не будет нюхать свою одежду, если знает, что не курил.

Бросив взгляд на мать, я убеждаюсь в своей правоте: ее челюсть крепко сжата.

Интересно, где я прокололась? Я опускаю защитный козырек и вижу свои налитые кровью глаза. Ого, как быстро подействовало! Возвращаю козырек на место.

– Не могу поверить, что ты пропустила похороны отца для того, чтобы накуриться.

– Я просидела почти всю церемонию.

– Это же похороны твоего отца, Клара.

Я физически чувствую, как она зла. Поэтому только вздыхаю и смотрю в окно.

– Просто скажи, надолго ли я наказана.

Мама раздраженно выдыхает.

– Дам знать, когда поговорю с твоим па…

Она резко замолкает, когда понимает, что собиралась сказать.

Глава седьмая

Морган

Два года, шесть месяцев и тринадцать дней – именно столько мы с Кларой сможем прожить на деньги от страховки Криса, если продолжим тратить их как прежде. Сумма пособия и близко не сравнится с зарплатой мужа. Значит, нужно пересматривать расходы и составлять финансовый план. Возможно, придется сократить количество денег, выделенных на колледж. А еще нужно найти работу. Начать строить карьеру.

Однако… Пока не хватает сил даже на то, чтобы встать с дивана. Надеюсь, чем больше времени пройдет с момента автокатастрофы, тем лучше я буду справляться с болью. А когда боль уйдет, уменьшится и нежелание приниматься за дела.

Мой способ как можно быстрее добраться из пункта А (горе) в пункт Б (чуть менее сильное горе) – больше спать. Думаю, Клара тоже пришла к подобному выводу, потому что большую часть выходных мы обе проводим в кроватях.

С церемонии мы практически не общаемся. Когда я узнала, что она курила травку, то отняла ее телефон. Но мне и самой не слишком хочется ее отчитывать, поэтому я не давлю на дочь.

Я не хочу быть навязчивой, но стараюсь чаще обнимать Клару. Сама не знаю, кому из нас больше нужно утешение. Я волнуюсь, как она переживет смерть отца. Во вторник будет неделя с момента аварии, а я до сих пор понятия не имею, собирается Клара завтра идти в школу или ей требуется еще немного времени. Я не против, если это действительно ей необходимо, но мы не обсуждали эту тему.

Я заглядываю в ее комнату, чтобы проверить, все ли в порядке. Не слишком хорошо понимаю, как говорить о таком с ребенком. Раньше нам никогда не приходилось разбираться с настолько ужасными проблемами. Без Криса я ощущаю себя потерянной. И без Дженни. Именно к ним я бежала в первую очередь за советом, когда воспитывала Клару.

Моя мать умерла несколько лет назад, но она в любом случае была бы последней, к кому бы я обратилась за помощью. У меня есть подруги, но они не теряли близких. Такое чувство, что для всех знакомых это неизведанная территория. Я планирую записать дочь на прием к психотерапевту, но через пару месяцев. Хочу позволить ей самой разобраться с самыми болезненными ощущениями.

Дома еще никогда не было так тихо. Даже звук телевизора не заполняет фон, потому что чертово кабельное по-прежнему сломано. Крис занимался счетами, поэтому я даже не знаю, кто наш провайдер. Разберусь потом.

Я спускаюсь в гостиную. В ней темно, и я пытаюсь выкинуть из головы все мысли и помедитировать, но попытки хоть на минуту забыть о Крисе и Дженни не слишком успешны. Все в доме напоминает о них.

Они оба были главными людьми в моей жизни. Каждое важное событие происходило в их присутствии. Моя беременность. Рождение Клары. Наша свадьба, юбилеи, выпускные, семейные праздники, дни рождения, пикники, походы в кино, поездки на рыбалку и в горы, появление Элайджи.

Они были для меня всем. А я – для них. Поэтому я гоню от себя размышления о причинах, по которым они оказались тогда вдвоем. Они просто не могли меня так предать. Предать Клару. Я бы знала.

Ни капли в этом не сомневаюсь.

Мои мысли прерывает звонок в дверь.

Пока я тороплюсь впустить гостя, взгляд падает на машину возле крыльца. Джонас. Совершенно не рада его сейчас видеть, так как вообще не в настроении принимать гостей, но и обычного раздражения я не ощущаю. Сочувствие пересиливает неприязнь. Само собой, я опустошена потерей Криса и Дженни, но мне хватает здравого смысла понимать, что на жениха сестры ситуация влияет еще сильнее. Ему придется в одиночку воспитывать ребенка.

По крайней мере, пока я растила Клару, у меня была поддержка Криса и Дженни.

У Джонаса же есть только мать.

Ну и я. Хотя толку от меня сейчас не так много.

Я открываю дверь и в изумлении замираю. Мужчина передо мной не брился несколько дней и, похоже, даже не принимал душ. И едва ли нормально спал. Я уж точно не смогла хорошо отдохнуть, а ведь мне не приходилось заботиться о младенце.

– Привет, – произносит он безо всяких эмоций.

– А где Элайджа? – спрашиваю я, впуская Джонаса в дом.

– Мама захотела взять его на пару часов.

При этих словах я чувствую облегчение. Правильно, Джонасу нужно передохнуть.

Не слишком понимаю, зачем он явился, но надеюсь, не для обсуждения причин аварии. Возможно, он хочет докопаться до правды, почему Крис и Дженни были вместе в момент аварии. Если бы это зависело от меня, я бы никогда не стала обсуждать эту тему. Притворилась бы, что ничего подобного не было. Разве боль от их потери не достаточно велика? Зачем громоздить сюда еще и гнев, и чувство предательства?

Мне бы хотелось вспоминать о них со светлой грустью. Не думаю, что найду силы для ненависти.

Секунд пять мы молча стоим в гостиной, но эти мгновения кажутся часами. Не представляю, что нужно сделать или сказать. Отвести его во дворик и предложить присесть? Или пригласить за стол? Указать на диван? Но тогда придется сидеть рядом. Ситуация становится неловкой, потому что я давно утратила легкость общения с Джонасом. С тех пор, как он вернулся, я в основном его избегала. Но сейчас я не могу спрятаться, поэтому чувствую себя словно в западне.

– Клара дома?

– Да, в своей комнате, – киваю я.

– Я бы хотел побеседовать наедине, если есть время. – Он бросает краткий взгляд в коридор.

Гостиная находится на противоположной стороне от спальни дочери. И если она решит выйти, то мы сразу увидим ее. Поэтому я указываю Джонасу на кресло, а сама располагаюсь на диване лицом к холлу.

Он наклоняется вперед, ставит локти на колени, а на сплетенные пальцы кладет подбородок. Затем тяжело вздыхает.

– Не знаю, не слишком ли рано обсуждать такие вопросы, – начинает он. – Но у меня их накопилось слишком много.

– Мне бы вообще не хотелось о них говорить.

– Морган, – еще тяжелее вздыхает он и откидывается на спинку кресла.

Ненавижу то, как он произносит мое имя. С таким разочарованием.

– Что хорошего может из этого выйти, Джонас? Мы понятия не имеем, почему они были в машине вдвоем. Если начнем в этом копаться, то рискуем обнаружить ответы, которые нам не понравятся.

Он изо всех сжимает челюсти, и мы почти целую минуту сидим в неловкой тишине. Затем, словно его только что осенило, собеседник вскидывает на меня взгляд.

– А где машина Криса? – Я отвожу глаза, и Джонас понимает, что эту тему я также избегаю. – Он же уехал на ней тем утром, так?

– Да, – шепчу я.

Я тоже размышляла, где может быть автомобиль мужа, но не предприняла ровным счетом ничего, чтобы обнаружить его местонахождение, так как боюсь последствий. Предпочитаю никогда не найти машину, чем отыскать ее на парковке какого-нибудь отеля.

– Там установлена OnStar?[3]

Я киваю. Джонас вытаскивает мобильный и выходит из дома. Я же торопливо пробираюсь на кухню. Чувствую необходимость выпить, чтобы продолжать беседу. От эмоций голова идет кругом. На глаза попадается бутылка вина, которую чуть больше недели назад принесли на мой день рождения Дженни с женихом. До нее так дело и не дошло, потому что мы пили из уже открытой. Я вытаскиваю пробку и наполняю бокал.

К тому моменту как Джонас возвращается, я практически все осушаю.

По побледневшему лицу я понимаю: новости неутешительные. Судя по всему, мой самый страшный кошмар вот-вот осуществится, но я все равно не могу удержаться от вопроса:

– Нашли машину? – шепчу я и прикрываю рукой дрожащие губы. В глазах собеседника я читаю ответ еще до того, как он произнесен вслух.

– Да. Она припаркована на стоянке у «Лэнгфорда».

Я обессиленно роняю руку и сжимаюсь в комок. Наверно, кажется, что я падаю в обморок, потому что Джонас делает шаг вперед, вынимает из моих пальцев бокал и осторожно ставит на кухонный стол.

– Я позвонил в отель, – продолжает он. – Они оставляли сообщение Крису. Говорят, что мы можем приехать и забрать вещи из их номера.

Их номера.

Номер отеля, где жили мой муж и моя сестра.

– Я не могу, Джонас, – полным боли голосом шепчу я.

Взгляд моего товарища по несчастью теплеет от сочувствия. Он берет меня за плечи и наклоняет голову.

– Ты должна. Машину завтра отбуксируют, если ее не забрать. А она тебе нужна, Морган.

– Хорошо, но я не хочу знать, что находится в комнате. – Слезы вот-вот польются, но я пока держусь.

– Не беспокойся. Отгони автомобиль Криса домой, а я позабочусь об остальном.

* * *

Как-то раз мы с Крисом останавливались в отеле «Лэнгфорд». Мы отмечали двухлетнюю годовщину свадьбы, и я тогда еще училась в университете. Муж не смог отпроситься с работы на выходные, поэтому забронировал номер на среду. Мама забрала Клару, и мы провели всю ночь, не вылезая из постели. Отсыпались.

Это был рай.

Мы просто падали с ног от усталости, пытаясь одновременно ухаживать за младенцем и учиться, поэтому не упустили выпавшую возможность и воспользовались моментом тишины. Нам тогда было девятнадцать и двадцать лет. Недостаточно взрослые, чтобы купить алкоголь, но достаточно уставшие, чтобы чувствовать себя стариками.

Ясли стоили больше, чем я зарабатывала, и мы едва сводили концы с концами, поэтому единственным логичным решением было мое сидение дома с Кларой. Крис говорил, что я могу окончить университет, когда он получит диплом, но я так и не восстановилась на факультете. Когда муж наконец нашел стабильную работу, финансовые проблемы стали менее ощутимыми, и постепенно жизнь вошла в комфортную нам обоим колею.

Я была всем довольна. Мы были счастливы, как мне казалось. Однако Криса его судьба не так уж и устраивала, по-видимому.

Теперь же я сижу в автомобиле Джонаса, припаркованном возле внедорожника мужа. Жених сестры ушел, чтобы отыскать ключ зажигания машины Криса в номере. Я же тем временем откидываюсь на сиденье и закрываю глаза, беззвучно бормоча молитву. Пусть окажется, что мы были не правы! Но в глубине души я уже знаю: меня предал единственный человек, от которого я никогда не ждала подвоха.

Моя сестра. Моя лучшая подруга.

Крис тоже ударил меня ножом в спину.

Но Дженни? Она буквально растоптала мою душу.

Через пять минут Джонас забирается на водительское место и швыряет спортивную сумку сестры назад. Это был наш с Крисом подарок ей на прошлое Рождество. Джонас протягивает ключи от оставленной на парковке машины.

Я же слепо таращусь на сумку. Дженни собиралась на двенадцатичасовую смену в больницу. Так зачем ей понадобилось столько вещей?

– Почему там была эта сумка?

Джонас ничего не отвечает, лишь сжимает челюсти так, что желваки проступают. Взгляд его становится жестким, как асфальт, на который он смотрит.

– Зачем ей понадобилась эта сумка, Джонас? Она же сказала, что собирается на работу, так? И не планировала ночевать вне дома?

– Там просто форма медсестры, – произносит в конце концов мой спутник. Но по его тону становится ясно, что он лжет.

Сестра планировала переодеться после того, как уедет из нашего дома. Но во что?

Я тянусь к заднему сиденью, но Джонас перехватывает мое запястье. Я вырываюсь и поворачиваюсь удобнее, чтобы достать до цели. Однако он снова останавливает меня, и следующие несколько секунд мы молча боремся, пока обе его руки не оказываются у меня на плечах, отталкивая на прежнее место. Но я все же успеваю расстегнуть молнию.

Как только мой взгляд падает на черный кружевной краешек элегантного нижнего белья, я падаю обратно на свое сиденье. Слепо смотрю вдаль, стараясь не представлять, как младшая сестра надевает соблазнительный комплект, чтобы продемонстрировать его моему мужу, но эта картина неотвязно вертится перед глазами. Теперь это будет моим худшим кошмаром.

Джонас тоже замер в молчании.

Мы оба пытаемся осознать новую суровую действительность, представшую перед нами. Теперь сомнения окончательно погребены под неприглядной правдой. Я сжимаюсь, подтягивая колени к груди и обнимая их руками.

– Но почему? – Голос так и вибрирует, эхом отдаваясь в тишине. Джонас протягивает ладонь, чтобы меня утешить, но я ее отталкиваю. – Отвези меня домой.

– Но… – Он какое-то время не может выговорить остальное. – Машина Криса…

– Я не хочу даже видеть эту гребаную машину!

Джонас какое-то время молча смотрит на меня, а затем кивает. Он заводит двигатель и выезжает с парковки, оставляя внедорожник Криса на том же месте.

Надеюсь, его отбуксируют. Во всяком случае, автомобиль записан на мужа, а не на меня. Не желаю видеть эту махину у себя во дворе. Пускай ее забирает банк.

* * *

Я выпрыгиваю из машины, как только мы подъезжаем к дому. Кажется, будто я задерживала дыхание всю дорогу, однако даже свежий вечерний воздух не помог мне наполнить легкие.

Против моих ожиданий Джонас тоже выходит. Он следует за мной через двор, но еще до того, как мы оказываемся у двери, я поворачиваюсь и спрашиваю:

– Ты знал об их романе?

– Конечно же, нет, – отрицательно качает он головой.

Грудь ходит ходуном, меня распирает злость. Но она не имеет отношения к жениху моей сестры. Как мне кажется. Я злюсь на весь мир. На Дженни, Криса и все те воспоминания, в которых они вместе. Я в ярости, так как понимаю: эти мысли теперь долго будут меня преследовать. Я буду думать, давно ли это началось, что значил каждый их взгляд, перебирать все разговоры. У них были только им самим понятные шутки? Произносились ли они в моем присутствии? Было ли им смешно, что я ничего не замечаю?

Джонас делает нерешительный шаг вперед. По щекам льются слезы, но они рождены не горем, с которым я пыталась справиться всю прошедшую неделю, а более глубоким душевным страданием, если такое вообще возможно.

Я безуспешно пытаюсь вдохнуть, но легкие словно горят. Взгляд Джонаса становится еще более обеспокоенным, и он подходит совсем близко. Теперь справиться с приступом становится еще сложнее.

– Мне так жаль, – произносит он, пытаясь унять мою нарастающую панику. Я отталкиваю его, но входить в дом не тороплюсь. Не хочу, чтобы Клара видела меня в таком состоянии. Теперь из груди вырываются уже хрипы, а текущие по щекам слезы не облегчают задачу. Джонас берет меня за руки, отводит к стулу во дворе и заставляет сесть.

– Не могу, – я уже на взводе, – не могу дышать.

– Принесу воды.

Когда он исчезает за дверью, я начинаю рыдать. Пытаясь остановить всхлипывания, я закрываю рот руками. Не хочу страдать. Или злиться. Вот бы просто онеметь и ничего не чувствовать.

Краем зрения я замечаю движение в близлежащем доме и поворачиваю голову. Миссис Неттл наблюдает из-за занавески.

Она – самая любопытная и назойливая из соседей. Мысль, что именно она следит за моим приступом паники и наслаждается, заставляет гневаться еще сильнее.

Когда эта злыдня только переехала в наш район, то сразу же невзлюбила траву на нашем газоне, оттенок которой не совпадал с цветом ее лужайки. Ситуацию миссис Неттл попыталась изменить с помощью петиции в ассоциацию домовладельцев с требованием посадить траву другого сорта. И это в первый же месяц проживания! Дальше стало только хуже.

Боже, из-за неконтролируемой ярости в сторону восьмидесятилетней старухи я задыхаюсь еще сильнее.

Сердце колотится так быстро, что чуть не выскакивает из тела. Буквально. Мне кажется, я слышу его биение уже в горле. Я прижимаю руку к груди, и тут появляется Джонас. Он садится рядом и помогает мне отпить глоток. И еще один. И еще. Затем ставит стакан на столик.

– Наклонись и опусти голову между колен, – советует он.

Я следую указаниям, не задавая вопросов.

Тогда он медленно вдыхает, выразительно глядя на меня и предлагая скопировать его действия. Я так и поступаю. Мы медленно втягиваем воздух носом и выпускаем его через рот раз десять, пока пульс не приходит в норму. Почувствовав, что угроза сердечного приступа миновала, я поднимаю голову и откидываюсь на стуле, пытаясь до отказа наполнить легкие. Затем издаю вздох облегчения и искоса смотрю на соседний дом. Миссис Неттл по-прежнему подглядывает за нами.

И даже не особо скрывается! Я делаю непристойный жест в ее сторону, и она немедленно задергивает шторы и выключает свет.

В горле Джонаса клокочет какой-то звук, подозрительно напоминающий смешок. Может, это действительно забавно – наблюдать, как я показываю средний палец восьмидесятилетней бабке. Но у меня нет сил даже на крошечное веселье в данный момент.

– Как ты можешь быть таким спокойным? – спрашиваю я товарища по несчастью.

Он искоса бросает на меня взгляд.

– Это совершенно не так, – произносит он. – Я обижен. И чертовски зол. Но я потерял не так много, как ты, поэтому и реагирую не так сильно.

– Потерял не так много?

– Крис не был моим братом, – безразличным тоном поясняет Джонас. – И я не был женат на Дженни почти половину жизни. Они ранили тебя гораздо глубже.

Я отвожу взгляд, потому что его выбор слов заставляет вздрогнуть. Мне не нравится фраза: «Они ранили тебя…»

Однако она точно описывает мои ощущения. Ведь я не ожидала, что Дженни или Крис на такое способны.

Какое-то время мы с Джонасом просто сидим в тишине. Я больше не сотрясаюсь от рыданий и не задыхаюсь, так что лучше все-таки пойти в дом, пока мое состояние опять не ухудшилось. Все это время я пыталась скрыть свои эмоции от Клары. Не горе, конечно. Горевать сейчас естественно. Но я не хотела, чтобы она видела мою ярость. Не стоит дочери знать о предательстве Дженни и Криса. Она и без того достаточно настрадалась.

Даже не представляю, что она выкинет, если выяснит правду. Ее поведение и так безобразно, что совсем на нее не похоже.

– Клара ушла раньше с похорон Криса. Я обнаружила ее на парковке кинотеатра с тем парнем, Миллером Адамсом. Они курили марихуану. И после этого ты еще утверждаешь, что мальчишка неплохой? – Сама не знаю, зачем я говорю так, будто Джонас во всем виноват.

– Ого, – он резко выдыхает.

– Сама в шоке. И самое худшее – я понятия не имею, как быть. Или надолго ли ее наказать.

– Она страдает, – Джонас резко встает. – Как и все мы. Не думаю, что она бы так поступила в обычных обстоятельствах. Может, следует простить ее плохое поведение на этой неделе?

Я киваю, но в душе с ним не согласна. Освобождение от наказания было бы уместно за менее серьезный проступок, чем употребление наркотиков. Если бы она пришла поздно ночью, к примеру. Я не могу просто проигнорировать тот факт, что дочь сбежала с похорон ради кайфа. Не говоря уже о том, что проделала она это в компании единственного парня, с которым запретил видеться отец. К чему еще может привести моя снисходительность?

Я тоже поднимаюсь, собираясь отправиться домой. Я открываю входную дверь и оглядываюсь, чтобы увидеть Джонаса. Он направляется к машине, но внезапно останавливается, не отрывая глаз от земли, и произносит:

– Нужно забрать Элайджу. – Затем смотрит прямо на меня, и сложно сказать, сдерживает ли он слезы или синева его глаз всегда кажется такой глубокой с этого ракурса. – У тебя все будет хорошо?书

У меня вырывается наполовину искренний смешок. Слезы на щеках еще не высохли, оставив мокрые дорожки, а он спрашивает, все ли у меня будет хорошо? У меня уже неделю как все очень плохо. Но я пожимаю плечами и говорю:

– Жить буду.

Джонас колеблется, будто хочет произнести что-то еще, однако просто разворачивается и уходит. Я закрываю дверь.

– Что ему было нужно?

Я поворачиваюсь и вижу в коридоре Клару.

– Ничего, – отвечаю я, пожалуй, чересчур поспешно.

– Как он поживает?

– Нормально, просто… Тяжело растить ребенка одному. У него были вопросы.

Я не самый лучший обманщик, но фактически я и не лгу. Наверняка Джонасу непросто ухаживать за младенцем почти без всякой помощи. Это его первый опыт, а он к тому же только что потерял Дженни. Помню, дочь была совсем маленькой, Крис учился на очном отделении, а оставшееся время проводил на работе. Я и сама испытала, что значит растить ребенка практически без поддержки.

Согласна, племянник гораздо спокойнее, чем была Клара. Они очень похожи внешне, но характеры кардинально отличаются.

– У кого сейчас Элайджа?

Я слышу вопрос, но внезапная мысль полностью его затмевает. В голове крутится фраза: «Они очень похожи».

Я вынуждена схватиться за стену, чтобы не упасть после поразившего меня как током озарения.

– Зачем вы уезжали? – продолжает интересоваться дочь. – Где были?

Элайджа ни капли не похож на Джонаса. Он выглядит точь-в-точь как маленькая Клара.

– Мам, – дергает она меня за рукав, пытаясь добиться реакции.

Она же, в свою очередь, вылитый Крис.

Кажется, что на меня сейчас обрушится потолок. Я отмахиваюсь от дочери, зная, что если попытаюсь соврать, то она немедленно меня раскусит.

– Ты еще наказана. Ступай в свою комнату.

– Мне нельзя находиться в гостиной? – озадаченно переспрашивает она.

– Клара, уйди! – жестко приказываю я, отчаянно желая как можно быстрее ее прогнать, чтобы не разреветься прямо перед ней.

Дочь выбегает, проносится по коридору и хлопает дверью спальни.

Я ухожу к себе, закрываю дверь и падаю на кровать.

Словно потери мужа и сестры было недостаточно, на меня продолжают сыпаться один за другим удары судьбы. И каждый больнее предыдущего.

Глава восьмая

Клара

Я ухожу из дома, как только слышу, что дверь в комнату матери закрывается. Покидать спальню мне нельзя, поэтому уверена, что заработаю продление наказания, но сейчас мне все равно. Не могу сидеть в четырех стенах больше ни минуты. Все напоминает об отце. А когда я вижу мать, то она сидит и просто смотрит в одну точку.

Или срывает на мне злость.

Знаю, что ей плохо, но это касается не только ее. Я всего лишь спросила, где сейчас Элайджа и куда они с Джонасом ездили, но она просто перешла все границы.

Неужели так будет всегда? Теперь, когда папы не стало, она чувствует необходимость вести себя со мной еще строже. Что это вообще за наказание: запрет выходить из комнаты в гостиную?

Мама отняла мой телефон, поэтому отследить меня больше не выйдет. Чтобы она не вызвала полицию, я оставила записку со словами: «Мне очень плохо. Иду к Лекси на пару часов, но вернусь к десяти». Я добавила первую фразу, так как решила, что это послужит мне лучшим оправданием. Горе – противная штука, но в качестве отмазки просто бесценно.

Я еду к Лекси, надеясь ее застать, но подруги нет дома.

Теперь я сижу в припаркованной на стоянке кинотеатра машине и смотрю на пикап Миллера.

Меня не покидает мысль, что было бы неплохо отвлечься на полтора часа и притвориться – внешнего мира не существует. Но теперь, когда я знаю, что Адамс сегодня работает, заходить внутрь желание пропадает. Будет выглядеть так, словно я его преследую и явилась в надежде застать его.

А может, так оно и есть? Сама уже не уверена.

В любом случае не могу же я теперь перестать ходить в кино только потому, что у него есть девушка? И тем более меня не остановит мысль, что наша встреча может выйти неловкой.

В конце концов, он купил мне наркотики. Куда уж хуже.

Касса, продающая билеты напрямую в автомобиль, закрыта, но я вижу, что Миллер внутри. Он протирает прилавок в буфете, пока Стивен, у которого была приобретена травка, сметает разбросанные на полу хлопья попкорна.

В фойе никого нет, поэтому, когда я открываю дверь, они оба смотрят на меня.

Миллер слегка улыбается и прекращает вытирать стойку. Меня охватывает нервное предвкушение, которое куда сильнее, чем я ожидала.

Парень облокачивается на столешницу ладонями и наклоняется вперед, когда я подхожу.

– Думал, тебя накажут.

– Так и есть, – пожимаю я плечами. – Отобрали телефон и отправили в ссылку. – Я тянусь за меню над его головой. – Я сбежала.

– Последний сеанс начался минут тридцать-сорок назад, – со смешком произносит Адамс, – но можешь выбрать зал. В четвертом меньше всего народа.

– А что там показывают?

– «Шоссе». Боевик.

– Жуть. Мне подойдет. – Я достаю деньги из кармана, но он лишь отмахивается.

– Не надо. Члены семьи смотрят бесплатно. Только если спросят, ты – моя сестра.

– Я бы лучше заплатила, чем врала о нашем родстве. – Миллер лишь смеется в ответ.

– Что будешь пить? – спрашивает он, доставая большой картонный стакан.

– «Спрайт».

Он вручает мне сначала напиток, а потом протягивает смоченную в раковине салфетку. Я лишь недоуменно смотрю на него.

– У тебя вот здесь, – парень проводит пальцем по щеке, – тушь размазалась от слез.

– А. – Я вытираю потекший макияж. Даже не помню, как красилась. По-моему, сейчас я все делаю на автопилоте, не замечая собственных поступков. Даже не осознавала, что плачу. Может, я до сих пор реву? Сложно сказать наверняка. Чувство вины от переписки с тетей Дженни, пока она была за рулем, вкупе с болью потери сразу двоих близких ощущаются так остро, словно мне никогда не станет легче. Раньше я рыдала только по ночам, теперь же не могу остановиться и днем. Была надежда, что со временем горе ослабеет, но пока становится все хуже и хуже. Сердце давит на грудь, словно готово лопнуть, если произойдет хоть еще одна крошечная трагедия.

Пока я утираю слезы, Миллер наполняет попкорном большой пакет.

– Масло добавить?

– Да, и побольше. – Я швыряю салфетки в ближайшую урну, даже не удостоверившись, что вытерла всю тушь. Мой новообретенный брат обильно поливает угощение маслом.

– И не забудь, если попросят билет, ты – моя сестра, – шепчет он, отдавая попкорн.

– Спасибо, братишка! – бормочу я с набитым ртом, направляясь к залу.

Он корчит оскорбленную гримасу, будто мысль о родстве ему противна. Мне его неудовольствие, напротив, приносит удовлетворение. Значит, есть шанс, что Миллер представляет нас в совсем другом качестве.

* * *

Попкорн совсем безвкусный.

Думаю, глупо было ждать свежей еды в самом конце рабочей смены кинотеатра. Скорее всего, это остатки приготовленной еще утром порции. Однако я все равно его ем. Сажусь на последний ряд. Помимо меня, здесь всего пара человек, которые разместились в центре. Я не хотела, чтобы меня видели, так как собиралась прореветь весь фильм, но он на самом деле довольно интригующий, чтобы ненадолго отвлечь от тяжелых мыслей.

Я не имела в виду, что кино хорошее. Просто довольно интересное.

По крайней мере, главная героиня очень любопытная. Это бедовая девчонка, которая не знает слова «нет», с волосами до плеч. Они развеваются и хлещут по лицу при каждом движении. Внимание привлекает не столько сюжет, сколько завораживающее покачивание каштановых локонов. Моя грива достает почти до середины спины. Папе нравились длинные локоны, и он отговаривал меня от короткой стрижки каждый раз, как на меня находило такое желание. Я невольно отделяю прядь и провожу по ней пальцами. Как же я устала от однообразия. Надо их обстричь. Давно пора сменить имидж.

– Эй, – шепчет Миллер. Я поднимаю глаза и вижу, как он садится рядом. – Как кино?

– Без понятия. Я размышляю, не обрезать ли волосы.

– У меня есть ножницы в подсобке. – Парень протягивает руку и набирает полную горсть попкорна. Затем вытягивает ноги и кладет на спинку кресла перед собой.

– Я не имела в виду прямо сейчас.

– Ну, когда будешь готова. Ножницы никуда не убегут. Приходи в любое время, и я тебя подстригу.

– Я не имела в виду, что это должен сделать ты, – смеюсь я.

– Дело твое. Но для информации: Стивен куда лучше подметает пол и продает травку, чем изображает парикмахера.

Я закатываю глаза и следую примеру приятеля, закидывая ноги на передний ряд. Он пристально осматривает мои ступни, а затем спрашивает:

– Что, новые шлепанцы?

– Ага. Пришлось пойти ради них на преступление.

Миллер хватает еще горсть попкорна, и несколько минут мы просто смотрим фильм. Когда он подходит к концу, немногочисленные зрители встают и направляются к выходу. Мой сосед же нагребает еще воздушной кукурузы, сидя на месте и глядя на титры.

Мы не делаем ровным счетом ничего плохого, но ощущение именно такое. Пока Адамс не пришел и не занял кресло рядом со мной, я чувствовала лишь пустоту внутри. Теперь же по венам бежит чистый адреналин, хотя мы даже не касаемся друг друга. Мои руки лежат на подлокотниках, но он держится на расстоянии, очевидно, чтобы избежать любого намека на контакт.

Но все равно кажется, будто мы делаем что-то недозволенное. Миллер сейчас рядом с той девушкой, от которой должен держаться подальше. Я разрываюсь между чувством вины и бурлящей радостью. Мы смотрим на бесконечные финальные титры.

– Попкорн просто безвкусное дерьмо.

– Ага, хуже я еще не пробовала.

– Он почти закончился, – произносит парень, указывая на пустую упаковку. – Похоже, ты не возражала.

– Я не слишком привередлива, – пожав плечами, отвечаю я.

Повисает молчание. Он мне улыбается, и я ощущаю прилив жара. Я перевожу взгляд на пакет и встряхиваю его, словно ищу остатки. Не хочу смотреть на Миллера и чувствовать то, что нельзя чувствовать к занятому парню. И вообще, не хочу испытывать подобное по отношению к кому-либо. Закоренелые эгоисты, как я, не заслуживают таких эмоций. Но он по-прежнему не сводит с меня глаз, не пытается уйти и загораживает проход, поэтому я вынуждена поддерживать непринужденную беседу.

– Давно ты здесь трудишься?

– Уже год. – Адамс еще удобнее устраивается в кресле. – Довольно сносно. Сама идея работы в кинотеатре гораздо привлекательнее действительности. В основном же приходится много убираться.

– Но ты можешь смотреть любые фильмы, правильно?

– Именно поэтому я до сих пор здесь. За это время я посмотрел все новинки. Я расцениваю это как подготовку для моей карьеры. Исследование.

– И какое у тебя любимое кино?

– Вообще? – уточняет он.

– Ну хотя бы за последние десять лет.

– Слишком сложный выбор, – фыркает Миллер. – Вышло так много великолепных картин, и все они нравятся мне по разным причинам. С технической точки зрения очень крут «Бердмэн». В «Назови меня своим именем» отличные актеры. «Бесподобный мистер Фокс» – лучший кукольный мультфильм просто потому, что Уэс Андерсон – чертов гений. – Он переводит взгляд на меня. – А у тебя?

– Мне кажется, «Бесподобный мистер Фокс» не считается, потому что вышел раньше, чем десять лет назад. – Я запрокидываю голову и смотрю в потолок. Сложный вопрос. – У меня такая же проблема. Не могу выбрать. Только я больше оцениваю актерский талант, чем сюжет. Любимая актриса, пожалуй, Эмма Стоун. А Адам Драйвер – лучший актер нашего поколения, но пока еще не полностью раскрыл свой потенциал. Он отлично сыграл в «Черном клановце», но другие его работы меня не особо вдохновляют.

– А ты видела прикол с Кайло Реном?

– В SNL? – уточняю я, возбужденно подскакивая с кресла. – Да! Боже, я так смеялась![4] – Я, сама того не желая, улыбаюсь. Странно веселиться, когда в груди все сдавливает от печали. Но Миллер всегда так на меня действует. Он единственный, кто отвлекает от грустных мыслей, но именно с ним мне и нельзя общаться. Из-за Шелби.

Это ужасно. Мне не хочется об этом думать, несмотря на то, что сейчас мы проводим время вдвоем. Но стоит мне явиться в школу, как все вернется на свои места. Адамс будет держаться от меня на расстоянии. Он уважает желание своей девушки, я и уважаю его за это.

Придется снова впасть в депрессивное забытье.

– Мне пора, – произношу я.

Миллер, колеблясь, начинает вставать.

– Ага, мой перерыв, наверное, тоже уже закончился.

Мы оба поднимаемся, но я не могу пройти, пока он загораживает путь. Парень просто смотрит на меня, не делая попыток покинуть зал. Выглядит он так, словно собирается что-то сказать. Или сделать.

– Очень тебе сочувствую, – наконец выдавливает он. Сначала я не понимаю, о чем речь, но затем меня накрывает горечь утраты. Я поджимаю губы и киваю, не желая бередить раны. – Нужно было сказать это еще тогда, на похоронах.

– Все в порядке, – отвечаю я. – И я тоже. По крайней мере, надеюсь, что когда-нибудь буду. – Не выдержав, я вздыхаю.

Миллер смотрит на меня так, словно хочет заключить в объятия, и я тоже жажду, но вместо этого он разворачивается и идет к выходу.

На обратной дороге я заглядываю в уборную. Парень хватает мусорный контейнер и толкает его к залу, где мы только что были.

– До скорого, Клара!

Я с ним даже не прощаюсь. Просто прячусь в кабинке, не пытаясь притворяться, что при следующей встрече все не будет по-прежнему. Он опять начнет избегать меня в своем стремлении быть верным, или каким там еще дерьмовым оправданием он прикрывается. Плевать. Все хорошо. В любом случае стоит прекратить наше общение. Я, конечно, чувствую себя лучше рядом с Миллером, но без него становится просто невыносимо. А мне не нужно еще одно болезненное ощущение вдобавок к уже существующим мукам.

* * *

Возвращаясь домой, я ожидаю увидеть рассерженную и готовую сыпать наказаниями маму. Вместо этого везде царит тишина, а свет в ее спальне не горит.

Когда я захожу к себе, то с удивлением замечаю на подушке телефон.

Предложение перемирия. Неожиданно.

Я падаю на постель и пролистываю сообщения. Лекси интересуется, собираюсь ли я завтра в школу. Пока этого не было в моих планах, но гнетущая тишина погруженных в страдания комнат становится просто невыносимой, поэтому я отвечаю, что приду.

Затем я открываю Инстаграм и нахожу аккаунт Миллера. Понимаю, что нужно меньше с ним общаться, и именно так и собираюсь поступить. Но сначала написать ему. Всего раз. Потом же мы вернемся к тому поведению, которое демонстрировали на протяжении предыдущего года. Притворяясь, что другого не существует.

Я: Хотела поблагодарить за бесплатный сеанс и отстойный попкорн. Ты – лучший из братьев.

Он на меня не подписан, поэтому я предполагаю, что сообщение будет отфильтровано и его прочтут только через месяц. Но получаю быстрый ответ.

Миллер: Получила телефон обратно?

Я переворачиваюсь на живот и с улыбкой читаю.

Я: Ага. Лежал на подушке, когда я пришла. Думаю, в знак примирения.

Миллер: Крутая у тебя мама.

Скептически вздыхаю. Крутая – чересчур щедрое определение.

Я: Да, она замечательная.

И даже добавляю один из улыбающихся смайликов, чтобы придать посланию правдоподобности.

Миллер: Собираешься завтра в школу?

Я: Думаю, да.

Миллер: И правильно. Наверное, стоит закончить разговор, так как у Шелби, кажется, есть пароль от моего аккаунта.

Я: Ого! Это уже новый уровень отношений. Скоро предложение ей сделаешь?

Миллер: А тебе нравится издеваться над нами?

Я: Просто любимое занятие.

Миллер: А я только упрощаю тебе задачу.

Я: Она всегда такая ревнивая? Или ты ее провоцируешь?

Миллер: Не всегда. Только когда дело касается тебя.

Я: Что? Почему?

Миллер: Длинная история. И скучная к тому же. Спокойной ночи, Клара!

Скучная история? Как же. Да я теперь уснуть не смогу.

Я: Спокойной ночи! Убедись, что удалил всю переписку.

Миллер: Уже.

Какое-то время я смотрю на сотовый, зная, что нужно остановиться, но не выдерживаю и отправляю еще одно сообщение.

Я: На случай, если тебе снова разобьют сердце, посылаю свой номер.

И приписываю цифры. Однако ответа не получаю. Возможно, и к лучшему.

Снова возвращаюсь к его профилю и пролистываю все фотографии. Я и раньше заходила на его страницу, но это было до того, как мы начали общаться. Миллер просто отлично умеет обращаться с камерой. На нескольких изображениях они стоят вместе с Шелби, в остальном же это отдельные образы, никак не связанные между собой. По какой-то причине мне это даже нравится.

В глаза бросается черно-белый снимок дорожного знака. Очень знакомый знак. Я улыбаюсь и ставлю лайк. Затем продолжаю листать ленту, когда приходит эсэмэс с неизвестного номера.

От тебя одни неприятности.

Эти слова заставляют меня рассмеяться. Я оценила фото без злого умысла. Просто оно мне понравилось, и я забыла, что даже такое невинное действие может спровоцировать очередной допрос.

Я сразу же сохраняю Миллера в списке контактов, размышляя, как он записал меня. Под настоящим именем или вымышленным? Шелби пришла бы в ярость, узнав, что мы обменялись телефонами. А раз у нее есть пароль от аккаунта в Инстаграме, я практически уверена, что и содержимое смартфона она тоже просматривает.

Я: Придумываешь мне псевдоним, чтобы не попасть в неприятности?

Миллер: Как раз над этим размышляю. Тебе нравится Джейсон?

Я: Отличное прозвище. У каждого есть знакомый Джейсон. Подозрений вызвать не должно.

Улыбка держится у меня на лице всего секунду, а потом я вспоминаю другую переписку, с тетей Дженни: «Никто не хочет быть на втором месте. Поверь мне».

Конечно же, она права. Как всегда. Что я вообще творю?

Я: Забудь. Не надо записывать меня под фальшивым именем. Не хочу притворяться Джейсоном или твоей сестрой в кинотеатре. Позвони мне, когда я смогу быть просто Кларой.

Появляются точки набираемого сообщения. Потом пропадают.

Ответ я так и не получаю.

Сделав скриншот переписки, я удаляю его номер из контактов.

Глава девятая

Морган

Я едва успеваю задремать, как раздается громкий и настойчивый стук в дверь, от которого я испуганно подскакиваю. Затем тянусь, чтобы разбудить Криса.

Но его сторона кровати пуста.

Интересно, когда это прекратится? Прошло почти две недели с их смерти, но я уже минимум пять раз хотела позвонить мужу или Дженни. Это происходит почти автоматически, поэтому я просто забываю остановиться. Но затем осознание накатывает с двойной силой.

Опять стучат. Я поворачиваю голову в сторону шума. Сердце начинает колотиться как сумасшедшее, потому что на этот раз мне придется разбираться со всем самостоятельно. Когда нас беспокоили посреди ночи, то с проблемами имел дело Крис.

Я накидываю халат и торопливо выхожу из спальни, чтобы следующий удар не разбудил Клару. Молотят так настойчиво, что меня охватывает злость. Надеюсь, это не миссис Неттл, желающая предъявить очередное обвинение. Она как-то разбудила нас в два часа ночи, чтобы пожаловаться на белку, кричащую на нашем дереве.

Я включаю свет на крыльце и смотрю в глазок. К счастью, это не наша вздорная соседка, а всего лишь Джонас. Одежда у него в полном беспорядке, а к груди прижат Элайджа. Однако облегчение сменяется беспокойством, когда я понимаю: он никогда раньше не являлся в такое время. Должно быть, с племянником что-то случилось.

– Что не так? – выпаливаю я, распахивая дверь.

– Все! – Джонас яростно встряхивает головой и протискивается мимо меня в гостиную.

– У малыша температура? – Я закрываю дверь и спешу вслед за гостем.

– Нет, с ним все в порядке.

– Но ты только что сказал… – в недоумении хмурюсь я.

– С ним все хорошо. А вот со мной – нет! – с этими словами Джонас вручает мне Элайджу, и я немедленно щупаю лобик ребенка, чтобы убедиться в отсутствии жара. Потом осматриваю мальчика в поисках высыпаний. Не могу придумать, почему его отец мог привезти малыша сюда в такой поздний час. – Я же сказал, что он в норме, – повторяет нежданный визитер. – Элайджа – идеальный, счастливый, сытый младенец, а я… – Он качает головой и, едва переставляя ноги, бредет обратно к выходу без сына. – С меня хватит. Я так больше не могу.

Меня накрывает отчаянье. Я нагоняю Джонаса и спиной захлопываю перед ним дверь.

– Что ты имеешь в виду?

Он делает шаг назад и отворачивается. Затем сцепляет руки в замок и кладет на затылок. Я начинаю понимать: то, что я приняла за страх, оказалось опустошением. Мужчине передо мной даже не нужно рассказывать, почему он так расстроен. Я уже знаю.

Он снова поворачивается ко мне и смотрит прямо в лицо. Его глаза полны страдания и слез. Джонас указывает на Элайджу.

– Сегодня он в первый раз мне улыбнулся. – После этих слов следует длинная пауза, будто следующую фразу слишком болезненно произносить. – Элайджа… мой сын… у него улыбка Криса, черт возьми!

О, нет! Я изо всех мотаю головой, физически чувствуя его боль.

– Джонас… – Я слышу, как дверь в спальню дочери открывается, и мое выражение немедленно меняется с сочувственного на умоляющее. – Пожалуйста, давай не будем об этом сейчас говорить. – Я перехожу на шепот: – Не хочу, чтобы Клара узнала, чем они занимались. Это ее убьет.

Гость переводит взгляд на кого-то позади меня.

– Что происходит? – спрашивает дочь.

Я поворачиваюсь и действительно вижу в коридоре Клару, потирающую глаза. Джонас еле слышно бормочет извинения и снова порывается уйти.

Я поспешно перекладываю Элайджу на руки сонной Кларе.

– Сейчас вернусь.

Джонас успевает дойти практически до машины, когда я его нагоняю. Должно быть, дверь слишком громко захлопнулась, потому что он меня ждет.

– Зачем Дженни соврала о таком? – Он сильно расстроен и постоянно то проводит пальцами по волосам, то ударяет ладонью о капот автомобиля, словно не знает, куда девать руки. Голова вжата в плечи, будто в попытке защититься от ударов. – Измена – это одно, но лгать о ребенке… Кто так поступает, Морган?

Он отталкивается от кузова и решительно направляется ко мне. Никогда не видела его таким злым, поэтому отступаю на шаг.

– Ты знала, что Элайджа не мой сын? – прожигает Джонас меня взглядом, словно я соучастница преступления. – Поэтому она объявилась так внезапно на похоронах отца в прошлом году? Ей нужно было прикрытие? Я просто стал частью коварного плана?

Его слова ранят, потому что я ничего не знала. И лишь недавно заподозрила: настоящим отцом Элайджи является Крис, но самого Джонаса я с тех пор не видела.

– Ты правда считаешь, что я стала бы им в этом помогать?

Он закрывает лицо руками, а потом снова резко их опускает.

– Не знаю! Ты провела рядом с Крисом половину жизни. Как ты могла не заметить, что он – отец мальчика? – Мужчина резко шагает в сторону автомобиля, но, решив добавить еще немного обвинений, возвращается. Я так зла на него сейчас! – Ты догадывалась, что он тебе изменяет с сестрой. В глубине души ты должна была чувствовать! Но мы оба помним, как хорошо ты умеешь игнорировать то, что находится у тебя прямо под носом!

Думала, что сильнее задеть меня уже невозможно, но нет, вот теперь я по-настоящему в ярости.

Джонас делает шаг назад, взмахнув руками, будто собственные слова бумерангом ударили по нему. Все его негодование исчезает и сменяется раскаянием.

– Ты закончил? – спрашиваю я, скрестив руки на груди. Он едва заметно кивает. – Где подгузники Элайджи?

Обманутый жених сестры подходит к багажнику, достает оттуда сумку и вручает мне. Затем просто стоит, глядя на асфальт, ожидая, пока я уйду.

– Ты все, что осталось у этого ребенка, Джонас.

Он поворачивается и смотрит на меня несколько минут. Затем медленно качает головой.

– Вообще-то, у него осталась только ты. Это твой племянник. Я же ему абсолютно чужой. – Эти слова он говорит совсем не так, как бросался обвинениями чуть раньше. Запал и гнев испарились, теперь передо мной стоит расстроенный и сломленный горем человек.

Я умоляюще смотрю на Джонаса. Не представляю, чего ему стоило узнать правду, поэтому стараюсь не судить за произнесенные обидные слова. Но он обожает Элайджу. Не верю, что он может просто бросить младенца, которого растил два месяца, вне зависимости насколько ему сейчас больно. Не сомневаюсь, что он будет жалеть о своем поступке. Стараясь смягчить свой тон, я произношу:

– Для него единственный отец – это ты. Ступай домой. Выспись как следует. А утром приезжай за сыном.

Затем я захожу в дом, ненамеренно хлопнув дверью и разбудив племянника. Он начинает плакать. Клара нянчится с ним, сидя на диване. Я забираю у нее малыша и отправляю дочь спать.

– Что произошло с Джонасом? – зевая, спрашивает она. – Он выглядел разъяренным.

Стараюсь обрисовать ситуацию как можно обобщенней, понимая, насколько ужасная из меня обманщица.

– Он просто очень устал. Я предложила оставить Элайджу на ночь у нас, а самому отдохнуть.

Клара пристально смотрит на меня. Скорее всего, понимает, что я недоговариваю, но решает не настаивать. Хотя и неодобрительно закатывает глаза, прежде чем уйти.

Когда за ней закрывается дверь, я удаляюсь с племянником в спальню и сажусь с ним на кровать. Ребенок не спит, но, по крайней мере, не плачет.

Он мне улыбается.

Джонас был прав. Когда Элайджа улыбается, то становится заметна очаровательная ямочка на подбородке.

Абсолютно такая же, как у Криса.

Глава десятая

Клара

Все ждут, что в понедельник Джонас будет вести урок, но он так и не появляется. Мама утверждала, что он заберет в начале недели Элайджу, но уже среда, а его сын все еще у нас.

Я понятия не имею, что происходит, так как не получается вытянуть ни слова из матери, поэтому, когда Лекси подходит к моему шкафчику на последней перемене и спрашивает, что случилось с дядей учителем, мне нечего ответить.

Я закрываю локер и пожимаю плечами:

– Не знаю. Думаю, у него нервный срыв. Он оставил у нас в воскресенье Элайджу, и последние слова, которые я слышала, были: «Я так больше не могу. Прости». А затем Джонас просто выбежал из дома и больше не возвращался.

– Вот дерьмо! Значит, ребенок до сих пор с вами? – Лекси произносит это, жуя жвачку, поэтому больше похоже на разговор о походе по магазинам, чем о возможно подброшенном нам навсегда младенце.

– Ага.

– Не круто, – комментирует подруга, опираясь на шкафчик.

– Да все нормально. Может, он заберет сына сегодня? Скорее всего, Джонасу просто нужно было как следует отоспаться.

Мне кажется, Лекси понимает, что я лишь придумываю оправдания. Но она пожимает плечами и выдувает большой пузырь.

– Ну, как скажешь. Но должна предупредить: мой папа так отсыпается уже тринадцать лет.

Я с усилием смеюсь, чтобы поддержать шутку, но Джонас совсем не похож на ее отца. Правда, я никогда его не встречала, но мой несостоявшийся дядя никогда бы так не поступил с Элайджей.

– Мама рассказывала, что папаша выбежал из дома на следующий день после Рождества со словами: «С меня хватит», и больше мы его не видели. – Лекси надувает и лопает еще один пузырь. – Это ему хорошо удавалось – сбегать. «Хватит» в итоге растянулось на тринадцать лет. – Внезапно она умолкает и смотрит поверх моего плеча. Что-то привлекло ее внимание. Или кто-то.

Я поворачиваюсь и вижу, что в нашу сторону идет Миллер. Мы встречаемся взглядами и несколько секунд не отводим их друг от друга. Он всецело сосредоточен на мне, поэтому ему приходится повернуть голову, проходя мимо, чтобы продолжать наш зрительный диалог. Наконец он неохотно переводит взгляд на коридор перед собой.

С того вечера после памятной переписки мы больше не общались. Мне нравится, что парень меня не преследует, но одновременно я его ненавижу. Быть хорошим человеком, конечно, важно, но неужели нельзя чуть меньше переживать за свои отношения?

– Воздух прямо ножом можно было резать, – присвистывая, комментирует Лекси.

– Неправда, – защищаюсь я, отрицательно мотая головой.

– А вот и правда! Его взгляд на тебя… был просто как…

– Мы говорили о Джонасе. Он – отличный отец. Просто ему понадобилась передышка.

– Ставлю пятьдесят долларов, что он не вернется. – Лекси следует за мной к выходу на парковку.

– Куда не вернется? В школу или за Элайджей? – уточняю я.

– Никуда. Он же переехал только из-за беременности Дженни, так? У него вне нашего городка осталась целая жизнь. Он сможет продолжать делать то, что делал, и притвориться, что прошедшего года не существовало.

– Ты – просто ужас.

– Нет, это мужчины просто ужас. А отцы – самые ужасные из всех, – произносит Лески.

После этого комментария я невольно опускаю голову. И тяжело вздыхаю, вспоминая папу.

– Мой не был таким. Наоборот, был самым лучшим на свете.

– Клара, прости. Я такая тупица, – застывает в раскаянии подруга.

– Ничего. – Я возвращаюсь на пару шагов, беру ее за руку и тащу за собой. – Но насчет Джонаса ты ошибаешься. Он такой же, как папа. Хороший человек. И слишком любит Элайджу, чтобы просто взять и бросить его.

Мы проходим еще около пяти футов, прежде чем Лекси снова замирает, заставляя притормозить и меня. Я поворачиваюсь лицом к ней, а затем спрашиваю:

– Что случилось?

– Не оборачивайся. Миллер только что припарковался рядом с твоей машиной.

– Серьезно? – удивляюсь я.

– Ага. Ты должна подвезти меня домой, но не хочу мешать, вдруг он решит с тобой заговорить. Так что я возвращаюсь в школу, а ты напиши эсэмэс, когда освободишься.

– Договорились. – Я киваю, чувствуя, как в животе все нервно сжимается.

– А еще у тебя на лице написано, что ты в него втрескалась. Так что, если попробуешь потом соврать про еще один ничего не значащий разговор, я тебя побью.

– Хорошо.

Лекси шагает обратно в здание, я же медленно втягиваю воздух, пытаясь успокоиться. Затем разворачиваюсь и иду к автомобилю, притворяясь, что не замечаю пикап Миллера, пока не приближаюсь к водительской двери. Стекла в голубой развалюхе подняты, мотор заведен, но парень просто сидит и посасывает чупа-чупс, не обращая на меня внимания и пристально разглядывая что-то впереди.

Наверняка он даже не заметил, что припарковался рядом со мной, а я-то уже напридумывала… Чувствую себя полной идиоткой.

Но тут открывается пассажирская дверца пикапа. Адамс лениво поворачивает голову и нетерпеливо на меня смотрит, будто я должна немедленно забраться внутрь.

Я взвешиваю варианты. Мне нравятся ощущения, которые я испытываю в присутствии парня, поэтому несмотря на нежелание потакать такому неджентльменскому поведению, я все же сажусь в его машину. Да, можете считать меня слабовольной.

В кабине между нами словно натянули оголенный электрический провод. Тишина буквально потрескивает от напряжения. Кажется, что сердце готово выскочить из груди, а грохот его биения слышно за километр.

Миллер откидывается на подголовник, не сводя с меня взора. Я не поворачиваюсь к нему, только бросаю косые взгляды. Но мне далеко до его расслабленности: тело как струна, спина едва касается кожаного сиденья.

Оказывается, кондиционер в пикапе есть, хотя в прошлый раз я предположила обратное, и сейчас он работает на полную мощность, из-за чего прядь развевающихся волос попадает мне прямо в рот. Я прикрываю поддув и провожу по лицу пальцами, чтобы убрать выбившийся локон. Миллер жадно следит за моими действиями, ненадолго задерживая взгляд на губах.

Его пристальное внимание заставляет мое дыхание сбиться. Будто замечая реакцию на одно его присутствие, парень опускает глаза на мою вздымающуюся грудь, но немедленно их отводит.

Затем вытаскивает леденец изо рта и изо всех сил хватается за руль.

– Я передумал, ты должна уйти.

– Передумал насчет чего? – его слова меня ошеломили.

Я немного запуталась. Миллер искоса смотрит на меня и почему-то кажется подавленным, затем медленно делает вдох.

– Не знаю. Рядом с тобой мне сложно сосредоточиться.

Ему сложно сосредоточиться? Эта мысль заставляет меня улыбнуться.

Однако он лишь хмурится, завидев мою ухмылку.

Не слишком понимаю, что вообще происходит. И не знаю, нравится мне эта ситуация или нет. Но точно осознаю: с чувством, которое я испытываю в присутствии Миллера, чертовски сложно бороться. А поведение парня выдает, что он и сам близок к поражению.

– Тебе нужно разобраться в своих желаниях, черт побери!

– Поверь мне, я знаю, – кивает он в ответ. – Но для этого мне нужно, чтобы ты ушла.

Вся наша беседа такая странная, что я не выдерживаю и смеюсь. Мой хохот заставляет улыбнуться и Адамса. Но затем он издает стон и еще сильнее вцепляется руками в рулевое колесо и бессильно роняет на него голову.

– Пожалуйста, Клара, выйди из машины, – шепчет он.

Мне должно быть неприятно, что Миллер испытывает внутреннюю борьбу. Но гораздо больше нравится думать, что его ко мне влечет, а не что он меня ненавидит.

Я стараюсь не забывать о Шелби. И только мысль, что у него уже есть девушка, которой он дорожит, не позволяет мне поцеловать его, как того хочется. Но и останавливать Адамса от подобного же искушения я не тороплюсь, продолжая сидеть в пикапе, хотя меня уже трижды попросили его покинуть.

На самом деле я даже немного усугубляю ситуацию. Я тянусь и забираю чупа-чупс из его пальцев.

– Миллер? – Он приподнимает голову, которую до этого прижимал к рулю, и пристально смотрит на меня. – Ты тоже мешаешь мне сосредоточиться. – С этими словами я кладу леденец в рот и опускаю ладонь на дверную ручку.

Парень сидит в таком положении, чтобы лишь краем глаза видеть, когда я выйду. Как только дверца захлопывается, он ее блокирует и задом отъезжает на максимальной скорости, словно торопится быстрее покинуть парковку.

Я забираюсь в свой автомобиль, полностью уверенная, что по крайней мере в одном тетя Дженни ошибалась. Она говорила, что парни – менее сложные существа, чем девушки. Мой опыт доказывает обратное.

Я выезжаю со стоянки, как только Миллер скрывается из виду. Когда я выруливаю на дорогу, звонит телефон. Лекси.

Блин. Лекси.

Я отвечаю.

– Прости, уже разворачиваюсь.

– Ты про меня забыла!

– Я знаю. Плохая из меня подруга. Сейчас буду.

Глава одиннадцатая

Морган

Два года, шесть месяцев и тринадцать дней. Именно на столько должно было хватить выплат по страховке Криса, когда я последний раз делала подсчеты. Но стоит добавить в список нужды младенца – и мы окажемся за чертой бедности. Кроме того, найти работу, имея на руках двухмесячного ребенка, практически невозможно. И няню мы себе позволить тоже не можем. Я даже не могу подать в суд на Джонаса, чтобы получить деньги для Элайджи, ведь они не являются кровными родственниками.

Когда племянник разражается криками, я складываю бумаги и иду его успокаивать. Мне казалось, что мальчик совсем не похож на Клару по характеру, но, похоже, придется пересмотреть свое мнение. Последние дни малыш только и делает, что плачет. Иногда еще дремлет, но капризничает гораздо чаще. Уверена, все потому, что ко мне он не привык. Обычно с Элайджей нянчилась Дженни, но ее голоса он больше никогда не услышит. Джонас, обычно поющий ему колыбельные, отсутствует уже несколько дней. Я притворяюсь, что все будет хорошо, но на самом деле не особенно в этом уверена: ни одно из моих сообщений Салливанам не получает ответа.

Обманутый жених сестры вполне может никогда больше не объявиться. И я даже не могу его винить. Он прав: только я прихожусь Элайджу родней. Поэтому сейчас именно я и должна нести за него ответственность. Даже если на свидетельстве о рождении указано имя Джонаса, он не обязан воспитывать ребенка, зачатого моей сестрой и моим мужем.

Я надеялась, что двух месяцев, проведенных с малышом, будет достаточно для формирования нерушимой связи и что в любую минуту отец явится за ним, пусть и убитый горем, но раскаивающийся. Однако чуда не произошло. Миновало уже четыре дня, и передо мной в полный рост встает вполне вероятный вариант: растить новорожденного в одиночку среди хаоса.

Вчера вечером я сидела в гостиной, укачивая Элайджу, пока он больше часа захлебывался истерическими воплями, и могла думать только об этом. Я и сама в какой-то момент начала хихикать, как ненормальная. Заставляет задуматься: а не схожу ли я с ума? Именно так психов по телевизору и показывают: смеющихся в совершенно неподходящих ситуациях, неспособных нормально реагировать. Но только это мне и остается: смеяться, потому что жизнь сейчас напоминает непрекращающийся поток отборного дерьма. Отборнейшего. Дерьма. Муж погиб. Сестра тоже мертва. А мне вручают их незаконнорожденного отпрыска, при этом собственная дочь не желает со мной разговаривать. Очевидно же, что я плохой воспитатель.

И даже отвлечься от этого ужаса нельзя, потому что проклятый телевизор сломан!

– Нужно им позвонить.

– Позвонить кому?

Я подпрыгиваю от неожиданности, услышав голос Клары, потому что даже не слышала, как она вошла.

– Позвонить кому? – повторяет она. Я даже не подозревала, что сказала мысли вслух.

– Телевизионному провайдеру. Я скучаю по сериалам.

Дочь качает головой, словно готова произнести: «Кабельные каналы давно никто не смотрит». Но она молчит. Вместо этого подходит ко мне и забирает Элайджу.

В городе услуги кабельного ТВ предоставляют две компании, но мне везет с первой попытки. Приходится прождать на линии целую вечность, прежде чем назначают визит мастера. Когда я вешаю трубку, Клара вопросительно смотрит на меня с дивана.

– Ты хоть немного поспала?

Думаю, она спрашивает потому, что на мне до сих пор красуется вчерашняя одежда, а волосы наверняка всклокочены. И даже не помню, чистила ли я сегодня зубы. Обычно я делаю это перед сном и сразу после него, но кажется, дочь права: я сегодня вообще не ложилась. Интересно, как долго человек может протянуть без сна.

Для Элайджи этот отрезок составляет семь часов, именно столько прошло с момента его последнего отдыха.

– Позвони Джонасу и скажи, чтобы приезжал и забирал сына. Ты выглядишь так, словно сейчас свалишься с ног.

– Ты не могла бы сходить в магазин за подгузниками? Остался всего один, а скоро придет пора надевать новый, – меняю я тему, не желая обсуждать сказанное Кларой.

– А Джонас что, не может их принести? – интересуется она. – Это вроде как его обязанность.

Я отвожу взгляд, потому что складывается ощущение: она видит меня насквозь.

– Не стоит сейчас на него давить, – отвечаю я. – На него очень многое свалилось.

– Как и на нас. Но мы бы не бросили ребенка.

– Ты не понимаешь. Ему просто нужно немного побыть одному. Кошелек на кухне, – произношу я, продолжая уклоняться от вопросов, чтобы не сваливать всю вину на Джонаса, как бы мне этого ни хотелось.

Клара берет деньги и уходит в магазин.

Оставшись с племянником наедине, я укладываю его в самодельную кроватку. Он наконец заснул, но не знаю, надолго ли, поэтому пользуюсь выпавшей возможностью пойти на кухню и помыть его бутылочки.

Грудного молока нет со дня смерти Дженни, но кажется, малыш не возражает против смесей. Но приходится использовать для их приготовления приличное количество посуды.

Я оттираю одну из бутылок, когда меня внезапно накрывает и я начинаю рыдать.

В последнее время мне сложно остановиться. Я могу проплакать вместе с Элайджей всю ночь напролет. И потом целый день. Слезы текут, когда я принимаю душ. Меня душат рыдания, когда я за рулем.

Из-за этого непрерывно болит голова и еще сильнее – сердце. И иногда я просто мечтаю, чтобы все закончилось. Чтобы весь мир прекратил существование.

Становится понятно, что твоя жизнь – дерьмо, когда ты моешь бутылочку и молишься о наступлении конца света.

Глава двенадцатая

Клара

Существует всего несколько маршрутов, по которым можно добраться из дома до магазина, или из дома в школу, или из дома куда-то еще. Самый короткий пролегает через центр города. Второй требует совершить немалый круг, но последние недели две я пользуюсь только им.

Потому что это единственная дорога, проходящая рядом с домом Миллера.

Знак, отмечающий черту города, переместился еще немного, и теперь становится понятно, почему парень двигал его понемногу. Если не знать, куда смотреть, то двадцатифутовые перемещения границы практически незаметны. Но я в курсе этой тайны, что заставляет меня улыбаться каждый раз, как я проезжаю мимо.

Меня не оставляет надежда застать Миллера на обочине, тогда появится предлог с ним поговорить. Но мечта ни разу не осуществляется.

Я направляюсь дальше в магазин за памперсами, хотя и не имею понятия, какую марку или какой размер нужно купить. Мама на сообщения не отвечает. Должно быть, занята с Элайджей.

Тогда я нахожу в списке контактов Джонаса и смотрю на цифры несколько секунд, размышляя, почему мама не позвонила ему в первую очередь. А еще любопытно, почему ребенок пробыл с нами так долго.

Я прекрасно вижу, что она врет, когда говорит, будто отцу малыша просто нужно передохнуть. По ее глазам заметно – она и сама обеспокоена. Видимо, надеется, что отдых – единственная вещь, необходимая Джонасу.

А что, если Лекси права? И он решил не возвращаться за сыном?

Если это на самом деле так, то длинный список катастроф пополнится новым пунктом. И во всех виновата я. Джонас не выдержал напряжения, так как ему приходится одному растить малыша, чего бы не произошло без моего безответственного поступка.

Я просто обязана исправить ситуацию. Но как это сделать, если неизвестно, что вообще происходит?

Поэтому я убираю телефон и выхожу из магазина, ничего не купив. А затем отправляюсь прямиком к дому Джонаса, потому что тетя Дженни совета мне больше не даст, а мать не хочет рассказывать правду. Самый лучший способ докопаться до истины – обратиться к первоисточнику.

Когда я приближаюсь ко входу, становится слышен шум телевизора. Я с облегчением выдыхаю: значит, Джонас еще в городе. Пока. Я нажимаю на звонок и улавливаю движение внутри. Потом раздается быстрый топот. Который вскоре затихает, словно обитатель дома удаляется в глубь помещения, чтобы избежать нежеланного посетителя. Я начинаю отчаянно колотить в дверь, чтобы показать: я никуда не уйду, пока мне не откроют. Если понадобится, я готова даже пролезть через окно.

– Джонас! – изо всех сил кричу я.

Никакой реакции. Я нажимаю на дверную ручку, но та не поддается. Закрыто. Тогда я снова принимаюсь стучать правой рукой и звонить левой. После минуты подобной настойчивости я вознаграждена звуком приближающихся шагов.

Дверь наконец распахивается. Джонас натягивает футболку.

– Не дают даже одеться! – недовольно бормочет он.

Я протискиваюсь внутрь, не дожидаясь разрешения. Последний раз я была здесь за неделю до смерти тети Дженни. Поразительно, до чего быстро у мужчин все превращается в свалку!

Правда, назвать увиденное словом «отвратительно» пока нельзя, но определение «жалкое зрелище» уже напрашивается. На полу валяется одежда. На столе навалены кучи пустых коробок из-под пиццы. На диване лежат две открытые пачки чипсов. Словно устыдившись, что вполне оправданно, беспорядка, Джонас начинает собирать мусор и относить его на кухню.

– Ты что творишь? – спрашиваю я.

Он наступает на педаль контейнера, открывая крышку. Думаю, план заключался в том, чтобы высыпать отходы внутрь, но там уже скопилось достаточно содержимого, поэтому крышка возвращается на место. Вместо этого коробки и пакеты водружаются на кухонную стойку.

– Убираюсь, – слышу я наконец.

С этими словами мистер Салливан вытаскивает переполненный мешок из корзины и принимается завязывать горловину.

– Ты знаешь, что я имела в виду. Почему мама нянчится с Элайджей с самого воскресенья?

Джонас ставит пакет возле двери, которая ведет в гараж. Затем какое-то время медлит и поворачивается ко мне, словно готов сообщить правду. Однако потом отрицательно качает головой:

– Тебе не понять.

Меня уже тошнит от этой фразы. Будто в шестнадцать лет осознание простых вещей недоступно. Но я понимаю достаточно: не существует ни одной серьезной причины, чтобы бросить своего ребенка. Даже сильное горе не служит оправданием.

– Тебе вообще на него наплевать?

– Конечно же, нет! – Джонас явно оскорблен моим предположением.

– Ну тогда у тебя очень странный способ выказывать заботу об Элайдже.

– Я сейчас не в очень хорошем состоянии.

– Точно, – выдавливаю я невеселый смешок. – Как и моя мама. Она в отличие от тебя потеряла сразу двух близких людей.

– Если уж начинать считать, то я потерял троих: лучшего друга, невесту и мать моего сына, – ровным тоном отвечает мистер Салливан.

– А теперь он лишился обоих родителей. Выглядит очень справедливо.

Джонас вздыхает и облокачивается на кухонную стойку. Затем смотрит себе под ноги, и я вижу, что мое присутствие вызывает у него чувство вины. Отлично. Он это заслужил. А я еще даже не закончила.

– Думаешь, что страдаешь сильнее, чем моя мать?

– Нет, – мгновенно отвечает Джонас. Очень убедительно.

– Тогда почему перекладываешь на ее плечи свои обязанности? Раз ты не считаешь себя наиболее обделенной стороной, то и не следует оставлять на маму ребенка, будто твое горе важнее любых ее чувств.

Он внимательно выслушивает меня. Заметно, как к нему приходит осознание, как лицо искажается муками совести. Затем он поворачивается ко мне спиной, словно мой вид вызывает в нем острое раскаяние.

– Прошлым вечером Элайджа перекатился на живот, – добавляю я.

– Правда? – моментально разворачивается ко мне Джонас с горящими глазами.

– Нет, – качаю я головой. – Но скоро это произойдет, а ты все пропустишь. – Мой несостоявшийся дядя крепко сжимает челюсти. Я почти физически ощущаю, как в нем что-то переворачивается.

– Что я творю? – шепчет он, а затем торопливо подходит к обеденному столу, хватает связку ключей и направляется в сторону гаража.

– Что ты задумал?

Этот вопрос заставляет Джонаса на секунду застыть, а потом он тихо произносит:

– Еду за сыном.

С этими словами он открывает дверь, но, прежде чем мужчина выходит, я кричу вслед:

– Я останусь и приберусь за пятьдесят долларов!

Джонас медленно возвращается в гостиную и вытаскивает из кармана кошелек. Затем достает две двадцатки, одну десятку и вручает мне купюры. А потом происходит нечто неожиданное: он наклоняется и быстро целует меня в лоб. Отстраняется и смотрит с напряженным выражением лица.

– Спасибо тебе, Клара.

Я киваю в ответ и выразительно встряхиваю банкнотами, но прекрасно понимаю, что благодарил он меня не за уборку. А за то, что вразумила.

Глава тринадцатая

Морган

Когда я достаю из стиральной машины несколько ползунков Элайджи, то слышу, как входная дверь хлопает. Должно быть, Клара вернулась с подгузниками из магазина. Я так и не смогла перестать плакать. Что совсем меня не удивляет. Я утираю слезы, одновременно запуская режим сушки, и направляюсь в гостиную.

Но стоит мне свернуть за угол, как я растерянно замираю на месте.

В центре комнаты стоит Джонас.

И держит на руках Элайджу. Он баюкает его и не переставая целует в лобик.

– Прости меня, – доносится до меня его шепот, – папочка просит прощения.

Я боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить душевность момента. Я чувствую умиротворение, что довольно странно, учитывая, что еще минуту назад меня переполняла ярость. Но на лице несостоявшегося жениха сестры ясно читается осознание, что он не может бросить Элайджу. Не важно, кто его зачал, именно Джонас – его настоящий отец. Тот, кто вырастил. Кого знает и любит ребенок. Я счастлива, что мои худшие кошмары не сбылись.

Я тихо удаляюсь в спальню, чтобы дать им побыть наедине, и собираю вещи племянника. Вернувшись в гостиную, я застаю папу с сыном в той же позе. Джонас так нежно баюкает малыша, словно извиняется за все. Словно тот понимает, что происходит.

Затем взгляд мужчины падает на меня. Несмотря на радость, что любовь к Элайдже оказалась сильнее генетики, я все же испытываю раздражение, потому как это понимание заняло целых четыре дня.

– Если еще раз посмеешь так поступить, я подам бумаги на усыновление.

Не раздумывая ни секунды, Джонас пересекает гостиную и заключает меня в объятия, положив подбородок мне на макушку.

– Я очень сожалею, Морган. Не знаю, о чем я только думал. – В его голосе слышны нотки отчаяния, словно я действительно никогда его не прощу. – Мне очень, очень жаль.

Но дело в том, что я не в состоянии его винить.

Если бы Крис и Дженни не были мертвы, я бы сама их убила за то, что так поступили с Джонасом. Последние четыре дня я только об этом и могла думать. Сестра должна была понимать, что Крис – отец Элайджи. А значит, должен был знать и муж. Не представляю, по какой причине она обманула Джонаса. Единственный ответ совсем мне не нравится.

Подозреваю, Джинни и Крис хотели утаить правду из-за боязни, что об этом проведает Клара. Она бы никогда их не простила. Наверняка и Дженни, и Крис были готовы на все, чтобы этого не произошло. Даже если придется втянуть лучшего друга во вранье.

Все ради Клары. И я даже немного благодарна, что дочери не пришлось обо всем узнать.

Но с Джонасом и Элайджей они поступили просто по-свински, что приводит меня в ярость.

Именно поэтому я больше не подливаю масла в огонь раскаяния Джонаса. Ему потребовалось немного времени, чтобы оправиться от шокирующих новостей. Джонасу не следует так себя винить. Он вернулся, а это все, что имеет сейчас значение.

Между тем мужчина продолжает обнимать меня и сбивчиво извиняться, будто передо мной он провинился не меньше, чем перед сыном. Но я понимаю его чувства. Просто испытываю неимоверное облегчение, что племяннику не придется расти без отца. Этого я боялась больше всего.

Я мягко высвобождаюсь из рук Джонаса и отдаю сумку с вещами Элайджи.

– А еще я постирала несколько его ползунков, и они сейчас сохнут. Можешь забрать их позднее.

– Спасибо, – тихо произносит он. Затем целует сына в лобик и несколько мгновений не отрывает от него взгляд, перед тем как направиться к выходу. Я следую за ними. Когда Джонас подходит к выходу, он поворачивается и снова произносит с еще большим нажимом: – Спасибо.

– Без проблем, Джонас, – отмахиваюсь я. – Правда.

Когда за ним закрывается дверь, я от облегчения мешком падаю на диван. Кажется, я никогда еще так не уставала. От жизни. От смертей. От всего.

Я просыпаюсь, сидя в том же самом положении, когда через час возвращается Клара.

Без подгузников.

Я сонно тру глаза, размышляя, где же она была, если не ходила в магазин, как я ее просила. Будто нянчиться с младенцем почти неделю было не достаточно, так еще и дочь-подросток решила начать бунтовать в день похорон отца. С меня хватит.

Я следую за Кларой на кухню. Пока она открывает холодильник, я решаю проверить, не пахнет ли от нее снова травкой. Ничего не обнаруживаю, но сейчас полно съедобных наркотиков. Так проще скрываться от родителей.

Клара смотрит на меня через плечо и вопросительно вздергивает бровь.

– Ты что, меня сейчас обнюхала?

– Где ты была? Предполагалось, что ты должна купить подгузники.

– Элайджа еще здесь?

– Нет, Джонас приехал и забрал его.

– Значит, памперсы нам не понадобятся. – Дочь демонстративно обходит меня по широкой дуге. Затем достает деньги, которые я ей дала, и кладет на стол. Потом направляется к выходу, но я уже и без того проявила бездну снисходительности. Ей всего шестнадцать. Я должна знать, где она пропадала. Поэтому я загораживаю дверь и снова спрашиваю:

– Ты была с тем парнем?

– Каким парнем?

– Тем самым, который раздобыл тебе травку на похоронах отца.

– Я думала, мы с этим разобрались. Но нет, не с ним. – С этими словами она опять пытается меня обойти, но я делаю шаг в сторону, по-прежнему преграждая ей путь.

– Я запрещаю тебе с ним встречаться.

– А. Ну так я и не встречаюсь. А даже если бы и так, он совсем неплохой человек. Можно мне теперь пройти в свою комнату?

– Только после того, как ответишь, где была.

Дочь вскидывает руки в защитном жесте.

– Всего лишь прибиралась у Джонаса! Почему ты сразу обвиняешь меня в худшем?

Где-то здесь явно кроется ложь. Зачем ей наводить порядок в доме у практически незнакомого мужчины?

– Не веришь, так посмотри приложение на телефоне. Или позвони Джонасу. – Она протискивается мимо меня и распахивает кухонную дверь.

Думаю, можно действительно отследить ее перемещения. Однако несмотря на такую возможность, я все равно не понимаю, что Клара задумала. Опять же, в день похорон Криса я видела, что она находится у кинотеатра, но программа не сообщила, что она там принимает наркотики. Поэтому не думаю, что от этих технологий есть прок.

Наверное, следует вообще отключить это приложение, так как оно платное. Но его устанавливал Крис, а его мобильник скорее всего вдребезги разбился в автокатастрофе. Во всяком случае, среди вещей из машины Дженни его не оказалось.

В любом случае, даже если бы сотовый обнаружился, то я все равно не знаю пароля. Это должно было стать сигналом – муж что-то скрывает. Но тому, кто даже не планировал играть в детектива, ни к чему улики. У меня никогда не возникало ни малейшего подозрения.

И вот я снова об этом думаю.

Даже немного жаль, что Элайджи больше здесь нет. Заботясь о нем, я отвлекалась от мыслей о том, чем занимались Дженни и Крис, так как каждая секунда была посвящена хлопотам о младенце. Так что Джонасу повезло. Маленький ребенок отнимает слишком много времени и сил, так что ни на что другое их не хватает.

Я наливаю бокал вина. Может, принять ванну с пеной? Это должно помочь расслабиться.

Клара выбежала из кухни добрых секунд тридцать назад, однако дверь до сих пор качается взад и вперед. Я останавливаю ее рукой, а затем задерживаю взгляд на тыльной стороне ладони. На пальце красуется обручальное кольцо, которое Крис подарил на десятую годовщину свадьбы вместо дешевого прежнего.

Дженни помогала его выбирать.

Они предали меня уже тогда?

Впервые с того дня, когда я надела это кольцо, у меня возникло желание его снять. Я стаскиваю с пальца украшение и изо всех сил швыряю в дверь. Мне все равно, если оно потеряется.

Я толкаю ненавистную створку и решительно шагаю в гараж, настроенная решить хотя бы одну проблему в своей жизни.

В голове мелькают образы мачете или топора, но я обнаруживаю большой молоток. Перехватываю его поудобнее и несу на кухню с целью раз и навсегда разобраться с треклятой дверью.

Заношу орудие и со всего размаху впечатываю в раскачивающуюся створку. Получается приличная дыра. Я снова поднимаю молот над головой и со свистом опускаю. В голове крутится мысль, что можно просто снять дверь с петель, но, видимо, мне необходимо выплеснуть накопившуюся ярость.

Снова и снова я наношу удары по одному и тому же месту, пока древесина не покрывается трещинами. В конце концов удается проделать внушительное отверстие, сквозь которое виднеется гостиная. Это приносит мне настолько сильное удовлетворение, что становится даже немного страшно.

Однако я все равно продолжаю разрушения, постепенно входя в определенный ритм: отдергиваю молоток, когда дверь распахивается, и наношу удар, когда она несется обратно ко мне. Я не останавливаюсь, пока дыра не достигает двенадцати дюймов[5] в диаметре.

При следующем замахе молоток застревает в древесине и вырывается из рук. Я останавливаю качающуюся створку ногой и в отверстии вижу Клару. Она стоит в зале, с ужасом уставившись на меня. И выглядит крайне ошарашенно.

Я немедленно принимаю вызывающую позу: руку упираю в бок, вопросительно приподнимаю брови. Стараюсь отдышаться, так как потребовалось немало усилий, чтобы сломать дверь. Со лба стекает пот.

– Тебя официально можно назвать слетевшей с катушек, – комментирует дочь. – Пожалуй, мне стоит задуматься о побеге из дома.

Я снова толкаю дверь и придерживаю ее в открытом положении. Раз Кларе действительно так неприятно находиться со мной…

– Что ж, никто тебя не останавливает, – сухо роняю я. Клара качает головой, словно именно я ее оскорбила, а не наоборот, и шагает к себе в спальню. – Выход в другой стороне! – кричу я ей вслед.

Дочь с грохотом запирается в комнате, и только через несколько минут на меня накатывает раскаяние за несдержанность. Если она хоть немного похожа на меня – а так и есть, – то она сейчас собирает вещи и готовится сбежать через окно.

На самом деле я не имела в виду того, что сказала. Просто я расстроена. Пора уже перестать вымещать эмоции на дочери, но ее вызывающий тон мгновенно выводит меня из себя.

Я подхожу к ее спальне и открываю дверь. Клара не упаковывает сумку. Она просто лежит на кровати, глядя в потолок. Вся в слезах.

Сердце сжимается от приступа вины. Теперь я чувствую себя ужасной матерью, которая в состоянии накричать на ребенка просто так. Я сажусь рядом и провожу ладонью по волосам дочери.

– Прости. Я на самом деле не хочу, чтобы ты уходила.

Клара обиженно перекатывается на бок и смотрит в другую сторону. Затем притягивает к груди подушку.

– Иди поспи, мама. Пожалуйста.

Глава четырнадцатая

Клара

Где-то две недели назад я впервые выпила целый стакан кофе. Накануне мама проделала огромную дыру в чем-то провинившейся кухонной двери. Именно тогда я и отыскала то, что способно удержать меня от депрессии.

«Старбакс».

Не то чтобы я там раньше никогда не бывала. Просто до этого я ловила косые взгляды, заказывая чай в кофейне. Однако, перестав высыпаться, я перепробовала все напитки в этом заведении и нашла свой любимый: классический карамельный макиато, без сомнения.

Я забираю кружку и занимаю пустующий угловой столик, за который сажусь почти каждый день на протяжении двух недель. Если после школы я не оказываюсь у Лекси в гостях, значит, я направляюсь сюда. Дома царит такая мрачная атмосфера, что я совершенно туда не тороплюсь. Если не нужно делать уроки, то я могу приходить в будни к десяти вечера. В выходные мне разрешено задерживаться до полуночи. Надо ли говорить, что раньше установленного срока я не являюсь. С тех пор, как поругалась с матерью.

Она теперь либо допрашивает, где я и с кем, либо обнюхивает на предмет курения травки, либо бродит по дому, проделывая дыры в дверях.

А еще между нами теперь столько недосказанности. Например, тот факт, что я переписывалась с тетей Дженни, когда она была за рулем, и это стало причиной аварии. А еще я знаю, куда они ездили с Джонасом: в «Лэнгфорд». Я увидела это с помощью приложения. Тем вечером я спросила, где они были, но мама не пожелала отвечать. Думаю, если поднять эту тему еще раз, она просто солжет.

С ней теперь стало так сложно. Мы перестали понимать друг друга. Без Дженни и отца в качестве буфера мы даже поговорить не можем без упреков.

Хотя вполне вероятно, дело только во мне. Не знаю. Но в одном я уверена: в доме я сейчас просто не в состоянии находиться. Меня сразу охватывают тягостные эмоции. Странно находиться там без отца. Даже не представляю, вернется ли все на круги своя, будет ли это место вновь когда-нибудь приносить ощущение спокойствия, уюта. Сейчас пустые комнаты похожи на психлечебницу, где мы с мамой – единственные пациенты.

Так грустно осознавать, что даже в «Старбаксе» ты чувствуешь себя комфортнее, чем в собственном доме. Лекси работает в забегаловке «Тако Белл» пять дней в неделю, и сегодня как раз ее смена, так что я поудобнее устраиваюсь в укромном уголке моего Кофелэнда и открываю книгу.

Не успеваю я прочесть и нескольких страниц, как на столе вибрирует телефон. Я переворачиваю его и открываю новое уведомление в Инстаграме.

Миллер Адамс подписался на ваши обновления.

Я просматриваю надпись несколько раз, прежде чем до меня доходит его смысл. Неужели Шелби опять его бросила? И это попытка ей отомстить?

На губах появляется неуверенная улыбка, но я тут же подавляю ее усилием воли, так как на ум приходят неприятные воспоминания. Забирайся ко мне в машину. Нет, лучше уходи. Давай будем друзьями в Инстаграме. Нет, я передумал. А, нет, все же снова друзья.

Я не собираюсь радоваться, пока точно не выясню, какого черта происходит. Я открываю директ, так как номер Миллера я удалила, и пишу сообщение.

Я: Только не говори, что тебе снова разбили сердце.

Миллер: Думаю, теперь это сделал я.

Сейчас улыбка у меня расползается практически до ушей, и подавить ее никак не удается.

Миллер: Чем занимаешься?

Я: Ничем.

Миллер: Можно заехать в гости?

Куда бы я его точно не хотела приглашать, так это в наш сумасшедший дом.

Я: Встретимся в «Старбаксе».

Миллер: Уже бегу.

Я опускаю телефон и снова берусь за чтение, хотя и не уверена, что смогу сосредоточиться. Но это и не имеет значения, потому что пять секунд спустя Миллер придвигает к моему столику свободный стул и садится, перевернув его спинкой вперед. Я прижимаю книгу к груди и бросаю на парня внимательный взгляд.

– Ты уже был здесь?

– Ага, – ухмыляется он. – Стоял в очереди, когда увидел тебя.

Значит, он наверняка заметил мою улыбку, словно у полной идиотки.

– Похоже на вторжение в личное пространство.

– Я не виноват, что ты не обращаешь внимания на происходящее вокруг.

Он прав. Когда я здесь, то полностью отключаюсь от внешнего мира. Иногда я могу два часа подряд читать, а подняв голову, удивиться, что нахожусь не в своей спальне.

Я кидаю книгу в сумку и отпиваю кофе. Затем откидываюсь на спинку стула, не сводя взгляда с Миллера. Он выглядит гораздо лучше, чем раньше. Не сломленным, как в прошлый раз. А даже слегка самодовольным. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы он осознал, как скучает по Шелби, и снова отписался от меня?

– Даже не знаю, насколько мне нравится быть твоим запасным планом на случай расставания с основной подружкой.

– Но ты не запасная, – мягко улыбается парень. – Мне нравится беседовать именно с тобой. И теперь, когда у меня нет девушки, я могу наслаждаться твоим обществом, не испытывая чувства вины.

– Но ты только что описал резервный план. Когда главное направление не срабатывает, можно перейти к следующему по значимости.

Бариста выкрикивает имя Миллера, но тот еще несколько секунд не сводит с меня глаз, прежде чем направиться за заказом. Когда он возвращается, то полностью меняет тему разговора.

– Не желаешь прокатиться? – Адамс отпивает кофе.

Не представляю, каким образом симпатичный парень, потягивающий напиток из стаканчика, может стать совершенно неотразимым. Но происходит именно это. Я просто не в состоянии отказать ему, поэтому поднимаюсь и хватаю сумку.

– Конечно, почему бы и нет.

* * *

Если не считать парня по имени Аарон, с которым я встречалась несколько раз без ведома родителей, я никогда раньше не была на свидании. Не то чтобы я расцениваю времяпрепровождение с Миллером как романтическое, но не могу удержаться от сравнения прежнего опыта с нынешним. Мама с папой меня так опекали, что я не стала ставить их в известность об общении с тем парнем. Мы договорились, что я начну ходить на свидания не раньше шестнадцати, но даже после того, как я стала достаточно взрослой, мысль о необходимости предварительного знакомства потенциального кавалера с семьей ужасала меня до крайности. Поэтому я просто назначала встречи без их ведома с помощью Лекси.

Мой опыт подсказывает, что тишина на рандеву – плохой знак. Поэтому желательно заполнить ее маловразумительными вопросами и вытерпеть еще менее вразумительные ответы, чтобы получить возможность поцеловаться в конце вечера.

Но чем бы мы ни занимались с Миллером, это нельзя назвать свиданием. Даже близко к нему не стояло. Мы не обменялись ни словечком с тех пор, как оказались в его пикапе, а прошло уже более получаса. Он не терзает меня нежелательными расспросами, я же в свою очередь не заставляю его рассказывать про разрыв с Шелби. Мы просто слушаем музыку, наслаждаясь молчанием.

И мне это нравится. Пожалуй, даже больше, чем сидеть за уютным угловым столиком в «Старбаксе».

– Автомобиль раньше принадлежал дедуле, – нарушает затянувшуюся тишину Миллер. Но это меня не раздражает. Мне действительно интересно, почему он водит такую развалюху, хочется услышать стоящую за этим историю. – В двадцать пять лет он купил его совсем новеньким. И ни разу с тех пор не менял машину.

– Сколько миль она проехала за все время?

– До того, как все детали сгнили и потребовали замены, на счетчике было больше двухсот тысяч. Теперь… – Адамс поднимает руку, чтобы посмотреть на панель управления. – Девятнадцать тысяч двести двенадцать миль.

– Твой дедушка до сих пор ездит на пикапе?

– Нет, – качает головой Миллер. – Он сейчас не в том состоянии, чтобы садиться за руль.

– Мне так не показалось.

– У него обнаружили рак. – Парень потирает щетину на подбородке. – Доктора говорят, жить ему полгода максимум.

Эта новость словно удар под дых, а ведь я практически незнакома со стариком.

– Ему нравится притворяться, словно ничего не произошло, – продолжает Миллер. – Что он в порядке. Но я вижу, ему страшно.

Мне становится любопытно узнать больше о его семье. Какой была его мать и почему мой папа так сильно ненавидел его отца.

– Вы двое очень близки?

Парень просто кивает. По его нежеланию озвучивать ответ можно легко догадаться, насколько тяжела для него будет смерть дедушки. Мне становится заранее жаль Адамса.

– Тебе нужно как можно больше записывать.

– Что ты имеешь в виду? – бросает на меня косой взгляд Миллер.

– Записывай все, что хочешь запомнить. Ты удивишься, насколько быстро начинают исчезать воспоминания.

– Хорошо, – благодарно улыбается он. – Обещаю так и сделать. Именно поэтому я постоянно его снимаю на камеру.

Я ответно улыбаюсь и поворачиваюсь к окну. Больше мы ничего не говорим, пока вновь не оказываемся на парковке «Старбакса» пятнадцать минут спустя.

Я потягиваюсь и распрямляю спину, а затем отстегиваю ремень безопасности.

– Спасибо. Мне очень нужна была эта поездка.

– Мне тоже, – соглашается Миллер, опираясь на водительскую дверь и наблюдая, как я беру сумку и открываю машину со своей стороны.

– У тебя отличный музыкальный вкус.

– Знаю, – отвечает он с легкой ухмылкой на губах.

– Увидимся завтра в школе?

– До скорого.

Заметно, что он не хочет меня отпускать, но и останавливать не торопится, поэтому я все же выбираюсь из пикапа. Я захлопываю дверцу и поворачиваюсь к своей машине. Пока я ищу ключи в сумочке, слышу, как Миллер возится в кабине, но стоит мне поднять голову – и он уже совсем рядом. Стоит, облокачиваясь на мой автомобиль. Он смотрит на меня так пристально, что я чувствую, как его взгляд проникает глубоко в душу.

– Нам стоит чаще проводить время вместе. Ты завтра занята?

Я прекращаю поиски и перевожу на него глаза. Завтрашний вечер звучит отлично, но сегодняшний – даже лучше, потому что остается еще час до возвращения домой.

– Я и сейчас свободна.

– Куда бы тебе хотелось пойти?

Я бросаю взгляд на двери «Старбакса», чувствуя желание снова выпить кофе.

– Я бы не отказалась еще от одного стакана макиато.

* * *

Все небольшие столики уже заняты, поэтому нам остаются на выбор лишь шестиместные либо угловой вариант с одним диванчиком на двоих. Место для влюбленных парочек.

Миллер направляется именно к нему, и не скажу, что меня это сильно расстраивает. Мы удобно располагаемся на диване, откинувшись на подушки и устремив друг на друга взгляды. Я поджимаю под себя ноги, и мой спутник тоже меняет положение.

Наши колени соприкасаются.

К тому моменту, как я допиваю кофе, в заведении практически никого не остается, но мы ни на секунду не перестаем болтать и смеяться. Эти версии нас самих сильно отличаются от тех, что молча колесили по дорогам в пикапе, но от этого нам не становится менее комфортно.

Рядом с Миллером я чувствую себя непринужденно. Вне зависимости от того, что мы делаем: молчим, разговариваем или хохочем. Все выходит естественным, и это именно то, в чем я нуждалась, сама о том не ведая. Но, боже, как же мне было это нужно!

С момента аварии жизнь была полна острых углов, которые я обходила на цыпочках в полной темноте на протяжении целого месяца, стараясь не пораниться.

Несмотря на сильное любопытство, я так ни разу и не подняла тему расставания с Шелби. Я надеялась, что собеседник окажет ответную любезность и будет избегать обсуждения аварии и всего, что произошло позднее, но он все же спрашивает, как справляется с горем мать.

– Наверное, неплохо. – Я допиваю последний глоток кофе. – Хотя недавно я наткнулась на нее, когда она пыталась ни с того ни с сего снести дверь на кухне. Молотком! Огромная дыра красуется по центру створки уже две недели.

Миллер улыбается, но не весело, а скорее с сочувствием.

– А ты как? – интересуется он. – Планируешь что-нибудь разрушить?

– Не-а, – пожимаю я плечами. – У меня все хорошо. В смысле… прошел всего месяц. Я до сих пор реву в подушку по ночам. Но теперь мне не хочется только лежать в кровати. – Я встряхиваю пустой стаканчик. – Кофеин отлично помогает.

– Хочешь еще макиато?

Я отрицательно качаю головой и ставлю картонный стакан на столик. Затем принимаю более удобное положение на диванчике. Миллер следует моему примеру, и теперь мы сидим совсем близко.

– Можно попросить об одолжении? – спрашиваю я.

– Зависит, о каком именно.

– Когда станешь известным режиссером, позаботься, чтобы при съемках у актеров в кружках действительно содержалась какая-нибудь жидкость.

– Ты наступила на больную мозоль, – смеется парень. Очень громко. – Они же постоянно используют пустые! И когда посуду ставят на стол, по звуку сразу становится ясно, что внутри ничего нет.

– Я как-то раз смотрела кино, где герой очень активно жестикулировал со стаканом в руке, изображая ярость, не пролив при этом ни капли. После увиденного я уже не могла погрузиться в происходящее, и впечатление было окончательно испорчено.

– Обещаю. – Миллер с улыбкой сжимает мое колено. – Все стаканчики на моей съемочной площадке будут полными. – Его рука так и остается лежать у меня на ноге. Сложно притворяться, что я этого не замечаю, но я неплохая актриса. Хотя взгляд то и дело соскальзывает вниз. Мне слишком нравится наблюдать эту картину. А еще мне нравится чувствовать поглаживания его большого пальца.

Мне вообще хорошо рядом с Миллером Адамсом. Не уверена, но кажется, он ощущает то же самое. Мы оба не можем сдержать улыбок. И я точно покраснела минимум три раза во время нашей беседы.

Мы оба понимаем, что заинтересованы друг в друге, поэтому не особо стремимся скрывать это обстоятельство. Меня сдерживает только одно. Думает ли он до сих пор о Шелби?

– Итак, – произносит Миллер. – Ты уже выбрала, куда будешь поступать? Все еще планируешь учиться на факультете актерского мастерства?

Вопрос заставляет меня тяжело вздохнуть.

– Мне бы очень этого хотелось, но мама против. Папа тоже возражал.

– Но почему?

– У артистов не так много шансов на успех, поэтому родители настаивали, чтобы я освоила более практичную специальность.

– Я видел тебя на сцене. Ты рождена для этого.

– Правда? – Я слегка выпрямляюсь на сиденье. – Какую постановку ты смотрел? – Я участвую в школьном спектакле каждый год, но никогда не замечала в зале Миллера.

– Забыл название. Но точно помню твою потрясающую игру.

От смущения я покрываюсь румянцем уже в четвертый раз. Затем снова опираюсь на спинку диванчика и застенчиво улыбаюсь.

– А ты? Уже подал документы в Техасский университет? Или куда-нибудь?

– Нет, – качает головой собеседник. – Мы не можем себе позволить такое дорогое учебное заведение, кроме того, я должен быть здесь. Рядом с дедулей.

Я собиралась развить тему, но Миллер выглядит расстроенным. Не знаю, в чем причина его настроения: Адамс переживает, что некому будет заботиться о больном родственнике или что он вообще никогда и никуда не сможет уехать. Наверное, всего понемногу.

Мне не нравится, что я заставила парня сосредоточиться на грустных мыслях, поэтому решаю его отвлечь:

– Должна кое в чем признаться. – Он вопросительно поднимает глаза. – Я заполнила то заявление на участие в кинематографическом проекте.

– Хорошо, – улыбается Миллер. – Я боялся, что ты не решишься участвовать в одиночку.

– Весьма вероятно, что я заполнила бланк и от твоего имени.

– На случай, если мы разойдемся с Шелби? – Он подозрительно щурится, на лице написано недоверие.

Я киваю.

У Миллера вырывается нервный смешок, и он тихо произносит:

– Спасибо. – Следует небольшая пауза. – Значит, мы теперь партнеры?

– Если хочешь, – пожимаю я плечами. – В смысле, если планируешь сойтись с Шелби, то я пойму твое нежелание…

– Я не собираюсь возвращаться к ней. – Миллер подается ко мне, наклоняя голову, чтобы пристально заглянуть прямо в глаза. – Даже не думай об этом.

Такое короткое предложение, но какой глубокий смысл. Из-за которого я чувствую прилив жара в груди.

Адамс продолжает так серьезно на меня смотреть, что я начинаю нервничать, когда раздается его голос:

– Когда ты назвала себя запасным вариантом, мне хотелось рассмеяться. Потому что именно Шелби была планом Б. Ведь на самом деле я всегда хотел быть только с тобой. – Неуверенная улыбка освещает его лицо. – Я влюблен в тебя уже почти три года.

Услышанное повергает меня в шок, я не могу подобрать слов. Затем мотаю головой в недоумении.

– Три года? Почему ты никогда ничего не предпринимал?

– Все не было подходящего времени, – быстро выпаливает он. – Когда я решился, ты начала встречаться с тем парнем…

– Аароном.

– Ага. С ним. А потом появилась Шелби. А потом вы с Аароном разошлись.

– И ты стал избегать меня.

– Ты заметила? – Взгляд Миллера стал извиняющимся. Я киваю.

– Когда ты заплатил двадцать долларов, лишь бы поменяться шкафчиками, я восприняла это как личное оскорбление, – признаюсь я с усмешкой, но на самом деле я предельно серьезна.

– Старался держаться от тебя на расстоянии. Сначала мы с Шелби были друзьями, поэтому она знала про мою влюбленность.

Это многое объясняет.

– Значит, поэтому она ревнует только ко мне, а не к остальным девушкам?

– Точно. – Сбросив с души этот камень, Миллер откидывается на спинку дивана и исподлобья наблюдает, как я перевариваю новости. Его взгляд кажется таким беззащитным и напряженным. Будто парню потребовалась вся смелость, чтобы признаться, и теперь он не уверен, как я отреагирую.

А я просто не знаю, что делать дальше. Первым моим побуждением становится сменить тему, потому что я неловко себя чувствую и понятия не имею, что можно сказать. Хочется впечатлить Миллера или заставить испытать такие же сильные эмоции, какие ощутила я. Поэтому слова с языка срываются совершенно невпопад:

– А у твоего пикапа есть имя?

Миллер бросает на меня косой взгляд, словно сначала не понимает, о чем это я спрашиваю. Затем широко улыбается и со смехом отвечает:

– Да. Нора.

– А почему именно Нора?

Он колеблется. Обожаю, когда он так нерешительно улыбается.

– Это из песни The Beatles.

– Значит, ты их фанат? – Вспоминаю плакат на стене его спальни. Адамс кивает.

– У меня много любимых групп. Вообще, обожаю музыку. Она окрыляет.

– А есть любимая песня?

– Не из The Beatles. – В этот раз он не колеблется ни секунды.

– А чья тогда?

– Группа называется Sounds of Cedar.

– Никогда не слышала, но название мне нравится.

– Если я озвучу текст, то тебе захочется услышать все их композиции.

– Отлично. – Моя улыбка полна надежды, что так и случится. – Скажи хотя бы пару строчек.

Миллер чуть наклоняется вперед, произнося стихи.

– С первой же встречи я верил в тебя, но лишь расставшись, поверил в себя.

Слова медленно оседают, пока мы смотрим друг другу в глаза. Интересно, эта цитата стала его любимой после расставания с Шелби или же еще раньше? Но спрашивать об этом я не собираюсь. Просто выдыхаю:

– Ого! – А затем шепчу: – Каким-то удивительным образом звучит трагично и в то же время вдохновляюще.

– Точно, – слегка улыбается Миллер.

Не могу скрывать чувств. Я признательна ему за то, что он спас меня от непрерывных страданий. Признательна, что он никогда не притворяется кем-то другим. Безумно благодарна, что, прежде чем сблизиться со мной, он закончил предыдущие отношения. А еще, хоть я и не так долго его знаю, уверена, что он очень хороший человек.

Меня непреодолимо влечет та сторона его личности, которая приняла решение зайти на похороны отца, чтобы просто меня проведать. И притягивает меня именно доброта Миллера, а не его внешность, чувство юмора или ужасная манера петь.

Чувства неистовствуют словно ураган, заставляя опасаться, как бы и комната не закружилась вместе с ними. Нужно найти равновесие. Поэтому я наклоняюсь и прижимаю свои губы к его. Чтобы обрести баланс.

Поцелуй выходит очень быстрым и неожиданным для нас обоих. Когда я отстраняюсь, то начинаю нервничать, размышляя, стоило ли так поступать. Затем откидываюсь на спинку дивана и жду ответной реакции. Миллер не сводит с меня глаз.

– Не думал, что наш первый поцелуй будет таким, – наконец тихо произносит он.

– Каким?

– Нежным.

– А каким он должен был быть?

– Не могу продемонстрировать прямо здесь. – Он указывает на задержавшихся покупателей.

Когда Миллер снова смотрит на меня, тепло его улыбки просто завораживает и наполняет уверенностью.

– Тогда вернемся в твой пикап.

Предвкушение второго поцелуя заставляет меня нервничать еще сильнее. Мы выходим из «Старбакса», держась за руки. Он направляется к машине и распахивает передо мной пассажирскую дверцу. Когда я забираюсь внутрь, Адамс захлопывает ее и обходит автомобиль, чтобы занять свое место.

Даже не знаю, почему я так волнуюсь. Скорее всего, меня накрывает осознание реальности происходящего. Я и Миллер. Миллер и я. Интересно, как будут называть нашу пару? Клиллер? Миллара?

Фу, обе версии звучат просто ужасно.

– Что означает твоя гримаса? – интересуется парень, закрывая за собой дверь.

– Какая гримаса?

– Вот эта самая, – он указывает круговым движением на мое лицо.

– Ничего, – с нервным смешком отвечаю я. – Просто сильно забегаю вперед.

Миллер берет меня за руку и притягивает к себе ближе. Мы встречаемся на середине сиденья. Именно это мне так нравится в старых пикапах: длинное кресло не имеет перегородок между водителем и пассажиром. Теперь мы сидим даже ближе, чем на диванчике для влюбленных. Лица друг напротив друга, тела практически соприкасаются. Его рука покоится на внешней стороне моего бедра. А мне вдруг становится интересно – вкус какого леденца я сейчас почувствую?

– Что значит, ты забегаешь вперед? Уже жалеешь о поцелуе?

– Нет, – я искренне смеюсь, потому что это уж точно последняя вещь, из-за которой я могу раскаяться. – Просто размышляла, как отвратительно будет звучать наше совместное прозвище.

– А, ну пожалуй, – на его лице написано облегчение. – Это и в самом деле ужасно.

– Какое у тебя второе имя?

– Джеремайя. А у тебя?

– Самое обычное. Николь.

– Да уж, проще некуда.

– На себя посмотри, умник, – улыбаюсь я.

– Джереколь? – после минутного размышления выдает парень.

– Отстой! – Я начинаю перебирать варианты, как тут меня осеняет, до чего странным выглядит происходящее. Я лишь на секунду чмокнула Миллера, а он и вообще только что расстался с девушкой, а мы уже начали выбирать псевдонимы для нашей пары. Я хотела бы погрузиться в эти отношения, но правда в том, что он наверняка еще и сам не успел разобраться, куда приведет сегодняшнее свидание. И хочет ли он вообще со мной встречаться.

– О, снова эта гримаса, – комментирует Адамс.

Я вздыхаю и отвожу взор. Затем смотрю вниз и беру его ладонь в свою.

– Прости. Я только… – На секунду я замолкаю, затем с усилием поднимаю взгляд обратно на него. – Ты уверен насчет нас? В смысле, ты же только на днях расстался с Шелби. Я не хочу ничего начинать, если через неделю ты захочешь вернуться к прежней жизни.

После моих слов в пикапе воцаряется тишина. Она затягивается так надолго, что становится не по себе. Мы до сих пор держимся за руки, а Миллер продолжает поглаживать меня по ноге. Затем он тяжело вздыхает. Тяжелее, чем бы хотелось. Наверняка это дурной знак.

– Помнишь, ты велела мне разобраться в желаниях?

Я киваю.

– Именно тогда я и порвал с Шелби. А не вчера и не сегодня. Это произошло несколько недель назад. А если совсем честно, то я знал, чего хочу давным-давно. Просто не желал ранить подругу.

Он больше ничего не сказал. Но за Миллера говорит его взгляд. В нем читается такая беспредельная искренность, что замирает сердце. Его ладонь скользит с бедра мне на локоть, затем медленно поднимается по шее и замирает на щеке.

Я прерывисто втягиваю воздух. Глаза парня обводят мое лицо и останавливаются на губах.

– Никомайя звучит вроде ничего, – шепчу я.

Романтический момент прерывается смехом. Затем Миллер кладет пальцы мне на затылок и привлекает ближе, по-прежнему ухмыляясь. Начинается все как нежный поцелуй, который я подарила ему в кофейне, но затем его язык проскальзывает через мои приоткрытые губы и касается моего нёба. Нежность исчезает.

Все только что стало очень серьезным.

Я отвечаю на ласки с почти постыдной жаждой, притягивая парня к себе как можно сильнее, желая, чтобы он выпил последние капли моего горя, до сих пор таящиеся внутри. Я запускаю пальцы в волосы Миллера, а его рука скользит по моей спине.

Никогда раньше я не ощущала ничего настолько же правильного и идеального. Меня накрывает ужас, что когда-нибудь придется прерваться.

Положив руку мне на талию, Адамс тянет меня на себя, и я сажусь ему на колени, обхватив его ноги своими. Новое положение заставляет парня издать стон, я же теперь могу целоваться еще более страстно. Не могу насытиться. На вкус он скорее как кофе, чем как один из его чупа-чупсов, но я не возражаю: с недавних пор мне стал нравиться кофейный аромат.

Пальцы Миллера задевают полоску кожу на спине над джинсами, и меня поражает, что такое незначительное прикосновение может вызвать подобную реакцию. Напуганная силой эмоций, я отстраняюсь от его губ. Это чувство для меня в новинку, и я просто ошеломлена.

Миллер не дает мне отодвинуться, зарываясь лицом в мою ключицу. Я по-прежнему его обнимаю, прислоняясь щекой к волосам парня и чувствуя тяжелое, жаркое дыхание на своей коже.

Затем Адамс вздыхает и крепко обнимает меня за плечи.

– Это больше похоже на то, каким я представлял себе наш первый поцелуй.

– Что, правда? – улыбаясь, спрашиваю я. – Значит, этот тебе понравился больше?

Он отчаянно трясет головой и немного отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Нет, нежный тоже вышел замечательным.

Я снова улыбаюсь и легко дотрагиваюсь губами до его рта, даря еще один ласковый поцелуй.

Он прерывисто вздыхает и отвечает на поцелуй. Без языка, только легкое прикосновение. Затем Миллер бросает взгляд на радио за моим плечом и откидывается на спинку сиденья.

– По-моему, ты уже нарушила комендантский час, – он произносит это с легким ужасом, словно жалея, что нам придется расстаться.

– Да? А сколько сейчас времени?

– На пятнадцать минут позднее положенного.

– Вот блин!

Миллер ссаживает меня с коленей и выходит из пикапа. Кода я открываю дверцу со своей стороны и спускаюсь, он берет меня за руку и провожает до машины. Перед тем как я залезаю в салон, мы еще раз целуемся.

Даже не верится, что мои чувства так изменились всего за один день. Сегодня я приехала сюда, прекрасно обходясь без Миллера. Теперь же каждая минута порознь кажется настоящей пыткой.

– Спокойной ночи, Клара!

– Спокойной ночи!

Он пристально смотрит на меня, не торопясь уходить. Затем издает нетерпеливый стон.

– Завтрашний день наступит еще так не скоро.

Обожаю, когда он высказывает именно то, что творится у меня на душе, причем подбирая идеальные слова. Миллер захлопывает дверцу и делает несколько шагов назад, не отрывая от меня взгляда. Он так и стоит на парковке, пока я не теряю его из вида, направляясь домой… безбожно опаздывая.

Чувствую, будет весело.

Глава пятнадцатая

Морган

Я сижу на заднем дворе, размышляя. И даже не уверена, о чем. Мысли, словно шарик для пинг-понга, перескакивают с воспоминаний о Крисе на необходимость составить резюме и начать работать, затем перепрыгивают на недавнее желание вернуться к учебе и замирают на Кларе, нарушившей установленное время возвращения. Сейчас почти половина десятого, и я отправляю ей сообщение. Еще одно.

Ты задерживаешься. Пожалуйста, возвращайся.

Последние дни дочь часто проводит время вне дома, и я не представляю где и с кем, потому что мы практически перестали разговаривать. Когда же она приходит, то запирается в спальне. Приложение показывает, что она находится либо у Лекси, либо в «Старбаксе», но кто может сидеть столько времени в кофейне?

Раздается тихий стук, и я вздрагиваю, из-за кучи мыслей абсолютно забыв про Джонаса, который последние минут двадцать чинит кухонную дверь. Я поднимаюсь на ноги и заправляю волосы за уши, прежде чем он выходит во двор.

– У вас есть плоскогубцы?

– Почти уверена, что у Криса они были, но на ящике с инструментами висит замок. Подожди, я поищу.

Я иду в дом и устремляюсь к кладовке. Там я держу свои инструменты на случай, если что-то понадобится, а мужа не окажется поблизости. Быстро отыскиваю щипцы с розовыми ручками. Крис как-то подарил их мне на Рождество.

Такие же он вручил тогда и Дженни. Это воспоминание обжигает меня.

Иногда я думаю, что мне уже стало лучше, но даже простые мелочи постоянно сигнализируют, насколько все плохо. Я вручаю коробку с инвентарем Джонасу. Он перебирает содержимое, так и не обнаружив того, что нужно.

– Петли очень старые, – поясняет он. – Не получается убрать последнюю, так как она слишком сильно повреждена. У меня есть необходимые приспособления, но уже довольно поздно, так что я загляну завтра, если ты не против.

Его фраза подразумевает ответ, поэтому я киваю.

– Да, конечно.

Я написала ему вчера с просьбой помочь снять дверь с петель. Он сообщил, что заедет сегодня, но поздно, потому что нужно встретить сестру из аэропорта. Джонас не захотел узнать, зачем мне это понадобилось, вопросов не возникло, даже когда он приехал и увидел огромную дыру в створке. Он просто принялся за работу.

Поэтому я жду, когда жених сестры поинтересуется, что же произошло, пока я провожаю его к выходу. Но он молчит. Мне не нравится повисшая тишина, поэтому я задаю вопрос, который меня даже не волнует.

– Надолго твоя сестра приехала?

– До воскресенья. И она планировала с тобой встретиться. Просто не знала… что ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать гостей.

Это правда, но почему-то я чувствую потребность возразить.

– Я с удовольствием с ней пообщаюсь.

– Врать ты совсем не умеешь, – со смехом заявляет Джонас.

Я только пожимаю плечами. Я почти с ней незнакома, мы виделись один раз в подростковом возрасте и потом всего несколько минут разговаривали сразу после рождения Элайджи. А еще она была на обоих похоронах. Но на этом наши отношения и заканчиваются.

– Ты прав, я сказала это из вежливости.

– Ты не обязана проявлять любезность, – комментирует мужчина. – Как и я. Единственный положительный момент в происходящем: ближайшие полгода нам официально разрешено быть полнейшими засранцами. – Я улыбаюсь на его замечание, он же кивает в сторону машины. – Проводишь меня?

Я следую за ним, но, дойдя до автомобиля, Джонас прислоняется спиной к дверце и скрещивает руки на груди.

– Знаю, ты хочешь обсуждать эту тему не больше моего, но так как дело касается наших детей…

Я засовываю руки в задние карманы джинсов. Затем вздыхаю и запрокидываю голову к небу.

– Я понимаю. Мы должны об этом поговорить. Потому что если мы правы…

– То Клара и Элайджа – единокровные брат и сестра, – заканчивает он мое предложение.

Так странно слышать эти слова. Я медленно выдыхаю, пытаясь осознать значимость решения.

– Ты планируешь рассказать об этом Элайдже, когда он подрастет?

– Когда-нибудь, – медленно кивает Джонас. – Если он сам об этом спросит. Или если к этому подтолкнут обстоятельства. – Он тяжело вздыхает. – Честно говоря, еще и сам не знаю. А ты что думаешь? Хочешь сообщить Кларе?

Я обхватываю себя руками. Снаружи совсем не холодно, но по спине почему-то пробегает озноб.

– Нет. Я не желаю, чтобы дочь когда-нибудь об этом услышала. Эта новость ее убьет.

Джонас не выглядит разозленным, хотя я только что практически попросила его соврать сыну. В его взгляде читается только сочувствие.

– Ненавижу, что они свалили на нас задачу разгребать их дерьмо.

С этим я абсолютно согласна. Они оставили самую настоящую кучу дерьма. Я даже еще не целиком поняла, что со всей этой информацией делать дальше. Слишком многое на меня свалилось за очень короткое время, я не в силах обсуждать это прямо сейчас. Поэтому я меняю тему разговора, ведь решение не обязательно принимать сегодня.

– Через две недели у Клары будет день рождения. Я бы хотела сохранить традицию семейных ужинов, но не уверена, что она меня поддержит. Без Криса и Дженни это будет совсем не то.

– Спроси ее мнение, – предлагает Джонас.

Я невесело смеюсь.

– Мы сейчас не очень-то хорошо ладим. Приходится постоянно осторожничать, я боюсь разбить ее защитную скорлупу, вдруг надавлю слишком сильно. Она ни с чем не соглашается, что бы я ни сказала.

– Ей почти семнадцать. Вот если бы у вас все было замечательно, тогда бы я точно был уверен: что-то не так.

Я благодарна Джонасу за эти слова, но понимаю, что они не совсем правдивы. Я знакома со множеством матерей, которые успешно находят общий язык с детьми-подростками. Мне же не так повезло. А может, дело не в удаче. Вероятно, я где-то свернула не туда на нелегкой дороге воспитания.

– Даже не верится, что ей скоро исполнится семнадцать, – задумчиво произносит Джонас. – Кажется, что совсем недавно ты только узнала про свою беременность.

Я тоже хорошо помню тот день. Именно тогда лучший друг Криса покинул город.

Делаю вид, что внимательно разглядываю бетонные плиты под ногами. Если я посмотрю на него, то меня снова захлестнут эмоции, а я и без того еле держусь. Я смущенно откашливаюсь и делаю шаг назад, на лужайку, которую в этот момент заливает свет фар. Я поднимаю голову и вижу, как Клара наконец паркуется на подъездной дорожке.

Джонас воспринимает это как сигнал оставить нас одних, поэтому открывает дверцу автомобиля.

– Спокойной ночи, Морган, – произносит он и машет на прощание дочери, а затем забирается на водительское место. Я молча смотрю ему вслед. Его машина скрывается из виду до того, как Клара успевает вылезти из своей.

Я скрещиваю руки на груди и вопросительно смотрю на дочь.

Она захлопывает дверь и кивает мне, но идет прямиком ко входу в дом. Я следую по пятам, наблюдая, как Клара сбрасывает обувь в центре гостиной.

– Что это было? – требовательно спрашивает Клара.

– Что ты имеешь в виду?

Она вытягивает руку в сторону улицы.

– Вы с Джонасом стояли в полной темноте. Это было странно.

Я пристально смотрю на нее, слегка прищурив глаза и размышляя, не пытается ли дочь сменить таким образом тему разговора.

– Почему ты приехала так поздно?

– Что, правда? – Она разглядывает телефон, словно не догадываясь, который сейчас час.

– Да, и я уже дважды отправляла тебе сообщения.

– Ой, – Клара проводит пальцем по экрану. – Не слышала сигнала. – Она убирает девайс обратно в карман. – Прости. Делала уроки в кофейне и совсем засиделась. Даже не заметила, что уже поздно. – Отступая по коридору к спальне, она указывает пальцем за спину. – Пойду приму душ.

Я даже не стараюсь выпытать более честный ответ. И так ясно, что не удастся.

Поэтому просто направляюсь на кухню и хватаю арбузные леденцы. Затем облокачиваюсь на стойку, устремляю отсутствующий взгляд на дыру в двери и размышляю, почему Джонасу потребовалось словно невзначай упоминать тот день, когда я узнала о беременности. Худший день в моей жизни.

Может, ему вечер отъезда из города не кажется таким ужасным, но на всех остальных он произвел тягостное впечатление.

События следующей недели были такими кошмарными, что я старалась не думать о них. Но после замечания Джонаса воспоминания захлестнули меня с головой.

Мы были на озере. Я сидела на берегу, расстелив одеяло, и читала книгу, пока остальные резвились в воде. Они выбрались на пляж почти одновременно, но ко мне подошел лишь Джонас. Крис с Дженни побрели вдоль линии прибоя к спортивной площадке.

– Морган! – закричала сестра. – Иди к нам, побросаем мяч! – Она побежала обратно в надежде переубедить меня, но я лишь отрицательно затрясла головой и жестом велела идти без меня.

В тот день у меня было не слишком подходящее настроение для игр. Мне вообще не хотелось никуда ехать, но Крис настоял. Я же планировала поговорить с бойфрендом наедине, без посторонних. Мне нужно было немного личного пространства, но тогда нас ни на секунду не оставляли вдвоем. Иногда Крис абсолютно игнорировал мои желания, хотя с того вечера, когда я узнала о задержке, я всегда была в плохом настроении.

– Что тебя беспокоит? – поинтересовался Джонас, устраиваясь на траве неподалеку. – Ты очень странно себя ведешь.

– Тебя Крис подослал разузнать, в чем дело? – Я рассмеялась, так как казалось, что парень подслушал мои мысли.

Однако он уставился на меня так, словно я его каким-то образом оскорбила.

– Крис живет в своем мире, не обращая на других никакого внимания.

Ответ Джонаса меня удивил. Я заметила, что он постоянно отпускает язвительные комментарии в сторону приятеля. Небольшие. Безобидные. Но достаточно заметные.

– Мне казалось, что вы – лучшие друзья.

– Так и есть, – последовал быстрый ответ. – Я готов на все ради него.

– Иногда ты ведешь себя так, словно Крис тебе вообще не слишком нравится.

Джонас промолчал, не торопясь возражать. Вместо этого он уставился на озерную гладь, словно погрузился в размышления после моих слов.

Я подобрала гальку и швырнула ее в воду. Однако не смогла добросить.

– У нас закончились напитки, – прервал наше молчание подбежавший Крис, театрально упав на траву. Затем притянул меня к себе и поцеловал. – Я собираюсь в магазин. Не хочешь составить компанию?

Наконец-то будет возможность поговорить наедине! Я должна сообщить ему новость.

– Конечно!

– Мне нужно в туалет, – объявила подошедшая Дженни. – Так что я с вами.

Я с трудом подавила желание раздраженно закатить глаза. Как только мне выпадал шанс остаться с Крисом вдвоем, чтобы рассказать о беременности, кто-то или что-то обязательно нам мешали.

– Сходите вместе с Дженни, – вздохнула я. – А я подожду здесь.

– Уверена? – уточнил бойфренд, подскакивая на ноги. Я только кивнула в ответ.

– Тебе лучше поторопиться – сестра уже обгоняет тебя в забеге на холм.

– Нечестно! – воскликнул Крис, оглядываясь, и немедленно кинулся следом.

Когда они скрылись из виду, я обернулась к Джонасу, который так и сидел на одеяле рядом со мной, продолжая задумчиво смотреть на озеро. Я почти физически ощущала, как в нем зреет какая-то мысль.

– А тебя-то что беспокоит? – задала я ему его же собственный вопрос.

– Ничего, – отрезал парень, переводя взор на меня.

– Неправда, – упрекнула я.

В ту секунду, когда наши взгляды встретились, мое сердце замерло. Снова возникло то чувство, которое я ощущала каждый раз, когда он так на меня смотрел. Будто проникая в самые глубины моей души.

Озеро отразилось в его зрачках, и казалось, что они сияют. Спустя несколько секунд я поняла, что гляжу на Джонаса не менее пристально, чем он на меня, и с усилием отвернулась.

Тогда он прерывисто вздохнул и прошептал:

– Меня беспокоит, что мы все неверно поняли.

У меня перехватило дыхание от этого заявления. Я не уточнила, что именно мы могли неправильно истолковать, потому что слишком боялась услышать ответ.

До ужаса страшилась, что Джонас скажет: мы находимся в отношениях не с теми людьми, что предназначены нам судьбой. Возможно, он собирался произнести что-то другое, но я тогда подумала именно об этом, ведь иначе зачем было так на меня смотреть? Я ловила этот взор постоянно. Само собой, я отогнала эти мысли, ведь мы с Джонасом никогда не позволяли себе ни единого намека на флирт или романтические разговоры. Но отрицать нашу молчаливую связь тоже было невозможно, такого родства душ у меня не было даже с Крисом.

Было ненавистно, что Джонас знал, когда меня что-то беспокоит, а Крис даже не имел об этом ни малейшего понятия. Было ненавистно, что мы с Джонасом могли обменяться всего одним взглядом и сразу понять, о чем думал другой. Было ненавистно, что он оставлял для меня арбузные леденцы, ведь это безумно мило, а лучший друг моего бойфренда не может совершать милые поступки, направленные на меня. Кроме того, они с Дженни только недавно начали встречаться, а я, в отличие от нее, никогда не была способна предать сестру.

Все это пронеслось в моей голове тогда на озере, и именно поэтому, когда Джонас прошептал: «Меня беспокоит, что мы все неверно поняли», я озвучила то, что могло отрезвить нас обоих:

– Я жду ребенка.

Парень ошеломленно посмотрел на меня. Воцарилась тишина. Я видела, как он побледнел. Мое признание застало его врасплох.

Джонас поднялся на ноги и отошел от меня. Казалось, все незаданные вопросы и несделанные предложения душили его. Когда он снова ко мне приблизился, то выглядел постаревшим и словно стал ниже ростом.

– Крис об этом знает?

– Нет, я еще не успела ему сказать, – покачала я головой, наблюдая, как прекрасные сияющие глаза превращаются в две колючие льдинки.

Джонас несколько секунд кивал в такт своим мыслям, нервно закусив нижнюю губу. Он казался очень злым. Или разбитым.

Когда парень прошагал по песку и погрузился в воду, я смотрела ему вслед со слезами на глазах. Солнце клонилось к закату, и над озером сгущался туман, поэтому было не видно, далеко ли он заплыл. Он так долго не возвращался, что, когда стало слышно его приближение, Крис с Дженни уже показались на парковке возле магазина.

Закончив заплыв, Джонас сел рядом, стараясь отдышаться, пока влага ручьями стекала на одеяло. Я помню, как наблюдала за каплями, сбегающими с его губ.

– Я собираюсь порвать с Дженни. – Его заявление удивило меня. Затем парень многозначительно посмотрел на меня, словно собирался произнести самые важные в жизни слова. – Ты будешь замечательной мамой, Морган. Крису невероятно повезло. – Голос Джонаса был полон нежности, но в глазах плескалась боль. Мне тогда показалось, что он прощается. Вскоре я узнала, что так оно и было.

Затем лучший друг моего парня поднялся с травы и направился к стоянке.

Голова закружилась. Я собиралась побежать за ним, но вес этого невероятно тяжелого дня якорем пригвоздил меня к земле. Мне оставалось лишь наблюдать, как Джонас говорит Дженни, что хочет уехать, они садятся в машину и удаляются.

Когда Крис показался на холме, мне следовало испытать облегчение, что мы наконец-то остались вдвоем, но я была слишком опустошена. Я даже не посмотрела в его сторону, когда он сел рядом на одеяло и протянул бутылку воды.

Я любила Криса. И собиралась родить ему ребенка, хоть он еще об этом и не подозревал. Но я испытывала чувство вины, ведь за все время, что мы встречались, его взгляд так ни разу и не проник ко мне в душу. И я опасалась, что никогда больше не смогу испытать это ощущение. А еще боялась, что, несмотря на всю любовь, он все же не был моей судьбой.

Тогда он обнял меня и спросил:

– Детка, что случилось?

– Я беременна, – едва слышно выдохнула я, вытирая слезы.

После этого признания я сразу же встала и пошла, не оглядываясь и не дожидаясь реакции на мое признание. Всю дорогу я проплакала. Крис тогда списал такое поведение и рыдания на гормоны и шок. Я же согласилась, потому что не хотела думать о настоящей причине.

В тот вечер Джонас сообщил Дженни, что намерен переехать к сестре и поступить в Университет Миннесоты. Затем собрал вещи, купил билет на самолет и улетел, даже не попрощавшись со мной и с другом.

Крис с Дженни были раздавлены его неожиданным отъездом, меня же больше занимали мысли о беременности, поэтому ни на что другое времени не оставалось. Несколько недель я утешала сестру и пыталась заставить Криса сосредоточиться на будущем ребенке, а не на бросившем его товарище. С тех пор я старалась больше никогда не думать о Джонасе.

Не успела я оглянуться, как меня затянула рутина. Я была Крису преданной женой, заботилась о его доме, воспитывала его ребенка, удовлетворяла его потребности. Была лучшей подругой младшей сестре, помогала ей учиться в медицинской школе, разгребала ошибки ее бурной молодости, периодически позволяя пожить у нас, когда ей требовалось вновь встать на ноги.

В тот день, когда я узнала, что жду ребенка, моя собственная жизнь закончилась.

Думаю, настала пора выяснить, кем я могла стать, если бы не поставила нужды других выше своих.

Глава шестнадцатая

Клара

Хоть я и понимаю, что мать пришла в ярость из-за опоздания, улыбка не сходит с моего лица. Поцелуй с Миллером точно того стоил! Я провожу пальцами по губам, до сих пор ощущая его прикосновение.

Так меня еще никто не целовал. Парни в прошлом словно торопились побыстрее засунуть языки в мой рот, пока я не останавливала их.

Сегодня все было наоборот. Миллер оказался терпеливым и одновременно настойчивым. Словно он так долго мечтал о нашей близости, что хотел насладиться каждой секундой.

Интересно, перестану ли я когда-нибудь улыбаться, вспоминая об этом волшебном моменте? Но мысли о школе заставляют нервничать. Неясно, в каком качестве мы теперь должны предстать перед одноклассниками. Поцелуй явно означал обещание. Да, но вот чего?

В заднем кармане завибрировал телефон. Сообщение от Миллера.

Миллер: Не могу говорить за всех, но лично я, когда происходит что-то значительное, снова и снова прокручиваю в голове случившееся, размышляя, что можно было сделать по-другому. Что еще нужно было сказать.

Я: Значит, ты сейчас этим занят?

Миллер: Ага. У меня осталось ощущение, что я не был до конца откровенен.

Перекатываюсь на живот в надежде подавить приступ дурноты. А ведь все так хорошо начиналось…

Я: И что же ты утаил?

Миллер: Ничего. Просто рассказал не все, что мог. Думаю, есть разница между ложью и не полной откровенностью. Я опустил пару деталей, о которых ты должна знать.

Я: Например?

Миллер: Например, почему ты так давно мне нравишься.

Жду подробностей, но экран пуст. Я так пристально смотрю на смартфон, что чуть не отбрасываю его, когда неожиданно раздается звонок. Высвечивается номер Миллера. Я колеблюсь, прежде чем ответить, потому что редко разговариваю по телефону. Предпочитаю переписываться. Но собеседник в курсе, что я рядом с мобильником, поэтому просто переключиться на голосовую почту будет невежливо. Я принимаю вызов и ухожу в ванную, чтобы было сложнее подслушать.

– Алло.

– Привет! – доносится до меня хриплый голос. – Прости. Печатать слишком долго.

– Ты меня начинаешь пугать своими намеками.

– А, нет, не переживай. Просто хотел рассказать тебе об этом лично. – Миллер глубоко вдыхает и на выдохе начинает тараторить: – Когда мне было пятнадцать, я ходил на школьный спектакль, где ты играла. У тебя была главная роль. В какой-то момент ты начала произносить длинный монолог, минуты на две. И ты так убедительно плакала, что я поверил в искренность горя и собирался уже взбежать на сцену и утешить тебя. Когда пьеса закончилась, а все актеры вышли на поклон, ты уже улыбалась и смеялась, не проявляя ни капли эмоций своего персонажа. Я был словно громом поражен и восхищен тобой, Клара. Ты обладаешь невероятной харизмой, которую, кажется, и сама не замечаешь. Но остальных тянет к тебе как магнитом. Я тогда был тощим подростком, и несмотря на то, что был на год старше тебя, еще совсем не имел опыта общения с противоположным полом. Кроме того, я был весь покрыт прыщами и считал себя недостойным тебя. Поэтому так и не набрался смелости, чтобы подойти. Почти год я восхищался тобой издалека. Например, когда ты получала награду за исполнение обязанностей школьного казначея и споткнулась, спускаясь по лестнице, то просто сделала изящный реверанс, а потом вскинула обе руки вверх, и весь зал тебе аплодировал. Или тот случай, когда Марк Эвери потянул тебя за лямку лифчика в коридоре, а тебя так это разозлило, что ты последовала за ним в класс, сняла под толстовкой бюстгальтер и швырнула его парню в лицо. Помню, ты тогда наорала на него, сказав что-то вроде «Если тебя так тянет к лифчикам, оставь себе этот и носи на здоровье, извращенец!». А потом выбежала. Это было обалденно! Все, что ты делаешь, – обалденно, Клара. Поэтому у меня никогда не хватало решимости, чтобы даже просто заговорить. Ведь обалденные девушки могут встречаться только с обалденными парнями. А себя я никогда обалденным назвать не мог, в любом случае не настолько обалденным, как ты. Я уже так много раз сказал слово «обалденный», прости.

Тут у Миллера заканчивается воздух, поэтому он прерывает тираду, чтобы отдышаться.

Я так широко улыбаюсь, что начинают болеть щеки. А я даже не догадывалась о его чувствах. Понятия не имела.

Несколько секунд я жду, желая убедиться, что продолжения не последует, а затем решаю ответить на его признание. Думаю, ему по голосу слышно, что я счастлива.

– Во-первых, сложно поверить, что ты хоть когда-то испытывал неуверенность в себе. А во-вторых, я считаю тебя довольно обалденным парнем, Миллер Адамс. И всегда так думала. Даже когда ты был тощим и прыщавым.

– Серьезно? – доносится неуверенный смешок.

– Серьезно.

Слышу, как он облегченно выдыхает.

– Тогда я очень рад, что снял груз с души. Увидимся завтра в школе?

– Спокойной ночи.

Мы вешаем трубки, но еще долго я сижу и просто смотрю на телефон. Даже сложно осознать всю важность произошедшего. Значит, я ему по-настоящему нравлюсь. И уже давно. Не верится, что я об этом даже не подозревала.

Хочется позвонить тете Дженни и рассказать все подробности нашей с Миллером беседы. Начинаю пролистывать контакты, когда до меня доходит.

Я не могу ей позвонить. И больше никогда не смогу.

Когда же я смирюсь с этим?

* * *

Не успевает Лекси пристегнуть ремень безопасности, как я набрасываюсь на нее с новостями:

– Я поцеловала Миллера Адамса и думаю, мы теперь встречаемся.

– Ого! Нехило, – кивая, комментирует она. – А что там с Шелби?

– Они расстались две недели назад.

Подруга переваривает информацию. Пока я отъезжаю от ее дома, она не сводит с дороги задумчивого взгляда. Затем поворачивается ко мне и заявляет:

– Даже не знаю, Клара. Тебе не кажется, что все происходит слишком быстро. Вполне возможно, он просто ищет ту, с чьей помощью сможет отвлечься от горечи расставания.

– Я и сама так думала, но в этом случае все не так. Я чувствую, что все по-настоящему. Не могу объяснить, но… ощущение, что такой связи, как у нас, у них с Шелби не было.

Кожа от пристального взгляда Лекси так и зудит.

– Я твоя подруга, но должна заявить: ты сейчас говоришь, как сумасшедшая. Они с Шелби были вместе целый год. Ты же поцеловалась с Миллером один раз и уже думаешь, что его чувства к тебе сильнее, чем к бывшей?

Действительно звучит немного безумно, но Лекси не слышала его признания.

– Ты знаешь меня лучше остальных. И в курсе, что я никогда не ведусь на пустой треп. Я заслуживаю, чтобы к моим словам относились с чуть большим вниманием.

– Прости, – произносит Лекси. – Может, ты и права. Вполне вероятно, Миллер Адамс по уши в тебя влюблен и его двенадцатимесячные отношения с Шелби были лишь попыткой заставить тебя ревновать.

– Ага, теперь ты надо мной издеваешься.

– Это был просто поцелуй, Клара! А ты ведешь себя так, словно вы уже официально встречаетесь. Естественно, я буду над тобой подтрунивать.

Я понимаю, почему Лекси так относится к моей новости, со стороны ситуация на самом деле выглядит немного странно. Но я по-прежнему считаю, что она не права. Я решаю сменить тему, потому что уже не жду понимания.

– Но поцелуй был потрясающий, – с улыбкой заявляю я.

– Рада за тебя, – закатывает глаза подруга. – Просто не рассчитывай, что у вас сразу все станет серьезно. Так не бывает, поняла?

– Ага, не бывает. Мы один раз поцеловались. И он даже не назначил следующего свидания.

– Молодец. И когда он это сделает, скажи, что занята.

– Почему?

– Чтобы не было похоже, будто он тебе симпатичен.

– С какой стати мне так делать? Я хочу, чтобы он знал о моих чувствах. – Ее советы сбивают меня с толку.

– Потому что иначе он может потерять интерес. Ты его отпугнешь.

– Не вижу в этом абсолютно никакой логики.

– С мужчинами иначе нельзя.

– Дай уточню: если мне нравится парень, а я нравлюсь ему, мы должны притвориться, что мы друг другу не нравимся, чтобы не разонравиться друг другу?

– Эй, не я придумала правила, – возмущается Лекси. Она расслабленно откидывается на спинку кресла и добавляет: – Не могу поверить. Мы всегда заменяли друг другу бойфрендов. Теперь мы перестанем общаться.

– Неправда.

– Вот увидишь, – уверенно объявляет она. – Ты будешь садиться с Миллером за обедом. Он будет встречать тебя до и после школы. А на выходных ты будешь слишком занята, чтобы уделить время подруге.

– Ты сама постоянно работаешь.

– Да, но иногда у меня бывают свободные дни и отгулы, которые ты больше не сможешь проводить со мной.

– Обещаю, следующий выходной мы проведем вместе.

– Точно?

Я подставляю мизинец, и Лекси обхватывает его своим, закрепляя детский жест нерушимой клятвы. В этот момент мы как раз сворачиваем на школьную стоянку. Подруга с отвращением трясет головой.

– Ну вот, он уже поджидает.

Миллер действительно стоит рядом с пикапом там, где я обычно паркуюсь. Увидев его, я немедленно расплываюсь в улыбке. Лекси переводит взгляд с моего лица на не менее счастливую физиономию парня и издает стон.

– Меня от вас тошнит, – с тоской вздыхает она.

Затем, как только я останавливаюсь, она выбирается из автомобиля и исподлобья косится на Адамса.

– И насколько у вас все серьезно?

О боже! Я почти вываливаюсь с водительского сиденья и смотрю на Миллера широко распахнутыми глазами.

– Не отвечай! – Затем поворачиваюсь к Лекси: – Прекрати!

– У тебя есть свободные друзья, раз уж собираешься украсть моего? – буравит она взглядом Миллера.

– Уверен, что парочку где-нибудь раздобуду, – смеется он в ответ.

– И только? – недовольно тянет Лекси, закрывая пассажирскую дверцу. Она подмигивает мне и в одиночку направляется в сторону школы. Я чувствую себя предательницей, но она права. Наши отношения немного изменятся.

– Как прошла ночь? – спрашивает Миллер, завладевая моим вниманием.

– Не могла заснуть.

– Я тоже, – признается он, закидывая рюкзак на плечо. Потом наклоняется ко мне и легонько целует в губы. – Надеюсь, думала обо мне?

– Может быть, – пожимаю я плечами. Мы бок о бок направляемся к школе.

– Лекси говорила всерьез? Она на самом деле хочет обзавестись бойфрендом?

– Без понятия. Мы лучшие подруги, но я до сих пор не научилась различать, когда она шутит, а когда нет.

– Значит, я не один такой?

Я качаю головой, пока Миллер открывает дверь в здание и пропускает меня вперед. Как только мы заходим в коридор, он берет меня за руку, так естественно, словно мы всегда были парой. Не могу претендовать на объективность, но мне очень нравится, как мы друг другу подходим. Он на несколько дюймов выше, но наши ладони соприкасаются безо всякого труда.

Меня накрывает ощущение безмятежности. А потом я чувствую приступ вины.

Сорок пять дней. Именно столько прошло со времени смерти отца и тети, и я не понимаю, как я могу улыбаться, словно не потеряла недавно двух самых важных для меня людей. Мама с тех пор ни разу так и не улыбнулась. И Джонас тоже. Я не только украла жизни из-за своего наплевательского отношения к тетиной безопасности, но теперь я еще и ворую радость у тех, кто дорожил отцом и тетей Дженни.

Я устремляюсь в сторону класса Джонаса. Миллер идет за мной и снова придерживает дверь. Когда мы заходим внутрь, по-прежнему держась за руки, мистер Салливан находится там один.

Он пристально смотрит на наши сцепленные пальцы, и меня снова мучает совесть. Удастся ли мне когда-нибудь избавиться от раскаяния за желание быть счастливой? Может, я должна испытывать отчаяние постоянно, а не только время от времени? Я высвобождаю ладонь, чтобы положить вещи на парту.

– Так вы теперь встречаетесь? – с любопытством интересуется Джонас.

– Ему тоже не отвечай! – говорю я Миллеру.

– Ну ладно, – не особо разочарованный учитель возвращается к проверке тетрадей. – Далеко продвинулись с кинопроектом?

– Не особо. Я только вчера рассказала Миллеру, что подала заявление от его имени.

– Ты до сих пор ждешь разрешения от своей девушки? – сощурившись, уточняет мистер Салливан.

– У меня ее больше нет, – отвечает Адамс, глядя на меня. – Или, может, появилась новая? – Он поворачивается к Джонасу с растерянным выражением. – Кажется, она не особо хочет, чтобы я распространялся о наших отношениях.

– Так мы в отношениях? – переспрашиваю я.

– Не знаю, – пожимает плечами Миллер. – Это ты велишь не говорить никому про нас.

– Просто не хотела, чтобы тебя напрягала необходимость объяснять всем наш статус.

– Меня теперь больше тяготит невозможность это сделать.

– Ну, Лекси сказала, если я дам понять, что ты мне нравишься, это тебя отпугнет.

– Раз вчерашний звонок тебя не отпугнул, думаю, у нас все будет хорошо, – недоуменно поднимает брови он. – Я бы предпочел, чтобы ты открыто выражала чувства ко мне, иначе я заработаю комплекс неполноценности.

– Ты мне нравишься. И даже очень. Нет никаких причин для волнения.

– Отлично, – выдыхает Миллер. – Ты мне тоже очень нравишься.

– Отлично, – соглашаюсь я.

– Отлично, – повторяет Джонас, напоминая о своем присутствии. – Проект должен быть сдан к концу семестра. Пора приступать к работе.

– Хорошо, – в один голос произносим мы.

Учитель тяжело вздыхает, качает головой и возвращается за стол. Миллер медленно отступает в сторону выхода.

– Увидимся после окончания урока.

Я улыбаюсь ему. И он отвечает тем же.

Но как только парень скрывается из виду, я начинаю хмуриться. Меня снова начинает грызть вина, что я в состоянии радоваться.

– Ничего себе!

– Что? – перевожу я взгляд на Джонаса.

– Выражение на твоем лице. Ты перестала улыбаться, как только Миллер ушел. Все хорошо?

Я киваю, но в подробности предпочитаю не вдаваться.

Однако от мистера Салливана не так легко избавиться.

– Клара, что не так?

– Не знаю, – трясу я головой, ощущая себя идиоткой. – Просто… Чувствую себя виноватой.

– Но почему?

– Прошло всего сорок пять дней, а я проснулась сегодня счастливой. Мне кажется, я ужасный человек, раз смогла хоть на секунду забыть о катастрофе. Особенно если учесть, что именно я послужила ее причиной. Правда, эту часть я опускаю.

– Добро пожаловать на американские горки, – комментирует Джонас. Я недоуменно на него смотрю, поэтому он поясняет: – После трагических событий кажется, что ты упал с обрыва. Но через какое-то время ты понимаешь, что просто оказался в низшей точке аттракциона. Теперь ты будешь чувствовать, как тебя бросает то вверх, то вниз, иногда даже переворачивая вверх ногами. Может быть, это навсегда.

– Вы меня так пытались утешить?

– Мне это не под силу, – пожимает плечами Джонас. – Я сейчас рядом с тобой на тех же горках.

Тут открывается дверь, и класс начинает заполняться учениками. Однако я все смотрю на учителя. У глаз появились напряженные морщинки, а уголки губ слегка опустились.

Его измученное, расстроенное выражение лица берет за душу. Мне не нравится видеть его таким. Мистер Салливан постоянно был тихим и серьезным, но его глаза всегда сверкали весельем и любопытством. Наверное, с момента аварии я ни разу не обращала внимания, как сильно он изменился.

Невольно задумываюсь, насколько же случившееся повлияло на мать. На нее я тоже практически не обращала внимания в последнее время. Неужели из-за снедающего меня чувства вины?

* * *

Когда заканчивается урок, Миллер не ждет меня снаружи, как обещал, и я понятия не имею, где его искать, поэтому задерживаюсь ненадолго у класса, чтобы дать парню время.

– Клара?

Я резко оборачиваюсь, заслышав голос матери. В одной руке она сжимает папку, в другой – сумочку «Луи Виттон», которую обычно достает только по особым случаям. Поэтому один вид этого аксессуара заставляет меня нервничать.

– Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь устроиться на работу, – она выразительно помахивает документами.

– Здесь?

– Они ищут учителей на замену. Вот и подумала, что могла бы занять должность на несколько месяцев. Проверить, подходит ли это мне. А еще я решила восстановиться в университете.

– Ты серьезно? – Я осматриваю коридор, чтобы убедиться: нас никто не слышит. Но почти все уже разошлись по кабинетам.

– А что в этом такого? – Мать выглядит слегка задетой моим вопросом.

Совсем не хотела ее обижать. Если ей так хочется учиться – на здоровье, я только порадуюсь за нее. Но видеть маму в школе в качестве временного преподавателя не хотелось бы совершенно. Как по мне, нам хватает раздоров и дома. Даже представить не могу, каково будет учиться в ее классе.

– Я не имела в виду… – качаю я головой, но тут меня прерывает поцелуй в щеку, в то время как на талии смыкаются чьи-то руки.

– А я повсюду тебя искал. Какой у тебя следующий урок?

Я перевожу изумленный взгляд с Миллера обратно на мать. По моей реакции он соображает: что-то не так. Поняв, что происходит, парень цепенеет, а затем резко убирает руки. Первый раз вижу его таким смущенным. Он протягивает матери ладонь, чтобы представиться. Она же лишь рассматривает Миллера, не торопясь ее пожать. Потом поднимает взор на меня.

– Прошу прощения, миссис Грант, – торопливо бормочет извинения Миллер. – Принял вас за одну из подруг Клары. Вы кажетесь… такой молодой.

Мать продолжает буравить меня острым, словно пара ножей, взглядом, игнорируя его слова.

– Она такая и есть, – поправляю я Адамса. – Я родилась, когда ей было всего семнадцать.

Даже не моргнув, мать сообщает перепуганному парню:

– В нашем роду очень плодовитые женщины. Так что будь осторожен.

О боже!

Прикрыв лицо руками на пару секунд, я собираюсь с силами и говорю Миллеру:

– Увидимся на обеде. – Краем зрения замечаю, как он кивает и быстро удаляется. – Поверить не могу, что ты сказала ему такое!

– Значит, вы теперь встречаетесь? – интересуется мама, махая в сторону удалившегося парня. – Мне казалось, ты как-то упоминала его девушку?

– Они расстались.

– Почему ты мне об этом не рассказала?

– Потому что знала: тебе это не понравится.

– Ты была права. Мне это совсем не нравится. – Ее голос начал повышаться. Какое счастье, что в коридоре уже никого нет. – С тех пор как вы начали общаться, ты сбегаешь с похорон отца, принимаешь наркотики, постоянно отсутствуешь дома, опаздываешь. Он плохо на тебя влияет, Клара.

У меня нет желания спорить. Но она сильно ошибается. Невероятно злит тот факт, что мое поведение и пару неверных решений она склонна приписывать влиянию парня, а не произошедшей сорок пять дней назад катастрофе. Которая действительно изменила меня, ведь ее причиной стала моя переписка с тетей Дженни.

– Я больше не знаю, что с тобой происходит. Ты ничего не рассказываешь.

– Теперь твоя сестра не может раскрывать мои секреты, ты это имеешь в виду? – раздраженно закатываю я глаза.

Яростное выражение на лице матери сменяется удивлением, словно она искренне полагала, что я не в курсе неумения тети Дженни держать язык за зубами. Затем гнев снова берет верх. К нему добавляется обида.

– А как думаешь, почему она обо всем докладывала, Клара? Дженни просто нечего было тебе ответить, вот она и выдавала мои советы за свои. Все эти годы она просто пересылала тебе мои сообщения.

– Ты врешь! – тоже срываюсь я на крик.

– О, вовсе нет. Так что хватит притворяться, что я не знаю, о чем говорю, и будто не имею понятия, как для тебя будет лучше.

Ее слова о тете Дженни просто не могут быть правдой.

А даже если и так… Даже если мать действительно не лжет, зачем рассказывать об этом мне? Она испортила то, что я больше всего ценила в человеке, который больше никогда не сможет защитить себя. Она разрушила мои воспоминания!

С яростью я ощущаю, как к глазам подступают слезы. Я злюсь на нее. И на себя. Я резко разворачиваюсь, намереваясь уйти до того, как скажу что-нибудь, за что меня накажут, однако мать хватает меня за запястье.

– Клара.

Я вырываю руку. Затем делаю резкий шаг в ее сторону.

– Спасибо, мамочка! Спасибо, что отняла мои любимые воспоминания и разрушила все!

Слово «стерва» так и вертится на языке, но я не желаю довести ее до белого каления. Хочу, чтобы она почувствовала себя виноватой, почувствовала все то, что ощущала я сама с момента аварии.

Мне это удается, так как на лице матери теперь ясно написано раскаяние за присвоение заслуг наших близких отношений с тетей Дженни.

– Прости, – шепчет она.

Я же молча разворачиваюсь и ухожу, оставив ее одну в пустом коридоре.

Глава семнадцатая

Морган

Зачем я все это наговорила? Почему почувствовала необходимость получить признание своих заслуг именно теперь, когда Дженни умерла?

Но я знаю ответ. Сестра меня предала и ранила в самое сердце. Поэтому смотреть, как дочь продолжает считать тетю непогрешимой, просто невыносимо. Я желала раскрыть Кларе глаза на то, что она не была в состоянии давать взрослые советы и что все, чему она научила дочь, Дженни сама узнала от меня. По какой-то причине я жаждала похвалы за свою помощь. Но я не нуждаюсь в овациях. Я лишь вымещаю ярость за поступки Дженни и Криса и хочу, чтобы дочь злилась на них так же сильно.

Это ужасно. Она абсолютно права. Я расстроила Клару и разрушила ее счастливые воспоминания о тете по эгоистичным причинам. Из-за того, что обижена на сестру. Из-за того, что она меня жестоко обманула.

Ссора убеждает меня в том, что я не могу рассказать дочери о поступке ее отца и тетки. Если уж небольшой секрет так ее огорчил… Она чуть не расплакалась от моих слов про сообщения.

Боже, как же больно. Мне так плохо, что хочется немедленно сбежать. Прочь из этой школы, домой. Не следовало даже пытаться устроиться здесь на работу. Какому подростку понравится, что мать постоянно поблизости, весь день напролет?

Я разворачиваюсь и торопливо прохожу по коридору, стараясь сдержать слезы, пока не оказываюсь снаружи здания. Затем медленно бреду к парковке.

– Морган?

Услышав свое имя, я застываю на месте. Затем оборачиваюсь и вижу Джонаса, который стоит в дверях школы. Ему немедленно становится ясно, что я готова разрыдаться.

– Пойдем, – жестом приглашает он меня за собой, заводя в пустой класс.

Большая часть меня порывается сбежать, но какой-то крошечной частичкой я стремлюсь оказаться в безопасности, и кабинет выглядит подходящим для этого местом.

Джонас кладет ладонь мне на спину и подталкивает к стулу. Затем вручает платок. Я принимаю его и утираю глаза, стараясь сморгнуть навернувшиеся слезы. Не знаю, как так выходит, но спустя несколько недель отчаяния меня накрывает осознание, что я теряю контроль над дочерью и ситуацией, и теперь несостоявшемуся жениху сестры приходится заменять мне психолога. Я начинаю просто бессвязно изливать ему душу.

– Мне всегда казалось, что я хорошая мама. Это вообще было моей основной задачей с семнадцати лет. Крис работал в больнице, я же воспитывала Клару. Поэтому я испытывала неимоверную гордость за все ее хорошие поступки или таланты. Именно я вырастила из нее замечательного человечка. И я восхищалась ею. И собой. Но после смерти Криса мне все чаще кажется, что я не имею к положительным качествам дочери ровно никакого отношения. Она никогда раньше так себя не вела. Не принимала наркотики, не скрывала, что встречается с парнем или где находится. Что, если я приписывала все заслуги себе, в то время как все хорошее шло от Криса? Ведь со времени его смерти мы с Кларой только и делаем, что вызываем друг у друга гнев, обиду и недоверие.

Когда я только начала говорить, Джонас занял место за столом напротив меня, но теперь он пересаживается за парту рядом. Затем наклоняется ко мне, зажав ладони между колен.

– Морган, выслушай меня, пожалуйста. – Я медленно вдыхаю и сосредотачиваю внимание на собеседнике. – Нам с тобой уже за тридцать… Естественно, что мы пережили немало горьких моментов. Но Кларе всего шестнадцать. Ни один подросток не должен проходить через такую боль, какую сейчас испытывает она. Просто нужно дать ей время найти способ справиться с ситуацией. Как ты поступила в случае со мной.

Голос Джонаса звучит так мягко, что мне действительно становится чуть легче. Я благодарна, что он дал мне возможность успокоиться. Он берет мою ладонь и сжимает. А затем добавляет:

– Клара страдает не потому, что Криса нет рядом. А оттого, что он никогда больше не вернется. В этом большая разница.

По моей щеке соскальзывает одинокая слезинка. Я не ожидала, что слова Джонаса принесут утешение, и тем не менее это так. Он прав насчет Клары, и я начинаю задумываться, не касается ли его утверждение и меня. Близость мужа и вполовину не оказывала такого влияния, как его отсутствие.

Мы по-прежнему держимся за руки, когда дверь распахивается и входит Миллер. Он застывает в паре футов от меня. По взгляду парня похоже, что Клара уже рассказала про ссору и мои неосторожные слова, так расстроившие ее.

– Надеюсь, ты не собираешься меня учить, как воспитывать дочь? – предупреждающе выгибаю я бровь.

Миллер внезапно отступает на несколько шагов, переводя взгляд с меня на Джонаса и обратно. На лице парня проступает неуверенность.

– А-а… Нет, мадам. Я просто… – Он указывает на парту, за которой я сижу. – Вы заняли мое место.

О, так он пришел на урок.

Я смотрю на Джонаса, и тот кивает в подтверждение.

– Он прав. Это действительно его стол.

Интересно, можно ли опозориться сильнее всего за один день?

– Ничего страшного, я могу занять другую парту, – предлагает Миллер.

Однако я уже поднимаюсь, указывая на стул. Ухажер дочери нерешительно подходит и занимает привычное место.

– Я не совсем сумасшедшая, знаешь ли, – говорю я, пытаясь оправдать свое поведение, как сейчас, так и раньше, в коридоре. – Просто выдался очень неудачный день.

Миллер переводит взгляд на Джонаса, и тот снова утвердительно кивает.

– Это так. Она не сумасшедшая.

Парень удивленно замирает, а потом нагибается и достает телефон, стараясь казаться как можно незаметнее и делая вид, что не участвует в беседе.

В класс вваливаются все новые и новые ученики, поэтому Джонас провожает меня к выходу.

– Я заеду позднее, чтобы снять дверь с петель.

– Спасибо. – Неожиданно я понимаю, что боюсь возвращаться домой одна, не хочу снова погрузиться в отчаяние от совершенных сегодня ошибок. Мне не помешает немного отвлечься от горьких мыслей. – Ты не будешь против, если я заберу из яслей Элайджу? Очень соскучилась по племяннику.

– Он будет очень рад повидать тетю. Я внес твое имя в список тех, кто может его уводить. Приеду, как только закончатся занятия.

Я натянуто улыбаюсь и бреду к выходу из школы. Уже садясь в машину, я жалею, что не обняла Джонаса и не поблагодарила как следует. Он этого заслуживает.

Глава восемнадцатая

Клара

Миллер ставит поднос на столик и садится рядом со мной.

– Твоя мать меня ненавидит, – с этими словами он открывает банку с лимонадом и отпивает глоток.

– Нас таких двое, – не собираясь подслащивать его пилюлю, разуверяю я.

– Вы обе меня ненавидите? – резко поворачивается ко мне Адамс.

– Нет же, – смеюсь я и трясу головой. – Моя мать ненавидит нас обоих. – С отсутствующим видом я раскручиваю на столе бутылку с водой. – После того как ты ушел, мы здорово поругались. Не из-за тебя. Из-за… других вещей. Она меня сильно задела.

Миллер сосредотачивает все внимание на мне, выглядя очень серьезным. Думаю, он понимает, как мне плохо, потому что наклоняется, не обращая внимания на еду, и спрашивает:

– Ты как?

– Нормально, – киваю я. – Просто уже вошло в привычку.

Он подсаживается еще ближе и прижимается лбом к моему виску.

– Мне очень жаль, что этот год тебя не радует. – Он легко целует меня в волосы, потом отодвигается, насаживает маринованный огурчик на зубочистку и перекладывает в мою тарелку. – Угощаю. Может, это хоть немного облегчит твои страдания?

– Откуда ты знаешь, что я люблю огурцы?

– Я провел три года, стараясь не слишком пялиться на тебя во время обеда. – Миллер слегка улыбается. – Немного извращенно, знаю.

– А еще очень мило.

– Да, я такой, – ухмыляется он. – Милый извращенец.

– Очень милый извращенец.

– Я тоже хочу милого извращенца, – заявляет Лекси, с размаху опуская поднос на соседний стол. – Уже нашел мне бойфренда?

– Пока нет, – отвечает Адамс. – С момента твоего запроса прошло всего четыре часа.

Она презрительно фыркает:

– Послушать тебя, так время имеет какое-то значение. Однако сам целует мою лучшую подругу всего через пару минут после того, как бросил девушку, с которой встречался целый год.

– Лекси, веди себя прилично, – со стоном умоляю я. – Миллер с тобой пока не настолько хорошо знаком, чтобы чувствовать сарказм.

– Так я и не шутила. Он совсем недавно расстался с Шелби и сразу же переметнулся из одних отношений в другие. – Она пристально смотрит в глаза парню. – Я что-то упустила?

Однако он совсем не выглядит обеспокоенным. Только закидывает чипсы в рот и произносит:

– Нет, все верно. – Затем поворачивается ко мне и подмигивает: – Хотя Клара в курсе, что происходит на самом деле.

– А я нет! – объявляет Лекси. – Я вообще ничего о тебе не знаю. Даже второго имени. Оно тоже означает какую-то марку пива?

– Ого! – обращаюсь я к Миллеру. – Я и не заметила, что и имя, и фамилия у тебя соответствуют названиям пивных компаний.

– Это вышло случайно. Миллер – девичья фамилия матери. – С этими словами он поворачивается к Лекси. – А мое среднее имя – Джеремайя.

– Такое обыкновенное, – разочарованно бормочет она. Затем, съев ложку пудинга, вытаскивает ее изо рта и наставляет на моего парня. – Кто твой лучший друг, Миллер Джеремайя Адамс? Он не занят? Хорош собой?

– У меня все друзья симпатичные и свободные, – отвечает он. – Ты не могла бы описать, кого конкретно ищешь?

– Я не привередлива, – пожимает плечами подруга. – Предпочитаю блондинов с голубыми глазами. И черным чувством юмора. Немного грубоватых. Которые ненавидят тусоваться. Но не против иметь девушку с шопоголизмом, которая всегда права. Он должен быть атлетически сложен. Желательно, высокого роста. А еще обязательно католик.

– Ты же сама другой веры, – со смехом уточняю я.

– Ну да, однако католики обычно набожны и часто ходят на исповедь, поэтому меньше грешат, чем, например, баптисты.

– Твоя логика хромает на обе ноги, – вздыхаю я.

– У меня есть знакомый, подходящий по всем параметрам, – вклинивается Миллер, вставая. – Привести его?

– Что, прямо сейчас? – оживляется Лекси.

– Скоро вернусь. – Адамс удаляется, а подруга возбужденно поводит бровями вверх-вниз.

– Пожалуй, твой бойфренд мне все же нравится. Ему не наплевать на лучшую подругу девушки.

– Ты говорила, что мне пока запрещается называть его бойфрендом.

– Я сделала паузу, когда это произносила, – заявляет Лекси. – Мне нравится твой… бойфренд.

Мы обе пристально наблюдаем, как Миллер садится за свой обычный стол и заводит беседу с парнем по имени Эфрен. Я знаю его по школьной постановке. И он не подходит ни под один из критериев. Вернее, под весь список ее требований.

Он брюнет, ростом еще ниже, чем сама Лекси, и уж точно его нельзя назвать атлетом. Не так давно его семья переехала в наш город с Филиппин. Эфрен улыбается подруге через всю столовую, но она лишь заслоняет лицо ладонями и издает тяжкий стон.

– Неужели он всерьез хочет предложить мне Эфрена Белтрана?

– Мы вместе играли в спектакле. И он очень милый парень. Симпатичный к тому же.

– Да он же совсем карлик! – шокированно таращится на меня Лекси, словно я ее предала. Затем видит, что Миллер ведет приятеля к нам, снова стонет и опускает руки, не трудясь скрыть разочарование.

– Это Эфрен, – представляет парня Адамс. – Эфрен, это Лекси.

– Ты хоть католик? – интересуется она, медленно переводя прищуренный взгляд на нового знакомого.

Эфрен садится рядом с ней. Он выглядит скорее удивленным реакцией Лекси, чем обиженным.

– Нет, но я живу в полумиле от католической церкви. И совсем не против сменить религию.

Мне его ответ нравится, и я чувствую расположение к Эфрену. Однако не думаю, что сердце Лекси так же легко завоевать.

– Ты выглядишь неопытным, – резюмирует она обвиняющим тоном. – Ты вообще когда-нибудь встречался с девушкой?

– Виртуальное пространство считается? – уточняет Эфрен.

– Нет. Определенно не в счет.

– Ну тогда… Нет.

Лекси недоверчиво качает головой.

Миллер решает вмешаться:

– Я думал, вы встречались с Эштон некоторое время. Это подойдет?

– Все сошло на нет, даже не начавшись, – отрицательно дергает головой Эфрен.

– Облом, – сочувствует Адамс.

– Какой рост у твоего папы? – продолжает допрос Лекси. – Как думаешь, ты еще вытянешься?

– Даже не знаю, – пожимает плечами парень. – Отец оставил семью, когда я был маленьким, даже не помню, как он выглядел.

Замечаю, как удивляется подруга:

– Мой тоже нас бросил. На Рождество.

– Это объясняет твое поведение, – комментирует Эфрен.

– Не думаю. Мне кажется, я всегда была такой. Возможно, именно из-за меня отец и ушел.

– Вполне вероятно, – соглашается друг Миллера, кивая. – Если мы закрутим роман, не слишком привыкай, ведь твоя наглость может надоесть и тогда придется тебя бросить.

Подруга пытается скрыть ухмылку, но я почти уверена, что она находит сарказм Эфрена куда более соблазнительным, чем высокий рост. Сначала мне не показалось, что эти двое могут стать парой, но их подколки почти одинаково язвительны, и я не исключаю возможности, что Лекси согласится на свидание.

Я отворачиваюсь от них и смотрю на Миллера. Проказливо усмехаясь, он бросает в рот еще чипсов.

– Эфрен отличный парень, – шепчет он мне на ухо. – Твоя подруга приятно удивится, если даст ему шанс. – Следующая порция чипсов оказывается уже возле моих губ. Я съедаю угощение, тогда Миллер наклоняется ко мне и целует.

Прикосновение совсем легкое и длится не больше двух секунд, но к нам подходит дежурная и укоризненно произносит:

– В столовой запрещено публичное проявление чувств. Идемте за мной. Я определю вам наказание.

Я смотрю на Миллера и недоверчиво качаю головой:

– Я встречаюсь с тобой всего четырнадцать часов, а ты уже втянул меня в неприятности.

– Ты начала участвовать в нелегальной деятельности благодаря мне намного раньше, – смеется он в ответ. – Уже забыла про знак?

– Идемте, – настойчиво повторяет надзиратель.

Она сопровождает нас, пока мы возвращаем подносы, но Миллеру удается спрятать под футболкой пакет чипсов, когда женщина отворачивается.

Нас отправляют в библиотеку, где мы обязаны провести весь обеденный перерыв. Меня еще ни разу в жизни не наказывали за проступки. Это первый случай, но я не особо расстраиваюсь, напротив, жду с нетерпением.

Мы занимаем место за свободной партой. Учитель, который следит за соблюдением тишины, сидит, закинув ноги на стол, и играет в игру на телефоне, не обращая на нас никакого внимания.

Миллер начинает незаметно придвигать ко мне стул. Точно так же он перемещал указатель городской черты.

В конце концов парень оказывается так близко, что наши руки и бедра соприкасаются. Это так приятно. Мне нравятся ощущения, которые я испытываю рядом с ним. А еще мне нравится, как он пахнет. Обычно от его тела исходит аромат геля для душа, а иногда можно уловить легкий оттенок чупа-чупса. Однако сейчас я чувствую отчетливый запах чипсов.

У меня бурчит в животе, поэтому Миллер тихонько откидывается на спинку стула и извлекает упаковку из-за пояса. Затем кашляет, чтобы замаскировать шуршание.

Это привлекает внимание преподавателя, поэтому Адамс склоняется над столом, стараясь выглядеть невинно. Когда мужчина возвращается к прерванной игре, Миллер протягивает мне чипсы.

Они все раскрошились, поэтому я отыскиваю самый целый кусочек и быстро засовываю в рот, пока никто не заметил.

Таким образом мы расправляемся со всем пакетом, по очереди поедая картофельные ломтики, стараясь не хрустеть. Когда чипсы заканчиваются, я вытираю ладонь о джинсы и поднимаю руку.

– Прошу прощения. – Учитель поднимает на меня глаза. – Можно взять книги почитать?

– Разрешаю. У вас ровно минута.

Спустя пару секунд мы оказываемся с Миллером в одном проходе, его губы льнут к моим, спиной он прижимает меня к шкафу. Я смеюсь во время поцелуя, пока мы прикладываем все усилия, чтобы не шуметь.

– По-моему, нас сейчас снова накажут, – шепчу я ему на ухо.

– Надеюсь. – Наши губы снова встречаются, мы оба теперь пахнем чипсами. Миллер опускает ладони мне на талию и снова торопливо меня целует. – Нужно спешить, осталось всего полминуты.

Я киваю, но потом обвиваю его шею руками и притягиваю Миллера еще ближе. Мы целуемся еще десять секунд, а потом я отталкиваю парня, хотя его пальцы остаются у меня на бедрах.

– Приходи сегодня в кинотеатр, – шепчет он.

– Ты работаешь?

– Ага, – кивает Миллер. – Зато могу бесплатно провести тебя на сеанс. Обещаю в этот раз сделать вкусный попкорн.

– Тогда согласна.

Он чмокает меня в щеку и наугад хватает книгу с полки позади. Я тоже беру одну, и мы возвращаемся на место.

После прилива адреналина очень сложно сидеть спокойно. А еще меня охватывает невероятно сильное желание взять его за руку или снова поцеловать, но вместо этого приходится касаться друг друга ногами под столом. Спустя какое-то время Миллер наклоняется и шепчет:

– Давай поменяемся?

Я бросаю взгляд на обложку его чтива и вижу название: «Иллюстрированное пособие по женскому репродуктивному циклу».

Я с трудом подавляю смех и протягиваю ему свою книгу.

* * *

Когда наказание заканчивается, мы подходим к моему шкафчику, и тут появляется Лекси. Она втискивается между нами и заявляет:

– А он ничего. – Думаю, речь идет об Эфрене. – Коротышка, но забавный.

– Может, вы составите мне компанию в кинотеатре сегодня вечером? – предлагаю я.

– За все годы знакомства я хоть раз ходила с тобой в кино? – фыркает подруга.

Я пытаюсь припомнить, и понимаю, что мы не были с ней ни на одном сеансе. Просто никогда об этом не задумывалась.

– У тебя есть претензии к кинотеатрам? – спрашивает Миллер.

– Фу, а как же! Они отвратительны! Да вы знаете, сколько семенной жидкости скапливается в обивке кресел?

– Ну и гадость! – морщусь я. – И сколько же?

– Без понятия, но этот вопрос следует тщательно исследовать. – Лекси с грохотом захлопывает дверцу и уходит.

Мы молча смотрим ей вслед.

– Какая интересная девушка, – комментирует он.

– Так и есть. Но теперь мне уже не так сильно хочется идти в кинотеатр.

– Я отвечаю за уборку и уверяю: на сиденьях ни пятнышка. – Парень наклоняется ко мне ближе. – Буду тебя ждать. Во сколько ты можешь? В семь?

– Хорошо, договорились. Но если ты протрешь хлоркой задние ряды во всех залах, это будет замечательно. – Он снова склоняется для поцелуя, но я отталкиваю его. – Не хочу заработать второе наказание за день.

– Тогда увидимся через шесть часов, – смеется Миллер, шагая спиной назад по коридору.

– До скорого.

Я не успеваю предупредить: есть шанс, что мне не удастся вырваться. Я пока не получила разрешения от матери. А после ссоры ясно, что она против моих встреч с Миллером Адамсом. Наверное, стоит побыть у Лекси до семи, а потом просто соврать, что в кино мы ходили вместе с ней.

У меня все лучше и лучше получается обманывать. Так проще, чем рассказывать правду.

Глава девятнадцатая

Морган

Прежде чем открыть дверь, Джонас легонько стучит.

Я лежу на диване с задремавшим на руках Элайджей, когда его отец проходит в гостиную.

– Я забрала его, когда наступило время послеобеденного отдыха, – шепотом поясняю я.

– Младенцы так много спят. – Улыбаясь, Джонас смотрит на ребенка. – Мне это так не нравится.

– О, поверь, ты еще будешь скучать по этому, – с тихим смешком заверяю я.

Мужчина кивает в сторону гаража:

– Не было времени заехать домой. Ты не против, если я сломаю замок на ящике с инструментами Криса? – Я молча соглашаюсь.

Когда он уходит, я перекладываю племянника в коляску и откатываю ее в самый дальний угол, чтобы шум не побеспокоил малыша.

Джонас возвращается с коробкой и направляется на кухню. Я следую за ним, чтобы помочь. Я протягиваю нож, и задвижка быстро отлетает в умелых руках. Затем жених сестры откидывает крышку и выдвигает верхний отсек, чтобы добраться до нижней части.

На лице Джонаса внезапно появляется озадаченное выражение. Я немедленно подхожу и заглядываю внутрь.

Мы оба таращимся на содержимое.

Конверты. Письма. Открытки. Множество. И все адресованы Крису.

– Они от тебя? – уточняет Джонас.

Я отрицательно мотаю головой и делаю пару шагов назад, словно на расстоянии они каким-то образом исчезнут. Как только многочисленные раны начинают затягиваться, так обязательно что-то их бередит.

Везде почерком Дженни написано имя Криса. Джонас перебирает свою находку.

Сердце чуть не выскакивает из груди, ведь теперь мы можем узнать ответы на все вопросы. Как все это началось? Когда? Почему? Любил ли сестру муж? Любил ли он ее сильнее, чем меня?

– Ты собираешься их прочесть? – спрашиваю я у товарища по несчастью.

Он уверенно мотает головой. Кажется, решение окончательное. Я завидую отсутствию у него любопытства. Джонас протягивает всю стопку мне.

– Сама решай, как поступать, но лично мне неинтересно, что там.

Я молча смотрю на письма.

Он берет необходимый инструмент, закрывает ящик и приступает к работе над последней упрямой дверной петлей.

Я же иду в спальню и рассыпаю бумаги на кровати. Даже просто держать их в руках невыносимо больно. Пока Джонас в доме, я не собираюсь ничего читать, поэтому выхожу из комнаты и плотно прикрываю дверь. Разберусь с этой проблемой позднее.

Затем возвращаюсь в кухню, опираюсь на стол и устремляю взгляд в пол, стараясь думать о чем угодно другом, вне зависимости от того, насколько это кажется невыполнимой задачей.

Если я прочту письма, то смогу обрести так необходимый мне покой? Или это лишь сильнее разбередит раны?

Часть меня склоняется к последнему варианту. Даже небольшие детали, о которых я уже знаю, причиняют страдания. Например, сегодня утром я чуть не разрыдалась, потому что вспомнила, как мы с Дженни ездили в центр города год назад, за неделю до дня рождения Криса. Сестра настаивала, что мы должны купить ему абстрактную картину, которую она присмотрела в конкретном магазине. Я не замечала, чтобы муж интересовался живописью. Но это полотно каким-то образом напоминало Дженни о Крисе. Раньше я об этом не задумывалась. В конце концов, они друг друга неплохо знали. И мне нравилось, что мои близкие прекрасно ладили.

Теперь эта картина висит над тумбочкой в кухне.

И я на нее пристально смотрю.

– В прошлом году Дженни настояла, чтобы я купила это полотно Крису на день рождения.

Джонас прекращает работу и кидает взгляд через плечо на холст. Потом слегка косится на меня и вновь сосредотачивается на двери.

– Я ответила, что подарок ему не понравится, так знаешь, что она заявила?

– И что же? – не оборачиваясь, спрашивает он.

– Она сказала: «Ты его знаешь не так хорошо, как я». – Спина Джонаса напрягается, но он никак не комментирует услышанное. – Помню, я тогда посмеялась над сестрой, потому что подумала: она просто пошутила. Но теперь мне кажется, она на самом деле так думала. Она всерьез считала, что понимает моего мужа лучше. А еще я почти уверена, что эти слова у нее вырвались случайно. И сейчас, глядя на эту ужасную картину, я не перестаю размышлять, какая же история за ней скрывается. Они были вместе, когда Крис ее увидел? Признался Дженни в любви, глядя на полотно? У меня такое ощущение, что всякий раз, когда я прокручиваю какие-то воспоминания, они меняют свой смысл. И я просто ненавижу это чувство.

Джонасу наконец-то удается снять с петель упрямую дверь. Он прислоняет ее к стене, облокачивается на кухонную стойку и берет леденец из пакета. Я с удивлением наблюдаю, как он кладет конфету в рот.

– Ты же ненавидишь этот вкус.

– Что?

– Ты только что съел арбузный леденец. Ты раньше их терпеть не мог.

Он никак не комментирует мое заявление. Вместо этого, глядя на абстрактное изображение, глухо произносит:

– Помнишь тот вечер перед аварией, когда мы все сидели за столом? Крис спросил Дженни, волнуется ли она из-за завтрашнего дня. Я тогда не придал значения ее ответу: «Не представляешь, как». Думал, что ей предстоит вернуться на работу после длительного перерыва, и именно это они и имеют в виду. Но они говорили про встречу в «Лэнгфорде». Обсуждали прямо при нас.

Я об этом раньше не задумывалась, но он прав. Дженни смотрела прямо на Криса и почти открытым текстом сообщала, что не может дождаться, когда они переспят. По коже пробегают мурашки от отвращения, и я безотчетно растираю себя руками.

– Я их ненавижу. Ненавижу за то, что они обманули тебя насчет Элайджи. Ненавижу то, как они самодовольно тыкали нам своей интрижкой в лицо.

Теперь мы оба пристально смотрим на картину.

– Какая уродская мазня, – объявляет наконец Джонас.

– Просто ужасная. Элайджа и то бы лучше нарисовал.

Товарищ по несчастью открывает холодильник и достает упаковку яиц. Затем берет одно, взвешивает в ладони и швыряет в полотно. Я не отвожу взгляд от желтка, пока он не сползает по холсту и не падает на пол.

Надеюсь, Джонас собирается за собой прибрать.

Он подходит ко мне и протягивает второе яйцо.

– Отличное ощущение. Попробуй.

Я беру предложенный метательный снаряд и спрыгиваю со стола. Затем отвожу руку назад, словно при игре в волейбол, и изо всех сил кидаю яйцо в картину. Он был прав. Эмоции просто замечательные: наблюдать, как совместное детище Криса и Дженни покрывается слоем грязи. Я снова бросаю. И еще раз.

К сожалению, в упаковке было всего четыре яйца, и теперь они закончились, но я только разошлась и не собираюсь останавливаться.

– Достань еще что-нибудь, – подталкиваю я Джонаса в сторону холодильника.

Возможность уничтожить хоть одно похищенное у меня воспоминание наполняет адреналином. Даже не представляла, что именно это мне и было нужно. Я раскачиваюсь на носках, уже готовая запустить в уродскую картину чем-нибудь еще, когда помощник по разгрому протягивает мне пластиковый стаканчик шоколадного пудинга. Я смотрю на него, пожимаю плечами и швыряю в цель. Острый уголок упаковки проделывает в полотне дыру.

– Я думал, что ты сначала откроешь упаковку, но так тоже сойдет.

Я смеюсь, беру из его руки еще стаканчик и на этот раз срываю пленку. Однако, когда я пытаюсь выплеснуть содержимое контейнера в картину, оказывается, что оно слишком вязкое. Задумавшись на секунду, я погружаю в пудинг пальцы и подхожу к стене. Затем с наслаждением провожу испачканной ладонью по холсту. Даже лучше яиц!

Джонас протягивает мне еще что-то.

– Вот, попробуй этим.

– Крис ненавидел майонез, – комментирую я, глядя на банку, и улыбаюсь.

– Знаю, – с ответной ухмылкой кивает напарник.

В этот раз удается запустить внутрь всю пятерню, достав из стеклянных глубин целую пригоршню холодной скользкой массы. Я тщательно размазываю майонез по картине. Джонас присоединяется ко мне, поливая ее тонкой струйкой горчицы. В другой раз я бы воспрепятствовала наведению такого беспорядка, но сейчас чувство удовлетворения намного перевешивает необходимость последующей уборки.

Кроме того, я впервые с аварии заливаюсь искренним смехом. Этот звук кажется мне таким чужим, что я снова и снова наношу соус на картину, лишь бы подольше испытывать это невероятное чувство облегчения.

Банка почти пуста, и Джонас принимается за кетчуп.

Боже, до чего же приятно.

Я начинаю вспоминать, что еще в доме может служить воплощением тайных воспоминаний любовников. Что еще можно уничтожить. Уверена, таких вещей и в квартире Джонаса навалом. А еще у него в холодильнике может найтись куда больше яиц.

Майонез кончился. Я поворачиваюсь к холодильнику, чтобы отыскать новый снаряд для метания, но комбинация босых ног и плитки предоставляют не слишком надежную опору. Я оступаюсь и хватаю Джонаса за руку, чтобы удержать равновесие. Спустя пару секунд мы оказываемся распростертыми на полу. Напарник делает попытку подняться, однако разлитая нами жижа повсюду. И она очень скользкая. Поэтому попытка с треском проваливается.

Я не могу прекратить хохотать, приходится даже свернуться калачиком, так как необходимые для смеха мышцы слишком давно не использовались и теперь болят. Я впервые так весела с момента, как умерли Крис и Дженни.

А еще я впервые за долгое время слышу смех Джонаса.

Вообще-то, я не слышала его с тех пор, как мы были подростками.

Наша немного истерическая радость начинает утихать. Я вздыхаю и поворачиваю голову к Джонасу. Он тоже смотрит на меня. Совсем серьезно. На лице – ни тени улыбки. Причина нашего веселья забыта, стоило нашим взглядам встретиться. Воцаряется гробовая тишина.

Адреналин, который струился по венам и подталкивал к разрушению, трансформируется в совершенно иную потребность. Смена эмоций с истерического хохота до полной серьезности кажется слишком резкой и сильно бьет по нервам. Даже не знаю, что именно вызвало такое напряжение.

Джонас судорожно сглатывает. Затем хриплым шепотом произносит:

– Я никогда не ненавидел арбузные леденцы. Просто оставлял их для тебя.

Его признание вихрем проносится у меня в сознании, согревая самые дальние и замерзшие уголки души. Молча смотрю на лежащего рядом мужчину, но не потому, что не нахожу слов, а оттого, что самые приятные за всю жизнь слова я услышала не от мужа.

Джонас протягивает руку и отводит прилипшую к моей щеке прядь. Как только он меня касается, я чувствую, как переношусь в тот вечер, когда мы вдвоем сидели на одеяле возле озера. И он снова смотрит на меня в точности как тогда, прямо перед словами: «Меня беспокоит, что мы все неверно поняли».

Кажется, что он сейчас меня поцелует, но я не представляю, что делать, так как совсем не готова к такому повороту событий. Я не хочу этого. Поцелуй неизменно приведет к осложнению ситуации.

Так почему же я наклоняюсь все ближе и ближе?

Каким образом его рука оказалась у меня в волосах?

И с какой стати единственная мысль сейчас о том, какого вкуса окажутся его губы?

В кухне стоит оглушительная тишина, если не считать нашего участившегося дыхания. Такая тишина, что слышен негромкий рокот мотора машины Клары.

Джонас отстраняется и быстро перекатывается на спину.

Я резко сажусь, стараясь отдышаться. Мы с трудом поднимаемся на ноги и немедленно приступаем к уборке.

Глава двадцатая

Клара

Автомобиль Джонаса припаркован на подъездной дорожке. Надеюсь, его не накрыл очередной нервный срыв и он не решил оставить Элайджу у нас еще на неделю. Нам с матерью только этого сейчас и не хватает.

Хотя я не уверена в том, что именно нам нужно, но сложившуюся ситуацию однозначно пора менять. Вмешательство родных? Раздельные каникулы?

Надеюсь, мама, как и я, готова оставить школьную ссору позади. Что я особо ценю в маме, так это умение избегать конфликтов, когда требуется время на осмысление. Сегодня совершенно не хочется докапываться до причин размолвки и обсуждать произошедшее. Единственное мое желание – переодеться и поехать в кинотеатр, чтобы увидеться с Миллером. Однако сомневаюсь, что все пройдет по плану.

Когда я вхожу в дом, то вижу спящего Элайджу в коляске у дальней стены гостиной. Я направляюсь к нему, чтобы поцеловать, но тут мое внимание привлекает происходящее на кухне.

Дверь снята с петель, но не это самое необычное.

Самое странное находится внутри. Моя мать с Джонасом. И жуткий бардак.

Мама стоит на четвереньках и вытирает пол бумажными полотенцами. Джонас же снимает со стены картину, которую тетя Дженни подарила папе на прошлый день рождения. Все полотно в разводах и потеках. Я склоняю голову к плечу, пытаясь определить, что размазано по нему, но мне не удается.

Еда?

Я делаю несколько шагов в сторону кухни, когда в голове наконец начинает складываться полная картина. На столе стоит пустая банка майонеза. Пластиковые стаканчики из-под пудинга валяются на полу. Остатки продуктов виднеются на рубашке Джонаса и в волосах матери.

Какого черта здесь произошло?

– Ребята, вы что, бросали друг в друга едой?

Мама резко поворачивает ко мне голову. Она даже не слышала, как я вошла! Джонас чуть не падает, поскользнувшись. Однако он умудряется устоять на ногах, уронив картину, но вцепившись в кухонную стойку. Они с матерью переглядываются, а потом дружно смотрят на меня.

– Ну, – произносит мистер Салливан, запинаясь, – мы, это… В общем, у нас нет приемлемого объяснения произошедшему.

Я выразительно приподнимаю брови, но оставляю комментарии при себе. Если я не буду осуждать их чудно́е поведение, то, может, и они не будут протестовать из-за моего ухода.

– Ладно. Ну… А я бы хотела сходить в кино вместе с Лекси.

– Кошелек на диване, если нужны деньги, – как ни удивительно, мама совершенно не возражает.

Я с подозрением прищуриваю глаза. Это что, какая-то проверка? Или она просто раскаивается за сегодняшнюю ссору?

Что-то явно не так, но задерживаться здесь не стоит. Поэтому я разворачиваюсь и торопливо направляюсь в спальню, чтобы переодеться. И даже не беру деньги. В любом случае Миллер проведет меня бесплатно.

* * *

Как только я оказываюсь в фойе, немедленно замечаю своего бойфренда. Его лицо немедленно расплывается в улыбке, он бросает все дела и подходит ко мне. Поблизости никого нет, поэтому парень притягивает меня к себе, обнимает, а потом нежно целует.

– Встретимся в первом зале. Подойду через пять минут.

– Но… – Я указываю в сторону буфета. – Ты обещал попкорн.

– Я принесу его, – со смехом подталкивает меня Миллер.

Однако там пусто. Свет включен, на экране ничего не показывают. Я занимаю последний ряд, как обычно, и жду парня. Открываю расписание кинотеатра на телефоне. В этом зале сегодня больше не будет сеансов. Последний мультфильм закончился около часа назад.

Я пишу сообщение Миллеру.

Я: Ты уверен, что отправил меня в правильный зал? Здесь ничего сегодня уже не показывают.

Миллер: Оставайся там. Скоро буду.

Спустя пару минут он появляется из-за угла, держа в руках поднос, доверху заполненный едой. Начос, хот-доги, попкорн и два напитка. Адамс подходит и садится рядом со мной.

– Мне кажется, сегодня в школе с нами обошлись несправедливо, – комментирует он. – Я почти уверен, есть постановление, согласно которому ученики должны хорошо питаться. Даже если это значит, что мы заберем подносы с собой. – С этими словами он вручает мне стакан и ставит поднос на спинку впереди стоящего кресла, стараясь не нарушить равновесие. – Стивен задолжал мне примерно пять раз, поэтому он будет присматривать за буфетом весь следующий час.

– Супер! – Я беру хот-дог и упаковку горчицы. – Значит, это можно расценивать как свидание?

– Только не привыкай. Обычно я не иду на такие жертвы.

Следующие несколько минут мы пируем и пытаемся разговаривать с набитыми ртами. Я передаю управление беседой Миллеру, потому что его приятно слушать. Он очень оживленно гримасничает и часто улыбается, и каждый раз от его прикосновений в животе возникает ощущение, как от порхающих бабочек, каким бы клише это ни звучало.

Когда он расправляется со своей порцией, то достает из кармана чупа-чупс и предлагает мне:

– Хочешь?

Я протягиваю ладонь, Миллер достает еще один леденец и отдает мне.

– У тебя что, всегда с собой запас конфет? Такое ощущение, что ты постоянно их ешь.

– У меня дурная привычка скрежетать зубами. Леденцы помогают.

– Если продолжишь потреблять их в таком количестве, то зубов вообще не останется.

– У меня нет ни единой пломбы. И не стоит притворяться, что тебе не нравится, какой я приятный на вкус.

– Это правда, на вкус ты действительно ничего, – ухмыляюсь я.

– Шелби терпеть не могла чупа-чупсы, – признается Миллер. – Говорила, что от них у меня губы липкие.

– Кто? – Я всего лишь дразнюсь, однако, кажется, он воспринял мой упрек всерьез и, чтобы загладить мнимую вину, начинает оправдываться:

– Прости. Я не планировал ее упоминать. Не хотел быть парнем, который без устали рассказывает о бывшей подружке.

– На самом деле у меня довольно много вопросов, но я не желаю быть той девушкой, которая заставляет бойфренда без устали рассказывать о бывшей подружке.

– Готов поговорить о чем угодно. – Он даже достает леденец изо рта.

Несколько секунд я размышляю. Мне любопытно выяснить многие вещи, но я задаю самый важный вопрос:

– Почему ты выглядел таким расстроенным на следующий день после вашего первого разрыва, когда я подвезла тебя до дома? – Мне уже давно не давала покоя мысль, почему их расставание оказало сильное влияние на Миллера в первый раз, а теперь он совершенно спокоен. Я переживала, что он просто хорошо скрывает эмоции.

Он нежно проводит пальцами по тыльной стороне моей ладони.

– Я не был сильно расстроен. Меня печалила мысль, что Шелби подумала, будто я ей изменил. Не хотелось, чтобы она осталась такого мнения, поэтому я сделал все от меня зависящее и доказал обратное.

– Она знает, что ты бросил ее ради меня?

– Но это не так.

– О, – немного удивленно поднимаю брови я, – у меня создалось именно такое впечатление.

Миллер поудобнее устраивается на сиденье и переплетает наши пальцы.

– Я расстался с Шелби потому, что когда ложился спать, то совсем про нее не думал. И когда просыпался, не вспоминал про нее первым делом. Но я точно не бросал ее ради того, чтобы иметь возможность встречаться с тобой. Разрыв был неизбежен вне зависимости от того, были бы мы с тобой вместе или нет.

Звучит, словно между расставанием ради кого-то и расставанием из-за кого-то не существует большой разницы. Но с моей точки зрения, это различие – самое важное, и объяснения Миллера тому подтверждение.

– Тебе долго пришлось привыкать к новому положению вещей? Вы все-таки встречались довольно долго.

– Все изменилось, – пожимает плечами Адамс. – Ее матери было все равно, когда я оставался у них на ночь, поэтому приходится заново учиться проводить все выходные с дедулей.

– Тебе разрешали ночевать в их доме? В смысле, в одной… постели?

– Необычно, я знаю. Но родители Шелби очень снисходительно смотрели на многие вещи. Кроме того, формально она уже студентка колледжа. Думаю, все дело было именно в этом.

– Моя мама никогда не позволит тебе ночевать у нас. Просто предупреждаю.

– Поверь, это я уже понял после нашего с ней знакомства, – со смехом отвечает Миллер. – Я буду сильно удивлен, если мне разрешат приходить в гости даже при свете дня.

Мне становится очень неприятно. Ненавижу маму за то, что она заставила его так себя чувствовать. И если честно, то меня сильно тревожит, не станет ли это окончательным аргументом за прекращение наших отношений, если нам по-прежнему будут запрещать встречаться.

Даже не верится, что Миллер Адамс теперь мой бойфренд.

Мы пристально смотрим друг другу в глаза. В помещении так тихо, что доносится шум фильма, идущего в другом зале.

Я стараюсь не слишком раздумывать об услышанном, но мысли о ночевках в доме Шелби меня очень беспокоят. Он спал в ее постели. Будет ли он по этому скучать? Я никогда не занималась сексом, а судя по поведению матери, она даже не разрешит Миллеру появляться на пороге. Она может вообще запретить мне выходить из дома, чтобы разлучить нас. Надеюсь, такого не произойдет, но я больше не в состоянии предсказывать, что мама может выкинуть.

У меня появляется желание ответить на откровенность собеседника тем же. Поэтому я достаю леденец изо рта и, смотря на Миллера, сообщаю:

– Просто для информации: я – девственница.

– Я знаю, как это исправить.

Я возмущенно вскидываю на него глаза, но вижу, что он смеется.

– Шучу, Клара. – Он наклоняется и целует меня в плечо. – Я рад, что ты мне рассказала. Но торопиться некуда. Совсем.

– Красивые слова. Но ты привык, что у тебя секс каждую неделю, поэтому со мной быстро заскучаешь и вернешься к Шелби. – Я немедленно накрываю рот ладонью. – О боже, это прозвучало так жалко, словно я совсем в себе не уверена. Притворимся, что я этого никогда не говорила?

Он усмехается, но затем с полной серьезностью смотрит мне прямо в глаза.

– Не нужно об этом беспокоиться. Я получаю гораздо больше удовольствия от общения без секса с тобой, чем на протяжении всех отношений с Шелби.

Как же я его обожаю в эту секунду! Сильнее, чем могла себе представить. Он нравится мне больше и больше с каждой проведенной вместе минутой.

– Когда я буду готова, надеюсь, это произойдет с тобой.

– Поверь, я не стану тебя отговаривать, – с улыбкой заверяет он.

Я начинаю представлять, какой была бы наша первая совместная ночь. И когда она могла бы случиться.

– Мы впервые поцеловались в самой обычной обстановке в кофейне. Может, девственность тоже стоит потерять по всем правилам романтических комедий?

– Даже не знаю, – Миллер удивленно вздергивает брови, – тогда мы пожизненно будем изгнаны из «Старбакса».

– Я говорю про выпускной бал, – со смехом говорю я. – Он состоится через пять месяцев. Если мы все еще будем вместе, я бы хотела, чтобы ты произвел стереотипную для таких мероприятий дефлорацию.

Мой выбор слов заставляет Миллера рассмеяться. Он вынимает чупа-чупс изо рта, вытаскивает леденец из моих пальцев и кладет конфеты на поднос. Затем наклоняется и целует меня, очень быстро. Отстранившись, он произносит:

– Ты забегаешь вперед. Я еще даже не позвал тебя на выпускной.

– Значит, стоит исправить это упущение.

– Тебе не хочется получить какое-нибудь необычное приглашение?[6]

– Мне подобная традиция кажется глупой, и уж точно я не хочу ничего экстраординарного.

Он пару секунд колеблется, словно не до конца мне верит, но затем кивает.

– Ну и хорошо. Клара Грант, ты пойдешь со мной на бал, а потом займешься со мной самым стереотипным послевыпускным сексом?

– С удовольствием.

Миллер ухмыляется и снова целует меня. Я с улыбкой отвечаю на его ласки, но в глубине души чувствую горечь.

Тете Дженни бы понравилась эта история.

Глава двадцать первая

Морган

Кухня сияет. По-моему, еще никогда здесь не было такой чистоты. Не уверена, это произошло благодаря врожденной аккуратности Джонаса, который в основном и наводил порядок, или из-за попыток скрыть любой намек на едва не произошедший здесь поцелуй, чтобы о нем больше ничто не напоминало.

Когда Клара уходит в кино, я физически чувствую раскаяние. Возможно, помощник по уборке ощущает то же самое, потому что мы практически не разговариваем, пока отчищаем пол. Услышав, как Элайджа начинает возиться в колыбельке, я предлагаю его покормить, потому что, кажется, единственная вещь, которую я сейчас делаю правильно, – это забота о племяннике. Похоже, что он начинает меня узнавать, так как расплывается в улыбке, стоит мне подойти.

Я вожусь с младенцем в гостиной почти целый час. Джонас в это время убирается на кухне, хотя я не ожидала, что после его усилий не останется ни пятнышка. В какой-то момент я даже прошу его остановиться, но он не прекращает работать, пока все не начинает сиять. Я бы и сама справилась, но, услышав крик малыша, обрадовалась, так как не хотела оставаться с бывшим женихом сестры наедине.

Элайджа становится сильнее. Я сижу на диване и держу мальчика на весу, пока он отталкивается крошечными ножками от моего живота. Я издаю похрюкивания и пощелкивания, как все взрослые, общающиеся с младенцами, когда Джонас проносит снятую с петель дверь в сторону гаража.

Племянник зевает, поэтому я кладу его на грудь и укачиваю, легонько похлопывая по спинке. Он уже давно должен был заснуть и кажется уставшим, несмотря на получасовой отдых, пока мы с его отцом уничтожали картину. Элайджа постепенно затихает и начинает дремать. Я прижимаюсь щекой к его голове и стараюсь отогнать грустные мысли о постигшей ребенка судьбе.

Ему повезло с Джонасом. Мужчина, который не бросил его, хотя почти наверняка не был ему биологическим отцом. Надеюсь, Элайджа не возненавидит Джонаса, когда узнает правду, а лишь будет ценить его еще больше.

Тем временем Джонас возвращается в гостиную и улыбается, увидев, как сын мирно посапывает у меня на руках. Присев рядом, он проводит рукой по головке малыша, а затем тихо вздыхает. Наши взгляды опять встречаются. Мы находимся так близко, что соприкасаемся ногами.

Снова просыпается то чувство, которое я ощутила тогда на кухне. А я-то надеялась, что это был мимолетный каприз и тот отклик, который Джонас вызвал во мне, больше никогда не возникнет.

– Можешь отодвинуться? – шепотом прошу я. Он, чуть нахмурившись, отводит взор, словно не понимает, что я сказала. – Ты сидишь слишком вплотную, мне нужно больше места.

Джонас наконец понимает. Кажется, моя реакция его слегка удивила. Отец Элайджи демонстративно перемещается на другой конец дивана. Теперь у меня появляется ощущение, что я его обидела.

– Прости, – произношу я. – Просто я… немного сбита с толку.

– Все в порядке, – отвечает Джонас.

Я наклоняю голову и смотрю на племянника. Он обмяк в моих объятиях, значит, можно переложить его в колыбельку. Так я и поступаю, отчаянно желая глотнуть немного свежего воздуха. Я аккуратно опускаю Элайджу в коляску, жду немного, чтобы убедиться в крепости его сна, и накрываю одеяльцем.

Выскользая во двор, я старательно избегаю зрительного контакта с Джонасом. Я почти уверена, что он последует за мной, вне зависимости от того, позову я его или нет. Честно говоря, нам следует обсудить произошедшее на кухне, потому что мне совсем не хочется, чтобы он питал какие-либо ложные надежды.

Джонас осторожно прикрывает стеклянную дверь. Я хожу из угла в угол, разглядывая каменные плиты под ногами. Крис положил их несколько лет назад. Мы с Дженни тогда ему помогали, и я помню, как было тогда весело. Мы смеялись над Крисом, потому что он почему-то решил включить Джона Денвера и подпевал песне изо всех сил, отчаянно фальшивя. Он никогда не слушал певца раньше, поэтому мы продолжали подшучивать над Крисом, пока он не запер нас в доме и не завершил работу уже без нашей помощи.

Интересно, у них была интрижка уже тогда?

Мне все чаще и чаще приходит в голову вопрос: когда все началось? Не знаю, почему я надеюсь, что это произошло лишь недавно? Наверное, мысль о предательстве, которое растянулось на годы, ранит гораздо сильнее. Полагаю, что я могу получить ответы, если наберусь смелости прочесть письма, которые мы нашли.

Джонас садится в кресло, которое так любил Крис. Дженни купила плетеную мебель специально для него.

Боже, как я могла быть такой идиоткой? Разве свояченицы когда-нибудь ладят с мужьями сестер? Почему я никогда не замечала, насколько близки их отношения?

– Присядь, – предлагает Джонас. – Твои метания меня нервируют.

Я падаю в кресло сбоку от него и на секунду прикрываю глаза, стараясь отогнать все воспоминания. Не хочу сейчас перебирать в уме все вещи в доме, которые связывали Дженни и Криса. Я и так уже уничтожила картину. Не хочется начинать громить садовую мебель или другие предметы обстановки.

Открыв глаза, я бросаю быстрый взгляд на Джонаса. Он комфортно устроился и, хотя вся его поза выражает внимание, вопросов не задает. Как я упоминала, он редко озвучивает свои мысли, которых, уверена, немало.

Даже не знаю почему, но молчание меня раздражает.

– Скажи что-нибудь. Слишком уж тихо.

Джонас сразу начинает говорить, будто слова уже были готовы сорваться с языка:

– Если бы ты не забеременела, то ушла бы от Криса?

– Зачем ты спрашиваешь?

– Всегда было интересно, – пожимает плечами Джонас. – Ты решила остаться с ним из-за Клары или потому, что любила его?

Я отвожу взгляд, не желая поддерживать тему, которая совершенно не касается посторонних. Раз ему было так любопытно, следовало остаться, а не уезжать, даже не попрощавшись.

Совсем тихо он продолжает:

– Ты не ответила.

– Джонас, хватит!

– Сама просила меня что-нибудь сказать.

– Я не имела в виду… – я утомленно вздыхаю. – Сама не знаю, что хотела.

Внезапно меня накрывает приступ удушья. Я возвращаюсь в дом, стремясь увеличить расстояние между мужчиной, задающим неудобные вопросы, и собой. Однако он следует за мной по пятам до самой спальни. Он закрывает дверь, не желая разбудить Элайджу. Кажется, мои перемещения в попытках избежать беседы начинают раздражать гостя.

Письма, которые разбросаны по всей кровати, словно смотрят на меня, издевательски насмехаясь.

– Мы можем обсудить то, что случилось на кухне? – спрашивает Джонас.

– Ничего не было. – Я снова принимаюсь расхаживать из угла в угол, нравится ему это или нет.

Он разочарованно смотрит на меня, будто я веду себя по-детски. Голова снова начинает болеть, и я кладу ладонь на лоб. Затем начинаю говорить, не глядя на спутника:

– Хочешь все обсудить? Хорошо. Отлично. Мой муж мертв всего несколько недель, а я чуть не поцеловала другого мужчину. И будто одного этого факта недостаточно, этим человеком был ты. Поэтому я чувствую себя последней дрянью.

– Звучит обидно.

– А что, если бы нас застала Клара? Неужели это того стоило?

– Дело не в Кларе.

– О, как раз в ней! А еще это касается Элайджи. Произошедшее повлияло бы на всех.

– У меня другое мнение.

– Ну конечно! – горько смеюсь я.

– Что именно ты хочешь сказать?

– Ты разорвал отношения с лучшим другом на семнадцать лет, Джонас! – расстроенно качаю я головой. – Ты думаешь только о себе и своих желаниях. Никогда не взвешиваешь, как твои поступки могут повлиять на остальных.

Я каждой клеточкой тела ощущаю, как он на меня смотрит. Никогда не видела раньше такого выражения на его лице. Сочетание замешательства и глубокой обиды.

Наконец он шепчет:

– Ого! – затем разворачивается и выходит, хлопнув дверью.

Джонас Салливан снова сбегает. И почему я совсем не удивлена?

В ярости я вылетаю из спальни, готовая накричать на проклятого эгоиста, но он уже покидает гостиную с Элайджей на руках. На пороге Джонас оборачивается и замечает меня, а также насколько я зла, думаю, наши гримасы сейчас похожи. Он просто качает головой и произносит:

– Не надо. Я ухожу.

Однако я все равно направляюсь за ним, чувствуя необходимость высказаться. Меня переполняют эмоции, которые я жажду выплеснуть на противника. Я медлю, пока он пристегивает детское кресло и закрывает дверцу, и только после этого набрасываюсь.

Но стоит Джонасу повернуться ко мне лицом и принять выжидательную позу, как у меня пропадает дар речи.

Я замираю, и мне абсолютно нечего больше сказать.

Честно говоря, я даже не знаю, почему мы вообще ругаемся. До поцелуя дело так и не дошло. И я больше не собираюсь предоставлять ему подобной возможности, поэтому не понимаю, с какой стати я так разбушевалась.

Джонас опирается спиной на машину и скрещивает руки на груди. Выжидает минуту, чтобы убедиться в моем спокойствии. Затем поднимает на меня взгляд, и на его лице написаны невероятно сильные чувства.

– Дженни была твоей сестрой. Вне зависимости от моих чувств к тебе, я бы никогда не встал между вами. Я уехал из города, потому что в отличие от Дженни и Криса уважал чувства других людей. Твои в том числе. Пожалуйста, никогда больше не называй меня эгоистом, потому что то решение было самым сложным за всю мою жизнь.

С этими словами Джонас садится в машину и уезжает.

Я же остаюсь стоять в темноте, и меня переполняют эмоции, которые я даже не могу осознать, и чувства, в которых я никогда раньше не пыталась разобраться.

Колени трясутся. Сил нет, чтобы просто добраться до дома и уже на диване обдумать произошедшее сегодня, поэтому я опускаюсь на газон.

Я закрываю руками лицо, ощущая, как наваливается вся тяжесть этого непростого дня. Меня накрывают сожаления от ссоры с Кларой в школе, от чуть не состоявшегося поцелуя на кухне. В голове эхом отдаются недавние слова Джонаса. И пускай какая-то часть моего существа жаждала их услышать, это ничего не меняет. Мы никогда не сможем быть вместе, сколько бы времени ни прошло с момента похорон Дженни и Криса. Ведь тогда именно мы будем выглядеть предателями в глазах окружающих.

Клара ни за что этого не поймет. И что мы скажем Элайдже, когда он подрастет? Что мы просто поменялись партнерами? Какой пример мы подадим мальчику?

Поэтому начинать отношения с Джонасом – плохая идея. Перед глазами постоянно будет мелькать то, что я предпочла бы забыть. И теперь, когда он поделился накопившимися за семнадцать лет чувствами, мне бы хотелось, чтобы он взял слова обратно. Как бы я мечтала вернуться во вчерашний день, когда все было намного проще. Тогда Джонас по-прежнему бы мог оставлять мне племянника, не испытывая жуткой неловкости, которая отныне навсегда поселится в нашем общении.

Мне кажется, делая признание, Джонас надеялся что-то решить, но для меня все еще больше запуталось. Даже не представляю, как мы переживем все это.

Мы оба были подростками. И уж точно не были влюблены друг в друга. Просто испытывали взаимное влечение, которое может затуманить разум, но уж точно не стоит того, чтобы переворачивать жизнь Клары с ног на голову.

Я поднимаю глаза, заметив свет фар машины, сворачивающей на подъездную дорожку.

Клара.

Она паркуется, а затем выходит из авто, но ничего не говорит. Не уверена, что дочь вообще видит меня, пока она не садится рядом на траву. Она подтягивает колени к груди и обнимает их, а затем устремляет взгляд на темную улицу.

– Я за тебя переживаю, мам.

– Почему?

– Уже поздно, а ты сидишь одна в кромешном мраке перед домом. И плачешь.

Я подношу руку к лицу и утираю слезы, которые до этого даже не замечала. Потом выдыхаю и смотрю на Клару.

– Прости меня за сегодняшнюю ссору. Я не должна была рассказывать тебе про Дженни. – Дочка просто кивает в ответ. Не уверена, приняла ли она извинения или просто соглашается с моими словами. – Ты сегодня встречалась с Миллером?

– Да. – Я лишь вздыхаю. По крайней мере, она не врет. – Он совсем неплохой парень, мам. Клянусь. Просто нужно узнать его получше.

Дочь защищает мальчишку, но я не удивлена. Когда тебе шестнадцать, то предпочитаешь не замечать тревожных сигналов. Я вздыхаю, пытаясь сдержать неодобрительный тон.

– Просто будь осторожней, Клара. Я не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки.

– Я – не ты, мам. – Она поднимается на ноги и отряхивает джинсы. – А Миллер – не папа. И еще я бы попросила перестать называть меня ошибкой.

– Ты же понимаешь, что я не это имела в виду.

Не знаю, услышала ли Клара меня, так как она уже заходит в дом. И с грохотом захлопывает дверь.

Я чувствую себя слишком обессиленной, чтобы последовать за ней. Поэтому просто ложусь на траву и всматриваюсь в звезды над головой. В те немногие, что видны, по крайней мере.

Интересно, Крис и Дженни сейчас там? Наблюдают ли они за мной? Раскаиваются ли, глядя на то, во что превратили мою жизнь?

– Ты – урод, – шепчу я Крису. – Надеюсь, ты это слышишь, потому что ты разрушил множество жизней, ты, чертов придурок.

Я улавливаю звук приглушенных травой шагов и немедленно сажусь прямо, испугавшись. Увидев в нескольких футах миссис Неттл, я с облегчением прикладываю ладонь к горлу и выдыхаю.

– Думала, ты померла, – скрипуче брюзжит она. – Но тут услышала, как называешь господа нашего придурком. – Несносная соседка разворачивается и ковыляет в сторону своего дома. Однако уже с порога добавляет, потрясая клюкой: – Это богохульство! Тебе нужно немедленно покаяться в церкви.

Когда старуха скрывается из виду, я не могу сдержать истерический смех. Она так меня ненавидит.

Я с усилием отталкиваюсь от земли и поднимаюсь на ноги. Добравшись до дома, я направляюсь в спальню. Там меня уже поджидают разбросанные на кровати бумаги. Я собираю их трясущимися руками. Всего девять писем и три открытки.

Я хочу знать, о чем они, но не могу заставить себя прочитать. Уверена, что бы там ни было написано, я лишь еще больше расстроюсь, а день и без того выдался нелегким.

Поэтому я прячу стопку в комод, на самое дно ящика, оставляя до тех пор, пока не буду готова.

Если такой день когда-нибудь настанет.

Глава двадцать вторая

Клара

Какие же долгие выдались выходные! Лекси и Миллер работали допоздна. Если не считать проведенный с Миллером перерыв в субботу и вчерашний двухчасовой разговор по телефону, мы с ним практически не общались. Кстати, мать я тоже почти не видела последние пару дней. После того странного пятничного вечера она засела за компьютер и рассылала резюме. Я же провела большую часть субботы в комнате, занимаясь порядочно запущенными домашними заданиями.

Я вхожу в кабинет Джонаса позднее, чем обычно, перед самым звонком. Я последней сажусь за парту и с удивлением замечаю склонившегося ко мне учителя. Он крайне редко уделяет мне особое внимание перед всем классом.

– Как себя чувствует твоя мама?

– Нормально, как мне кажется, – пожимаю я плечами. – А что?

– Она не отвечает на сообщения. Просто хотел убедиться, что с ней все в порядке.

Я придвигаюсь ближе, не желая, чтобы мои слова услышал кто-то еще.

– Когда я приехала домой в пятницу, она сидела на газоне перед домом вся в слезах. Это было очень странно. Мне кажется, что она на грани нервного срыва.

– Она не сказала, почему плакала? – с озабоченным лицом уточняет мистер Салливан.

– Я не спрашивала, – отвечаю я, предварительно оглядевшись, чтобы убедиться: все заняты собственными разговорами и не обращают на нас никакого внимания. – Она вообще теперь постоянно рыдает, поэтому я уже перестала интересоваться.

Раздается звонок, и Джонас возвращается на свое место. Однако, объясняя тему урока, он кажется задумчивым и уставшим. Словно ему все надоело.

Это слегка расстраивает. Иногда мне кажется, что быть взрослым куда проще, чем подростком, потому что у тебя все разложено по полочкам. Предполагается, что, чем старше становишься, тем лучше справляешься с кризисными ситуациями, и эмоции уже не так захлестывают. Однако, наблюдая за Джонасом, который пытается притворяться, что уделяет внимание материалу, хотя размышляет о чем-то другом, и за мамой, которая старается взять под контроль свою жизнь, хотя сама, видимо, не разбирается даже в собственных желаниях, меня накрывает озарение: взрослые ничуть не умнее нас. Они просто убедительней притворяются уверенными.

И это меня разочаровывает.

В кармане вибрирует телефон. Я достаю его, дождавшись, пока учитель повернется спиной к классу, и кладу на парту. Затем провожу по экрану и читаю сообщение от Миллера.

Миллер: Я сегодня не работаю. Не хочешь подготовиться к кинопроекту?

Я: Да, но находиться сейчас дома с матерью – плохая идея. Может, лучше у тебя?

Миллер: Конечно. Подъезжай к пяти. Нужно отвезти дедулю к врачу в три часа, поэтому после школы встретиться не выйдет.

* * *

Когда я сворачиваю к дому Миллера, он уже ждет меня на крыльце. Подбегает к машине и запрыгивает на пассажирское сиденье до того, как я успеваю выбраться наружу.

– Дедушка отдыхает, – произносит парень. – Поехали сначала к «Жевунам», дадим ему немного поспать.

– Что за «Жевуны»?

– Ты никогда там не была? – Миллер таращится на меня с таким выражением, словно я ляпнула нечто невообразимое. – Не ела в их передвижной закусочной?

– Не-а, – качаю я головой.

– Хочешь сказать, что никогда не пробовала их комбо? – Теперь он кажется по-настоящему удивленным.

– Это название блюда?

– Это название блюда? – передразнивает меня Адамс. Затем довольно смеется и пристегивается. – Надеюсь, ты голодна, потому что скоро твое представление о пище навсегда перевернется.

* * *

Спустя пятнадцать минут я сижу за пластиковым столом для пикника, глядя в камеру Миллера, которую он установил на треноге, прежде чем уйти делать заказ. Он объяснил, что хочет начать снимать произвольный материал, чтобы иметь запасное видео. Для закадровых сцен. Уже начал употреблять режиссерский жаргон.

Мой партнер по проекту велел не смотреть прямо в камеру, так как нужно притворяться, что ее не существует. Поэтому все время, пока он стоит в очереди, я пристально таращусь в объектив и корчу рожицы.

Никогда не видела, чтобы Миллер был так возбужден. Может, мне следовало ревновать не к Шелби, а к этому бутерброду? Парень всю дорогу не переставая рассказывал о лучшем блюде на земле. По всей видимости, комбо – это горячий сэндвич, в который добавили макароны, обжаренные с тертым сыром, который до этого прокипятили в святой воде.

Конечно, святая вода не является непременным ингредиентом, но то, с каким восторгом парень об этом рассказывает, может говорить и об обратном.

Когда он подходит к столу с заказом, то опускается на одно колено, словно преподносящий дар королеве рыцарь. Я со смехом принимаю поднос, хватая один из сэндвичей. Миллер опускается рядом, перекинув через скамейку ногу, а не садится напротив. Мне нравится, что он хочет находиться как можно ближе ко мне.

Когда мы разворачиваем сэндвичи, он ждет, пока я первая приступлю к поеданию, чтобы увидеть мою реакцию. Подношу лакомство ко рту и произношу:

– Теперь я чувствую, будто обязана полюбить это блюдо.

– Ты не просто полюбишь, а придешь в полный восторг!

Я откусываю и просто жую, поставив локти на стол. Просто вкуснятина! Тосты потрясающе хрустящие и идеально подрумянены, а сыр и макароны теплые и тягучие, и от удовольствия я испытываю желание зажмуриться. Однако вместо этого просто пожимаю плечами, чтобы подразнить друга.

– Ну, съедобно, пожалуй.

– Съе… съедобно? – недоверчиво наклоняется он ко мне.

– Как обычный сэндвич, – киваю я.

– Мы расстаемся.

– Хлеб немного раскис.

– Я тебя ненавижу.

– А макароны, по-моему, переварили.

– Я от тебя снова отписываюсь, – заявляет Миллер, откладывая бутерброд в сторону и доставая телефон.

– Я пошутила, это самое лучшее, что я пробовала, – смеюсь я, глотая и чмокая парня в щеку.

– Правда? – ухмыляется он.

Я киваю. Затем задумчиво качаю головой:

– Хотя нет. На первом месте все же твой вкус после чупа-чупса.

– Меня устраивает. – Он снова подносит сэндвич ко рту и отхватывает сразу огромный кусок.

Миллер издает блаженный стон, звук которого заставляет меня слегка покраснеть. Не думаю, что Адамс обращает на это внимание, потому как занят тем, что отрывает от тоста небольшую часть и кладет перед муравьем на стол, а потом следит, как тот тащит добычу. Потом Миллер целует меня в щеку и снова откусывает сэндвич.

– Ты уже думала, какой жанр будет у нашего проекта?

Я отрицательно качаю головой и вытираю рот салфеткой. Миллер тянется ко мне и смахивает пропущенную крошку с губ пальцем.

– У нас осталось не так много времени, – комментирует он.

– Целых три месяца.

– Это не такой большой срок, а успеть нужно очень многое.

– Ура, – произношу я саркастически. – Полагаю, тогда нам придется проводить куда больше времени вместе.

Напарник по заданию вгрызается в сэндвич, поглаживая меня по ноге свободной рукой. Миллер такой нежный. И не стесняется целоваться при всех. Или при включенной камере.

Подозреваю, что прошлое наказание не будет последним за этот год.

– Хватит смотреть на нее, – возмущается Миллер, косясь на камеру.

– Не могу, – беспомощно жалуюсь я, поспешно отводя глаза. – Она же прямо перед нами.

– И ты еще собираешься стать актрисой?

– На сцене все по-другому, – пихаю я его локтем в бок. – А это, – взмах в сторону объектива, – непривычно.

– Тогда начинай привыкать, потому что для работы потребуется большое количество материала. В этом году я планирую победить. В прошлый раз удалось занять лишь четвертое место.

– По всему региону?

– По штату.

– Что? Миллер, но это же потрясающе!

– Да не особенно, – пожимает он плечами. – Четвертое место – самое обидное. Они размещают на YouTube только фильмы призеров. Никому не интересно видео, не дотянувшее до тройки лидеров. Поэтому я решил, что нам нужно бороться за «золото». – Парень наклоняется ближе и опять целует меня, потом выпрямляется и снова принимается за еду. – Тебя не беспокоит, что я так часто тебя целую? – спрашивает он с набитым ртом, но мне кажется это милым.

– Какая странная причина для волнения. Конечно же, нет.

– Отлично.

– Мне нравится, что ты такой ласковый.

– Как раз в этом и дело. – Миллер активно встряхивает головой, вытирая губы салфеткой. – С Шелби я себя так не вел.

– Что изменилось теперь, когда ты встречаешься со мной?

– Не знаю, – пожимает он плечами. – Я и сам пытаюсь разобраться. Просто не могу удержаться от желания прикоснуться к тебе. Хочу этого больше всего на свете.

– Даже не знаю, верить ли тебе. – Его комментарий вызывает желание улыбнуться, но искушение поиздеваться слишком велико. – По-моему, ты больше увлечен своим сэндвичем.

К этому моменту от бутерброда остается еще половина, но, услышав мои слова, Миллер немедленно встает, подходит к мусорной корзине и выбрасывает его.

– Он для меня абсолютно ничего не значит. И я всегда предпочту твой язык в своем рту этому сэндвичу.

– Это должно было прозвучать романтично? – морщу я нос, откидываясь на скамье. – Потому что тогда ты просчитался.

В ответ он смеется, притягивает меня к себе и прижимается к моим губам своими. Поцелуй получается не слишком нежный. Я чувствую его язык… и привкус хлеба.

Оттолкнув Адамса, я притворяюсь, что меня тошнит, и отпиваю воды.

– Ты еще не всю еду проглотил!

Его стакан уже пуст, поэтому он делает глоток из моего. Секунду спустя Миллер уже печально смотрит на мусорную корзину.

– Я выбросил его, чтобы подчеркнуть свои слова, но на самом деле очень хотел доесть. – На секунду его взгляд перемещается на меня. – Будет слишком противно, если я достану сэндвич обратно?

– Конечно! – со смехом восклицаю я. – И я никогда тебя больше не поцелую. – Я протягиваю свою порцию. – Вот. Лучше возьми у меня. Я все равно не голодна.

Миллер принимает угощение и доедает его, а затем допивает мой напиток. Аккуратно собирает весь мусор на поднос, выкидывает его, возвращается на место и снова притягивает меня к себе. Потом парень прислоняет свой лоб к моему, нежно улыбается и немного наклоняет голову, заправляя мне выбившуюся прядь за ухо.

– Кажется, я ясновидящий. И знал, что нам с тобой будет хорошо вдвоем, Клара.

– Какой из тебя предсказатель? Мы встречаемся меньше недели. Все может покатиться под откос хоть завтра.

– Такого не произойдет. У меня очень хорошее предчувствие насчет нашего будущего.

– Это называется влечение, а не шестое чувство.

– Думаешь, это все, что я ощущаю? Влечение?

– А что же еще? Мы пока слишком плохо знаем друг друга.

– Я выбросил половину сэндвича ради тебя. Я бы сказал, что это куда большее, чем просто влечение.

– Ты прав. – Его настойчивость заставляет меня улыбнуться. – Это был довольно широкий жест.

Я наклоняюсь к нему и целую, но, когда собираюсь отстраниться, Миллер тянется за мной, не желая останавливаться. Я поворачиваюсь к нему всем телом и падаю в его объятия.

Обычно я не стремлюсь проявлять чувства на людях, но сейчас, кроме нас, за столами никого нет. Удивительно, что возле такой крутой закусочной так мало народу.

Миллер бросает взгляд в сторону камеры.

– Надо выключить. Мы пока несовершеннолетние, и если кино перейдет в разряд порно, меня запросто могут арестовать.

Обожаю, что он умеет меня рассмешить, даже когда настроение совсем не веселое.

* * *

Миллер заказал сэндвич и для дедушки. Когда мы заходим в гостиную, парень торжественно его вручает.

– Неужели это то, что я думаю? – спрашивает старик с блеском в глазах.

– Единственный в своем роде.

– Я когда-нибудь тебе говорил, что ты – мой любимый внук? – От широкой ухмылки дедушки настроение поднимается даже у меня.

– Я твой единственный внук, – отвечает Миллер. Он берет у деда стакан и идет на кухню, чтобы заново наполнить.

– Именно поэтому ты унаследуешь все мое состояние, – бормочет старик под нос.

– Ага, всю огромную дырку от бублика, – со смехом комментирует парень.

Тогда старший Адамс поворачивается ко мне.

– Клара, верно? – Он разворачивает сэндвич. Я же сажусь в одно из кресел и киваю. – Я рассказывал тебе о том, что когда Миллеру было пятнадцать, мы пошли в школу… – Над ним возникает рука и вырывает лакомство. Он лишь беспомощно оглядывается в поисках пропажи. – Какого черта? – наконец спрашивает он у внука.

Тот садится в другое кресло, держа угощение в заложниках.

– Обещай, что не станешь продолжать эту историю, и я верну бутерброд.

– Ну Миллер, – с разочарованным стоном протягиваю я. – Ты уже второй раз не даешь мне дослушать семейную легенду.

– Прости, Клара, – с сожалением разводит руками дедуля. – Я бы тебе все с удовольствием поведал, но ты же пробовала комбо?

– Все в порядке, – понимающе киваю я. – Я как-нибудь заеду в гости, пока Миллера не будет, и вы мне все расскажете.

Внук протягивает сэндвич обратно.

– Мы с Кларой должны поработать над проектом. Будем в моей комнате.

– Мне можно и не врать, – ворчит старик. – Самому когда-то было семнадцать.

– Я говорю правду, – заявляет Миллер. – Нам действительно необходимо заниматься.

– Как скажешь.

Парень раздраженно закатывает глаза и встает с кресла. Затем берет меня за руку и помогает подняться.

– Приношу извинения за дедушку.

– Почему? Ты его обманул, у нас нет никакого проекта?

– Конечно же, есть. – Миллер поворачивает голову к деду и бросает на него неодобрительный взгляд. – Я запрещаю вам общаться, вы слишком похожи.

Старик заговорщически улыбается, пока мы не скрываемся из виду. Проходя мимо ванной, я замедляю шаг и бросаю взгляд внутрь. Миллер это замечает. На полке выстроилась целая батарея из бутылочек с таблетками, и это напоминание о болезни дедушки заставляет сердце сжаться.

Как только мы оказываемся в спальне, парень понимает, что мое настроение изменилось.

– Думаешь о дедуле? – Я киваю. – Да, это просто отстой. – Он скидывает обувь и запрыгивает на середину кровати, похлопывая по матрасу рядом с собой. Я тоже снимаю туфли и ложусь, обнимая Миллера.

– Как сегодня прошел визит к доктору?

Он проводит по моим волосам:

– Говорили, чего следует ждать в ближайшие пару месяцев. Дедушке больше небезопасно оставаться одному, поэтому скоро его поместят в больницу. Там за ним будут постоянно присматривать, и мне не придется бросать школу.

– И это единственный вариант? – спрашиваю я, опираясь на локти.

– Ага. Мать умерла, когда мне было десять лет, а он именно ее отец. Есть дядя, живущий в Калифорнии, но оттуда долго добираться, поэтому помощи можно особо не ждать. Остальная родня навещает нас и обеспечивает едой и всем необходимым. Но так как мы с дедом почти всю жизнь прожили вдвоем, то и заботиться о нем тоже мне.

– Сочувствую. – Я не знала, что у Миллера умерла мама. Я задумчиво качаю головой. – Такая ответственность для человека твоего возраста…

– Тебе тоже только шестнадцать, и ты уже через столько прошла. Жизнь вообще несправедлива. – Он нежно проводит ладонью по моей щеке, а затем притягивает меня к груди. – Не хочу больше об этом говорить. Сменим тему?

– Когда у тебя день рождения? – интересуюсь я, принюхиваясь к Миллеру. От него замечательно пахнет: в этот раз чем-то лимонным.

– Пятнадцатого декабря, – отвечает он. И через пару секунд добавляет: – А твой будет на следующей неделе, верно?

Я киваю, хотя предпочла бы об этом забыть. Обычно мы отмечали данное событие за ужином в кругу семьи, но на этот раз без папы и тети Дженни даже не знаю, как все будет. Эту тему не хочу развивать уже я, поэтому снова меняю направление беседы:

– А какой у тебя любимый цвет?

– Его нет. Мне нравятся все, кроме оранжевого.

– Правда? А мне нравится оранжевый.

– Не понимаю, почему. Он ужасен, – с отвращением произносит парень. – А какой тебе не нравится?

– Оранжевый.

– Ты же только что сказала противоположное!

– Ну а ты заставил меня передумать. Ты так про него говорил, и я засомневалась, не пропустила ли что-нибудь ужасное в этом цвете.

– Да в нем плохо абсолютно все, – с пылом соглашается Миллер. – Начать с того, что это слово ни с чем не рифмуется.

– Так ты ненавидишь цвет или слово?

– И то, и то.

– Что-то конкретное вызвало твою жгучую неприязнь?

– Нет. Полагаю, она родилась сама по себе. Может, даже вместе со мной.

– А есть ли какой-то определенный оттенок оранжевого, который заслуживает особого презрения?

– Я ненавижу их все, от мангового до кораллового, – с жаром выпаливает он.

– Это самый глупый разговор из всех, что у меня были, – со смехом признаюсь я.

– Да, мы не слишком-то сильны в ораторстве. Может, стоит просто целоваться?

Я поднимаю голову с его груди и заглядываю парню прямо в глаза.

– Поторопись, а то я начинаю забывать, что меня вообще в тебе привлекло.

– Значит, нужно напоминание? – С ленивой ухмылкой он отводит от моего лица волосы и придавливает меня к постели.

Я киваю. Мы никогда еще не были так близко друг к другу. Мы целовались стоя, сидя, в пикапе. Но никогда еще мы не целовались лежа на кровати так, чтобы наши тела полностью соприкасались. Его губы ласкают мои, но это все еще не поцелуй. Вместо этого Миллер поправляет подушку и сбрасывает покрывало, дразня меня недопоцелуями.

– Это занимает просто уйму времени, – бормочу я.

– Просто хочу, чтобы тебе было удобно. – Продолжая прижиматься ко мне губами, Миллер слегка приподнимает мою голову, перекладывает волосы набок и шепчет возле самого рта: – Готова?

Я начинаю улыбаться, но смех замирает, когда язык Миллера раздвигает мои губы. Я резко вдыхаю. В этот раз, когда он нависает надо мной, ощущения совсем иные. Приятнее. Поцелуй становится глубже, его язык оказывается у меня во рту. Пальцами Миллер проводит вниз по моей руке. Я же поглаживаю его по спине.

Когда я чувствую, как тело Адамса напрягается между моих бедер, то удивляюсь и одновременно ощущаю себя увереннее. Я закидываю ноги ему на талию, стремясь ослабить возбуждение, но только все усугубляю. Миллер наваливается на меня, усиливая поцелуй и заставляя меня застонать. Он на секунду отрывается от меня, словно отреагировав на стон, но затем продолжает целовать с еще большим напором.

Я задираю его рубашку, желая коснуться обнаженной кожи, и провожу ладонями вверх по спине, пока не добираюсь до изгибов плечевых мышц. Не задумываясь, я начинаю снимать с Миллера одежду. Он подчиняется, на секунду прерывая поцелуй, чтобы отбросить рубашку на пол.

В следующие несколько минут ситуация не накаляется, но и не остывает. После страстного поцелуя мы замираем, задыхаясь и желая продолжения, теперь точно будучи не в состоянии работать над проектом.

Миллер слезает с меня и ложится рядом. Мы с минуту целуемся в этом положении, но уже менее страстно. Думаю, это специально. Парень просто пытается замедлить темп, не стремясь начинать то, что нельзя закончить.

С закрытыми глазами он отрывается от моих губ и прикладывает свой лоб к моему. Затем подносит руку к моей груди, чтобы почувствовать бешеный стук сердца. Когда он отстраняется и открывает глаза, то начинает улыбаться.

– А знаешь, что еще плохо в оранжевом цвете?

– Что же? – со смехом уточняю я.

– Все знаменитости объявляли об открытии Фестиваля Fyre[7], используя оранжевый квадрат. И посмотри, чем это закончилось.

– Ты прав, оранжевый – худший из цветов.

Миллер переворачивается на спину и пару минут просто смотрит в потолок. На какое-то время воцаряется такая тишина, что я слышу биение своего сердца.

– Хочешь пока остановиться? – спрашивает парень.

– Ты о чем?

– О поцелуях.

– Не особенно, – пожимаю я плечами. – Мне понравилось.

– Я не был в этом уверен. Не хотел заходить слишком далеко, но собирался снять с тебя футболку. Только ее.

– Я согласна.

– Правда? – удивленно приподнимает он брови.

– Конечно.

– А лифчик у тебя, случаем, не оранжевый?

– Нет, белый.

– Отлично. – Миллер снова прижимается ко мне и начинает целовать.

Достаточно будет сказать, что к проекту мы так и не приступили. Однако Адамс сдержал слово и даже не пытался расстегнуть бюстгальтер.

Глава двадцать третья

Морган

Я просыпаюсь от вибрирующего на прикроватной тумбочке телефона. Бросаю взгляд в окно, но солнце еще только начало вставать.

Кто может так рано звонить?

Я протягиваю руку и беру мобильник. На экране высвечивается имя Джонаса. Я швыряю сотовый обратно и снова падаю на подушку.

Мы не разговаривали больше недели. С того вечера, когда чуть было не поцеловались. Он пару раз отправлял сообщения, интересуясь, как у меня дела. Я не ответила.

Ситуация практически неразрешимая, так как, несмотря на желание больше никогда не видеть Джонаса, я по-прежнему хочу общаться с племянником. Жаль, что они идут в комплекте.

Надеюсь, получится выработать какой-нибудь график посещений. В идеале вообще не стоит заходить друг к другу домой, а отправлять Элайджу на такси.

Нелепость последней мысли заставляет меня рассмеяться. Отправлять малыша на машине с водителем. Интересно, каков минимальный возраст для пассажира такси?

Снова гудит телефон. Сообщение. Я хватаю трубку и подношу к лицу. Увидев количество пропущенных звонков от Джонаса, я резко подскакиваю. Затем откидываю одеяло и встаю, нажимая тем временем на клавишу, чтобы перезвонить. Он отвечает после первого же гудка.

– Морган?

– С Элайджей все в порядке?

– Мне очень жаль, что приходится просить, – с облегчением вздыхает усталый мужской голос, – но сын не спал всю ночь, у него жар и температура, так что в ясли идти нельзя. С работы отпроситься я не могу: в одном из классов федеральное тестирование, а потом у меня запланированы две конфере…

– Конечно. – Я прикладываю руку к груди: сердце колотится как бешеное. Думала, случилось нечто гораздо худшее. – Конечно, привози Элайджу ко мне.

– Я сегодня целый день буду занят и смогу забрать его только после шести. – Теперь речь Джонаса звучит гораздо мягче, панические нотки исчезли.

– Ничего страшного, я по нему очень соскучилась.

Следующие двадцать минут я коротаю на кухне, готовя завтрак. По телефону я слышала, насколько утомлен Джонас, ведь ребенок не дал ему выспаться, а день предстоит напряженный. Я привыкла так делать для Криса: готовить богатое протеином буррито, чтобы он мог перекусить при первой возможности.

Не исключаю возможности, что мое стремление сделать завтрак выступает в качестве извинения за слегка резкое поведение на прошлой неделе. А может, я была чересчур строга к нему с самого момента возвращения в город. В любом случае буррито никогда не помешает.

Еще я надеюсь, этот жест позволит заключить перемирие, выработать некое соглашение, чтобы Элайджа остался важной частью моей жизни, а мы с Джонасом смогли быть друзьями. По ночам меня терзают размышления о сказанном тогда на подъездной дорожке, и несмотря на колоссальное влияние слов Джонаса на мое к нему неприятие, те чувства, о которых он вспоминал, остались далеко в прошлом.

Мы были подростками. Теперь многое изменилось. Он не утверждал, что до сих пор испытывает те же эмоции. Просто признался, что когда-то они у него были.

Джонас приехал несколько месяцев назад, и до сих пор ничто, кроме того непроизошедшего поцелуя, не указывало на его прежние чувства. Наверняка если что-то и влекло его ко мне в юности, то за прошедшие годы Джонас сумел с этим разобраться. Иначе он бы не переспал с Дженни, когда они встретились год назад. И уж точно не стал бы жить с ней и делать ей предложение.

Эта мысль дарит надежду, что мы действительно сумеем стать друзьями.

* * *

Когда я запаковываю буррито, раздается стук. Я открываю дверь, но прежде чем впустить Джонаса, пристально его разглядываю. Он сегодня очень хорошо выглядит: на нем черная рубашка с длинными рукавами и черный, с серебряным переливом, галстук. А еще он наконец-то сбрил щетину и подстригся. Так Джонас кажется намного моложе. Я открываю рот, чтобы произнести комплимент, но одергиваю себя.

Элайджа вертится в автомобильном кресле, так что я отстегиваю ребенка и беру на руки. Коснувшись щекой лобика малыша, я чувствую жар.

– Бедняжка. – Дыхание у него тоже затрудненное. – Ты давал ему лекарства?

Джонас кивает и достает пару бутылочек с прописанными таблетками из сумки.

– Около полуночи я возил его в приемный покой. Там вручили эти медикаменты и велели принимать каждые несколько часов. А вот это нужно принять через два часа, – указывает он на один из пузырьков, затем ставит на пол сумку. – Здесь запасная одежда и пеленки. Думаю, сегодня они понадобятся.

– Ты ездил с Элайджей в больницу? Но хоть чуть-чуть поспать удалось?

Отец ребенка зевает, прикрывая рот ладонью, словно в ответ на мои слова. Затем качает головой.

– Все нормально. Еще осталось время, чтобы забежать в «Старбакс», – сказав это, Джонас открывает входную дверь, чтобы уйти.

– Подожди. – Я торопливо иду на кухню и хватаю пакет с буррито. – Я приготовила тебе завтрак. Буррито. По телефону ты сообщил, что предстоит длинный день.

– Спасибо. – Джонас смотрит на меня с благодарностью и берет еду.

В его голосе слышится удивление, и я стараюсь отогнать удовлетворение, оттого что наконец сделала для него нечто приятное после многих недель упреков и ледяного молчания.

– Я буду держать тебя в курсе о состоянии Элайджи. Не волнуйся, он в надежных руках.

– Не сомневался в этом ни секунды, – с улыбкой отвечает Джонас. – До вечера.

Как только за ним закрывается дверь, из спальни выходит уже одетая в школу Клара. Завидев малыша, она улыбается и протягивает руки.

– Иди ко мне.

– Он заболел, – предупреждаю я дочку, передавая ей младенца. – Не целуй его, а то можешь заразиться.

Клара укачивает Элайджу, прижимая к груди, и все равно чмокает в лобик.

– Больные нуждаются в заботе и любви.

Она права. Когда дочь была маленькой, то чем хуже она себя чувствовала, тем сильнее я с ней нянчилась и постоянно целовала, от всей души желая забрать себе ее болезни и горести. Боже, как же я скучаю по тем дням.

Почти уверена, что вскоре буду тосковать и по нынешним временам. Мы с Кларой не особенно ладим последний год, но я знаю, что стоит ей уехать учиться, как мне будет ее не хватать. Даже наших ссор, молчаливых обид, наказаний и бунтарского поведения.

– Чего это ты так на меня уставилась? – интересуется дочь.

Я улыбаюсь и подхожу ближе, чтобы обнять. С Элайджей на руках она не может ответить тем же, но достаточно того, что она не отстраняется. Я целую ее в висок.

– Я тебя так люблю.

– Я тоже тебя люблю, мам, – отвечает Клара после секундного замешательства, во время которого она настороженно изучает мое лицо. Однако потом искренне улыбается.

Когда она направляется к дивану, чтобы устроиться там с ребенком, я говорю:

– Я приготовила завтрак. Буррито. Оставила на кухонном столе.

– С беконом или сосисками? – заинтересованно вскидывает голову дочь.

– И с тем, и с другим.

– Ура, – шепчет она. Затем переводит взгляд на Элайджу. – Я тебя обожаю, приятель, но еда не ждет.

* * *

Примерно в десять утра я пишу Джонасу, чтобы сообщить о немного спавшей температуре. Ответ я получаю в районе полудня.

Джонас: Он поспал?

Я: Нет. Но думаю, он надолго уснет, как только жар понизится.

Джонас: Надеюсь, так и будет. Сейчас только двенадцать, а мне уже кажется, что день никогда не закончится. Завтрак был моим спасением. Большое спасибо.

Я: Я приготовила жаркое. Мы с Кларой все не съедим, так что можешь взять с собой, когда приедешь за Элайджей.

Джонас: Идеально. Еще раз спасибо.

Спустя два часа я получаю еще одно послание.

Джонас: Он так и не спал?

Я: Вздремнул пятнадцать минут. Жар по-прежнему держится, но уже не так его беспокоит, как раньше.

Затем приходит сообщение от Клары.

Клара: Мы с Миллером должны поработать над проектом после школы. Будем в «Старбаксе».

Я: Что за проект? Первый раз слышу о твоем совместном задании с Миллером.

Клара: Джонас сделал нас партнерами в кинематографическом проекте от Университетской межшкольной лиги. Осталось меньше 4 месяцев, чтобы его сдать.

Я пишу Джонасу.

Я: Ты действительно поставил Клару в пару с Миллером для кинопроекта?

Джонас: Да. Тебя это беспокоит?

Я: Даже по нескольким причинам. Во-первых, он достал ей наркотики, во-вторых, Крис утверждал, что от этого парня стоит держаться подальше.

Джонас: Миллер не так плох, как ты думаешь. А Крис его даже не знал.

Я: Я успела составить свое мнение. Сын Адамса уговорил Клару сбежать с похорон отца. Затем они вместе ловили кайф. А на прошлой неделе они оба заработали наказание за неподобающее поведение. Пока Миллера не было, таких проблем не возникало. И даже если не он инициатор случившегося, я бы все равно предпочла более ответственного человека, который отговорил бы Клару от подобных поступков, а не того, кто с радостью их поддерживает.

Джонас: Не думаю, что ответственные подростки существуют в природе.

Я: Ты совсем не облегчаешь мне задачу.

Ответа я так и не получаю.

* * *

Остаток дня я стараюсь не дать Элайдже заснуть, чтобы он устал к приезду Джонаса. И отцу, и сыну нужно хорошо отдохнуть ночью, но к шести часам надежды на это остается все меньше. Жар наконец спал, и маленькое тельце обмякает на моих руках. Я перекладываю крепко спящего племянника в колыбельку. Надеюсь, худшее позади, однако подозреваю, что через несколько часов Элайджа проснется и отцу снова придется нянчиться с ним всю ночь. Может, оставить малыша у себя и дать Джонасу возможность отдышаться?

Но стоит мне вытащить телефон, чтобы отправить сообщение с этим предложением, как раздается стук в дверь. Элайджу звук не побеспокоил. Я открываю и шепчу:

– Он только что заснул.

На Джонасе уже нет галстука. Две верхние пуговицы рубашки расстегнуты, а на голове царит еще больший беспорядок, чем утром. Несмотря на усталый вид, выглядит он замечательно. Откуда вообще взялась последняя мысль?

Я жестом приглашаю Джонаса войти и указываю на кухню, где его ждет ужин, как и было обещано. Затем достаю пластиковую посуду, чтобы переложить туда жаркое.

– Ты ужинала? – спрашивает Джонас.

– Пока нет.

– Я тогда поем прямо здесь. – С этими словами он открывает шкафчик и вытаскивает две тарелки. Я возвращаю контейнеры на место и забираю посуду.

Замечательная идея. Очень повседневный ритуал. Друзья постоянно ужинают вместе.

Я раскладываю порции и ставлю на стол. Несмотря на то, что это самое обычное занятие, со смерти Криса и Дженни мы с Джонасом никогда не делили трапезу. Поэтому сидеть вдвоем кажется непривычным. Словно пустующие стулья служат постоянным напоминанием неправильности происходящего.

– Очень вкусно, – не отрываясь от еды, произносит гость. – Как и буррито.

– Спасибо.

– Ты все готовишь так же хорошо?

– Я – отличный повар, – уверенно киваю я. – Крис ненавидел ходить по ресторанам, утверждая, что их блюда никогда не сравнятся с моими.

– Тогда я удивлен, что он не растолстел, – комментирует Джонас. – Если бы я так ужинал каждый день, то точно бы набрал несколько килограмм.

– Он постоянно ходил в тренажерный зал. Ты же знаешь.

Так странно говорить о Крисе без ненависти, но мне даже нравится. В конце концов, хочется сохранить приятные воспоминания, забыть о поступках мужа. Ведь хороших совместных моментов у нас тоже накопилось немало.

– А где Клара?

– С тем мальчишкой, – обвинительно тыкаю я вилкой в собеседника. – И все из-за тебя.

– Он – один из моих любимых учеников, – со смехом заявляет Джонас. – И мне не важно, какого ты о нем мнения.

– А как обстоят дела с учебой у Клары?

– Все замечательно, – следует немедленный ответ.

– А если честно? Не нужно говорить то, что я хочу услышать. Мне действительно интересно знать, как она себя ведет, находясь вдали от меня.

– У нее все хорошо, Морган, – говорит Джонас, бросив на меня пристальный взгляд. – Просто отлично. Она всегда вовремя сдает домашнюю работу. Оценки тоже выше всяких похвал. На уроках Клара хорошо себя ведет. А еще она забавная. Мне нравятся ее саркастичные замечания. – Он улыбается. – Напоминает тебя.

– Она действительно похожа на меня, когда я была в ее возрасте.

– Она очень похожа на тебя нынешнюю. Ты совсем не изменилась.

– Ну да, – издаю я невеселый смешок.

– Но так и есть. – Теперь он подчеркнуто серьезен. – Ты не изменилась. Совсем.

– Не уверена, что это комплимент. – Я перевожу взгляд на тарелку, рассеянно мешая еду. – Печально, что я все та же, какой была в семнадцать. Без образования. Без опыта работы. Совершенно нечего указать в резюме.

Джонас несколько секунд изучающе на меня смотрит, затем опускает глаза в тарелку, протыкая вилкой морковку.

– Я имел в виду не качества для портфолио. А все остальное. Чувство юмора, умение сочувствовать, самообладание, уверенность, дисциплинированность. – Затем Джонас делает небольшую паузу и продолжает: – Твою улыбку. – И отправляет еду в рот.

Я отвожу взор, и улыбка сползает у меня с лица, потому что я снова ощутила то самое чувство. Каждый комплимент стрелой пронзает мне сердце. Из груди вырывается вздох. Аппетит безнадежно потерян. Я поднимаюсь и счищаю остатки еды в корзину для мусора. Споласкиваю тарелку в раковине. Я задыхаюсь. Руки дрожат. Мне не нравится, что я так сильно реагирую на присутствие Джонаса, но друзья не говорят такое друг другу с таким выражением лица.

У него остались ко мне чувства.

Даже не знаю, как к этому относиться, потому что сразу же возникает множество вопросов. Тем временем объект моих терзаний идет к раковине, включает воду и моет посуду. Я поспешно отдергиваю руки и хватаюсь за кухонную стойку.

Джонас стоит рядом и смотрит прямо на меня.

Я же не могу поднять голову, стыдясь, что вообще что-то испытываю к этому мужчине. Но это так. Особенно удивляет жгучая ревность. Я и раньше ее чувствовала, но заталкивала в самые дальние уголки души. Но теперь приступ настолько сильный, что я просто не могу удержаться.

– Почему ты переспал с Дженни в прошлом году?

Меня охватывает сожаление, стоит только вопросу сорваться с губ. Но теперь я понимаю, что была в ярости с того самого момента, когда Дженни пришла с похорон отца Джонаса и рассказала о проведенной вместе ночи. Я чувствовала себя преданной, несмотря на то, что он мне не принадлежал.

Джонас подходит на шаг ближе. Не настолько, чтобы прикасаться ко мне, но достаточно, чтобы я ощутила его тепло.

– Я не знаю. Может, потому что она просто была рядом, – очень тихо произносит он. – Или потому, что тебя там не было.

Я резко вскидываю голову и встречаюсь с ним взглядом.

– Я бы не стала с тобой спать, если ты это подразумеваешь.

– Я совершенно не это имел в виду. Я хотел сказать, что был расстроен смертью отца, а ты даже не пришла меня поддержать. Хоть мы и не общались, ты явно была в курсе похорон, раз Дженни явилась. – Он вздыхает с явным раскаянием. – А может, я так поступил, надеясь причинить боль тебе.

– Какой ужасный повод для секса.

– Ага, я и не ожидал, что ты поймешь, – неубедительно смеется Джонас. – Ты никогда не была на моем месте. Тебе не приходилось стоять в стороне, пока любимая девушка встречается с твоим лучшим другом. – От этих слов перехватывает дыхание. Джонас отводит взгляд. – Ревность иногда толкает на ужасные поступки, Морган. – С этими словами он выпрямляется и, понимая, что его присутствию больше не рады, добавляет: – Мне лучше уйти.

– Да, – я говорю сипло и хрипловато. – Лучше уйти.

Джонас кивает, явно разочарованный моим согласием. Затем выходит из кухни, пару раз задумчиво стукнув ладонью по холодильнику напоследок.

Стоит ему покинуть помещение, как я набираю воздух в легкие. Однако след его присутствия так и витает рядом со мной, пока мужчина собирает вещи Элайджи. Прежде чем достать сына из кроватки, Джонас ненадолго застывает, а потом возвращается ко мне. Замирает в дверном проеме с сумкой, полной детских вещей.

– Это было взаимным?

– Не понимаю, о чем речь, – качаю я головой, обозначая свое недоумение.

– Мои чувства к тебе. Мне было сложно сказать наверняка. Иногда казалось, будто ты тоже ко мне что-то испытываешь, но я понимал, что ты никогда в этом не признаешься из-за Дженни. Но… Я должен знать. Ты разделяла мою симпатию?

Сердце в груди снова колотится как сумасшедшее. Джонас никогда раньше не спрашивал меня напрямую. И я не ожидала услышать подобное. Очень тяжело говорить о том, что сам лишь недавно осознал.

Джонас скидывает сумку с плеча и широкими шагами пересекает кухню. И останавливается только тогда, когда наши тела и губы соединяются.

Я испытываю невероятное смятение. Приходится схватиться за стойку позади, чтобы не упасть, когда Джонас накрывает ладонями мое лицо. Меня охватывает такая буря эмоций, что колени подгибаются.

Я прижимаю руки к груди Джонаса, намереваясь оттолкнуться, но вместо этого внезапно притягиваю его к себе, схватив за рубашку.

Когда он впивается в меня губами, я ощущаю, как его язык проскальзывает мне в рот, а тело сотрясает крупная дрожь. Чувства захлестывают меня с головой, словно я пробуждаюсь и одновременно умираю. Я осознаю, что прожила всю жизнь, целуя совершенно не того человека.

Джонас получает ответ на свой вопрос: моя реакция не оставляет сомнений. Его влечение определенно взаимно. И так было всегда, как бы я ни старалась это отрицать. Нас тянет друг к другу.

Я так и льну к Джонасу всем телом, словно боюсь того, что произойдет, если я отстранюсь.

И не зря.

Глава двадцать четвертая

Клара

– Мама?

Это единственное, что мне удается выдавить, но и одного слова достаточно, чтобы они отскочили друг от друга на несколько футов. Мать отворачивается от меня. Джонас пристально разглядывает обувь.

Я же смотрю на них в ужасе.

Затем трясу головой, стараясь убедить себя, что ничего не видела. Мать только что целовалась с женихом своей сестры. Моя мать… целовалась с лучшим другом папы.

Я делаю шаг назад из помещения, словно оно заражено предательством и я боюсь подхватить его. Мать собирается с духом и поворачивается ко мне со слезами на глазах.

– Клара…

Я даже не даю ей шанса объясниться. Совершенно не желаю знать, почему это вообще могло произойти. Я бегу в спальню, отчаянно нуждаясь в убежище, где они не смогут меня достать. Со всех сил захлопываю дверь и запираю ее. Затем для надежности придвигаю тумбочку.

– Клара, открой, – уговаривает мать, но ее наполненный рыданиями голос доносится приглушенно. Она стучит, не переставая.

– Клара, – теперь настает очередь Джонаса. – Пожалуйста, открой.

– Оставьте меня в покое!

Слышу, как мать плачет. Затем до меня долетают извинения Джонаса, но они звучат так тихо, что я понимаю: он просит прощения не у меня, а у матери.

– Просто уйди, – говорит она. Тяжелые мужские шаги удаляются в сторону гостиной.

Тогда мать снова принимается стучать.

– Клара, пожалуйста, открой. Ты неправильно поняла, это не… Просто позволь мне объяснить.

Я выключаю в комнате свет.

– Я собираюсь ложиться спать. И не хочу с тобой сегодня разговаривать. Уходи! Прочь! – С этими словами я падаю на кровать. Стук наконец прекращается. Спустя пару минут я слышу, как хлопает входная дверь.

Мать предпринимает еще одну попытку заставить меня выйти, но я перекатываюсь на другой бок и игнорирую ее, накрывшись с головой. После того как дыхание наконец выравнивается, я отшвыриваю подушку. Тишина. До меня доносится звук закрываемой двери в комнату матери дальше по коридору. Теперь есть время, чтобы справиться с желанием немедленно ее прикончить.

Я подскакиваю с кровати и начинаю мерить комнату шагами. Вся кожа зудит от ярости. Как она могла так поступить? Они же умерли всего два месяца назад.

Внезапная мысль проносится в голове и заставляет снова рухнуть на постель. А как долго это вообще продолжается?

Я начинаю припоминать события последних недель. После смерти папы и тети Дженни Джонас бывал у нас так часто, что теперь я смотрю на каждый его визит совершенно под другим углом. Вспоминается вечер, когда мать с Джонасом стояли снаружи в полной темноте, или случай, когда он явился починить дверь. Все его предлоги, чтобы прийти на следующий день. Или тот раз, когда они куда-то ездили вдвоем, а приложение показало, что мать находится в отеле «Лэнгфорд».

Это было всего через неделю после смерти папы и тети Дженни.

Мне становится плохо.

Давно ли у них роман?

Я чувствую себя идиоткой. Джонас всегда интересуется, в порядке ли мама. Притворяется, что это проявление дружеского участия.

А действительно ли у Элайджи был жар этим утром? Черт побери, не исключаю возможности, что мистер Салливан всю ночь провел у нас, а я об этом даже не подозревала. Это объясняет, почему он оказался здесь так рано. И почему мать впервые со смерти отца вдруг решила приготовить завтрак.

Я молюсь, чтобы папа об этом не догадывался. Все это время я испытывала чувство вины за возможное участие в крушении наших жизней, но Джонас и мама занимались этим еще до аварии!

Как она могла так поступить с тетей Дженни? У меня нет сестры, но какой человек может сотворить подобное со своей плотью и кровью?

Я ненавижу мать. Ненавижу так сильно, что хотела бы никогда с ней больше не общаться. Ненавижу так яростно, что сижу на кровати и придумываю все новые способы отомстить ей за разрушение нашей семьи.

Однако у меня практически закончились возможности для протеста. Наркотики я уже пробовала. Меня наказывали в школе. Правду я и так практически перестала говорить. К назначенному времени отбоя уже тоже опаздывала. Единственная вещь, которая приходит на ум: заняться сексом с Миллером. Уверена, это бы ее точно расстроило. Мать всегда просила меня подождать с этим до восемнадцати, но так как я все равно не собиралась выполнять ее пожелание, стоит ускорить процесс. Ведь если мама узнает, что я потеряла девственность в шестнадцать, да еще и с Миллером, это просто сведет ее с ума.

Я смотрю на экран мобильника. Нет даже восьми вечера. Остается четыре часа для осуществления плана до наступления дня рождения. В любом случае общество Миллера мне сейчас просто необходимо. В его присутствии я успокаиваюсь, а это очень пригодится.

Хватаю телефон и звоню своему парню.

– Привет, – немедленно отвечает он. – Как дела?

– Когда ты заканчиваешь работать?

– Осталось еще полчаса. У тебя еще будет минут тридцать, чтобы приехать и поцеловать меня на прощание до твоего комендантского часа.

– Приходи лучше ко мне домой после окончания смены.

– К тебе? – Он делает паузу. – Ты уверена?

– Да, но забирайся в мою спальню через окно.

– А, так мы будем встречаться тайком? – По голосу я слышу, что Миллер ухмыляется. – Хорошо, но только я никогда раньше у вас не бывал, поэтому понятия не имею, где твое окно.

– Первое по правой стороне дома.

– Если стоять ко входу лицом?

– Да. И еще… захвати презервативы.

– Ты уверена? – В этот раз промедление длится гораздо дольше.

– Абсолютно.

– Только… Клара, ты же знаешь, что мы не обязаны это делать.

– Ты обещал меня не отговаривать.

– Не думаю, что это было обещание. Кроме того, я предполагал, что пройдет какое-то время, прежде чем…

– Я передумала. Не хочу ждать до конца года.

– Ладно, – после еще одной длинной паузы соглашается он. – Буду меньше чем через час.

Я включаю музыку, чтобы заглушить любой возможный шум. Зажигаю свечи и ставлю одну на прикроватную тумбочку, а другую на подоконник, чтобы Миллер мог найти дорогу. Принимаю душ, стараясь смыть все следы слез. К моему удивлению, я их пролила совсем немного. Была слишком зла, чтобы плакать. Не знала, что могу испытывать такую ярость, но сейчас понимаю – я способна и на бо́льшую. Кто знает. Посмотрим, на что я осмелюсь завтра, когда увижу мать.

Я выхожу из ванной, обернутая полотенцем. Потом немного подсушиваю феном волосы, чтобы с них не капало, и слегка подкрашиваю ресницы, попутно пощипав себя за щеки, так как кажусь себе очень бледной. Понимание, что твоя мать совсем не тот человек, кем ты ее считала, успешно сгоняет все краски с лица.

Я копаюсь в косметичке в поисках блеска для губ, когда слышу осторожный стук в стекло. Торопливо подбегаю к шкафу, чтобы отыскать приличную одежду, но тут вспоминаю, зачем вообще позвала Миллера. Он же явился, чтобы меня раздеть. Полотенца вполне достаточно.

Я открываю окно, пока Адамс снимает москитную сетку. Забравшись внутрь, он сначала оглядывается по сторонам и лишь в последнюю очередь поворачивается ко мне. Когда он замечает мой наряд, я вижу, как его накрывает волна понимания. Не думаю, что он до конца верил в мою готовность расстаться с девственностью. Но теперь, когда я стою перед ним в одной полоске ткани, реакция Миллера мгновенно меняется.

Он подносит сжатый кулак ко рту и прикусывает костяшки, рассматривая меня с головы до ног.

– Черт побери, Клара!

Я готова рассмеяться из-за его восторга, но я до сих пор слишком злюсь на мать. Парень не должен заметить мое настроение. Нужно отогнать все плохие мысли, пока мы с этим не покончим.

Миллер обхватывает мое лицо ладонями.

– Ты точно уверена? – Слава богу, эти слова он произносит шепотом. Не хочется, чтобы мать ворвалась и разрушила и эту часть моей жизни.

– Да, – киваю я.

– А что насчет твоей мамы? Где она сейчас?

– В своей комнате. А дверь я заперла на ключ. Только нельзя шуметь. Хотя я включила музыку, так что она нас не услышит.

Миллер кивает, но все равно заметно нервничает. Не ожидала, что он будет переживать.

– Прости, что постоянно спрашиваю, но ты уверена? Просто не ожидал такого быстрого развития событий, поэтому…

– Семьдесят процентов пар занимаются сексом после первого свидания. Думаю, мы и так проявили немалое терпение.

– Ты только что сама придумала эту статистику, лишь бы я снял штаны? – тихо смеется парень.

– А сработало?

– Мне не требуется фальшивая статистика. – Миллер снимает футболку и бросает ее на пол.

Затем подходит и целует меня. В этот раз наши тела, ноги и руки сплетены так тесно, что не остается ни малейшего зазора. Он оттесняет меня к кровати, но останавливается, не дойдя до нее.

Этот поцелуй только что сделал все происходящее реальным. До того моими действиями руководила ярость, и мне казалось, что план невыполним. Однако полуобнаженный парень здесь, в моей спальне, я стою перед ним в одном полотенце, и мы сейчас упадем на постель, так что все становится очень даже вероятным. Я скоро займусь сексом с Миллером Адамсом.

И я к этому готова. Мне кажется.

Если бы мать знала, что сейчас случится, ее бы это убило.

Да. Я определенно готова.

Гнев подталкивает меня, и я сбрасываю полотенце. Миллер глубоко вдыхает и немедленно поднимает глаза. Меня это немного сбивает с толку. Почему он не смотрит на меня?

– Я здесь, чуть ниже.

Он скользит руками к моим бедрам, но по-прежнему не сводит взгляда с потолка.

– Я знаю, просто… Полагаю, я привык, что секс похож на бейсбол. Нужно преодолеть сначала определенное количество баз, чтобы оказаться на домашней. Пока же складывается ощущение, что я играю не по правилам.

– Ну тогда ты только что выбил хоум-ран[8], – смеюсь я. – Миллер, сегодня тебе очень повезло.

– Залезай под одеяло. – Он наконец опускает голову, но смотрит только мне в лицо.

Я с ухмылкой подчиняюсь, пока парень пытается не подглядывать. Затем он собирается присоединиться ко мне, но я его останавливаю:

– Сначала сними штаны.

– С чего такая спешка? – наклоняет он голову к плечу.

– С того. Не хочу передумать.

– Может, это знак, что ты еще не готова?

Господи, и почему он не может быть как все остальные парни? Эгоистом, думающим только о сексе?

– Я готова. Совершенно точно.

Он пристально вглядывается мне в лицо, отыскивая следы лжи. Однако забывает, какой хорошей актрисой я могу быть. Спустя минуту Миллер наконец выпрямляется, расстегивает брюки и сбрасывает их. Под ними надеты боксеры с ананасами.

– Сексуально.

– Так и думал, что тебе понравится, – с ухмылкой отвечает он.

Я приподнимаю одеяло, позволяя парню проскользнуть ко мне, но Миллер сначала приподнимает указательный палец, вспомнив кое-что.

– Секундочку. – Он перекатывается и нашаривает на полу сброшенные джинсы. Затем падает на спину, держа четыре презерватива так, чтобы я могла выбрать. – Купил их в магазине «Валеро» за поворотом. С фруктовым вкусом.

– А зачем это нужно? Они съедобные?

– Нет, – отвечает Миллер, отсмеявшись после моего вопроса. – Это нужно для… – Он внезапно покрывается румянцем. – Ну, знаешь, на случай, если ты решишь взять их в рот.

Это пояснение заставляет меня покраснеть. Мой комментарий только что продемонстрировал полную неопытность в этих вещах. Самое дальнее, куда я заходила с парнем, случилось в тот раз, когда Миллер снял с меня футболку и мы целый час целовались лежа на кровати.

Я вытаскиваю оранжевую упаковку и кладу на тумбочку.

– Только не этот. Не хочу испортить момент. Не могу поверить, что ты вообще притащил такое ко мне домой.

– Прости, – ухмыляется Адамс. – Я покупал в автомате в мужском туалете. Там нельзя выбирать. – Потом он берет один из трех, убрав остальные на тумбу, накрывается одеялом и притягивает меня к себе.

Меня это пугает. Прикосновение его обнаженной кожи. Понимание, что нас сейчас разделяет только ткань его боксеров. Миллер закидывает на меня ногу, и в глубине души я испытываю приступ сожаления, что поторопилась, ведь целоваться в его комнате было приятно. Сейчас же все совсем по-другому. Я не чувствую близости или предвкушения, потому как мы пропустили сразу несколько этапов, но теперь мы так далеко зашли, что останавливаться слишком поздно. Я прячу лицо на плече парня, не желая, чтобы он его видел. Я боюсь того, что Миллер может разглядеть в моих глазах.

– Я его еще не надел, – шепчет он мне на ухо. – Мы можем сначала еще кое-что попробовать. В смысле… формально, я даже не касался твоей груди.

Я хватаю его руку и подношу к своей груди. Издав низкий стон, теперь уже он утыкается мне в шею.

– Давай покончим с самой сложной частью. И уже потом будем заниматься чем-то еще, – шепчу я.

Миллер кивает, затем отстраняется и нежно меня целует. Я чувствую, как он снимает боксеры, не отрываясь от моих губ. Затем немного отодвигается, чтобы надеть презерватив, но наши лица по-прежнему очень близко друг к другу. Его дыхание вырывается короткими толчками и доносится до меня теплыми волнами.

Парень меняет позицию и оказывается сверху, его глаза полны эмоций: желания, благодарности, любопытства. Я тоже хочу их испытывать в свой первый раз, но вместо этого ощущаю себя преданной. Обманутой. Глупой.

– Попробуй немного расслабиться, – говорит он. – Тогда будет не так больно.

Я стараюсь последовать его совету, но это очень сложно, потому что все мысли наполнены обидой за тетю Дженни. И папу. А еще я впервые надеюсь, что загробной жизни не существует. По крайней мере, такой версии, в которой умершие могут видеть, как мало Джонас с матерью по ним горюют.

Миллер накрывает своими губами мои, и я радуюсь возможности отвлечься. А затем кое-что еще направляет мои раздумья в совершенно другое русло. Между ног возникает давление, а потом, когда парень одним толчком проникает в меня, приходит боль. Она становится все сильнее, как и срывающееся с его губ дыхание.

Я моргаю. Миллер останавливается и нежно целует меня в уголок рта.

– Ты в порядке?

Я лишь киваю в ответ.

Он снова меня целует, и теперь я чувствую: он снова в меня проникает. Отчетливо ощущаю, что преграда исчезла, и теперь Миллер входит очень глубоко. Я только что потеряла девственность.

Я кажусь себе другой и в то же время прежней.

Мне одновременно и больно, и нет.

Я и жалею об этом, и в то же время нет.

Лежу, не двигаясь, положив руки на спину Миллера и обхватив ногами его талию. Приятно ощущать его внутри, хотя я не уверена, что сам процесс мне нравится. Я вовлечена не целиком, мысли бродят в другом месте, а значит, приходится прикладывать усилия, чтобы тело реагировало. Парень очень нежен и издает невероятно сексуальные стоны, но они не находят отклика. Моя душа переполнена отвращением, и ни для чего другого в ней нет места, в том числе и для происходящего сейчас.

Часть меня жалеет, что я поторопилась с сексом. Однако в любом случае это бы случилось с Миллером, так неужели было бы лучше отложить событие на несколько месяцев?

По-видимому, да.

Ладно, теперь я уже всем сердцем сожалею, что не подождала. Меня терзает неприятное чувство, что это гнев толкнул меня на поспешное решение. Однако Адамс вроде получает удовольствие. По крайней мере, хоть кому-то из нас хорошо.

Может, я не чувствую того, чего ожидала, из-за полученного сегодня урока: любовь полна уродливых поступков и предательства, и мне просто не хочется иметь к этому никакого отношения. Думаю, мои чувства к Миллеру похожи на те, что испытывала тетя Дженни к Джонасу, а папа к маме, и посмотрите, к чему это привело.

Теперь возлюбленный целует меня в шею, сжимая одной рукой мое бедро. Мне нравится та позиция, в которой мы находимся. Может, когда мы снова этим займемся, будет не так больно, как физически, так и морально. Может, я смогу оценить, насколько ему нравится процесс, в следующий раз. Может, мне самой это доставит удовольствие.

Но прямо сейчас ничто не радует меня. Я не могу перестать думать о том, что поступки родителей заставили меня пересмотреть чувства к Миллеру, и это печалит меня. Ведь я всей душой желаю и дальше верить в наши с ним отношения. Иногда его взгляд один в один напоминает мамин, когда она смотрела на папу, но значит ли это вообще хоть что-то? Я хочу верить Миллеру, когда он говорит, что никогда еще никого так не желал, но как долго эти слова будут правдой? Пока он не увидит девушку, которую будет хотеть больше? Слава богу, у меня нет сестры, в которую можно влюбиться.

Я притягиваю его к себе, чтобы спрятать лицо у него на груди. Ненавижу сомневаться в нем, особенно сейчас, ведь Миллер – единственный, кто делает меня счастливой с момента катастрофы, а теперь я боюсь, что мама с Джонасом разрушили это чувство. Я сомневаюсь не только в них и своей любви, но и вообще в самой идиотской идее моногамии и необходимости отношений. Я думаю, что в потере девственности не было на самом деле ничего особенного. Ведь если любви не существует, то секс – это просто секс, вне зависимости, занимаешься ты им в первый, пятидесятый или последний раз.

Всего лишь часть одного тела оказывается внутри другого. Большое, мать его, дело.

Может быть, именно поэтому люди с такой легкостью изменяют друг другу, ведь секс на самом деле абсолютно ничего не значит. Почти никакой разницы с рукопожатием. Тогда и первая ночь с бойфрендом ничуть не серьезнее, чем тот же процесс с женихом мертвой сестры.

– Клара? – Миллер произносит мое имя между двумя тяжелыми выдохами. Между движениями. А потом останавливается. Я открываю глаза и отстраняюсь, падая обратно на подушку. – Я делаю тебе больно?

– Нет, – заверяю я.

Он отводит волосы от моего лица и проводит большим пальцем по мокрой щеке.

– Тогда почему ты плачешь?

У меня нет никакого желания объясняться. Особенно прямо сейчас.

– Ничего особенного. – Я снова пытаюсь обнять парня и прижать к себе, но он решительно отодвигается, а потом и вовсе перекатывается на другую сторону кровати. Теперь я чувствую себя до странности опустошенной.

– Я сделал что-то не то? – настойчиво спрашивает Миллер.

Ненавижу себя за то, что породила в нем сомнения. Вижу, как он обеспокоен, что моя реакция имеет к нему хоть какое-то отношение. Поэтому я изо всех сил трясу головой.

– Нет. Дело не в тебе, клянусь.

Кажется, он испытывает облегчение, но только на пару секунд.

– Тогда в чем? Ты меня пугаешь, – шепчет Миллер.

– Дело в матери. Сегодня мы сильно поссорились, и… – Я утираю капающие слезы тыльной стороной руки. – Я так зла на нее. Я просто в ярости и ничего не могу поделать. – С этими словами я переворачиваюсь на бок, чтобы заглянуть Миллеру в глаза. – У них с Джонасом интрижка.

Парень выпрямляется от удивления.

– Что?

Я киваю и замечаю сочувствие на его лице. Затем он проводит по моим волосам в попытке утешить.

– Вернувшись домой, я наткнулась на них, целующихся в кухне. Я так взбесилась. Мне кажется, я никогда так не злилась. Думаю, я даже ненавижу мать. Не могу перестать размышлять о том, что она предала отца и тетю Дженни. В голове так и крутятся идеи возмездия. Я отчаянно хочу ее наказать, ведь она заслуживает страданий. – Я приподнимаюсь на локте. – С момента аварии прошло так мало времени, мама не смогла бы забыть отца так быстро, поэтому я почти уверена, что у них с Джонасом все началось еще раньше.

Миллер несколько мгновений молчит, выглядя озадаченным, вероятно, не зная, как меня успокоить. Он ложится на спину и смотрит в потолок.

– Ты поэтому мне позвонила? – В его голосе слышится резкость, хотя он по-прежнему шепчет. – Потому что злилась на мать?

Такая реакция меня ошеломляет. Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к груди парня, но он хватает меня за запястье и отталкивает его. Потом садится на край постели спиной ко мне.

– Нет, Миллер, нет, – заверяю я, но мы оба знаем, что это неправда. Я нерешительно кладу ладонь ему на плечо, но он отдергивает его, почувствовав прикосновение, и встает. Я слышу шлепок, с которым презерватив оказывается в мусорной корзине. Адамс со злостью натягивает боксеры и джинсы, даже не глядя на меня. – Миллер, клянусь, я не поэтому тебя позвала.

– Тогда почему? – Он пересекает спальню быстрым шагом, поднимает футболку и надевает ее. – Ты явно не была готова к тому, что сейчас произошло. – Я ожидала увидеть гнев в его глазах, но он кажется расстроенным.

Я сажусь на кровати, прикрыв одеялом грудь.

– Но я была готова, честное слово. И очень хотела, чтобы это случилось именно с тобой, потому и позвонила. – Я отчаянно стараюсь исправить положение, но лишь окончательно все порчу. Меня охватывает ужас.

– Ты обижена на свою мать, Клара, – делает шаг вперед парень, вскидывая рукой в мою сторону. – Ты хотела не меня, а возмездия. Я знал, что еще не время. Все было так странно… Так… – Он в отчаянии вздыхает, не в состоянии подобрать слова.

– Ты прав, я была расстроена, – произношу я, вытирая слезы одеялом. – Когда мне плохо, я всегда хочу, чтобы ты был рядом.

Миллер молча обдумывает услышанное, поправляя футболку. Затем роняет:

– Я бы пришел и просто так, Клара, безо всякого секса. Ты прекрасно это знаешь.

Почему у меня не получается правильно объяснить? Я только обижаю его сильнее, сама того не желая.

Жертва моей злости открывает окно, но мне так не хочется, чтобы он уходил. Я не собиралась задеть его чувства, я просто не могу остаться сейчас одна.

– Миллер, подожди. – Он уже перебросил ногу через подоконник, но я продолжаю умолять, по-прежнему завернутая в одеяло. – Пожалуйста. В моем поступке не было ничего личного. Клянусь.

Последняя фраза заставляет его отойти от окна и приблизиться к кровати. Миллер наклоняется и обхватывает ладонями мое лицо.

– Ты права. Именно поэтому я так расстроен. Ведь это должно было стать для нас самым личным на свете.

Его слова бьют прямо по больному, и у меня невольно вырывается громкий всхлип. Не могу поверить, что я такое натворила. Похоже, я опустилась до уровня матери. Миллер оставляет меня одну, я закрываю рот ладонями, стараясь удержать рыдания и все рвущиеся из меня чувства. Я раскаиваюсь не только в том, как поступила со своим парнем, но и во многом другом. Меня накрывает буря эмоций: горе от потери тети Дженни и отца, вина за причастность к их гибели, ярость от предательства матери, сожаление о той боли, которую я причинила Миллеру. Эмоций так много, я не в состоянии с ними справиться, поэтому падаю обратно на кровать и зарываюсь лицом в подушку. Сейчас мне хочется лишь накрыться одеялом и никогда не просыпаться, чтобы больше не испытывать всего этого. На меня так много навалилось. Это слишком нечестно. Нечестно, нечестно, нечестно.

Матрас рядом со мной прогибается, и когда я поворачиваюсь, то попадаю в теплые объятия. От этого рыдания только усиливаются.

Я стараюсь рассказать, насколько сожалею о своем поступке, но всхлипывания заглушают слова. Миллер нежно целует меня в висок, видимо, разобрав только то, что я пытаюсь извиниться.

Он не говорит, что прощает меня или что мои действия были оправданы. Он вообще ничего не говорит. Лишь молча сидит рядом и утешает, пока я заливаюсь слезами.

Я прячу лицо у него на груди, утыкаясь в футболку. Когда дар речи наконец возвращается ко мне, я снова и снова повторяю:

– Прости меня. Прости, пожалуйста. Прости. Ты был прав, и я ужасно себя повела. – Слова доносятся приглушенно сквозь ткань. – Мне очень жаль, что я так поступила.

– Знаю, тебе плохо, – шепчет Миллер, нежно положив ладонь мне на лицо. – И я тебя прощаю. Но все равно я пока зол.

Несмотря на последнюю фразу, он снова целует меня в висок, и это все, что сейчас нужно. Он и должен сердиться на меня. Имеет полное право. Я и сама на себя злюсь.

Какое-то время парень лежит рядом на кровати, но, как только я перестаю плакать, отстраняется и смотрит на меня, гладя по щеке.

– Мне пора. Уже поздно.

– Пожалуйста, не уходи, – качаю я головой, умоляюще заглядывая ему в глаза. – Я не хочу оставаться одна.

Замечаю его сомнение, но спустя три секунды Миллер все же кивает. Затем садится, снимает футболку и натягивает ее на меня.

– Надень.

Я слушаюсь и опускаю футболку до бедер, не убирая от груди одеяла, пока не оказываюсь прикрытой.

Понимаю, что, несмотря на случившееся сегодня, Миллер так и не видел меня обнаженной, ведь он даже не поворачивался в мою сторону, когда я сбросила полотенце.

Он тоже забирается под покрывало и притягивает меня к себе, так что моя спина оказывается прижатой к его груди. Мы делим одну подушку. Держимся за руки. И в конце концов погружаемся в сон, злясь на разных людей, но одинаково страдая.

Глава двадцать пятая

Морган

Я думала, что мыть бутылочки для детской смеси и желать, чтобы наступил конец света, – самое худшее из возможного. Но я ошибалась. Такой момент наступил сейчас.

Что происходит, когда человек погружается на дно отчаяния? Ждет, пока кто-то бросит спасательный круг? Чахнет, пока от него не останутся лишь кожа и кости, которыми побрезгуют поживиться даже стервятники?

Я так и лежу в кровати с самого вечера, правда, уже отказавшись от попыток заснуть. Не вижу в этом особого смысла, ведь скоро взойдет солнце.

Несколько раз я подходила к двери в спальню Клары, но даже не стала стучать. Она намеренно громко включила музыку, чтобы не слышать меня, поэтому я решаю оставить ее в покое. За ночь ненависть ко мне уляжется, и я смогу снова попытаться вымолить прощение.

Может, не стоило так затягивать с психотерапевтом? Мне казалось, что лучше дать самым тяжелым ранам затянуться, подождать несколько месяцев. Но, очевидно, это было ошибкой. Мне просто необходимо с кем-то поговорить. Мы с Кларой обе в этом нуждаемся. Не уверена, что мы сумеем справиться с ситуацией самостоятельно.

Не хочу идти с проблемами к Джонасу. Наверняка он только извинится и скажет, что все наладится со временем. Может, так действительно и произойдет. Может, пройдет дождь и заполнит ту яму, в которой я сейчас нахожусь, и я смогу подняться на поверхность и выбраться на берег. Или хотя бы утонуть. Оба варианта одинаково привлекательны.

Но даже если начать посещать психотерапевта, это не изменит того, что случилось прошлым вечером. Ничто не изменит того факта, что дочь застала мать целующейся с лучшим другом отца всего через пару месяцев после гибели последнего. Это невозможно оправдать. Это непростительно.

Все психологи, беседы и книги по самопомощи в мире не смогут стереть эту картину из головы Клары.

Я унижена и испытываю невероятный стыд.

И не важно, сколько сообщений Джонас мне отправит – а с прошлого вечера их пришло уже семь штук, – я все равно не собираюсь отвечать. И вообще еще долго не планирую с ним разговаривать. Не хочу его больше видеть. Мне не нравится, на что меня толкает одно его присутствие. В кого превращает. Поцелуй был огромной ошибкой, и я это знала еще до того, как наши губы соприкоснулись. И я все равно это сделала. Позволила этому свершиться. И что самое худшее – я этого хотела. Причем очень давно. Скорее всего, со дня нашего знакомства.

Думаю, именно поэтому я чувствую себя так паршиво. Мне кажется, если бы много лет назад Джонас не уехал из города, мы могли бы оказаться на месте Криса и Дженни. Скрывали бы наши отношения, предавали супругов, обманывали родных.

Мой гнев по отношению к ним ничуть не уменьшился с прошлого вечера, лишь перерос в нечто новое: ярость, но уже направленную на саму себя. В данный момент я не вправе читать нравоучения дочери, если не хочу показаться лицемерной. И мне кажется, отныне мои слова не будут иметь для Клары ровно никакого значения. Наверно, это правильно. Как я смею воображать, что в состоянии воспитывать хоть кого-то? Кто я такая, чтобы учить нормам морали? Разве можно направлять кого-то по жизни, когда сама бегу в другую сторону, нацепив на глаза шоры?

Я резко подскакиваю на кровати, заслышав отчетливый стук. Помоги мне господь, если это Джонас Салливан, то я буду в бешенстве.

Я откидываю одеяло и поспешно натягиваю халат. У меня еще даже не было шанса поговорить с Кларой, поэтому пока я не собираюсь обсуждать произошедшее ни с кем другим. Торопливо подойдя к двери, я распахиваю ее, надеясь, что дочь не успела проснуться.

Однако увидев, кто стоит на пороге, я делаю шаг назад. Миссис Неттл с решительным видом заносит руку, чтобы снова постучать.

– Просто хотела убедиться, что вы живы, – произносит она. – Теперь вижу, что так и есть. – Она опускает кулак и поворачивается ко мне спиной.

Я окликаю соседку.

– А с чего вы взяли, что я могу быть мертва?

– Сбоку от вашего дома под окном валяется москитная сетка, – через плечо отвечает она. – Подумала, что к вам вчера ночью кто-то вломился и всех перебил.

Я ошеломленно наблюдаю за старухой, пока она благополучно не спускается с крыльца, и лишь потом закрываю дверь, заперев на замок. Великолепно. Теперь еще и сетка на одном из окон сломалась. Плюс одна проблема, о которой бы позаботился Крис, будь он жив.

Я останавливаюсь, не дойдя до спальни.

Когда-то я была в возрасте Клары. Москитные сетки сами по себе не падают. Она что, куда-то сбежала ночью?

Эта мысль заставляет меня резко развернуться и направиться прямиком в сторону комнаты дочери. Я даже не стучу, потому что ее все равно наверняка нет на месте. Поэтому я сразу поворачиваю дверную ручку. Заперто! Но с задвижками несложно справиться. Ужасно, что я опустилась до взлома, но необходимо убедиться, что Клара ушла, прежде чем одеваться и отправляться на ее поиски.

Я достаю из своего шкафа вешалку, затем просовываю ее в щель и поддеваю защелку. Когда та откидывается, толкаю дверь, но она не поддается. Там что, построена баррикада?

Боже, кажется, дочь разозлилась на меня сильнее, чем я думала.

Я изо всех сил наваливаюсь на створку, отодвигая то, что придвинуто к ней. Затем заглядываю в образовавшийся зазор, величиной несколько дюймов.

Вид спящей Клары заставляет меня с облегчением выдохнуть. Она никуда не сбежала. Либо уже вернулась, главное, что она дома.

Уже собираясь уходить, я замечаю движение. Живот дочери накрывает рука, которая принадлежит не ей.

Теперь я прорываюсь в комнату всем телом. Шум будит Клару, и она испуганно садится на кровати. Так же поступает и Миллер.

– Какого черта, Клара?

Заспанный парень подскакивает и шарит по полу в поисках обуви, попутно сгребая с прикроватной тумбочки презервативы и запихивая их в карман, словно надеясь спрятать улики. Но я все замечаю и прихожу в ярость. Этот негодяй немедленно должен убраться из нашего дома.

– Тебе следует сейчас же уйти.

Он кивает, кидая на Клару полный сожаления взгляд.

– Боже, это так унизительно, – бормочет она, закрывая лицо руками.

Миллер обходит кровать, однако останавливается и смотрит на нас по очереди, а затем опускает глаза на свою голую грудь. Тогда я понимаю, что его футболка сейчас на дочери.

Он что, ждет, пока она вернет ему одежду? Неужели он такой идиот? Похоже, так и есть. Клара встречается с кретином.

– Выметайся сейчас же!

– Подожди, Миллер, – шепчет она. Затем поднимает с пола свою майку и направляется к шкафу. Отгородившись дверцей, быстро переодевается. Парень, кажется, в растерянности и не знает, ждать получения своей вещи обратно или бежать, пока я его не прикончила на месте. На его счастье, дочь очень быстро управляется и вручает ему футболку. Миллер немедленно ее натягивает. Я же в нетерпении кричу, все больше злясь:

– Пошел вон! Немедленно! – Перевожу взгляд на полуголую Клару. – А ты оденься!

Парень торопливо подбегает к окну и начинает его открывать. Да он и вправду умалишенный.

– Просто выйди через входную дверь, Миллер. Боже ты мой!

Клара теперь сидит на кровати, закутавшись в простыню, и просто пышет яростью и унижением. Я тоже.

Миллер проскальзывает мимо меня, явно нервничая, затем оглядывается на дочь.

– Увидимся в школе? – шепчет он, словно я их не слышу. Она кивает.

Серьезно? Из всех парней, которых она могла бы украдкой пригласить в спальню, она выбрала этого?

– Клара сегодня не пойдет на занятия.

– Ну конечно же, пойду, – возражает она, глядя на Миллера, мнущегося в коридоре. Я тоже концентрирую свое внимание на парне.

– Ее сегодня не будет. До свидания.

Миллер разворачивается и уходит. Наконец-то.

Дочь отбрасывает покрывало в сторону и тянется к валяющимся на полу джинсам, в которых она была вчера.

– Ты не можешь запретить мне посещать школу.

Из-за гнева сомнения в том, могу ли я воспитывать хоть кого-нибудь, отходят на второй план. Клара точно никуда сегодня не пойдет.

– Тебе шестнадцать. И я имею право запретить тебе все что заблагорассудится. – Я обвожу взглядом комнату в поисках телефона, чтобы забрать его.

– Вообще-то, мама, мне уже семнадцать. – Клара продевает ногу в штанину. – Но думаю, ты была слишком занята Джонасом, чтобы помнить о моем дне рождения.

Вот черт.

Я была не права.

Вот теперь я достигла самого дна. Пытаясь исправить положение, я шепчу:

– Я не забыла. – Однако нам обеим понятно, что я вру.

Клара закатывает глаза, застегивая джинсы. Потом проходит в ванную и берет сумку.

– Ты не пойдешь в таком виде на уроки. Ты даже не сменила одежду.

– Пофиг, – бросает она, протискиваясь мимо меня.

Глядя, как дочь решительно шагает по коридору к выходу, я лишь обессиленно приваливаюсь к косяку. Нужно догнать ее. Это неправильно. Приводить парня без разрешения неправильно. А заниматься сексом с тем, с кем недавно начал встречаться, совсем глупо. Произошло слишком много того, чего не должно было случиться, но мои родительские нотации, боюсь, здесь уже не помогут. Даже не представляю, что можно сделать, какое наказание придумать и имею ли я теперь вообще на это право.

Я слышу, как захлопывается входная дверь, и вздрагиваю.

Потом сползаю на пол, схватившись за голову. По щеке скатывается слеза. И еще одна. Ненавижу это состояние, так как понимаю: за яростью и рыданиями последует головная боль. Она мучает меня каждый день после похорон.

В этот раз я ее заслуживаю. Мои поступки привели дочь к бунтарскому поведению. Клара никогда больше не сможет меня уважать. А если не уважает, то и слушаться не будет, и уж тем более не станет брать с меня пример.

Сквозь слезы я улавливаю тихий звонок телефона. Уверена, это Джонас, но часть меня хочет проверить: вдруг Клара одумалась, хотя она наверняка еще даже не успела отъехать от дома. Я торопливо вхожу в свою комнату, но на экране высвечивается незнакомый номер.

– Алло?

– Миссис Грант?

– Да, это я, – отвечаю я, вытирая нос платком, взятым с тумбочки.

– Это мастер по ремонту кабельного телевидения. Хотел сообщить, что в доме с девяти до пяти должен быть кто-то, чтобы обеспечить доступ к оборудованию.

– Серьезно? – Я с размаху сажусь на кровать. – Вы ждете, что я буду сидеть дома весь день?

– Такова процедура, мадам, – после небольшой паузы заявляет техник, нерешительно покашливая. – Мы не можем работать без хозяев.

– Я понимаю, что так положено, но вы можете назвать мне более точные временные рамки? Два часа? Три?

– Это очень трудно сделать, так как каждый ремонт различается по сложности.

– Само собой, но неужели я обязана ждать столько времени? С какой стати я должна потратить на это восемь чертовых часов? – Я срываюсь на ни в чем не повинного человека. Я качаю головой, прижимая ладонь ко лбу. – Знаете что? Просто отмените вызов. Мне даже не нужно кабельное. Никто его уже не смотрит. Думаю, вам вообще стоит сменить специальность, потому что, судя по всему, в ближайшее время специалисты по ремонту кабельного телевидения перестанут быть востребованными.

Я даю отбой, швыряю телефон на кровать и бессмысленно на него пялюсь.

Ладно, ладно. Вот теперь я достигла дна. Это точно худший момент в моей жизни.

Глава двадцать шестая

Клара

Я приезжаю в школу на полчаса раньше необходимого. На стоянке припарковано всего несколько машин, и пикапа Миллера среди них нет. Нет никакого желания входить в кабинет Джонаса раньше звонка, поэтому удобнее откидываюсь на сиденье.

Я не буду плакать.

Вообще-то, сейчас я даже не злюсь. Если уж я что и чувствую, так это абсолютную пустоту. За последние двенадцать часов произошло так много событий, что мой мозг словно решил отключиться. И я совершенно не против. Уж лучше ничего не ощущать, чем быть в ярости, как ночью, или оказаться униженной, как после утренней выходки матери, когда она так грубо обошлась с Миллером.

Я понимаю. Сама тайком привела его в спальню. Занималась сексом. Это ужасное поведение. Но прошлым вечером мама лишилась права решать, какое поведение плохое, а какое нет.

Я вздрагиваю, услышав стук в окно. Миллер стоит рядом с машиной, и мое оцепенение спадает, потому что один его вид возрождает во мне желание жить. Парень открывает дверцу, садится и протягивает стаканчик кофе.

Он никогда еще так хорошо не выглядел. Конечно, усталость заметна, и ни один из нас не успел почистить зубы и причесаться, не говоря уже о несвежей одежде. Но Миллер держит напиток и смотрит на меня так, словно не ненавидит за вчерашнее, и это прекрасно.

– Подумал, что кофеин тебе понадобится, – поясняет он. Я отпиваю и смакую теплую жидкость, наслаждаясь ароматом сладкой карамели. Не понимаю, как я могла не любить кофе. – Как бы там ни было… С днем рожденья?

Миллер произносит последнюю фразу как вопрос, которым, наверное, она и является.

– Спасибо. Хотя сегодня, пожалуй, второй из худших дней в жизни.

– Мне кажется, он был вчера. Сегодня есть надежда на лучшее. – Я делаю еще один глоток и беру любимого за руку, пожимаю изо всех сил и сплетаю наши пальцы. – Что было после того, как я ушел? Мама тебя наказала?

– Нет, – с невеселым смехом отвечаю я.

– Ты тайком привела парня в спальню. Не представляю, как можно отвертеться от наказания, даже если сегодня твой праздник.

– Моя мать лгунья, изменщица и не может быть для меня примером. Я решила, что больше не буду подчиняться ее правилам. Уж лучше расти совсем без родителей.

Миллер в ответ лишь сдавливает мою ладонь. Видно, что мои слова ему не нравятся, но учить меня жизни он тоже не торопится. Наверное, думает, мне нужно время, чтобы успокоиться. Но это не поможет. Я больше не хочу иметь ничего общего с матерью.

– А что скажет Лекси?

– Лекси? – Я недоуменно смотрю на парня, поднимая бровь. Он кивает, отпивая из стакана. – Черт, Лекси! – Я завожу мотор. – Совсем забыла ее забрать.

– В твое оправдание можно заметить, что утро выдалось довольно насыщенным, – смеется Миллер, затем наклоняется ко мне и целует в щеку. – Увидимся на обеде.

– Хорошо, – чмокаю я его в ответ.

Он поворачивает ручку и пытается выбраться из машины, но я останавливаю его, схватив за запястье, так как хочу сообщить еще кое-что. Когда Миллер опускается обратно на сиденье и поднимает на меня вопросительный взор, я нежно касаюсь его щеки свободной ладонью, стараясь подобрать слова, чтобы выразить, насколько я сожалею о своем поступке прошлой ночью. С раскаянием смотрю ему в глаза, но словно забыла, как говорить.

Миллер наклоняется ко мне и прижимается своим лбом к моему. Я закрываю веки и замираю на несколько секунд. Потом чувствую на своей шее его руки, ласкающие меня.

– Все в порядке, Клара, – шепчет любимый. – Обещаю, я не сержусь. – Легко коснувшись губами моего лба на прощание, он вылезает из автомобиля.

Я полностью осознаю, как неправильно поступила. Меня до сих пор ужасают собственные действия. Настолько, что я не собираюсь рассказывать Лекси о произошедшем между Миллером и мной.

Надеюсь, однажды у нас будет шанс все повторить, потому что первую попытку я точно испортила.

* * *

Я так рано собралась в школу, что приезжаю за подругой практически вовремя, и она даже не узнает о моей забывчивости. Она выходит из дома с упакованным в яркую бумагу подарком и воздушным шариком, надпись на котором гласит: «Быстрее выздоравливай!»

Она частенько так поступает. Дожидается последнего момента, когда уже нет времени искать подходящие открытки, шарики или обертку. Большая часть ее презентов завернута в упаковку с рождественским рисунком, вне зависимости от того, в какое время года она их вручает.

До сих пор не верится, что мать забыла про мой день рождения. Ну хоть Миллер с Лекси помнят.

Несмотря на то, что семнадцать мне исполнилось всего несколько часов назад, я горжусь своей новообретенной зрелостью.

Когда я вхожу в класс, мне удается пройти весь путь до парты, не ударив Джонаса. Даже когда он желает мне доброго утра. Даже когда его голос срывается, произнося эту фразу. Я просто не смотрю в его сторону.

Спустя двадцать минут после начала занятия я не совершила ни одного из тех действий, которые крутились у меня в голове все это время. Мне бы так хотелось наорать на Джонаса, назвать изменщиком, рассказать о его интрижке с матерью всему классу или даже всей школе, взломав систему громкой связи.

Но я так и сижу на месте, втайне гордясь своей выдержкой. Мне удается сохранять спокойствие и хладнокровие, если не глядеть на этого негодяя, и кажется, получится дождаться конца урока и покинуть кабинет без скандала.

Семнадцать лет обязывают. Я уже практически взрослая, и слава богу, потому что на воспитание матери больше рассчитывать не приходится.

Лекси: Эфрен нравится мне все больше и больше. В пятницу у меня будет первый свободный вечер после беседы в столовой, и он только что спросил, не желаю ли я пойти с ним на свидание.

Я улыбаюсь, получив сообщение подруги.

Я: И что ты ответила?

Лекси: Отказалась.

Я: Но почему?

Лекси: Да шучу я. Согласилась на самом деле. Я в шоке. Он такой низкий. Но ведет себя очень противно, что искупает все недостатки.

Когда дело касается парней, подруге невозможно угодить. Честно говоря, я удивлена, что она решила пойти с ним на встречу. Испытываю облегчение, но и удивление.

Я начинаю набирать ответное сообщение, когда Джонас произносит:

– Клара, убери, пожалуйста, телефон.

– Как только закончу писать сообщение, – заявляю я.

Сердце сжимается от звука голоса учителя, а по коже пробегают мурашки.

Несколько ребят потрясенно ахают, как будто я только что обругала его или что-то в этом роде, я же продолжаю нажимать на клавиши, отвечая Лекси.

Нужно будет уточнить в администрации, можно ли сменить преподавателя или записаться на другой предмет. Мне точно не удастся смотреть на Джонаса спокойно до конца года. Не желаю даже находиться с ним в одном помещении, в одном здании, в одном городе, в одной вселенной.

– Клара, – мягко произносит он мое имя, словно умоляет не устраивать сцену.

Разрешить переписываться Джонас не может, так как остальным это не позволено. Я прекрасно понимаю, в какое затруднительное положение его ставлю, так как он не хочет меня наказывать, но придется. Я должна была бы раскаиваться, но мне нравится, что учителю сейчас так некомфортно. Он заслужил хотя бы толику того унижения, которое почувствовала я, увидев его лапающим и целующим мою мать.

Боже, мне не удается выбросить из головы эту картину, как бы сильно я ни старалась.

Я поднимаю взгляд и впервые с начала урока пристально смотрю на Джонаса. Он стоит, опираясь на стол и скрестив ноги в лодыжках. Он рассказывал новую тему. Обычно я уважаю преподавателей, но сейчас вижу перед собой только человека, который изменил тете Дженни. С моей матерью.

Когда Джонас с умоляющим выражением кивает на телефон, прося его спрятать, перед глазами стоит лишь красная пелена ярости. Я перехватываю сотовый правой рукой и со всей силы швыряю в сторону мусорной корзины, стоящей возле входа в кабинет. Угодив в стену, мобильник разлетается на куски.

Не верю, что я это сделала.

Никто в классе, кажется, тоже в это не верит. Раздается единодушный вздох.

Джонас выпрямляется и идет к двери. Открывает ее и указывает в сторону коридора. Я хватаю рюкзак и выбираюсь из-за парты, потом решительным шагом марширую к выходу, сама желая покинуть комнату как можно быстрее. Проходя мимо учителя, я бросаю на него косой взгляд. Уверена, что Джонас увяжется провожать меня до кабинета директора, поэтому совсем не удивляюсь, когда он действительно следует за мной.

– Клара, стой.

Я не слушаюсь. Не собираюсь выполнять его приказы. Или моей матери. В моей жизни больше не осталось взрослых, которым я буду подчиняться. Для моего психического здоровья это может быть небезопасно.

Чувствую, как пальцы Джонаса смыкаются на предплечье, и тот факт, что он насильно пытается меня удержать и завести беседу, приводит меня в состояние бешенства. Я вырываю руку и резко оборачиваюсь к нему лицом. Сама не знаю, какие слова сейчас вырвутся, но чувствую, как гнев клокочет в горле, словно плотину вот-вот прорвет.

Однако до того, как я успеваю хоть что-то сказать, мистер Салливан обнимает меня, прижимая мою голову к своей груди.

Какого черта?

Я пытаюсь его оттолкнуть, но он не отпускает. Только еще крепче сжимает объятия.

Эта внезапная нежность приводит меня в бешенство, но одновременно ошеломляет. Такого я точно не ожидала. Была готова к разговору с директором, наказанию или исключению, но уж точно не думала, что Джонас меня пожалеет.

– Прости меня, – шепчет он.

Снова пытаюсь вырваться, но в этот раз прикладываю совсем немного усилий, потому что на учителе надета такая же рубашка, как у отца, когда тот в последний раз обнимал меня на прощание. Мягкая белая ткань приятно ласкает кожу. Одна из пластмассовых пуговиц царапает щеку, но я лишь крепче зажмуриваюсь, не зная, как поступить. Мне так сильно не хватает папы.

Он даже пахнет похоже. Словно недавно срезанная трава перед дождем. Не размыкая объятий, я начинаю всхлипывать. Даже рука на моей спине напоминает отцовскую. Ненавижу себя за то, что прижимаюсь к мистеру Салливану и позволяю ему утешающе гладить меня по голове, пока я плачу. Я так скучаю по папе. Теперь я испытываю скорее печаль, чем злость, поэтому отвечаю на объятия. Уж лучше так, чем ругаться.

Мне так его не хватает.

Не знаю, как такое произошло, что бросок телефоном через весь класс вылился в рыдания на груди Джонаса, поэтому просто радуюсь, что меня не отвели к директору. Он ждет, пока я немного успокоюсь, а потом прижимается к моей макушке щекой и произносит:

– Мне очень жаль, Клара. Нам обоим.

Не знаю, насколько правдивы его слова, но даже если он раскаивается, это ничего не изменит. Именно ему и следует просить прощения. Это меньшее, что можно сделать, натворив таких дел.

Степень их предательства ужасает меня. Не могу понять, как мать ходила по дому, вся в слезах от горя по любимому мужу, а потому бросалась с поцелуями на его лучшего друга.

– Выглядело, будто вам совсем наплевать.

Возможно, я не разозлилась бы так, застав мать целующейся с незнакомцем. Но Джонас нам не чужой. Он – жених тети Дженни.

В это время мужчина выпускает меня из объятий и кладет руку на плечо.

– Конечно же, это не так. То, что ты видела… не имело к Крису и Дженни никакого отношения.

– Неправда, – вырываюсь я из его хватки.

Джонас вздыхает и скрещивает руки на груди. Он действительно выглядит очень раскаявшимся. Безумно хочется стереть это выражение с его лица.

– Мы с твоей мамой… мы только… Сам не знаю. Не могу объяснить, что вчера произошло. И, честно говоря, не желаю объяснять. Вам следует обсудить это с матерью вдвоем. Ты не можешь навечно запереться в спальне. Понимаю, что сейчас ты злишься, но обещай побеседовать с ней о случившемся.

Я киваю только потому, что он, кажется, говорит искренне. Хотя я вовсе не собираюсь мириться с матерью.

Моя ярость в основном направлена не на Джонаса, а именно на нее, примерно в соотношении один к девяти, потому что именно она виновата во всем. Тетя Дженни даже не была замужем за мистером Салливаном. Они и встречались-то всего ничего. Кроме того, отец не приходился ему братом, поэтому если сравнивать степени предательства Джонаса и мамы, то они окажутся абсолютно неравнозначными.

Джонас должен чувствовать себя виноватым, но вот она – настоящая мразь.

Я поднимаю взгляд на потолок и провожу руками по лицу. Затем упираю их в бока.

– Не могу поверить, что я разбила телефон.

– В честь дня рождения могу простить тебе небольшое нарушение правил. Только не говори об этом другим ученикам.

Его слова меня удивляют, но я нахожу в себе силы, чтобы посмеяться. Затем тяжело вздыхаю.

– Совсем нет праздничного настроения.

И вообще, сложно радоваться, когда собственная мать забыла про твой праздник. Полагаю, это означает, что традиционный ужин отменяется. Ну и к лучшему.

Джонас указывает в сторону кабинета.

– Мне пора возвращаться. Можешь подождать окончания урока в своей машине? В классе должны думать, что тебя наказали.

Я киваю и делаю шаг назад, глядя, как мистер Салливан исчезает за дверью. Часть меня хочет поблагодарить его, но я понимаю, что немедленно об этом пожалею. На самом деле мне не за что говорить «спасибо», так как он должен простить еще миллион моих провинностей, хотя бы для сравнения счета.

* * *

Следующие три занятия проходят без единого скандала. Прогресс.

Я не видела Миллера с самого утра, и это меня убивает. Обычно мы переписываемся в течение дня, но сейчас осколки моего мобильника, вероятно, покоятся на дне мусорной корзины. Когда я вхожу в столовую на обеденном перерыве, то вижу, как лицо моего парня немедленно расплывается в улыбке от облегчения. После того как я подхожу к столику, он отодвигается, освобождая место между собой и Эфреном.

– Ты в порядке? – спрашивает Миллер, как только я сажусь. – Ходят слухи, что ты швырнула телефон в мистера Салливана.

– Я действительно бросила сотовый в его сторону, но целилась при этом в мусорку.

– Заработала наказание?

– Нет. Он просто вывел меня в коридор и обнял.

– Погоди-ка, – уточняет Лекси, – ты кинула в него телефон, а он тебя обнял?

– Только никому об этом не рассказывайте. Мне нужно притвориться, что он назначил наказание.

– Жаль, что у меня нет дяди среди учителей, – вздыхает подруга. – Как же нечестно.

– Но сейчас все хорошо? – шепотом повторяет вопрос Миллер.

Он целует меня, а затем прислоняется головой к плечу и остается в этом положении.

Я киваю, потому что сама хочу в это верить, но если говорить начистоту, то сегодняшний день – отстой. Как и прошлая ночь. Да и последние два месяца, конца этому не видно. Чувствую, как подступают слезы, и тут ощущаю руку Миллера на спине.

– Такая хорошая погода. Не хочешь покататься на Норе?

– С огромным удовольствием! – Это действительно единственное, что может принести мне радость.

Я сбежала с ним с похорон, принимала наркотики в его обществе, затем заработала совместное наказание, тайком провела его в спальню и потеряла с ним девственность. Поэтому пропуск школьных занятий выглядит почти улучшением в моем поведении.

* * *

Миллер отвозит меня в городской парк, который расположился вокруг большого пруда. Именно сюда отец приводил меня на рыбалку. Мой бойфренд садится в тени под деревом, вытянув ноги, и хлопает ладонью по земле рядом. Я опускаюсь на траву и кладу голову ему на плечо, а он обнимает меня. Принимаю такую позу, чтобы нам обоим было удобно.

Теперь он опирается щекой о мою макушку и произносит:

– Расскажи мне об отце.

Со смерти папы прошло не так много времени, но мне все равно приходится основательно покопаться в памяти, чтобы сформулировать ответ.

– У него был великолепный смех. Такой громкий, что наполнял собой все пространство. Иногда мама даже ругалась, потому что люди оборачивались и обращали на нас внимание. А приступы веселья у него бывали постоянно. Еще он очень много работал, но я никогда на него за это не обижалась. Наверное, потому, что если уж он был рядом, то по-настоящему слушал. Хотел знать, как прошел мой день, и рассказывал о своем. – Я вздыхаю. – Мне так его не хватает. Я скучаю по тому, как мы болтали, даже если совсем нечего было обсуждать.

– Кажется, твой папа был замечательным человеком.

Я киваю.

– А как насчет твоего?

– Наши отца не похожи. Совсем. – Я чувствую, как грудь Миллера опускается, словно он издал неслышный, неубедительный смешок.

– Он тебя вырастил?

– Нет. – Я ощущаю, как парень помотал головой. – В детстве я иногда проводил с ним время, но он постоянно сидел в тюрьме. Последний раз его арестовали, когда мне было пятнадцать, и тогда срок назначили довольно долгий. Через пару лет отец должен снова выйти, но не думаю, что захочу его увидеть. В любом случае, мы не общались очень давно.

Так вот почему папа отпустил тот комментарий насчет Адамса-старшего и сказал что яблочко не падает далеко от яблони. Очевидно, он ошибался.

– Вы поддерживаете связь?

– Нет, – признается Миллер. – В смысле… Я не ненавижу его. Просто понимаю, что некоторым людям хорошо удается быть родителями, а некоторым – нет. Я не принимаю это на свой счет. И поэтому меня не особенно тянет с ним общаться.

– А твоя мать? – спрашиваю я. – Какой она была?

– Я не слишком хорошо ее помню, – после недолгого колебания начинает говорить Миллер, – но и никаких плохих воспоминаний она после себя не оставила. – Он кладет одну ногу на мою лодыжку. – Знаешь, мне кажется, именно благодаря ей я и заразился любовью к фотографии. После того как мама умерла… У меня ничего от нее не осталось. Она не любила позировать, поэтому ее снимков практически не сохранилось. А тем более видеоматериалов. Поэтому я выпросил у деда фотоаппарат и не сводил с него объектива.

– Наверное, материалов с ним хватит на целый фильм.

– Вполне возможно, – смеется Миллер. – Может, так и следует сделать. Даже если кино будет только для меня одного.

– Так что будет после того, как…

– Со мной все будет в порядке. – Парень роняет эти слова таким тоном, что становится ясно: тема закрыта. И я понимаю, почему. Отец в тюрьме, мать мертва, у дедушки последняя стадия рака. Я и сама не захотела бы такое обсуждать на его месте.

Какое-то время мы просто молча сидим, пока Миллер не произносит:

– Блин. Все время забываю. – С этими словами он поднимается и бежит к пикапу. Обратно он возвращается уже с камерой и треногой, которые устанавливает в нескольких футах от нас. Потом занимает прежнее положение между мной и деревом. – В этот раз постарайся не смотреть в объектив все время.

В это время я как раз глазею прямо на него, поэтому перевожу взгляд на пруд.

– Может, стоит просто отказаться от проекта?

– Но почему?

– Мое внимание сейчас сосредоточено на другом. Я постоянно в плохом настроении.

– Насколько сильно тебе хочется стать актрисой, Клара?

– Это единственное, чем я планирую заниматься.

– Прости, если открываю неприглядную истину, но на съемочной площадке ты тоже не всегда будешь в хорошем расположении духа.

– Ненавижу, когда ты прав, – выдыхаю я.

– Должно быть, ты очень сильно меня ненавидишь. – Рассмеявшись, Миллер целует меня в висок.

– Ни капельки, – легонько качаю я головой.

После этого мы снова умолкаем. На другой стороне пруда я замечаю мужчину с двумя мальчиками. Он учит их, как забрасывать удочку. Интересно, изменяет ли он жене?

Эти размышления снова пробуждают во мне гнев. Чувствую, что до конца жизни я теперь буду видеть в людях только худшее.

Мне совершенно не хочется рассказывать о тете Дженни, или отце, или о матери и Джонасе, но слова помимо воли срываются с губ:

– Джонас так сегодня говорил… Казалось, он искренне раскаивается. Будто их поцелуй был случайным и такого никогда больше не повторится. Я хочу спросить об этом мать, но боюсь, она решит быть честной и заявит, что все гораздо серьезнее. Подозреваю, что так и есть, потому что они вдвоем ездили в отель меньше чем через неделю после аварии.

– Откуда ты знаешь?

– Благодаря приложению. С какой стати им там находиться, если они не спят друг с другом?

– В любом случае тебе нужно обсудить это с мамой. Другого способа узнать правду не существует.

– Понимаю. – Я с шумом выдыхаю. – Знаешь, меня бы не удивило, поступи так Джонас. Он лишь недавно приехал в город и начал встречаться с тетей Дженни только потому, что она забеременела. Не думаю, что он был безумно влюблен. Но вот мать… Они с отцом были вместе со школы. Видимо, она совершенно не уважает его память.

– Ты не можешь быть уверена в этом на сто процентов. Может, они с Джонасом так справляются с горем.

– Не особенно-то было похоже на то, что они страдают.

– Иногда утешение можно найти в объятиях другого человека.

– Ну не знаю. – Мне даже не хочется об этом думать. Какой-то странный способ переживать утрату. – Вот мне справиться с горем помогает прогул занятий. Так что спасибо тебе.

– В любое время. Вернее, в любое время, кроме последнего урока. У меня сегодня контрольная, так что скоро нужно будет возвращаться.

– Как скажешь.

– У тебя на вечер что-нибудь запланировано? День рождения как-никак.

Я только пожимаю плечами:

– Раньше у нас была традиция устраивать праздничные семейные ужины. Но думаю, этот вариант отпадает. У нас и семьи-то почти не осталось.

Объятия Миллера становятся крепче, и я начинаю еще сильнее скучать по отцу. Даже Джонас мне теперь его напоминает.

– Ну, если твоя мать позволит, то я хотел бы тебя куда-нибудь пригласить.

– Сильно сомневаюсь, что она разрешит мне сейчас хоть что-то, а я слишком устала с ней бороться.

– Грустно даже думать, что ты можешь провести свой день рождения в одиночестве.

– Что ж. Это просто еще один день.

Интересно, что бы сказал отец, увидев, насколько мне плохо. Наверное, он бы расстроился, что мы не поддерживаем традицию семейных ужинов. Уверена, тетя Дженни тоже была бы разочарована. Мы никогда не нарушали обычай, сколько я себя помню.

Начинаю размышлять, почему я решила, что традиция прервется после их смерти. Они бы этого не хотели.

Даже если у матери не осталось уважения ни к чему, это не значит, что я не в состоянии организовать застолье. По крайней мере, так я смогу вечером увидеться с Миллером.

– Знаешь что? – выпрямляюсь я. – Хочу устроить праздничный ужин. И приглашаю тебя.

– Я не уверен, стоит ли мне приходить, – осторожно приподнимает брови Миллер. – Твоя мама не выглядела слишком гостеприимной сегодня. Вряд ли она вообще когда-нибудь впустит меня.

– Я поговорю с ней, когда вернусь домой. Если она будет возражать, то я позвоню.

– У тебя же нет телефона.

– Наберу с домашнего.

– Они еще существуют?

– Маме всего тридцать четыре, но ведет она себя как старуха, – смеюсь я.

Затем снова откидываюсь на грудь Миллера, рассуждая о предстоящем вечере. Если мать попытается меня наказать, это будет нечестно. Если она так поступит, то я расскажу про «Лэнгфорд». Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее злюсь. Мысль о рандеву матери и Джонаса в отеле всего через неделю после смерти отца заставляет меня жаждать возмездия.

Стараюсь переключить внимание на что-нибудь другое. Я разворачиваюсь к Миллеру, сажусь ему на колени и несколько минут его целую. Это отлично отвлекает, но в какой-то момент приходится возвращаться в школу.

Я пережидаю последний урок в машине. Вероятно, это плохая затея, потому что все это время я не перестаю придумывать способы отомстить за отца и тетю Дженни.

Домой я направляюсь в еще большем гневе, чем уезжала из него утром.

Глава двадцать седьмая

Морган

Я развешиваю в шкафу Клары одежду, когда она возвращается из школы. Сегодня я целый день старалась занять себя уборкой, стиркой и прочими делами, которые позволяли не думать ни о чем. Я ни разу не вышла из дома, так что не следовало отменять вызов мастера по ремонту кабельного. Сейчас я уже могла бы досматривать пропущенные серии «Настоящих домохозяек».

Услышав, как дочь идет по коридору, готовлюсь к противостоянию. Меня не удивит, если она начнет орать или, наоборот, не будет разговаривать. Она всегда придерживается одного из двух вариантов. Я убираю последнюю футболку на полку, когда Клара заходит в комнату и швыряет рюкзак на кровать.

– Что будет на праздничный ужин? Я проголодалась.

Я пристально изучаю ее лицо в поисках подвоха. Она хочет устроить семейный ужин? Меня это удивляет. Однако я решаю подыграть на случай, если это действительно так. Надеюсь, Клара говорит искренне.

– Я собиралась приготовить лазанью, – осторожно сообщаю я. – Твое любимое блюдо.

– Идеально, – кивает дочь.

Возможно, придется бежать в магазин за продуктами, но сейчас я сделаю все, что угодно, лишь бы завязать с дочерью разговор. А ужин – отличная для этого возможность.

Скорее всего, она тоже это понимает. За столом не будет Криса, Дженни и Джонаса, так мы останемся только вдвоем. А обстоятельная беседа с глазу на глаз уже давно назрела.

* * *

Я нарезаю помидоры для салата, когда раздается звонок в дверь. Я вытираю руки полотенцем и направляюсь в сторону гостиной, но, к моему удивлению, Клара меня опережает. Она открывает, и я с недоумением смотрю на Элайджу и Джонаса.

Что он здесь забыл? Неужели всерьез думает, что после вчерашнего вечера его ждут на ужин?

Я ожидаю, что дочь захлопнет дверь у гостя перед носом, но этого не происходит. Вместо этого она принимает из его рук подарок, который мне не удается рассмотреть.

– Правда? – Ее тон радостно повышается, и я замираю от любопытства.

– Дома лежал запасной телефон, – комментирует Джонас.

– Но это же последняя модель.

– Я взял себе старый.

Клара впускает Джонаса, а я на цыпочках возвращаюсь к готовке. Зачем он купил ей мобильник? Это такой способ завоевать расположение? Совсем не похоже на его обычные методы.

– Я уже поставил твою сим-карту на место, так что он должен быть готов к работе.

– Спасибо.

Так приятно слышать нотки удовольствия в голосе дочери, но сложно радоваться, когда Джонас вот-вот войдет на кухню.

– Ты купил ей новый телефон? – спрашиваю я, не оборачиваясь.

– Она сегодня в классе уронила свой смартфон. Он разбился, поэтому я отдал ей один из своих.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем повернуться к нежеланному визитеру лицом. После вчерашнего вечера меня раздражают чувства, которые я испытываю в его присутствии. Несмотря на то, что поцелуй длился всего пару секунд, я до сих пор ощущаю его на губах. Словно мы и не прерывались.

– Что ты здесь делаешь?

– Клара позвонила примерно час назад. Сказала, праздничный ужин по-прежнему в силе.

– Что она задумала? – сузив глаза, я с подозрением смотрю в сторону спальни дочери.

– Может, она не против?

– Не против чего?

– Чтобы мы были вместе.

– Это не так. И мы не вместе. – С этими словами я снова отворачиваюсь и продолжаю резать овощи для салата.

Джонас садится за стол и начинает играть с Элайджей, строя ему рожицы. Это одновременно невероятно мило и абсолютно ужасно, потому что я никак не могу перестать украдкой бросать на них взгляды, очарованная общением отца и сына. Пускай Джонас не является биологическим родственником малыша, любовь так и сквозит во всех его движениях. Меня бесит, что племянник является доказательством измены Криса и Дженни, но я не могу не восхищаться, что для Джонаса это не имеет значения.

Когда я вижу его с мальчиком, то не могу не испытывать положительных чувств к героическому отцу, поэтому подхожу и забираю ребенка, просто чтобы перестать думать об этом. Я сажусь и смотрю только на Элайджу. Он улыбается. Радость при виде меня у малыша настолько искренняя, что слезы наворачиваются от умиления.

– Тебе чем-нибудь помочь? – спрашивает Джонас.

– Можешь закончить украшение торта, – предлагаю я.

Главное – держаться друг от друга подальше.

Мой помощник как раз заканчивает декорировать десерт, когда снова раздается звонок в дверь. Мы недоуменно переглядываемся.

– Вы ждете кого-то еще?

Я отрицательно качаю головой, потом отдаю Элайджу обратно отцу и направляюсь ко входу. И опять Клара оказывается первой, молниеносно пробежав через гостиную. Когда я вижу, кто пришел, то застываю на месте.

На пороге стоит Миллер Адамс. Он выглядит растерянным, но не успеваю я отреагировать на его появление или открыть рот, чтобы начать ругаться, как дочь хватает его за руку и заставляет войти в дом. Джонас подходит и замирает рядом со мной. Клара насильно тащит за собой приятеля, пока тот пытается нас поприветствовать.

– Здравствуйте, мистер Салливан. – Он нервно сглатывает, прежде чем обратиться ко мне, и произносит едва слышно: – Миссис Грант.

Нам даже не удается ничего ответить, потому что дочь уже уводит Миллера, и мы слышим, как захлопывается дверь в спальню.

– Не знаю, что делать, – шепотом признаюсь я.

– Ты о чем? – уточняет Джонас.

Я недоверчиво меряю его взглядом, но потом вспоминаю, что он не в курсе вчерашней Клариной проделки. Я толкаю мужчину в плечо, направляя обратно в кухню. Он поворачивается ко мне, и я, стараясь сдержать гнев и говорить тише, рассказываю:

– Сегодня утром я застала их в одной постели, – в моем голосе проскальзывают истерические нотки. – А на тумбочке лежали презервативы. Клара была практически без одежды. Они провели вместе всю ночь!

– Ого! Ничего себе! – комментирует Джонас.

Я обхватываю себя руками и мешком оседаю на стул, сгорбившись.

– Она специально меня провоцирует. – Я поднимаю взгляд, надеясь получить совет. – Как думаешь, я должна заставить парня уйти?

– Это всего лишь ужин, – пожимает плечами Джонас. – Вряд ли он сделает ей ребенка прямо перед нами на столе.

– Ты слишком снисходителен.

– Сегодня день рождения Клары. В школе она была очень на нас зла, так что наверняка пригласила Миллера из чувства протеста. Но теперь у тебя есть шанс познакомиться с ним поближе.

Я закатываю глаза и поднимаюсь на ноги.

– Ужин готов. Позови их, пока они не приступили к зачатию ребенка.

* * *

Трапеза проходит в неловком молчании, прерываемом еще более неловкими диалогами. Не только из-за моего знания об интимной близости дочери с Миллером, но и потому что мы с Джонасом практически не разговариваем. Мы даже не обсудили вчерашние события, и эта тема незримо нависает над нами.

Когда я пытаюсь поговорить с Кларой, она лишь дает односложные ответы, так что я в конце концов перестаю задавать вопросы, не желая еще больше унижаться. Миллер тоже не поддерживает беседу, потому что дети соревнуются, кто быстрее съест свою порцию.

Джонас прижимает к себе сына и кормит его из бутылочки, стараясь и сам периодически проглотить кусочек лазаньи. Они так мило смотрятся, что мне приходится опустить взгляд в тарелку, чтобы не выдать свои чувства.

– Как продвигается работа над проектом? – наконец интересуется учитель у дочери.

– Медленно, – пожимает плечами Миллер. – Мы еще даже не придумали основную концепцию, но процесс пошел.

«Потому что слишком заняты другими вещами», – так и подмывает меня сказать.

– Ешь быстрее, – указывает вилкой дочь на тарелку парня.

Я вижу смущение в его глазах, но он послушно прибавляет скорость.

В этот момент я в точности понимаю ее план. Клара старается хорошо себя вести, надеясь, что, если она проведет праздник со мной, все будет прощено. Думает, если не вступать со мной в спор, то и я не буду возражать, если она захочет уйти из дома с Миллером после ужина.

Черта с два она с ним куда-нибудь пойдет. Ни за что.

Клара доедает свою порцию, встает и относит посуду на кухню. Вернувшись, она многозначительно смотрит на Миллера.

– Ты уже закончил?

С набитым ртом тот послушно отставляет тарелку, на которой еще полно лазаньи.

– Вы еще торт не попробовали, – говорю я, указывая на трехслойное шоколадное кондитерское изделие в центре стола.

Дочь пристально на меня смотрит. Просто пронзает взглядом. Затем выхватывает у Миллера вилку, вонзает ее в середину десерта и запихивает кусок в рот.

– Вкуснятина, – с сарказмом комментирует она. Потом швыряет прибор на стол и берет парня за руку. – Готов?

– И куда вы собрались?

– Посмотреть бейсбол, – отвечает Клара.

– Сегодня вечером нет никакой игры.

– Ты уверена, мама? – сухо интересуется она, склонив голову к плечу. – Ты даже не знала, что у меня сегодня день рождения.

– Конечно же, я знала. Просто была ненадолго выбита из колеи тем, что твой парень спал этой ночью в твоей постели.

– О, мы не спали, – неприятно ухмыляется дочь.

– Но мы спали, – бормочет Миллер из-за ее спины.

– Ты можешь идти. Попрощайся с Кларой. – Я смотрю на него.

– Подожди, я с тобой, – произносит именинница.

Адамс в нерешительности переводит взгляд с нее на меня. Я бы даже его пожалела, если бы не была так зла.

– Миллер, думаю, тебе действительно лучше уйти, – вклинивается Джонас.

– Если уж он должен покинуть дом, то и тебе пора. Ты здесь не живешь, – качает головой Клара, смотря на учителя.

Джонаса, кажется, тоже утомило ее поведение, как и меня.

– Клара, хватит.

– Не затыкай меня, ты мне не отец.

– И не пытаюсь им быть.

Я в ярости подскакиваю. Это зашло слишком далеко.

Миллер поворачивается и торопится к выходу, будто ощущая, что здесь скоро взорвется бомба, и не желая попасть под осколки.

Дочь медленно отступает в сторону двери.

– Сегодня мой день рождения. И я не согласна быть наказанной только на том основании, что прошлой ночью просто следовала твоему примеру. – С этими словами Клара скрывается за порогом, бросив напоследок: – Вернусь к отбою.

Я дергаюсь, чтобы догнать маленькую бунтарку, и уже огибаю стол, когда Джонас хватает меня за запястье.

– Пускай идет.

– Ты же не всерьез это предлагаешь? – Я гляжу на его руку.

Нежеланный советчик встает, вынуждая меня смотреть на него снизу вверх.

– Ты должна все ей рассказать, Морган.

– Нет.

– Ты теряешь контроль. Клара ненавидит тебя и винит за все происходящее.

– Ей всего шестнадцать. Переживет.

– Теперь уже семнадцать. Кроме того, что́, если она не переживет?

– Дочь была права. Тебе тоже следует уйти. – Я просто не в состоянии сейчас вести разговор на эту тему.

Джонас не возражает. Он собирает вещи Элайджи и покидает дом, даже не попрощавшись.

Мой взгляд падает на стол, на котором еще полно еды, в том числе практически идеально получившийся торт.

Я падаю на стул, хватаю вилку и отламываю от него кусок.

Глава двадцать восьмая

Клара

Я стою во дворе, опираясь на пикап Миллера, когда Джонас появляется на пороге с Элайджей. Я отворачиваюсь в сторону дороги, чтобы не встречаться с ним взглядом.

Сегодняшняя ситуация в классе показала, что когда я смотрю на мистера Салливана, то прихожу в ярость. И хоть он меня не наказал и даже подарил телефон, эти поступки были продиктованы чувством вины. Мы оба это знаем. А теперь он приходит на семейный ужин и сидит за столом, словно отца никогда и не существовало.

Я слышу, как жених Дженни пристегивает кресло Элайджи в машине. Затем шум захлопывающейся дверцы. С облегчением выдохнув, тут же осознаю, что водительская дверь не распахнулась, и снова втягиваю воздух. Затем кошусь в сторону подъездной дорожки и вижу приближающегося Джонаса. Когда он подходит и останавливается в паре футов от меня, я принимаю оборонительную позу.

Мужчина же уверенно кладет руки на мои плечи, наклоняется и целует в макушку.

– Ты можешь быть выше всего этого, Клара. Мы все можем. – Он отстраняется. – С днем рождения.

Когда машина Джонаса наконец скрывается из виду, я пожимаю плечами и отталкиваюсь от пикапа Миллера, прислоняясь к груди парня, чтобы услышать успокаивающее сердцебиение.

Бойфренд прижимается к моей макушке щекой и обнимает меня.

– У вас всегда так? – спрашивает он.

– В последнее время да.

– Не знаю, смогу ли так продолжать. – Грудь Миллера тяжело приподнимется, он вздыхает.

– Тебе не обязательно приходить в гости, – заверяю я, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. – Я не стану обижаться.

– Я не имел в виду ужины с твоей семьей. – Он с сожалением смотрит на меня в ответ.

Несколько мгновений я пристально изучаю лицо Миллера и замечаю, как на нем проскальзывает раздражение. Тогда я делаю шаг назад. Его руки опускаются.

– Сегодня у меня день рождения.

– Я в курсе.

– Ты меня бросаешь во время праздника?

– Нет, – потирает подбородок Миллер. – Я просто… – Он даже не в состоянии произнести то, что намеревался. Наверное, понимает, какой подлый поступок собирается совершить.

Я отступаю еще немного.

– Ты со мной переспал прошлой ночью, а теперь бросаешь? Серьезно? – Я разворачиваюсь и иду к дому. – Полагаю, я заблуждалась и на твой счет.

Я слышу, что он бежит следом. Не успеваю я добраться до крыльца, как парень останавливает меня, а затем обхватывает мое лицо ладонями. Но это не то нежное прикосновение, к которому я привыкла. Жесткости в его хватке тоже нет, но, судя по разгневанной гримасе, поцелуя можно не ждать.

– Ты не имеешь права так говорить, Клара. Ты мной воспользовалась, а не наоборот. – С этими словами он опускает руки и быстро шагает в сторону пикапа. Когда я слышу звук открывающейся дверцы, я вздрагиваю.

– Прости меня, – поворачиваюсь я к Миллеру. – Прости. Я действительно не должна была так говорить, и уж тем более поступать. – Я подхожу ближе. – Но почему ты это делаешь? Утром ты сказал, что прощаешь меня. – В душе нарастает паника. На лице парня написано сомнение. Он ударяет кулаком по кузову пикапа, потом притягивает меня, чтобы обнять, хотя все его тело напряжено.

– Я знаю, что вы с матерью сейчас не особо ладите. – Миллер смотрит на меня, заставляя приподнять подбородок, чтобы взглянуть на него в ответ. – Но я чувствую себя оружием, которое ты используешь против нее в ваших схватках. Это нечестно по отношению ко мне.

– Я и сама не думала, что превращусь в одну из таких дочерей.

– Мне кажется, что ты сама виновата. Сегодня ты была не жертвой, а провокатором.

– У тебя плохая память. – Я вырываюсь из объятий. – Напоминаю, это у мамы была интрижка с Джонасом. Вот ее и вини.

Миллер садится в пикап. Я встаю так, чтобы дверь машины нельзя было захлопнуть. Он откидывает голову на сиденье.

– Я еду домой.

– Тогда я с тобой.

– Мне хочется побыть одному. – Парень неохотно поднимает голову и бросает на меня косой взгляд.

Я не собираюсь умолять. И так получила на сегодня достаточную порцию унижения.

– Тебе же хуже. – Я отхожу, чтобы он смог закрыть дверцу.

Миллер заводит мотор, но опускает стекло и говорит напоследок:

– Увидимся завтра в школе. – В его голосе больше нет резких ноток, но от этого легче не становится. Он оставляет меня одну в мой праздник. Понимаю, ужин был настоящей катастрофой, но такова теперь вся моя жизнь. Ничего необычного.

Я разворачиваюсь и бреду к дому.

– Клара.

Как же достали перемены в его настроении.

Я возвращаюсь.

– Знаешь что? Меня тоже это не устраивает. Мне не нужен бойфренд, который заставляет меня чувствовать себя полным ничтожеством, когда мне и так уже плохо. Я не собираюсь больше с тобой встречаться. Это я тебя бросаю. – Я уже поворачиваюсь, но понимаю, что еще не все сказала, поэтому продолжаю: – Мать и Джонас выказали неуважение к двоим самым важным людям в моей жизни. И тем самым плюнули мне в душу. А я должна просто притвориться, что не имею ничего против? Ты такую девушку хочешь? Которая просто сдается и позволяет другим глумиться над ней?

– Иногда нужно перестать спорить, чтобы победить, – спокойно произносит Миллер, опираясь на руль.

Его слова приводят меня в бешенство. Я в ярости топаю ногой.

– Ты не можешь бросить меня, цитируя при этом мою собственную погибшую тетю!

– Я этого и не делаю. И тем более я повторял твою фразу.

– Кого бы ты ни цитировал, хватит! Это… это некрасиво.

Если мне не мерещится, Миллер кажется веселым.

– Я уезжаю.

– Отлично!

Глядя через плечо, он начинает задом выезжать на дорогу. Я же стою, смущенная нашей перепалкой. Сама не понимаю, что сейчас произошло.

– Мы расстались? Мне сложно сказать наверняка!

– Нет. – Миллер нажимает на тормоз и выглядывает из окна. – Просто поссорились.

– Ну и замечательно!

И снова мне кажется, что ситуация его забавляет. Как же хочется стереть эту ухмылку с его лица, но парень уже газует. Когда машина скрывается за углом, я иду в дом. Мать стоит в гостиной с телефоном в руке, слушая голосовое сообщение по громкой связи. Я улавливаю концовку.

– …и она не уведомила о пропуске занятий, поэтому мы хотели проинформировать, что потребуется записка от вас, по какой причине Клара отсутствовала на уроках во второй половине дня…

Мать нажимает на отбой на середине фразы.

– Ты пропустила сегодня школу?

– Всего-то три урока, – закатываю я глаза, протискиваясь мимо нее. – Не могла больше сидеть в четырех стенах, просто задыхалась, нужно было выйти на свежий воздух. И мне до сих пор нечем дышать. – Я захлопываю за собой дверь, и слезы начинают течь еще до того, как я падаю на кровать.

Хватаю новый телефон и звоню Лекси. Она отвечает после первого же гудка, на нее всегда можно рассчитывать. Сейчас она – единственный человек, на которого можно положиться.

– Это… – Я пытаюсь отдышаться, чтобы прекратить всхлипывать. – Это самый худший день рождения в мире. Хуже некуда. – Снова втягиваю с силой воздух. – Ты можешь приехать?

– Уже в пути.

Глава двадцать девятая

Морган

Я вытаскиваю из шкафа несколько рубашек Криса и снимаю их с вешалок. Затем складываю одежду в коробки, которые предназначены для благотворительных пожертвований в пользу церкви.

Полчаса назад заявилась Лекси. Какое-то время я размышляла, впускать ли ее, но решила, что лучше Кларе сейчас побыть с ней, чем томиться в одиночестве. Я даже испытала облегчение, увидев девушку на пороге, потому что дочь навзрыд рыдала в спальне, отказываясь со мной разговаривать. Да и сама я не слишком жажду сейчас с ней общаться.

Думаю, до завтра нам лучше не вступать в беседу.

Теперь, когда Лекси здесь, Клара больше не плачет, что уже хорошо. Несмотря на то, что разобрать голоса невозможно, отчетливо слышно – они разговаривают. По крайней мере, я уверена, что дочь дома и в безопасности, даже если и ненавидит меня.

Достаю еще две сорочки из шкафа.

Спустя неделю после смерти Криса я начала понемногу избавляться от его вещей. Я делала это постепенно в надежде, что Клара не заметит. Не хочу, чтобы она подумала, будто я собираюсь стереть все напоминания о муже. Как бы то ни было, он – ее отец, и я вовсе не стремлюсь вычеркнуть его из нашей жизни. Но было бы неплохо освободить пространство. На прошлой неделе я выбросила подушку Криса. А этим утром в мусорную корзину полетела его зубная щетка. Теперь и все его полки пусты.

Во время уборки я с ужасом ожидаю обнаружить следы его измены, оставленные по недосмотру: счет из отеля, помаду на воротнике. Хоть какую-то деталь, указывающую, что он был небрежен, предаваясь интрижке на стороне. Но не считая спрятанных в ящике с инструментами писем, я не нахожу ровным счетом ничего. Он отлично все скрывал. Они оба.

Пожалуй, следует достать ту пачку из комода и выбросить, пока Клара на нее не наткнулась.

Я достаю коробку с вещами Криса с верхней полки шкафа. После того, как я забеременела, мы с ним стали жить вместе. У нас тогда было не так много имущества, ведь мы были подростками, и единственное, что Крис привез тогда, помещалось в этой коробке. На тот момент там находились в основном фотографии и спортивные награды. Но в течение совместной жизни я добавляла туда кое-что, поэтому сейчас содержимое скорее принадлежит нам обоим.

Я сажусь на кровать и начинаю перебирать рассыпанные снимки маленькой Клары. И наши с Крисом. Совместные фото с Дженни. Я внимательно вглядываюсь в лица, предполагая обнаружить намек, когда все началось, но на всех изображениях запечатлена обыкновенная счастливая пара.

Думаю, какое-то время мы такими и были. Не знаю, когда я перестала устраивать мужа, но почему он не выбрал любую другую девушку на планете себе в любовницы. Он мог сделать для меня хотя бы это.

Или это Дженни выбрала его?

Я достаю из ящика конверт. Там хранятся фотографии еще со старой пленочной камеры. Сестры на них почти нет, потому что именно она их снимала, но зато много меня и Криса. На некоторых есть Джонас. Я пристально изучаю все фото с ним, пытаясь отыскать хоть одно, на котором он выглядел бы счастливым. Но он практически никогда даже не улыбается. Как и сейчас. Не то чтобы он был печален. В то время Джонас казался всем довольным, но не так, как остальные. Дженни светилась рядом с ним. Крис тоже начинал улыбаться, завидев меня. Но никто не мог зажечь огонь в глазах его друга. Он будто бы навечно застрял среди теней, которых мы даже не замечали.

Я быстро пролистываю последние три фотографии, но кое-что заставляет меня остановиться. Я откладываю остальные и еще раз просматриваю три изображения в той последовательности, как они лежали. На первом я стою в центре и улыбаюсь в камеру, Крис весело глядит на меня, а Джонас печально косится на приятеля.

На следующем Крис улыбается в объектив, а я повернулась к Джонасу, и мы смотрим друг другу в глаза. Я помню тот момент. Я помню тот взгляд.

На третьем Джонаса уже нет. Он тогда резко отвернулся и ушел.

Я всегда заставляла себя не думать о том дне и тех десяти минутах до момента съемки, и у меня получалось. Очень долгое время. Но теперь, при взгляде на наши лица, яркие образы из прошлого вновь встают перед глазами.

Мы тусовались в доме у Джонаса, потому что только у него был бассейн. Дженни сидела у неглубокого края на полотенце и пыталась загорать. Крис вылез из воды и пошел в дом, потому что проголодался. Его лучший друг был наполовину погружен в бассейн и плавал рядом с надувным матрасом. Я не доставала ногами до дна и уже изрядно утомилась, а потому подплыла, чтобы тоже ухватиться за матрас. Однако тот был довольно старым и плохо накачанным, и потому не особо надежным. Особенно когда за него цеплялись сразу двое. Я начала соскальзывать, и Джонас удержал меня, просунув ногу мне под колени.

Не думаю, что кто-то из нас ожидал получить электрический разряд от прикосновения, но уверена, что мой спаситель тоже его почувствовал. Я видела, как глаза Джонаса потемнели и стали огромными в тот же момент, как я вздрогнула.

К тому времени я уже достаточно давно встречалась с Крисом, но ни разу между нами не проскакивало искр. Никогда не возникало ощущения, что не можешь дышать и умрешь от нехватки воздуха, если не отодвинешься. Меня охватило нестерпимое желание соскользнуть под воду с Джонасом и прильнуть к его губам, чтобы разделить кислород на двоих.

Эта мысль меня ужаснула, и я постаралась вырваться, но его умоляющий взгляд и крепкая хватка заставили остаться на месте. Он словно чувствовал, что если я отстранюсь, то мы больше никогда не будем так близки. Поэтому мы застыли, не отрывая глаз друг от друга.

И этим все закончилось.

Мы ничего не говорили. Если не считать того, что Джонас поддерживал меня на плаву, обхватив ногами, в нашем прикосновении не было ничего неприличного. Если бы это увидел Крис, то абсолютно ничего плохого бы не подумал. Даже Дженни бы не разозлилась, если бы заметила.

Но это только потому, что они не чувствовали, как между нами что-то происходило. Не знали всего, что так и не было произнесено вслух.

Спустя пару секунд появился Крис и с разбегу нырнул в бассейн. Джонас высвободил мои бедра, но продолжал держать за руки. Волны от прыжка заставили надувной матрас раскачиваться на поверхности, но мы так и смотрели друг на друга, не отводя глаз. Даже когда Крис появился из воды и начал осыпать нас брызгами, а потом схватил меня за талию и потащил прочь. Мои пальцы выскользнули из ладоней Джонаса, и он разочарованно моргнул, оставшись с пустыми руками.

Мы больше не соприкасались. Теперь меня держал Крис, прижимаясь ко мне губами, и я знала, что его друг наблюдает за нашим поцелуем.

В тот момент я чувствовала себя виноватой. И не из-за проскочившей между нами искры, а из-за ощущения, что я предала Джонаса. Конечно, эта мысль не имела под собой никаких оснований.

Потом я выбралась из бассейна, и спустя пару секунд к нам подбежала с фотоаппаратом Дженни, уговаривая попозировать. Помню, как после первого кадра я взглянула на Джонаса, и выражение на его лице заставило мое сердце сжаться. Тогда я ничего не поняла, подумала, что это было мимолетное влечение. Парень надеется получить поцелуй девчонки, обычное дело. Но сразу после второго снимка Джонас сорвался с места и убежал в дом.

Его поступок меня удивил, и я даже собиралась спросить, что произошло, но так этого и не сделала. А спустя несколько недель я узнала, что беременна.

И Джонас Салливан уехал из города.

Я пристально смотрю на фотографию, где мы с ним обмениваемся взглядами. Наконец становится понятно, что за эмоции написаны на лице Джонаса. Это не влечение и не презрение.

Это то чувство, когда тебе разбивают сердце.

Я убираю фотографии обратно в коробку и закрываю ее. Затем молча смотрю перед собой, размышляя, что могло бы случиться, если бы Джонас тогда остался.

Если бы он не сбежал, оказались бы мы на месте Криса и Дженни? Мне не хочется так думать. Я бы не вынесла тайных встреч и необходимости обманывать самых любимых людей.

Раньше я так злилась на Джонаса из-за его стремительного отъезда, но теперь начала понимать, почему он так поступил. Ему пришлось. Он знал, что если не исключит себя из уравнения, то, помимо него, пострадает еще кто-нибудь.

Я же избегала его с момента возвращения, так как мои чувства должны были погаснуть. Должны были остаться подростковой влюбленностью, которая испарилась за годы жизни с Крисом.

И я обманывала саму себя, изо всех сил стараясь убедить, что испытываю по отношению к Джонасу исключительно гнев.

Но из меня вышла не слишком убедительная лгунья. Я никогда не умела врать.

* * *

Я тихонько стучусь в дверь. Не хочу разбудить Элайджу.

Затем отступаю на шаг и обхватываю себя руками. На улице завывает ветер, но непонятно, меня знобит из-за холода или из-за Джонаса, стоящего на пороге. Кроме джинсов, на нем ничего нет, мокрые волосы в полнейшем беспорядке, а глаза, как обычно, непреодолимо притягивают меня. На этот раз я не отвожу взор.

– Да, – тихо произношу я.

– Я разве тебя о чем-то спрашивал? – недоумевает он.

Я киваю.

– Ты спросил, ушла бы я от Криса, если бы не забеременела. И мой ответ – да.

Взгляд Джонаса становится пристальным, тяжелым, будто та невидимая стена, что всегда разделала нас, внезапно исчезла. Я вижу перед собой совершенно другого человека. Черты его лица смягчаются, напряжение уходит, он приоткрывает губы и с облегчением выдыхает.

– Ты только поэтому пришла?

Я качаю головой и делаю шаг вперед. Сердце колотится так сильно, что хочется развернуться и убежать, но я понимаю, что только Джонас может унять мою боль. Я хочу знать, каково это, находиться в его объятиях. Быть с ним. Все это время я отгоняла даже мысли об этом, но теперь жажду испытать все в действительности.

Мы стоим так близко, что наши пальцы случайно соприкасаются, и меня снова пронзает током, а потом по коже пробегают мурашки. Я вижу, что и Джонас реагирует точно так же. Тогда я вкладываю ладонь ему в руку, и он с силой ее сжимает.

– Вполне возможно, что завтра я об этом пожалею, – предупреждаю я.

В ответ он приближается и кладет свободную руку мне на затылок, притягивая меня к себе. Прежде чем поцеловать, обводит взглядом, полным нежности, мое лицо и произносит:

– Не пожалеешь.

Затем рывком втаскивает меня в дом и захлопывает дверь. Когда Джонас прижимает меня к стене гостиной и его губы наконец льнут к моим, меня будто поджигает изнутри. Я так долго сдерживала чувства. Поцелуй прошлым вечером был великолепен, но по сравнению с нынешним он меркнет, словно был лишь разминкой.

Каждое движение его пальцев по моей коже словно стирает боль, накопившуюся за много лет. Каждый его вздох, каждый шепот приносят облегчение. Мы оказываемся на диване, и я нетерпеливо провожу по его спине, ощущая, как сильно она напряжена.

Мы словно пытаемся восполнить все те годы, на протяжении которых запрещали себе даже думать друг о друге. Почти десять минут мы жарко целуемся, как подростки, изучая все изгибы наших тел, пробуя на вкус, отдаваясь страсти по полной.

В конце концов я вынуждена отвернуться, чтобы восстановить дыхание. Голова кружится. Джонас прижимается лбом к моей щеке и вдыхает кислород, который я только что у него украла.

– Спасибо, – едва слышно шепчет он, потом закрывает глаза и приближает губы к моему уху. Его теплое дыхание щекочет шею. – Мне было необходимо знать, что я не сошел с ума и не выдумал нашу связь.

Я кладу ладонь Джонасу на лицо и нежно его целую. Он обессиленно роняет голову мне на плечо и вздыхает.

– Тот день в бассейне, – шепчу я. – Ты его помнишь?

– С тех пор, как Крис забрал тебя у меня, я не переставал искать хоть что-то, отдаленно похожее на то чувство.

Хочется ответить: «Я тоже», но это будет ложью. Я вовсе не пыталась снова испытать нечто подобное. Наоборот, все годы брака старалась забыть тот момент, притвориться, что такого единения душ не существует в природе. Когда я вспоминала о том случае, то всегда находила какое-то оправдание: жара, солнце, химикаты в воде. Алкоголь, который мы тайком достали из бара на кухне.

Джонас отстраняется, берет меня за руку и помогает встать. Затем молча ведет в спальню. Мы целуемся, опускаясь на кровать, и мне нравится, что он не торопится. Не снимая с меня одежды, он просто покрывает меня поцелуями то лежа на боку, то склоняясь надо мной, то сажая меня к себе на колени. Каждое прикосновение именно такое, как я представляла.

Его губы скользят по шее, теплое дыхание согревает кожу, и тут он произносит:

– Мне страшно.

От его слов по спине пробегают мурашки. Джонас прижимается щекой к моей груди.

Я провожу пальцами по его волосам.

– Почему?

– Ты хочешь защитить Клару, – он выпрямляется, чтобы заглянуть мне в глаза, – а я хочу сказать Элайдже правду. У нас разные мнения насчет многих вещей, Морган. Я так долго этого ждал и не хочу просто провести с тобой одну ночь, но не уверен, что наши желания совпадают.

Он чуть приподнимается и просовывает одну руку мне под блузку, положив ладонь на живот. Я перевожу взгляд на потолок, который, могу поклясться, пульсирует в такт моему сердцебиению.

– Я и сама не знаю, что чувствую. – Я опускаю голову и смотрю на Джонаса. Но это ложь: я точно знаю, что чувствую и чего жажду. Однако не уверена в возможности воплотить свои мечты. – Клара никогда не поймет. И что мы скажем Элайдже?

– Правду. Ты действительно думаешь, что для Клары будет лучше считать нас негодяями?

– Ты видел, как она расстроилась из-за поцелуя. А представь, если она узнает про Элайджу и то, что сделали Дженни с Крисом, – она никогда их не простит.

– Так… – Во взгляде Джонаса мелькает понимание, но затем он взмахивает рукой и задумчиво падает на спину рядом со мной. – Измена просто сойдет им с рук? Ничего, что они нас обманули? Они так навсегда и останутся непогрешимыми в глазах Клары? А тем временем мы с тобой будем вынуждены страдать, расплачиваясь за поступки, в которых не виноваты?

– Я знаю, что это выглядит несправедливо. – Я приподнимаюсь на локте и смотрю в лицо товарищу по несчастью. Затем нежно кладу ладонь на его ходящую желваками щеку и заставляю повернуться ко мне. – Крис был отвратительным мужем и не менее ужасным другом. Но он был замечательным отцом. – Пальцем я провожу по его приоткрытым губам, умоляя полными слез глазами меня понять. – Если Клара узнает, что Элайджа – не твой сын, то это ее убьет. Пожалуйста, не рассказывай об этом. Сама она никогда ничего о Крисе не выяснит. Я унесу этот секрет в могилу, чтобы защитить дочь от невыносимой боли.

Джонас отворачивается, отдергивая голову от моей руки. Его отказ больно ранит.

– Я не такой, как ты, и не стану обманывать своего ребенка.

Теперь я вынуждена откинуться на спину, чтобы скрыть слезы. Не следовало сюда приходить. Я так долго жила, мучаясь от глубоко похороненного чувства к Джонасу. Что мне стоит вытерпеть еще лет пятьдесят?

– Мы должны это обсудить и прийти к соглашению, – заявляет он. – Потому что я хочу быть с тобой.

– Я для того и пришла. Чтобы мы были вместе.

– Мне мало только этого, я хочу тебя всю.

Я зажмуриваюсь на секунду, пытаясь осознать происходящее. Несмотря на неверность Криса, я до сих пор испытываю вину, лежа в постели Джонаса. Целовать его было невероятно приятно, пока я не задумалась о подноготной. Эти ощущения были самыми лучшими за долгое, очень долгое время, но теперь, когда Джонас вынуждает меня заглянуть в будущее, я снова чувствую себя несчастной.

Заставляю себя посмотреть прямо в его глаза.

– Значит, ты утверждаешь, что готов уничтожить все хорошие воспоминания, которые сохранились у моей дочери об отце. И в то же время просишь быть с тобой не только сегодня, просишь полюбить тебя?

– Нет, – отвечает он. – Я не прошу влюбиться в меня, Морган. Ты уже это сделала. Я только хочу, чтобы ты дала нам шанс.

– Я тебя не люблю. – Я перекатываюсь на другой край кровати, подальше от Джонаса. Нужно уходить.

Начинаю вставать, но он хватает меня за запястье и заставляет вновь упасть на постель. Я упираюсь ему в грудь, чтобы оттолкнуть, но тут замечаю знакомое выражение лица и замираю. Я больше не могу сопротивляться, ведь глаза Джонаса полны того же чувства, что и на той фотографии. Словно ему разбили сердце.

Или, может, так он выглядит, когда до смерти любит кого-то.

Внезапно решительность уйти пропадает. Я расслабляюсь под его телом, под его руками. Отчаянно втягиваю воздух, когда Джонас наклоняется и проводит губами вдоль шеи и касается уха.

– Ты любишь меня.

– Нет. Я пришла не поэтому, – мотаю я головой.

– Поэтому. – Он целует меня в шею. – Ты проделала отличную работу, чтобы это скрыть, но тебя выдавал взгляд во время наших безмолвных разговоров.

– Таких разговоров не существует.

Тогда Джонас смотрит мне прямо в глаза так, как никто раньше этого не делал. Затем склоняется к моим губам и нежно целует.

– Ничего страшного, можешь не произносить этого вслух. Я тоже тебя люблю. – Когда мы вновь сливаемся в поцелуе, я растворяюсь в нахлынувшей страсти.

В том, что я первая или даже единственная избранница Джонаса, есть что-то волшебное, и каждый его взгляд, каждое прикосновение и каждое слово проникают в мою душу так глубоко, как никогда не бывало с Крисом. Это ощущение заставляет меня содрогнуться и испытать одновременно боль и удовлетворение.

Когда тело Джонаса накрывает мое, я издаю низкий стон и притягиваю его к себе.

Забыв обо всем, я думаю только о нынешнем моменте. О шероховатости пальцев, которые стягивают с меня блузку. О мягкости губ, которые ласкают грудь. О том, как изящно он двигается, избавляясь от джинсов. О нашем дыхании в унисон, когда мы наконец остаемся обнаженными. О выражении его глаз, когда он проникает в меня.

Все так, как и должно быть.

Будто Джонас точно знает, в каком месте ко мне прикоснуться, насколько нежно или сильно, где я хочу ощущать его поцелуи. Он изучает мое тело с опытностью профессора, а я кажусь себе наивной студенткой, робко дотрагиваясь до него и лишь надеясь, что мои пальцы или губы дарят Джонасу хоть тень того удовольствия, которое испытываю я.

Я целую его в плечо и шепчу:

– Я была только с Крисом.

Джонас перестает двигаться и немного отстраняется. Наши взгляды встречаются, и он улыбается.

– А я всегда хотел быть только с тобой.

Он нежно целует меня и, не отрываясь, продолжает проникать в меня все глубже и глубже, пока я уже не в состоянии удержаться от крика. Я притягиваю тело Джонаса к себе и зарываюсь лицом в его плечо, когда это происходит.

Я первая взрываюсь от эмоций, наслаждения и того, что сдерживала целые годы. Все тело дрожит, и я ногтями провожу вниз по спине Джонаса, когда он тоже вздрагивает надо мной и глухо стонет, утыкаясь в мою щеку.

Я жду, что на этом все и закончится: он переведет дыхание и скатится с меня, удовлетворенно вздохнув. Так было с Крисом на протяжении семнадцати лет.

Но Джонас – не Крис, и пора перестать их сравнивать. Муж всегда проигрывает.

Мы продолжаем целоваться, пока Джонас нежно поглаживает кончиками пальцев мои скулы. Совсем не похоже, что между нами все кончено. Однажды увидев эту его сторону, я уже больше не смогу держаться на расстоянии.

Это пугает, но мне слишком хорошо, чтобы останавливать губы Джонаса, которые скользят вдоль линии подбородка, вниз по шее и до самой груди, где он наконец и останавливается. Следующие несколько минут мы просто лежим и ждем, когда улягутся волны удовольствия.

Затем Джонас медленно кладет руку мне на живот и начинает лениво поглаживать кожу.

– Хорошо, я сделаю, как ты хочешь. – У меня перехватывает дыхание. Он приподнимается на локте, глядя на меня. – Я не скажу ничего Элайдже, если ты пообещаешь не обрывать наши отношения и признаешься Кларе, что хочешь быть со мной. – С этими словами Джонас отводит волосы от моего лица и пристально всматривается мне в глаза. – Ты права. Твоя дочь заслуживает помнить отца хорошим. Я не желаю рушить светлую память о нем.

Я чувствую, как по щеке скользит слеза, и поднимаю взор на Джонаса.

– Ты тоже прав, – шепчу я. – Я действительно тебя люблю.

– Знаю, – с улыбкой отвечает он. – Именно поэтому мы лежим в постели обнаженными.

Его слова заставляют меня рассмеяться. Он приподнимает меня и сажает верхом, и я понимаю, что никогда еще не испытывала такого счастья и родства душ, как с Джонасом Салливаном.

Глава тридцатая

Клара

– Значит, твоя мама спит с дядей-учителем? – недоверчиво протягивает Лекси. Она забрасывает ноги на кофейный столик, чуть не сбив при этом бутылку с вином. Я икаю, затем утвердительно киваю головой. – С женихом покойной сестры? – Еще один кивок. – Ого! Для такой истории я еще слишком трезвая. – Подруга тянется за алкоголем и делает глоток прямо из горлышка. Я отбираю выпивку, но не чтобы ограничить Лекси, а потому как и сама хочу забыть всю эту историю. Потом зажимаю бутылку между колен. – И как давно это все продолжается?

– Кто знает? – пожимаю я плечами. – Мать и сейчас у него. У нас обеих установлено отслеживающее приложение, и я вижу ее местонахождение. Она там. Вместе с ним.

– Вот ублюдки! – восклицает Лекси. После этого оскорбления она внезапно издает оживленный возглас и подскакивает с дивана, едва не упав. – А что, если твоя мать и Джонас подстроили эту аварию, чтобы быть вдвоем?

– Это абсурд.

– Я серьезно, Клара! Ты что, никогда не смотрела криминальные новости?

– У нас больше нет кабельного телевидения, – указываю я в сторону темного экрана.

– А что, если это заговор? – Лекси начинает расхаживать по гостиной, слегка заплетаясь, но ни разу не споткнувшись. – Ну вот подумай сама: твой отец и Дженни были вместе, когда случилась автокатастрофа. Но как они оказались в одной машине?

– У папы спустило колесо, а так как они вместе работали, то тетя Дженни его подвозила. – На самом деле они мертвы из-за моего сообщения, но это признание я оставляю при себе.

Подруга с подозрением прищуривается и щелкает пальцами, будто решила загадку.

– Прокол шины можно подстроить.

Я утомленно закатываю глаза, беру вилку и отламываю торт, сидя на столе. Это самый грустный именинный пирог из всех, что я видела: не отрезано ни одного кусочка. Только по бокам и сверху отсутствует немного бисквита и виднеются следы от приборов. Я возражаю с набитым ртом:

– Мать, конечно, ужасный человек, но она точно не убийца.

– А как насчет твоего дяди? – приподнимает Лекси бровь. – Он в городе совсем недавно. Ты вообще знаешь, где он раньше жил? Может, он оставил за собой уже горы трупов.

– Ты смотришь слишком много новостей.

– Вовсе нет! – Она топает ко мне и склоняется к самому лицу. – Я смотрю лишь репортажи о реальных преступлениях! Такое случается, Клара, и чаще, чем ты себе представляешь.

Я засовываю ей в рот кусок торта, чтобы хоть ненадолго заставить замолчать.

Однако мой трюк был излишним, так как внезапно распахивается входная дверь, и мы с Лекси обе затыкаемся.

Подруга медленно садится, пробормотав:

– Здравствуй, Морган.

Она изо всех сил старается притвориться, что абсолютно трезва. И это даже могло бы сработать, если бы она не заняла странную позицию, задрав ноги на стол и одновременно пытаясь спрятать бутылки из-под вина. Ее тело теперь изогнуто под неестественным углом и напряжено. Я ценю усилия Лекси, но она явно переоценивает мамину глупость.

Та как раз закрывает дверь и укоризненно на нас смотрит. Несомненно, она замечает пустые емкости на столе, несмотря на все попытки гостьи их заслонить. Она забыла, что я держу одну из них прямо перед собой и убирать ее уже поздно. Глаза матери падают на бутылку с недопитым алкоголем.

– Серьезно, Клара? – Ее голос абсолютно ничего не выражает. Меня это не удивляет. Что бы я теперь ни делала, мать это совершенно не волнует и не задевает.

– А я уже собиралась уходить, – заявляет Лекси, выбираясь из-за стола. Она идет к выходу, но мама придерживает ее за руку.

– Отдай свои ключи.

Подруга закидывает голову и издает безутешный стон, затем вытаскивает ключи от машины из кармана и роняет их в подставленную ладонь моего безразличного надзирателя.

– Значит, я могу остаться у вас на ночь?

– Нет. Позвони домой, пусть тебя заберут. – Затем мать обращается ко мне: – А ты приберись. – И она удаляется на кухню.

Лекси достает телефон.

– Правда? Ты просто бросишь меня с ней наедине? С возможной убийцей? – шепчу я.

На самом деле я так не думаю, но и перспектива остаться вдвоем с матерью не особо прельщает. Когда она злится, мне совершенно наплевать, но ее раздражение и равнодушие меня пугают до ужаса. Это настолько не в ее характере, что я абсолютно не знаю, чего ожидать.

– Такси приедет через две минуты, – информирует подруга, убирая сотовый обратно в карман. Она подходит ко мне и крепко обнимает. – Прости, но я не хочу присутствовать при ваших разборках. Позвони, если она тебя убьет, ладно?

– Договорились, – отвечаю я, надувшись.

Лекси выходит на крыльцо, я же направляюсь к кофейному столику, выбираю бутылку, на дне которой еще есть немного вина. Последние капли как раз исчезают у меня в горле, когда у меня вырывают емкость.

Я с яростью смотрю на мать. Может, это заслуга алкоголя, вернее, это точно заслуга алкоголя, но сейчас я ненавижу ее так сильно, что желаю ей смерти. Каждый раз, как мой взгляд падает на мать, я вспоминаю о ее измене. Это началось до того, как тетя забеременела? Она спала с Джонасом, а потом отвозила сестру на узи?

Мне всегда казалось, что мама не умеет врать, но оказывается, она великолепная обманщица. Лучше всех, кого я встречала. Даже убедительней меня, а я – единственная актриса в семье.

– Так, – стараясь придать голосу оттенок безразличия, спрашиваю я, – и как долго вы с Джонасом трахаетесь?

Чтобы успокоиться, маме приходится несколько раз глубоко вдохнуть. Ее губы белеют от гнева. Я никогда раньше не боялась получить пощечину, но сейчас она выглядит настолько разозленной, что я отступаю на шаг.

– Мне надоело твое поведение, Клара. – С этими словами она подбирает с пола бутылку из-под красного вина, с которого и началась попойка. Выпрямившись, мать смотрит мне прямо в глаза. – Я бы никогда так не поступила с Дженни. Или с твоим отцом. Так что не смей меня оскорблять подобным образом.

Хотелось бы ей верить. Да что там, я верю, но слишком пьяна, чтобы полагаться на свои суждения. Когда мать удаляется на кухню, я следую за ней.

– Тогда где ты была? – Она игнорирует вопрос, выливая остатки алкоголя в раковину. – Чем ты занималась у Джонаса… – Я щелкаю пальцами, вспоминая нужное слово. С подбором выражений у меня сейчас совсем плохо. – Дома! – Наконец соображаю я. – Зачем ты к нему ездила?

– Нужно было поговорить.

– Но вы не разговаривали. Вы занимались сексом. Я точно знаю, я теперь эксперт в этом вопросе.

Мать даже не оправдывается. Она выбрасывает опустошенные бутылки в мусорную корзину, находит нашу последнюю заначку и тоже от нее избавляется.

– Мыслишь наперед, – указываю я и начинаю аплодировать. – Отличная работа, мам.

Мать решительно шагает в гостиную, смахивает мой телефон со стола и удаляется по коридору. Я плетусь за ней, постоянно натыкаясь на стены, так что в конце концов решаю для равновесия держаться за них рукой. Подбирать слова было тяжело, но прямо двигаться – еще сложнее. Наконец я добираюсь до своей спальни. Мать собирает там мои вещи.

Мой телевизор.

Мой планшет.

Мои книги.

– Ты что, собираешься лишить меня даже чтения?

– Книги – это привилегия, которую нужно заслужить.

Боже мой, она забирает все, что дарит мне хотя бы отдаленное подобие счастья. На пороге я спотыкаюсь о любимую подушку, которую швырнула этим утром. На ней фиолетовая наволочка, расшитая черными пайетками, и мне нравится выводить на ее поверхности слова. Иногда это ругательства. Очень забавно.

– Вот, – вручаю я своей мучительнице подушку. – Она доставляет мне радость. Лучше ее тоже забрать.

Мать выхватывает ее и оглядывается в поисках того, что еще можно унести. Я чувствую себя словно в переиначенном методе уборки по Мари Кондо[9]. Приносит ли вещь удовольствие? Долой!

– Наушники мне тоже нравятся, – хватаю я их и швыряю в коробку с остальными отнятыми предметами. – Конечно, я не могу их использовать без техники, но вдруг возникнет искушение заткнуть ими уши? Так что держи! – Потом стаскиваю одеяло с кровати. – А оно меня согревает и, кроме того, пахнет Миллером, так что заставь меня отрабатывать и его возвращение. – Я с силой выпихиваю постельные принадлежности в коридор. Мать стоит теперь в дверях и наблюдает. Я шагаю к шкафу и распахиваю створки. Отыскиваю любимую пару обуви. Сапоги. – Это твой подарок на Рождество, и раз зимы в Техасе практически не бывает, то и носить их я не собиралась. Но право ими обладать тоже нужно заслужить, так что, пожалуйста, забирай! – Один за другим я вышвыриваю в коридор и сапоги.

– Хватит разговаривать со мной в таком пренебрежительном тоне, Клара.

Я слышу звук сообщения на телефоне. Мать достает мой мобильник, читает, неодобрительно поднимает брови и убирает обратно.

– От кого это?

– Тебя это не должно волновать.

– Что там?

– Ты и сама могла бы прочитать, не напейся в хлам.

Угу. Я снова разворачиваюсь к полкам и достаю любимую блузку. Потом еще одну.

– Вот, забери и их. Вообще, можешь отнять всю мою одежду. Мне она не нужна. Из дома же я выбраться не могу. А даже если бы и могла, то мне совершенно некуда идти, ведь мой парень порвал со мной в мой же день рождения. Вероятно, из-за сумасшедшей матери! – С этими словами я выкидываю стопку одежды на пол.

– Перестань драматизировать. Он с тобой не порвал. Ложись спать. – Сказав это, мать закрывает за собой дверь. Я подбегаю к порогу и высовываюсь в коридор.

– Но он бросил меня! Откуда ты знаешь, расстались мы или нет?

– Оттуда, – со скучающим выражением лица оборачивается она. – Он тебе написал: «Выспись как следует. Увидимся в школе». После разрыва такие пожелания не отправляют. И не добавляют в них сердечки. – С этими словами мама уходит, но я ее догоняю, потому что желаю добиться подробностей.

– Значит, там было сердечко?

Мать не отвечает, продолжая молча шагать.

– А какого цвета?

Она по-прежнему игнорирует меня.

– Мам! Смайлик было красным?

Пока я тщетно задаю вопросы, мы добираемся до кухни. Приходится опереться на стойку, потому что я внезапно чувствую приступ слабости и головокружения. Потом меня начинает тошнить. Я прикрываю ладонью рот.

Мать качает головой, ее глаза полны разочарования.

– Похоже, ты составила список поступков для дочерей-бунтарок и вычеркиваешь их по одному.

– Нет у меня никакого списка. А если бы и был, то ты бы его уже отобрала. Ведь списки делают меня счастливой.

Мать только вздыхает, скрестив руки на груди.

– Клара, – мягко произносит она. – Дорогая, как думаешь, что бы сказал отец, увидь он тебя сейчас?

– Будь он жив, я бы никогда так не напилась, – признаю я. – Я слишком его уважала, чтобы так поступить.

– Считаешь, стоит перестать его уважать после смерти?

– Этот вопрос я должна задать и тебе, мам.

Глава тридцать первая

Морган

Комментарий Клары больно меня задел.

Убирая мусор после их с Лекси посиделки, я поняла, что дочь выпила целую бутылку вина. Но иногда пьяные говорят более откровенно, чем трезвые, а значит, она действительно считает, что я проявила неуважение к ее отцу.

До глубины души уязвляет, что Клара считает именно меня виновной в этой ситуации.

Надеюсь, это пройдет. Ее гнев, бунтарство, ненависть ко мне. Понимаю, что начать с чистого листа не получится, но рассчитываю – однажды настанет день, когда дочь сможет найти в себе милосердие и простить меня. Уверена, мы сумеем преодолеть наши разногласия, как только спокойно все обсудим. Однако пока она потрясена открытием, что мы с Джонасом близки. Честно говоря, я и сама до сих пор потрясена.

Я открываю дверь в комнату Клары, чтобы в последний раз проверить ее состояние. Она отключилась и спит. Уверена, завтра дочка встанет с ужаснейшим похмельем, но сейчас она выглядит умиротворенной.

Я даже рассчитываю на ее жуткое утреннее недомогание. Есть ли лучший способ убедиться, что твой ребенок больше не будет напиваться, чем неприятные последствия такого поступка?

Я слышу, как гудит мой телефон, поэтому оставляю дверь в спальню дочери приоткрытой и иду к себе. Впервые за все время общения с Джонасом я разрешаю почувствовать себе радость от звука его голоса. Садясь на кровать и прислоняясь к спинке, я отвечаю.

– Привет, – произносит он. По интонации заметно, что собеседник улыбается.

Пару секунд мы просто молчим, и я понимаю, что, скорее всего, у него нет другой причины мне звонить, кроме как просто поговорить. Такое происходит впервые. Быть желанной – опьяняющее ощущение.

Я устраиваюсь удобнее и подбадриваю собеседника:

– Чем занимаешься?

– Любуюсь Элайджей. Так странно, что простое наблюдение за спящим ребенком может быть захватывающим занятием.

– Причем вне зависимости от возраста. Я только что смотрела, как спит Клара.

– Это замечательно. Значит, когда ты вернулась домой, все было хорошо?

– О, Джонас! – смеюсь я, прижимая ладонь ко лбу. – Она безбожно напилась. Они с Лекси опустошили две с половиной бутылки вина, пока я отсутствовала.

– Не может быть!

– Еще как может. Но утром она об этом пожалеет.

– Хотел бы я дать тебе какой-нибудь совет, но я в этих вопросах бесполезен, – вздыхает он.

– Я тоже. Завтра собираюсь обратиться к семейному психотерапевту. Наверное, стоило поступить так раньше, но лучше поздно, чем никогда.

– Клару ждать на урок?

– Не думаю, что она сумеет выбраться из постели.

– Надеюсь, Элайджа еще не скоро до такого дорастет, – со смехом произносит Джонас, но я чувствую сочувствие и поддержку в его голосе.

– Эти годы пролетят в одно мгновение. – Пару секунд мы молчим, и я наслаждаюсь звуком его дыхания. Хотела бы я быть рядом с ним сейчас. Я накрываюсь одеялом и перекатываюсь на бок, прижимая трубку к уху.

– Хочешь расскажу про свое любимое воспоминание о тебе?

– Звучит любопытно, – ухмыляюсь я.

– Во время моей выпускной вечеринки. А ваш класс отмечал начало каникул. Помнишь?

– Конечно. Ты тогда пригласил Тиффани Проктор. А я весь вечер провела, стараясь не слишком заметно глазеть, как вы танцуете. Признаюсь, что жутко ревновала.

– Не только ты, – тихо произносит Джонас. – Как бы то ни было, Крис был в восторге тем вечером, потому что снял для вас номер в отеле. Я же всю вечеринку старался об этом не думать. Но он сильно напился к тому времени, как нужно было уезжать.

– Точно, он был ужасно пьян, – со смехом подтверждаю я.

– Ага, и мне пришлось сесть за руль, чтобы вас отвезти. Тиффани я высадил первой, что привело ее в бешенство. А когда мы добрались до отеля, то практически вносили Криса туда вдвоем, а оказавшись в постели, он немедленно отключился.

Я не забыла об этом, но не понимаю, почему Джонасу так нравится именно этот момент. До того, как я успеваю спросить, он сам продолжает рассказ:

– Ты была так голодна, что мы решили заказать пиццу. Я сел с одной стороны от Криса, а ты примостилась напротив, и мы смотрели «Ведьму из Блэр», пока еду не привезли. Однако нам некуда было поставить коробку, чтобы мы оба могли брать из нее куски.

– И мы использовали Криса в качестве столика.

– Ага, поставили пиццу прямо ему на спину, – голос Джонаса тоже искрится смехом. – Даже не знаю, почему мне было так хорошо тогда. В смысле… я даже не поцеловался на выпускном. Но все же мне удалось провести с тобой целую ночь, хоть между нами и был третий лишний.

– Действительно, отличный получился вечер, – не перестаю улыбаться я, раздумывая о своем любимом моменте с Джонасом. – А помнишь тот случай, когда тебя остановила полиция?

– Это в какой раз? Такое нередко происходило.

– Точно не скажу, куда мы тогда направлялись или откуда возвращались, но было поздно и шоссе было совсем пустое. Твоя машина была просто кучей хлама, и Крис хотел посмотреть, какую скорость удастся из нее выжать. Ты разогнался почти до девяноста миль в час[10], когда нас заметили копы. Когда они спросили, понимаешь ли ты, что превысил скорость, то ты ответил: «Да, сэр, я ехал девяносто миль в час». И на вопрос, есть ли причина, по которой лимит был превышен на целых двадцать пять миль, ты заявил: «Мне не нравится впустую растрачивать потенциал. Ведь на спидометре остается еще столько свободного пространства, которое практически используется».

– Не верю, что ты это запомнила, – хохоча, выдыхает Джонас.

– Разве такое забудешь? Ты так сильно разозлил полицейского, что он заставил тебя выйти из автомобиля и обыскал с ног до головы.

– Из-за штрафа я был вынужден заниматься общественными работами. Почти три месяца каждую субботу собирал мусор вдоль обочин!

– Точно. Но та желтая жилетка невероятно тебе шла.

– Конечно, вам с Крисом казалось забавным проезжать мимо и кидаться в меня пустой жестянкой из-под лимонада.

– Это была не моя идея, – в свою защиту бормочу я.

– Что-то я сомневаюсь, – отзывается собеседник.

Я вздыхаю, вспоминая те веселые деньки. И не только с Джонасом, но и с Крисом, и с Дженни. Так много чудесных ситуаций связано с сестрой.

– Я так по ним скучаю, – шепотом признаюсь я.

– Да. Я тоже.

– И по тебе, – тихо добавляю я.

– Я тоже по тебе скучаю.

Пару секунд мы молча наслаждаемся высказанными чувствами, но затем я слышу, как на заднем фоне начинает возиться Элайджа. Однако Джонасу почти сразу же удается успокоить малыша.

– Как думаешь, ты когда-нибудь решишься сделать тест на отцовство? – спрашиваю я. Конечно, племянник – копия Криса, но это может быть совпадением. Мне интересно, захочет ли жених сестры получить доказательство ее измены.

– Я подумывал об этом. Но, честно говоря, это будет просто пустая трата денег. Вне зависимости от результатов Элайджа – мой сын.

От его слов мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Боже, как же я люблю тебя, Джонас, – вырвавшиеся слова изумляют меня. Знаю, что мы и раньше их произносили, но я не планировала говорить их сейчас. Просто подумала о своих чувствах, и признание само слетело с губ.

– Ты даже не представляешь, как приятно слышать такое от тебя, – вздыхает он.

– Говорить тоже приятно. Наконец-то могу быть откровенной. Я люблю тебя, – снова шепчу я.

– Можешь повторить это еще пятнадцать тысяч раз, прежде чем мы попрощаемся?

– Нет, но скажу еще раз: я без ума от тебя, Джонас Салливан.

– Какая же это пытка, – стонет он. – Я так хочу, чтобы ты была рядом.

– Я тоже очень этого хочу.

Элайджа снова начинает плакать, однако быстро успокоить его больше не удается.

– Нужно приготовить ему смесь.

– Конечно. Поцелуй Элайджу за меня.

– Увидимся завтра?

– Не знаю, – признаю я. – Давай решим по ходу событий.

– Хорошо. Спокойной ночи, Морган.

– Спокойной ночи.

Завершив звонок, я поражаюсь боли, которая появилась в груди. Я успешно сражалась с этим чувством в течение долгих лет, но стоило мне открыться, как каждая секунда вдали от Джонаса кажется невыносимой. Я хочу в его объятия, в его постель. Хочу засыпать вместе.

Лежа в кровати, я снова и снова вспоминаю наш недавний разговор.

Однако спустя какое-то время я слышу шум, доносящийся со стороны спальни Клары. Я поднимаюсь и торопливо иду по коридору. Дочери нет на месте, и я обнаруживаю ее в туалете, стоящей на коленях и цепляющейся за унитаз.

Началось.

Я подхватываю полотенце, смачиваю его, опускаюсь рядом с Кларой и придерживаю ей волосы.

Мне одновременно и жаль ее, и радостно, что она получила по заслугам. Мучения необходимы, чтобы выучить урок. Надеюсь, у нее в памяти накрепко засядет каждая секунда этого жесточайшего похмелья.

– Думаю, я полностью опустошила желудок, – через пару минут шепчет дочь, упав мне на руки.

Мне почти смешно, потому что я точно знаю: она ошибается. Я помогаю ей добраться до кровати, потому что алкоголь еще не выветрился. Уложив Клару, замечаю, что она накрывалась простыней. Тогда отправляюсь в соседнюю комнату, куда убрала все конфискованные предметы, хватаю одеяло, подушку, мусорную корзину и отношу в спальню несчастной пьянчужки.

Пока я ее укутываю, слышу бормотание.

– Кажется, у меня рвота даже в носу.

Я лишь ухмыляюсь и протягиваю ей платок. Клара сморкается и выбрасывает в мусорку. Потом закрывает глаза и произносит, пока я глажу ее по голове:

– Никогда больше не буду так напиваться. – Слова выходят едва различимыми. – Кстати, травка мне тоже не понравилась. Она так ужасно пахла. Надеюсь, блевотины в моем носу больше никогда не окажется. Ощущения отвратительные.

– Очень рада, что тебе это не по вкусу, – комментирую я.

– Добавь в этот список еще и секс. Если я когда-нибудь им еще и займусь, то лишь через много-много лет. Мы не были к этому готовы. Он пытался меня отговорить, но я не послушала.

Признания Клары меня удивляют. Что она имеет в виду?

Неужели это была ее идея?

Я все еще глажу дочь по волосам, когда она начинает плакать, утыкаясь лицом в подушку. Мне ненавистна мысль, что случившееся заставляет ее чувствовать себя виноватой.

– Он тебя любит, Клара. Не стоит лить слезы.

– Я не поэтому реву, – мотает головой она, затем приподнимается и заглядывает мне в глаза. – Я плачу, потому что я виновна в их смерти. Я только об этом и думаю. Каждую ночь я засыпаю с этими мыслями. Кроме того раза, когда мне не давала покоя идея: почему плюшевых медвежат делают такими мягкими и пушистыми, ведь это не соответствует действительности? Но в остальных случаях я мучаюсь тем, что виновата в автокатастрофе.

– О чем ты?

– Уходи, мама, – снова зарывается дочь лицом в подушку. Но еще до того, как я успеваю подняться, она произносит: – Нет, погоди. Я хочу, чтобы ты осталась. – Клара хлопает по одеялу, приглашая занять место рядом с ней. – Спой ту песенку, которую пела мне в детстве.

До сих пор неясно, что она подразумевала под своей виной в аварии. С какой стати дочь так считает? Хочется расспросить ее подробнее, но сейчас она слишком пьяна для такого разговора, поэтому я просто забираюсь на кровать и уточняю:

– Какую песенку?

– Ну ту, которую ты мне пела в детстве.

– Их было очень много. Мне кажется, никакой особенно любимой у тебя не было.

– Тогда любую. Ты знаешь что-нибудь из репертуара Twenty One Pilots? Они нам обеим вроде бы нравятся. – Я смеюсь над ее комментарием и прижимаю дочку к груди. – Спой песню о доме из золота.

Я нежно провожу пальцами по ее волосам и начинаю тихо напевать куплет.

Клара кивает в такт, давая понять, что я правильно помню слова.

Не переставая гладить ее по голове, я допеваю песню до конца и понимаю, что Клара уснула.

Тихонько выбираюсь из постели и останавливаюсь, глядя на дочь. Пьяная она довольно забавно себя ведет. Я бы предпочла, чтобы подобное произошло не раньше, чем ей исполнится двадцать один год, но по крайней мере она напилась дома, где я могу о ней позаботиться.

Подоткнув одеяло, я целую Клару в висок.

– Ты меня просто сводишь с ума, дорогая, но… боже мой, как же я тебя люблю.

Глава тридцать вторая

Клара

Никогда еще в жизни так плохо себя не чувствовала.

Наверное, не следовало садиться за руль, потому как голова болит так сильно, что я едва могу держать глаза открытыми. Но мама вчера забрала телефон, а мне хотелось поговорить с Миллером. Нет, мне отчаянно нужно увидеться с ним. Я не так много помню после прихода Лекси, но зато не могу забыть произошедшее до отъезда моего парня, надеюсь, не бывшего. Мне ужасно стыдно за мои слова.

Когда я замечаю, как он паркуется, то выбираюсь из машины и иду к пикапу. Миллер выключает двигатель и открывает пассажирскую дверцу. Не знаю, злится ли он на меня, поэтому первое, что я делаю, забравшись внутрь, это обвиваю его шею руками.

– Прости меня, что вела себя как ненормальная.

– Ты не ненормальная, – отвечает он. Затем отстраняется, но только чтобы изменить положение: он смещается в центр сиденья и сажает меня на колени, и мы оказываемся лицом к лицу. – Я паршиво себя чувствовал, когда уехал от вас, но я был очень расстроен. Мне так долго хотелось быть с тобой, но наши отношения должны иметь значение сами по себе, а не быть рычагом давления на кого-то и уж тем более не быть спровоцированными кем-то.

– Я понимаю. Прости. Мне очень стыдно.

Миллер прижимает меня к груди и ласково гладит по спине.

– Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Я все понимаю, тебе пришлось через многое пройти, Клара. И последнее, чего я желаю, – чтобы ты волновалась из-за меня. Просто позволь мне быть частью всего того, что делает твою жизнь лучше.

Боже, теперь я себя чувствую настоящей сволочью. Мне невероятно повезло встретить такого понимающего парня, как он. Я целую Адамса в щеку и заглядываю ему в глаза.

– Значит, ты больше не хочешь расставаться?

– Никогда этого и не хотел. Просто был расстроен, – слегка улыбается Миллер.

– Отлично. – Я целую его ладонь. – Потому что, если такое когда-нибудь случится, мне будет очень больно. Те несколько секунд, когда я думала, что ты бросаешь меня, показались настоящим адом.

– Может, мы всегда будем вместе, – с надеждой в голосе произносит он.

– К сожалению, статистика не в нашу пользу.

– Очень жаль. – Миллер проводит большим пальцем по моей нижней губе. – Мне однозначно будет недоставать наших поцелуев.

– Точно, – соглашаюсь я. – Я ведь отлично целуюсь. Лучше у тебя никого никогда не будет. – Мои слова смешат парня, и я кладу голову ему на плечо. – Как думаешь, что может послужить причиной нашего гипотетического расставания?

– Даже не знаю, – отвечает он, подыгрывая моим блуждающим мыслям. – Но это должно быть что-то посерьезнее, чем события прошлого вечера, ведь наша связь слишком сильна.

– Это должно быть что-то поистине эпичное, – развиваю я мысль. – Например, ты будешь известным музыкантом и начнешь упиваться славой, а меня забудешь.

– Я вообще-то не умею играть на инструментах, и медведь мне на ухо наступил.

– Значит, я стану знаменитой актрисой, познакомлю тебя с одной из своих коллег, ты сочтешь ее привлекательнее меня и захочешь пощупать ее статуэтку.

– Это невозможно, людей прекраснее тебя не существует.

– Может, колонизируют Марс, – заявляю я, садясь ровнее, чтобы видеть реакцию парня, – и захочу переехать туда, а ты пожелаешь остаться.

– Я бы продолжал любить тебя даже с другой планеты, – качает он головой. Я замолкаю. А Миллер повторяет: – Я буду любить тебя всегда.

Я понимаю, что он шутит, но все равно поддразниваю:

– Ты что, признался мне в любви?

Он пожимает плечами с застенчивой улыбкой на губах.

– Иногда мне кажется, что так и есть. Не уверен, что все серьезно, ведь мы встречаемся совсем недавно, да и спорим слишком часто, но я испытываю сильные чувства. Например, покалывание под кожей, которое не дает спать по ночам.

– Может, это просто синдром беспокойных ног?

– Не-а, – с улыбкой качает головой Миллер.

– Это может стать причиной нашего расставания: ты слишком рано признался мне в любви.

– Думаешь, еще слишком рано? А я считаю, момент как раз идеальный. – Он наклоняется и нежно целует меня в щеку. – Я три года тебя ждал. Если признание в любви помешает нам быть вместе, то тогда ты мне даже не нравишься. На самом деле я тебя почти ненавижу.

– Я тоже тебя ненавижу, – улыбаюсь я.

– Серьезно, я считаю, что мы не расстанемся. Никогда. – Миллер переплетает наши пальцы и тоже улыбается.

– Но разбитое сердце закаляет характер, помни об этом.

– Влюбленность тоже этому способствует.

Какое правильное наблюдение. Оно настолько правильное, что я целую Миллера в награду, правда довольно целомудренно, потому что после вчерашнего рот мне лучше не раскрывать.

– Вчера мы с Лекси здорово напились. У меня до сих пор похмелье, так что я, пожалуй, вернусь домой. Моя головная боль размером с Род-Айленд.

– Кстати, этот островок довольно маленький, – отмечает бойфренд.

– Значит, размером с Небраску.

– Ну тогда ты точно обязана лечь в постель.

Я чмокаю его в щеку.

– В следующий раз, когда мы увидимся, я поцелую тебя как следует. Но ночь я провела в обнимку с унитазом, расставаясь с ужином.

– Когда увидимся?

Я лишь пожимаю плечами:

– Завтра я буду в школе, но накажут меня наверняка надолго.

– Спасибо, что приехала ради встречи со мной. – Миллер заправляет выбившийся локон мне за ухо и крепко обнимает.

– А тебе спасибо, что терпишь мои выходки.

Когда мы оба выбираемся из пикапа, парень еще раз обнимает меня на прощание. Меня очень утешает этот жест, и на обратном пути я размышляю про объятия. Миллера, папины, Джонаса. Они все очень приятные.

Но если быть до конца откровенной, то они теряются по сравнению с лаской матери. Я не слишком хорошо помню вчерашний вечер, но в голове всплывает то, как она помогала, пока меня тошнило в туалете, а потом как лежала рядом и пела какую-то песню Twenty One Pilots.

А еще я отчетливо помню, как она поцеловала меня в висок и сказала, что любит. Хотя мне исполнилось семнадцать, мамина забота приносит ничуть не меньшее утешение, чем в детстве.

Я проснулась утром под одеялом, прижимая к груди любимую подушку. Несмотря на головную боль, несмотря на гнев, это открытие заставило меня улыбнуться.

Интересно, смогу ли я отделить ярость от любви? Мне бы не хотелось, чтобы мамины поступки касательно Джонаса повлияли на мое отношение к ней. Она моя мать. И я не хочу ее ненавидеть. Но что, если я никогда не смогу ее простить?

Но почему я решила, что действия Джонаса и мамы расстроили бы папу и тетю Дженни? Может, они были бы счастливы или вообще каким-то образом сами повлияли на события сверху?

Что, если я со своим гневом вмешиваюсь в высший план?

В голове крутится множество вопросов, на большинство из которых я никогда не получу ответы. И от этого боль становится еще сильнее.

Когда я наконец добираюсь до дома, мать сидит на диване с ноутбуком. Наверное, рассылает резюме. Она поднимает на меня взгляд, когда я закрываю за собой дверь.

– Ты в порядке?

Я киваю:

– Мне казалось, что я в состоянии пойти сегодня на занятия, но я ошиблась. У меня ужасная небрасковая головная боль. – Я указываю в сторону спальни. – Пойду лягу.

Глава тридцать третья

Морган

После ухода Клары я поискала в Сети обозначение термина «Небрасковая головная боль», но ничего не обнаружила. Может, это что-то совсем новое из молодежного сленга.

Сегодня выдалось довольно продуктивное утро: на следующей неделе мне назначили собеседование на должность секретаря в риелторской конторе. Работа не идеальная, конечно, потому что зарплата низкая, но для начала подойдет. Мне нравится сама мысль о продаже недвижимости, поэтому если я получу это место, то смогу определиться, хочу ли освоить эту специальность. Я пытаюсь найти возможность совмещать работу и учебу. Сейчас подобных вариантов гораздо больше, чем когда мне было восемнадцать. Если бы тогда были вечерние занятия или онлайн-курсы, то я бы смогла получить диплом.

Я жалела себя, но на самом деле Крис не единственный виновник сложившейся ситуации. Я знала, что он не бессмертный, можно было посещать занятия в колледже хотя бы на заочной основе просто на случай, если с мужем что-нибудь произойдет. Честно говоря, мне повезло, что я получила время встать на ноги благодаря деньгам от страховки.

Пока я просматривала бумаги в спальне, наткнулась на доску с пожеланиями на день рождения, на которой мы с Кларой делали надписи накануне катастрофы. С тех пор я так и не убрала ее обратно в кладовку, так как вскоре наша жизнь перевернулась с ног на голову. Каким-то образом доска перекочевала ко мне в шкаф. Она напомнила мне, что мы так и не написали пожелания для Клары. Понимаю, что у дочери на подобные глупости сейчас нет настроения, но, стремясь поддержать традицию, все же достаю канцелярские принадлежности и выкладываю их на стол, заслышав, что Клара встала и начала умываться. Рядом с доской я ставлю легкую закуску, так как хоть ей и не захочется плотно есть, что-то пожевать все-таки нужно.

Когда она выходит из спальни, я уже сижу за столом с ноутбуком. Пристально уставившись на доску, Клара без лишних слов подходит и устраивается рядом. Пока я закрываю компьютер, она забрасывает в рот несколько виноградин, затем берет голубой фломастер, я же выбираю фиолетовый. Мы на секунду встречаемся взглядами, но не говорим ни слова.

Дочь рассматривает надписи, сделанные в предыдущие годы. Мне нравится, что с тех пор ее почерк значительно улучшился. Первая цель выведена зеленым мелком и содержит ошибки: «Кукал Барбе». Это была скорее мечта, чем цель, но в детстве простительно не понимать разницу.

Клара начинает что-то выводить, и не один пункт, а сразу несколько. Когда она заканчивает, я наклоняюсь и читаю список.

1. Хочу, чтобы мама поняла, какой у меня замечательный бойфренд.

2. Хочу, чтобы мама была честна со мной, а я с ней.

3. Хочу стать актрисой, и чтобы мама поддержала меня.

Довольная дочь закрывает колпачок фломастера, съедает еще несколько виноградин и идет на кухню за водой.

Ее цели заставляют меня вздохнуть. Я могу выполнить первый пункт и притвориться, что второй тоже не проблема. Но третий для меня слишком трудный. Наверное, я чересчур реально смотрю на вещи. Чересчур прагматично.

Я следую за Кларой и вижу, что она наливает в стакан ледяную воду, кидает туда две таблетки аспирина и залпом выпивает.

– Знаю, я должна выбрать основной специализацией что-то более практичное, но по крайней мере я не собираюсь ехать в Лос-Анджелес, не получив сначала диплом, – произносит она. – Скоро мне нужно будет выбирать университет. Какой нам по карману после смерти папы?

– А как насчет компромисса? Ты получишь более полезную профессию, например, психология или бухучет, а после окончания учебы сможешь отправиться в Лос-Анджелес и прослушиваться на роли, занимаясь параллельно настоящей работой.

– Быть актрисой – это тоже настоящая работа, – комментирует дочь, потом садится за стол, беря с тарелки кусок сыра. Не переставая жевать, она поднимается и начинает расхаживать по комнате. – Если подумать, моя жизнь может пойти в одном из трех направлений.

– И каких же?

– Я стану бакалавром изящных искусств в Техасском университете, – загибает палец она. – Потом займусь актерской карьерой и добьюсь в этом успеха. Или, – добавляет она второй вариант, – я стану бакалавром изящных искусств в Техасском университете, займусь актерской карьерой и потерплю неудачу. Но тогда я хотя бы буду знать, что пыталась осуществить свою мечту, и потом уже смогу двигаться дальше по другому пути. Либо, – она показывает третий палец, – я поступлю, как хочешь ты, освою совершенно неинтересную мне специальность и буду всю жизнь винить тебя в том, что ты загубила мою судьбу.

Произнеся эту речь, Клара опускает руки и устало падает на стул. Пару секунд я просто молча изучаю ее лицо, переваривая информацию. И, глядя на дочь, я понимаю, что в ней что-то сильно изменилось, не знаю уж, за одну ночь или постепенно.

Или поменялась я сама.

Но Клара права. Те планы, которые я строила на ее жизнь, гораздо менее значимы, чем ее собственные. Я хватаю фломастер, подтягиваю доску к себе и пишу.

Мои мечты для Клары < Мечты самой Клары.

Дочь читает это и расплывается в улыбке. Она берет еще один ломтик сыра и начинает вставать из-за стола, но я не хочу, чтобы наша беседа на этом закончилась. Другой возможности поговорить по душам еще долго может не представиться.

– Клара, подожди. Я хочу кое-что обсудить. – Однако она не садится, а лишь хватается за спинку стула, показывая, что не желает длинного разговора. – Прошлой ночью ты кое-что сказала, и я хотела бы прояснить, что ты имела в виду. Возможно, ты была под действием алкоголя, но все же… Ты винишь себя? Ты пробормотала, что катастрофа – это твоя вина. – Я недоуменно хмурю брови. – Что ты имела в виду?

– Я произнесла такое? – испуганно сглатывает дочь.

– И не только. Но мне показалось, что эта мысль тебя по-настоящему расстраивает.

Я вижу, что глаза дочки наполняются слезами, но она отворачивается.

– Не знаю, что за бред творился у меня в голове. – Голос Клары становится хриплым, и она идет через гостиную в сторону спальни.

В кои-то веки я понимаю, что она врет.

– Клара. – Я следую за ней, умудряясь перехватить дочь до того, как она сбежит к себе в комнату.

Я разворачиваю дочь лицом к себе и замечаю, что она плачет. Ее слезы разбивают мне сердце, поэтому я прижимаю ее к груди и глажу по голове, пытаясь успокоить.

– Я переписывалась с тетей Дженни во время аварии, – всхлипывает Клара, цепляясь за меня с такой силой, словно боится отпускать. – Я не знала, что она за рулем. Только что она отвечала, а в следующую секунду… перестала. – Клара вся дрожит.

Не могу поверить, что она считает себя причастной к автокатастрофе.

Я немного отстраняюсь и обхватываю ладонями лицо дочери.

– Дженни не вела машину, Клара. Ты ни в чем не виновата.

Она потрясенно смотрит на меня, явно не веря моим словам. Потом качает головой:

– Автомобиль был ее. И потом, ты говорила, что она подвозила папу до работы.

– Я так сказала, но клянусь – за рулем был твой отец. Я бы никогда тебя не обманула, если бы хоть на секунду подумала, что ты обвинишь себя в произошедшем.

– Но тогда почему ты соврала? – Клара отступает, сглатывая и недоуменно хмурясь. Она вытирает слезы. – Зачем сказала, что тетя Дженни управляла машиной, если это было не так?

Я понимаю, что мне абсолютно нечем подкрепить свои слова. Объяснений этому нет. Из меня вышла отвратительная лгунья. Вот черт. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть так, словно все это не имеет никакого значения.

– Просто… думаю, я перепутала. Сама уже не помню. – Я делаю шаг вперед и сжимаю ладони Клары в своих. – Но клянусь, что сейчас говорю правду. Тетя Дженни была на пассажирском сиденье. Если не веришь, то могу показать отчет с места аварии, но даже не смей винить себя в их смерти.

– Почему отец был за рулем автомобиля тети Дженни? – спрашивает Клара, подозрительно прищуриваясь. Она больше не плачет.

– У него лопнула шина.

– Неправда. Ты снова меня обманываешь.

Я отрицательно качаю головой, но и сама чувствую, что покраснела. Пульс зашкаливает. Просто оставь эту тему в покое, Клара.

– Почему они были вместе, мам?

– Просто так произошло. Папу нужно было подвезти. – Я разворачиваюсь, намереваясь пойти к столу и начать убираться. Может, так мне удастся не разрыдаться? Но предательские слезы начинают течь по щекам еще до того, как я добираюсь до гостиной. Это последнее, что сейчас нужно. Хуже не придумаешь.

– Мам, что ты недоговариваешь? – Дочь догоняет меня и застывает рядом, требуя ответов.

– Хватит задавать вопросы, Клара! – прошу я в отчаянии. – Пожалуйста. Просто прими объяснения и больше никогда не поднимай эту тему.

– Неужели они были… – Она невольно отступает на шаг, будто я дала ей пощечину. Она с ужасом закрывает рот рукой. Все краски сбегают у нее с лица и даже с губ. Упав на стул и уставившись пустыми глазами в пространство, Клара в конце концов интересуется: – А где сейчас папина машина? Если у нее было проколото колесо, почему мы так и не получили ее из ремонта?

Даже не представляю, что ответить.

– Ты поэтому отказалась устраивать совместные похороны? Все друзья и родные были практически одни и те же, поэтому не было никакого смысла в раздельных церемониях, но ты казалась такой злой и настаивала на своем. Боже мой. – Дочь прячет лицо в ладонях. Потом снова поднимает взор и умоляюще смотрит на меня, лихорадочно качая головой. – Мам?

В ее глазах виден страх.

Я тянусь к дочери через стол, желая оградить от сокрушительного удара, но она подскакивает и убегает в спальню, громко хлопнув дверью. Мне так хочется последовать за ней, но мне нужно прийти в себя. Я судорожно вцепляюсь в спинку стула и наклоняюсь вперед, стараясь дышать медленно, чтобы успокоиться.

Я знала, что новость раздавит Клару.

И тут дверь ее комнаты распахивается. Я смотрю на приближающуюся дочь. Наверняка у нее полно вопросов. Я хорошо понимаю, что она сейчас чувствует, ведь у меня самой накопилось много мыслей.

– А что ты скажешь про вас с Джонасом? Давно вы встречаетесь? – В голосе Клары я слышу обвиняющие нотки.

– Мы не встречались… До того вечера, когда ты нас застала. Тогда мы впервые поцеловались. Клянусь.

Вот теперь она начинает плакать. Дочь мечется из угла в угол, словно не зная, как дать выход своему гневу. На кого его обратить.

Вдруг она перестает расхаживать, сгибается пополам, обхватив руками живот, словно от приступа боли, и указывает в сторону прихожей.

– Нет, пожалуйста, только не это. Скажи, что Джонас не поэтому оставил нам Элайджу. Почему он сказал, что не может так больше? – Клара задыхается, пытаясь смахнуть слезы. Я обнимаю ее, но она почти сразу вырывается. – Папа что?.. Джонас – не отец Элайджи?

– Клара, дорогая… – шепчу я, чувствуя, что горло сжимается от рыданий, я не в состоянии выдавить больше ни звука.

Она оседает на пол, рыдая. Я опускаюсь рядом и кладу руку ей на плечо. Клара поворачивается и обнимает меня в ответ, и несмотря на то, что мне приятно оказаться нужной в подобный момент, я бы отдала все, лишь бы дочь ничего не узнала. Не могу видеть, как она страдает.

– Ты знала об этом? До аварии?

– Нет, – качаю я головой.

– А Джонас?

– Тоже.

– А как вы… Когда вы все поняли?

– В тот день, когда они погибли.

– Мама, – шепчет Клара, обнимая меня еще сильнее.

Она произносит это слово с такой тоской и болью, будто понимает, что я никогда не смогу помочь ей оправиться. Утешить. И я действительно понятия не имею, что можно сделать.

Тогда дочь отстраняется и встает.

– Я так не могу. – Она направляется в комнату и выходит с сумочкой и ключами в руке.

Но ей нельзя садиться за руль в таком состоянии. Поэтому я тоже поднимаюсь и забираю ключи, пресекая попытки вернуть их.

– Мам, ну пожалуйста.

– Ты никуда не поедешь. По крайней мере, пока так расстроена.

Клара роняет сумку на пол в знак поражения и закрывает лицо ладонями. Она стоит и беззвучно плачет какое-то время, но потом опускает руки и умоляюще смотрит на меня.

– Пожалуйста, мне нужно к Миллеру.

Ее слова, подкрепленные горестным выражением лица, разбивают мне сердце. Я чувствую, словно мою душу растоптали. Но несмотря на боль, я понимаю дочь. Сейчас ей нужны не мои утешения. Однако, даже осознавая, что близость между нами потеряна, я рада, что у Клары есть человек, к которому можно обратиться за поддержкой.

– Хорошо, – киваю я. – Я сама тебя отвезу.

Глава тридцать четвертая

Клара

Когда я захожу в кинотеатр, у Миллера еще полно покупателей. Как только он замечает меня, то готов перепрыгнуть через прилавок и немедленно броситься навстречу. Он выглядит взволнованным, но поделать ничего не может. Парень показывает четыре пальца, и я, понимающе кивнув, направляюсь в сторону соответствующего зала.

В этот раз я занимаю ближайшее к выходу сиденье, так как слишком устала, чтобы идти на верхний ряд.

Затем я пустым взглядом смотрю на экран, размышляя, почему Дженни никогда не хотела стать актрисой. Очевидно, она была в этом хороша. Как и отец.

Я качаю головой и приподнимаю футболку, чтобы вытереть слезы. Следует испытывать облегчение, зная, что я не виновата в автокатастрофе, ведь тетя Дженни не была за рулем, но я совсем этого не ощущаю. Нет даже гнева. Видимо, я так долго злилась на мать, что во мне не осталось ни капли ярости. Сейчас я чувствую только разочарование. Опустошенность.

Словно все любовные романы, которые я когда-либо прочла, превратились в антиутопические кошмары. Всю жизнь мне казалось, что меня окружают превосходные примеры любви, поддержки и доброты, но все оказалось ложью. Та любовь, которую отец демонстрировал по отношению к матери, была сплошным обманом. И больше всего меня беспокоит то, что я унаследовала его гены.

Значит ли это, что я способна на такие же поступки? Что я тоже могу предать супруга и ребенка, много лет разгуливая с фальшивой улыбкой на лице.

Я слышу, как открывается дверь в зал. Миллер подходит ко мне, наклоняется и целует. Я отстраняюсь. Совершенно не настроена на поцелуи. Либо не думаю, что заслуживаю их сейчас. Что бы я ни чувствовала по отношению к бойфренду, меня тревожит, что это всего лишь сфабрикованные мозгом импульсы, которые рано или поздно потускнеют.

Миллер перешагивает через мои ноги и садится справа.

– Я что-то не так сделал?

– Нет, – качаю я головой. – Но когда-нибудь сделаешь. И я тоже обязательно что-то натворю. Как и все. Люди постоянно все портят.

– Эй, – произносит он, прикасаясь к моей щеке и заставляя посмотреть на него сквозь пелену слез. – Что случилось?

– У папы была интрижка с тетей Дженни. Элайджа его сын, а не Джонаса.

– Вот дерьмо. – Мое признание явно поражает Миллера. Он опускает руку и откидывается на спинку кресла. Так странно озвучивать такое. – А Джонас в курсе?

– Не знал до аварии.

Мой парень поднимает руку и обнимает меня за плечи, несмотря на мое нежелание принимать его поцелуй. Потом начинает нежно поглаживать по спине, и я прижимаюсь к Миллеру, хотя и убеждена теперь, что любовь – самая глупая вещь на свете и наверняка однажды я разобью ему сердце.

– Я боготворила папу, – качаю я головой, не веря, что действительно ничего не замечала. – Думала, что он – идеал. И ее тоже. Считала лучшей подругой.

– Как твоя мама восприняла новость? – спрашивает Миллер, легонько целуя меня в макушку.

И я не знаю, что ответить, потому что, оглядываясь назад, даже не понимаю, как у матери находились силы просто вставать с кровати, обнаружив нечто подобное. Впервые с момента катастрофы я чувствую, что мне ее жаль – ей через столько пришлось пройти. И до сих пор она наверняка еще не справилась с эмоциями.

– Не представляю, как она вообще в состоянии хоть что-то делать.

Теперь я начинаю понимать, почему они с Джонасом так сблизились: им приходилось опираться друг на друга, чтобы пережить случившееся. Только они были в курсе ситуации, и поговорить больше было не с кем.

Какое-то время мы просто сидим в тишине. Я пытаюсь разобраться в собственных мыслях. Думаю, Миллер позволяет мне прийти в себя. Я и не жду, что он даст полезный совет, я не потому сюда приехала. Мне просто необходимо было побыть вместе с ним. Хотела почувствовать его объятия.

Эта мысль заставляет меня вспомнить все те случаи, когда отец утешал мать. Ей не так часто требовалась поддержка, но мне всегда нравилось, как он ее обнимает, просто находясь рядом, пока она была расстроена.

Теперь же я знаю, что его жесты были фальшивыми. Как и заботливые взгляды, которые он на нее кидал. Всего этого не существовало. На самом деле он спал с ее сестрой. Как можно изображать любовь, одновременно творя такие невообразимо жестокие вещи?

Я доверяла папе больше, чем любому другому мужчине на свете. Поэтому сейчас я подвергаю сомнению все. И всех. Себя. Может, даже Миллера. Мне, например, точно неизвестны его намерения в самом начале наших отношений.

– Ты бы изменил Шелби со мной? – поворачиваюсь я к парню.

– Нет! – Мой вопрос, очевидно, выбивает его из колеи. – А почему ты спрашиваешь?

– В тот день, в твоем пикапе. Мне показалось, что тебе этого хотелось.

С виноватым выражением лица Миллер тяжело вздыхает.

– Я тогда просто запутался, Клара. Я хотел поговорить с тобой, но когда ты очутилась в моей машине, то мне не понравилось, какие мысли и эмоции всколыхнула твоя близость. Я бы никогда не изменил своей девушке, но не буду врать, что такого искушения не возникало.

– Вы до сих пор общаетесь?

Он лишь отрицательно качает головой, но при этом закатывает глаза и выглядит раздраженным. Это заставляет мое сердце сжаться. Каждый раз, как меня что-то раздражает, я обязательно выплескиваю гнев на Миллера. Наверное, я предпочту, чтобы меня бросили, чем потерять его уважение, но, если я продолжу в том же духе, это непременно произойдет.

– Прости, – произношу я. – Все эти события заставляют переосмыслить мою жизнь, и я не знаю, на кого злиться.

Парень просто молча берет меня за руку, подносит к губам тыльную сторону запястья и целует, одновременно ободряюще пожимая.

– Помнишь, как ты считал меня эпичной? – со смехом интересуюсь я. Как такое вообще кому-то могло прийти в голову?

– Я и сейчас придерживаюсь этого мнения, – заверяет Миллер. – Считаю тебя раздражающе эпичной.

– Или эпически раздражающей. Мы начали встречаться в самый неподходящий момент. Прости, что тебе приходится разбираться со всеми моими проблемами.

– Мне жаль, что тебе приходится разбираться с проблемами, – нежно касается он ладонью моего лица.

Иногда мне кажется, что его слова проникают в меня не через уши, а прямо в сердце. Мне нравится, что Миллер такой понимающий. Такой терпеливый. Не представляю, откуда у него эти качества, но надеюсь, что чем больше времени мы будем проводить вместе, тем больше я стану на него похожей.

– Представь, как нам будет хорошо, когда я наконец обрету душевную гармонию.

– Ты и сейчас замечательная, Клара. – Он притягивает меня, чтобы обнять. – Практически идеальная, черт побери.

– Практически?

– Я бы дал тебе девять из десяти.

– А за что снижен один балл?

– Да все те ананасы на пицце, к сожалению, – вздыхает бойфренд.

Я не могу удержаться от смеха, затем поднимаю подлокотник кресла, разделяющий нас, чтобы положить голову Миллеру на грудь. Какое-то время мы просто молчим. Он обнимает меня, пока я стараюсь разобраться в собственных мыслях, но понимаю, что долго пробыть со мной он не сможет. И действительно, через несколько минут Адамс целует меня в волосы и произносит:

– Надо возвращаться к работе. Я ушел даже не в свой перерыв, а еще сегодня за нами следит менеджер.

– Когда заканчивается твоя смена?

– Только в девять вечера.

– Можно я посижу пока здесь и подожду тебя? Нужно, чтобы ты отвез меня домой.

– А как ты добралась сюда?

– Мама подбросила до кинотеатра.

– А, так она не знает, что я тут работаю?

– Знает, – киваю я. – Именно поэтому и привезла.

– Неужели у вас наметился прогресс в отношениях? – приподнимает бровь Миллер.

– Надеюсь.

– В третьем зале минут через пятнадцать начнется мультфильм, – с улыбкой говорит он, а потом целует меня. Дважды. – Хочешь посмотреть, пока будешь меня ждать?

– Мультфильм? – морщу я нос. – Даже не знаю.

– Тебе сейчас не помешает увидеть что-нибудь легкое и веселое. – Парень поднимается с кресла и помогает встать мне. – Сходи на сеанс, а я принесу тебе перекусить.

Выходя из зала, мы держимся за руки. Миллер провожает меня до соседнего помещения, но, прежде чем войти внутрь, я целую его в щеку.

– Настанет день, когда я стану гораздо лучше тебе подходить, – заверяю я, сжимая его руку. – Обещаю.

– Ты и так идеальна, Клара.

– Нет, неправда. У меня всего девять баллов.

– Ага, но мне выше шестерки и не светило, – со смехом парень делает шаг назад.

* * *

Я выбираю сиденье подальше от детей, почти на самом верху. Миллер был не прав, мультик в моем случае не поможет, потому что я не могу перестать прокручивать в голове все произошедшее.

Гнев на отца и тетю Дженни и вполовину не так силен, как на мать с Джонасом, когда я считала их изменщиками.

Я размышляю над этим и прихожу к выводу.

Это из-за самоотверженности матери.

Подобное качество кажется таким незначительным, но это не так. Она проходила через самый болезненный, трагический и сводящий с ума этап в жизни и все же поставила мои чувства выше своих. Как всегда. Выше своего горя, злости и обиды. И все же мать всеми силами постаралась оградить меня от правды, даже если это означало подвергнуть себя несправедливым обвинениям.

Я не сомневаюсь, что отец меня любил, но не уверена, что, будь ситуация противоположной, он бы поступил подобным образом. Как и тетя Дженни.

Как ни ужасно было узнать правду, на самом деле это меньше меня затронуло, чем когда я думала, что мама – плохой человек.

С момента моего рождения каждый ее поступок был обусловлен лишь моей выгодой. И я всегда это знала. Но до сегодняшнего дня не особенно ценила.

Сеанс закончился, и все вышли из зала, но я так и сижу, устремив пустой взгляд на белый экран и обдумывая, как мама справляется со всем этим. Она больше всех пострадала от произошедшего, и мне очень грустно, что два самых важных для нее человека, на которых она полагалась, не смогли смягчить ей падения. Черт возьми, да они же сами и столкнули ее в пропасть.

Не представляю, сколько на душе матери сейчас ран, и хуже всего то, что некоторые нанесла я.

Глава тридцать пятая

Морган

Подвезя Клару к кинотеатру и вернувшись домой, я позвонила Джонасу. Очень иронично, ведь он был нужен мне по той же причине, что и Миллер дочери. Мы немного поговорили, но Элайджа уже уснул, поэтому приехать у Джонаса не получилось бы.

Я не раздумывая отправилась бы к нему, если бы не хотела быть дома на случай возвращения Клары.

Миновало уже два часа, и все это время я мерила шагами гостиную и молча таращилась в темный экран телевизора, размышляя, как там дочь. Смог ли Миллер предоставить ей те утешение и поддержку, в которых она так нуждалась.

А даже если так, то образовавшаяся внутри пустота вызывает желание броситься на поиски Клары. Я наконец не выдерживаю, хватаю ключи и принимаю решение поехать обратно в кинотеатр.

Миллер стоит за прилавком, когда я вхожу внутрь. Он помогает посетителям, но дочки нигде не видно. Я занимаю очередь и жду, пока парень освободится. Получив сдачу, зрители освобождают мне место, он поднимает взгляд и застывает.

Мне нравится заставлять парня нервничать, но одновременно это меня задевает. Не хотелось бы, чтобы меня избегал один из самых важных людей в жизни дочери.

– Ищете Клару? – спрашивает он.

– Да, – киваю я. – Она до сих пор здесь?

– Ага, должна быть в зале номер три, – взглянув на часы, висящие позади, кивает Миллер. – Кино закончилось пятнадцать минут назад.

– И она просто сидит там… одна?

Он улыбается, берет из стопки пустой стакан и наполняет его льдом.

– Не волнуйтесь, ей это нравится. – Адамс протягивает мне порцию лимонада. – Я был занят, поэтому не успел отнести ей добавку. Вам что-нибудь налить?

– Не надо, мне и так хорошо. Спасибо.

– Миссис Грант? – окликает меня Миллер, как только я разворачиваюсь, чтобы уйти.

Он осматривается по сторонам, желая убедиться, что никто не подслушивает. Потом облокачивается на стойку и подается вперед, глядя мне прямо в глаза. Я замечаю, как нервно трясутся его губы.

– Мне очень жаль, что я тайком проник в ваш дом тогда. И по поводу… всего остального. Клара мне небезразлична.

Я стараюсь посмотреть на Миллера непредубежденно. Крис был заранее настроен против мальчишки. Мне же хочется заметить в нем то, что видел Джонас: хорошего парня. Хорошего в достаточной мере, чтобы встречаться с Кларой. Я до сих пор не уверена, что это правильно, но искреннее извинение – неплохое начало. Слегка улыбнувшись, я киваю и направляюсь в сторону третьего зала.

Я вижу дочь на самом верхнем ряду. Она сидит при включенном свете и смотрит прямо на пустой экран, закинув ноги на переднее кресло.

Она не замечает меня, пока я не начинаю подниматься по проходу. Клара немедленно выпрямляется. Когда я оказываюсь рядом, то протягиваю ей лимонад и сажусь справа.

– Миллер подумал, что тебе не помешает еще один напиток.

Она пьет и кладет уже пустой стакан на сиденье с другой стороны. Затем поднимает разделяющую нас ручку и опускает голову мне на грудь. Меня этот жест застает врасплох, так как я не знала, чего ожидать от дочери. Сегодня на нее обрушилась масса тяжелых новостей, и, честно говоря, я готовилась к худшему. Я спешу воспользоваться нечастым в последнее время проявлением любви и обнимаю ее изо всех сил, прижимая к себе.

Полагаю, ни одна из нас не знает, с чего начать беседу. Проходит несколько длинных секунд, прежде чем Клара произносит:

– Ты хоть когда-нибудь изменяла папе?

Однако в ее голосе нет обвинительных ноток. Похоже, вопрос порожден каким-то нелегким размышлением, поэтому я отвечаю честно:

– Нет. До Джонаса твой отец был единственным, кого я целовала.

– Ты сердишься на них? Папу и Дженни?

– Да, – киваю я. – Мне очень больно от их предательства. Очень.

– Ты жалеешь, что вышла за него замуж?

– Нет, ведь у меня появилась ты.

– Я не спрашиваю, жалеешь ли ты, что встречалась с ним и забеременела, – поднимает голову дочь. – Я говорю о браке с ним?

– Нет. – Я нежно отвожу назад волосы с лица Клары и улыбаюсь. – Меня огорчают принятые им решения, но в своем выборе я точно не раскаиваюсь.

Клара успокоенно опускает голову мне на плечо.

– Мне бы не хотелось ненавидеть его, но меня безумно злит то, как он поступил с нами. И как поступила с нами тетя Дженни.

– Знаю, дорогая. Но ты должна понять: их роман хоть и задел нас напрямую, все же не имел к нам никакого отношения.

– У меня ощущение, что имеет.

– Так и есть, – киваю я.

– Но ты только что сказала обратное.

– Потому что это правда, – соглашаюсь я.

– Ты меня окончательно запутала, – со вздохом поражения признается дочь.

Я заставляю ее приподняться и поворачиваюсь к ней лицом. Потом беру ее руку в свои ладони.

– Крис был отличным отцом тебе. Но хорошим мужем он стать не сумел. Никто не может быть идеален во всем.

– Но он действительно казался самим совершенством.

Боль от предательства в глазах Клары меня огорчает. Так не хочется, чтобы всю жизнь она помнила Криса в плохом свете. Я ободряюще сжимаю ей руку.

– Думаю, в этом и проблема. Подросткам кажется, взрослые прекрасно разбираются во всем, что делают, но на самом деле мы выбираем наши пути наугад, как и вы. Твой папа совершил несколько ошибок, но это не должно обесценивать всех его хороших дел. То же самое касается и тети Дженни.

– Большинство матерей мечтали бы, чтобы дочь возненавидела отца за подобное. – При этих словах с ресниц Клары срывается слезинка, но она быстро ее вытирает.

– Я не похожа на других.

– И благодарение богу! – Рассмеявшись, дочь откидывается на красный бархат кресла и пристально смотрит в потолок, пока по щекам продолжают течь слезы.

Не могу сказать, что это был комплимент, но тем не менее я чувствую себя польщенной.

– Если я кое в чем признаюсь, обещаешь не осуждать меня? – спрашивает она спустя пару минут.

– Само собой.

– Как-то раз после школы я сидела в пикапе у Миллера, – повернувшись ко мне лицом, начинает Клара, и я замечаю промелькнувшее в ее глазах чувство вины. – Это было еще до того, как он расстался со своей девушкой. И мне так хотелось, чтобы он меня поцеловал, мам. Думаю, что я позволила бы этому случиться, попытайся он. И это сильно меня беспокоит. Я знала, что он встречается с Шелби, но все равно разрешила бы себя поцеловать. После того, как мне стало известно об отце, я начала переживать, что склонность к измене – черта, которую я унаследовала от него. Можно ли передать детям пороки и слабости? – Она снова переводит взгляд на потолок. – Что, если я когда-нибудь изменю Миллеру и разобью ему сердце так же, как папа и Дженни разбили тебе?

Ужасно, что она считает себя способной на такие поступки. Что сомневается в себе. Иногда Клара задает вопросы, на которые я не в состоянии ответить, и боюсь, это как раз такой случай.

Но затем я вспоминаю Джонаса и момент из нашей молодости. Может, и не следует обсуждать подобное с дочерью, но родительские обязанности, к сожалению, достаются без инструкций.

– Когда-то и у меня был похожий случай. Я была в твоем возрасте, и мы с Джонасом плавали в бассейне. – Клара резко поворачивается ко мне и смотрит широко открытыми глазами, однако я продолжаю рассказывать: – Мы тогда не поцеловались, но я этого хотела. Я встречалась с Крисом, а Джонас – с Дженни, но когда мы посмотрели друг на друга, вокруг словно выросла стена, заслоняя из виду все остальное. Это не означало, что я не любила Криса или сестру, просто в тот конкретный момент самым важным казался тот взгляд. Меня влекло к Джонасу с такой силой, что на секунду я, казалось, ослепла. Думаю, с ним было то же самое.

– Он поэтому расстался с Дженни и переехал? – уточняет дочь.

Я поворачиваю голову и смотрю ей в глаза, а потом абсолютно честно отвечаю:

– Да.

– И поэтому ты так разозлилась, когда он вернулся из-за тети.

– Ага, – киваю я. – Но тогда я и сама этого не понимала, потому что не хотела признаваться в этих чувствах даже самой себе. Вплоть до недавнего времени. Я бы никогда не смогла так поступить с Дженни.

Клара хмурится, и мне больно видеть выражение на ее лице. Понимание того, что кто-то настолько важный для тебя может так ужасно поступить.

Я вздыхаю и перевожу взор на потолок.

– У меня было больше времени, чтобы над всем поразмыслить, так что, пожалуй, я поделюсь с тобой мудростью, которую породил мой гнев. Думай об этом так: влечение можно испытать много раз и к разным людям. В конце концов, именно оно и делает нас людьми, заставляет действовать: влечение друг к другу, к вкусной еде, к искусству, развлечениям. Оно – часть веселья. Поэтому, когда ты решаешь связать свою жизнь с партнером, ты не говоришь: «Я обещаю, что меня никогда не будут интересовать другие люди». Ты говоришь: «Обещаю, что буду верен тебе, даже если в будущем меня будут интересовать другие люди». – Я пристально смотрю на дочь. – Именно поэтому человеческие отношения так непросты. Твои тело и сердце не перестают видеть красоту и желать окружающих парней только потому, что ты приняла решение быть с одним из них. Но если ты окажешься в ситуации, когда тебя сильно тянет к кому-то, то только от тебя зависит, сумеешь ли ты положить этому конец до того, как желание окажется слишком сильным и заставит тебя сдаться.

– Как сделал Джонас?

– Да, – киваю я. – В точности как поступил он.

– Папа не мог выбраться из этого положения, потому что Дженни постоянно находилась рядом, – бросает на меня Клара быстрый взгляд. – Может, именно поэтому все и произошло?

– Может быть.

– Хотя это все равно их не оправдывает.

– Ты права.

Клара снова кладет голову мне на плечо. Я целую ее в висок, но, к счастью, она не видит слез, текущих по моим щекам. Такое облегчение наконец обсудить все это с дочерью. И приятно осознавать, что она оказалась гораздо более крепкой и способной выдержать правду, чем я полагала.

– Все, что я натворила… Миллер в этом не виноват. Он просто старался поддержать меня. Я не хочу, чтобы ты его ненавидела.

Но меня больше не нужно убеждать. Он перестал меня раздражать еще тогда, когда я узнала, что он пытался отговорить Клару от секса. А после сегодняшнего извинения он мне, пожалуй, начал немного нравиться.

– Я его больше не ненавижу. Он мне даже немного симпатичен. И нравился бы еще больше, если бы отныне не пытался тайком пробраться в твою спальню.

– Мы больше не будем, – заверяет она. – Клянусь.

– В любом случае миссис Неттл на вас донесет.

– Так вот как ты узнала.

– Иногда выгодно иметь самую любопытную соседку в округе.

Клара смеется, но, как только она замечает, что я плачу, ее улыбка немедленно угасает. Я лишь успокаивающе отмахиваюсь:

– Это от радости. Честно.

– Боже мой, – недоверчиво качает она головой. – Мы так ужасно вели себя друг с другом.

– Даже не подозревала, что мы на такое способны, – соглашаюсь я.

– Ты запретила мне читать книги! – с ухмылкой припоминает дочь.

– А ты назвала меня предсказуемой.

– Что ж, ты однозначно доказала, что я была не права.

И мы переглядываемся, улыбаясь. Я безумно благодарна Кларе за то, как спокойно она восприняла новости. Вполне возможно, что завтра ее чувства вновь изменятся. Уверена, ей еще предстоит испытать весь спектр эмоций, но сейчас я рада разделить с ней этот момент.

Следует больше ценить такие секунды. Наши отношения не всегда будут безоблачными, но, когда бы ни случилось затишье, нужно им пользоваться. Каково бы ни было мое настроение и через что бы я ни проходила, нужно наслаждаться минутами солнечной погоды с дочерью.

– Может, начнем все с чистого листа? Ну типа… забудем про курение травки, наказание, алкоголь и пропуск занятий? Мне бы очень хотелось получить обратно телефон.

– Ты перечислила не все свои прегрешения, – указываю я на очевидное.

– Я в курсе. Но у меня закончилось дыхание. Список уж больно длинный.

Несмотря на нелегкие для нее времена, я все равно убеждена, что обязана наказать Клару. Но не ей одной хочется начать все с новой страницы. Я не горжусь и своим поведением.

– Давай так: я верну сотовый, если перестанешь насмехаться надо мной за любовь к кабельному телевидению.

– Ну ничего себе условие, – очень серьезно говорит дочь. – Даже не знаю…

– Клара!

– Хорошо, – со смехом отвечает она. – По рукам.

Глава тридцать шестая

Клара

Мы с мамой выходим из зала, держась за руки. Миллер в конце коридора перекидывает содержимое мусорной корзины в контейнер. Мама его не замечает, а я – да. До того как мы сворачиваем к выходу, парень мне улыбается.

Мы с ним даже не наедине, но какое-то выражение в его глазах подсказывает: он влюбился в меня по-настоящему.

Я отвечаю на улыбку Миллера, понимая, что навсегда запомню этот трехсекундный молчаливый обмен взглядами.

Глава тридцать седьмая

Морган

Этим утром наш дом впервые после автокатастрофы не был наполнен напряженной тишиной. Я принялась учить терминологию по продаже недвижимости, готовясь к предстоящему собеседованию, и Клара обняла меня, прежде чем выбежала за дверь с тостом в руке.

После школы она написала сообщение и предупредила, что будет работать над кинематографическим проектом с Миллером. Не знаю, сказала ли она правду, но ей уже семнадцать. Пока она возвращается вовремя, я не стану допрашивать о том, чем они занимались, пока были вдвоем. Я убедилась, что дочь принимает противозачаточные таблетки, и благодаря ее пьяной исповеди почти уверена, что они не занимаются сексом.

Я снова подниму эту тему, но только когда момент будет подходящим. Нужно приспособиться к той новой манере поведения, которая установилась между нами. Если надавить слишком сильно, то Клара опять может взбунтоваться, а этого мне хочется меньше всего.

Я пригласила Джонаса на ужин. Это было невероятно приятно: мы сидели за столом и по очереди кормили Элайджу, посмеиваясь над его нетерпением попробовать новую еду.

Сейчас племянник играет в манеже, установленном для него отцом на полу гостиной.

Мы же с Джонасом устраиваемся на диване. Он опирается на подлокотник, вытянув ноги, я же удобно лежу на его груди. Мы оба смотрим, как Элайджа резвится.

Левой рукой возлюбленный обхватывает меня за талию и периодически целует в висок, пока мы разговариваем. Чем чаще он так делает, тем больше я привыкаю к этому жесту и испытываю все меньше и меньше вины. Нужно продолжать, пока я совсем не перестану ее ощущать. Хотя мне кажется, на это уйдет не меньше пары месяцев.

Погрузившись в раздумья, я вздыхаю, и Джонас совершенно естественно интересуется:

– Что-то не так?

– Полагаю, я просто слишком много беспокоюсь. Переживаю, что предательство Криса и Дженни никогда не позволит нам полностью доверять друг другу.

– А я вот совершенно не переживаю на этот счет, – с полной уверенностью заявляет он.

– Но почему?

– Потому что раньше мы никогда не встречались с тем, кто был предназначен нам судьбой.

Я запрокидываю голову, чтобы видеть его лицо, а потом целую, благодаря за эти слова.

Джонас проводит большим пальцем по моим губам и рассматривает меня с умиротворенным выражением. Мне кажется, я никогда раньше не видела у него подобного взгляда. Он так долго боролся с самим собой, и теперь, когда сопротивляться больше не нужно, покой ясно читается во всех его чертах.

– У нас все будет хорошо, Морган. И даже лучше, чем просто хорошо, обещаю.

Заслышав, как щелкает замок, мы немедленно реагируем: я сажусь прямо, Джонас высвобождает из-под меня ноги. Мы не ждали Клару по крайней мере еще час или два.

Она застывает на пороге, окидывая нас внимательным взглядом. Затем закрывает дверь.

– Можно больше не притворяться. – Она бросает сумочку и проходит в комнату, потом опускается рядом с Элайджей.

Джонас растерянно смотрит на меня, молча спрашивая, следует ли ему уйти. Дочь перехватывает направленный на меня взор, тянется к ребенку и поднимает его на руки, устраиваясь на диване рядом с нами.

– Останьтесь, – просит она Джонаса, не сводя с него глаз. – Мне хочется поиграть с малышом.

Мы с Джонасом наблюдаем за Кларой, не произнося ни слова. Мы оба не знаем, чего ожидать. Прошлым вечером у нас установились хорошие отношения, но мы еще не обсудили с Кларой мои встречи с другим мужчиной.

Она тем временем прижимает к себе мальчика, пытаясь заставить его повторять за ней звуки.

– Он уже начал говорить? – интересуется дочь.

– Пока нет. Это случится не раньше чем через несколько месяцев.

Она опускает голову к Элайдже и возвращается к своему занятию.

– Можешь сказать «папа»?

Племянник ударяет ее ножкой в живот и принимается раскачиваться у нее на руках, бессмысленно агукая. Затем, ко всеобщему изумлению, он вторит за Кларой, произнеся слово так четко, что мы все неподвижно застываем, не веря своим ушам.

– Он что, сейчас сказал?.. – спрашивает Джонас.

– Мне кажется, да, – кивает дочь.

Гордый отец садится ближе к ней и наклоняется над сыном. Тот еще слишком мал, чтобы осознанно повторять звуки, но я тоже придвигаюсь, на случай если это снова произойдет.

Клара повторяет то же слово снова и снова, пытаясь заставить Элайджу подражать ей. Но он только смеется и невнятно лепечет. Я понимаю, что это была простая случайность, но по времени она совпала идеально.

Клара наклоняет младенца так, чтобы он смотрел на Джонаса.

– Это твой папа, вон там, – показывает она.

Не знаю уж, из-за сказанной фразы про отцовство или из-за первого слова сына, но глаза Джонаса наполняются влагой.

Увидев, как по его щеке скатывается слеза, я тоже начинаю плакать.

Клара переводит взгляд с меня на отца младенца и обратно, а потом комментирует:

– Отлично. А я-то была уверена, что с рыданиями покончено.

И начинает реветь сама.

Я смотрю, как она играет с Элайджей, улыбаясь сквозь слезы. Затем случается нечто совершенно неожиданное: дочь вздыхает и опускает голову Джонасу на плечо.

Для нее, возможно, это не кажется чем-то особенным, но для меня это значит многое. Ее жест стоит большего, чем какие-либо слова.

Таким образом она выражает сожаление о том, как поступил с ним Крис. Сожаление, что винила в произошедшем нас.

Я рыдаю еще сильнее. Думаю, как и Джонас, потому что, стоит Кларе поднять голову, как он отворачивается, стараясь скрыть свои чувства.

Из нас четверых спокоен только Элайджа.

– Ого, – произносит его отец, медленно выдыхая. Затем вытирает глаза рубашкой. – Мы такие ранимые.

– Ранимее не придумаешь, – соглашается дочь.

Мы трое сидим рядом какое-то время, играя с ребенком и улыбаясь при виде рожиц, которые он корчит. И отвечая на его заливистый смех. И безуспешно пытаясь заставить его еще раз произнести слово «папа».

– Что ты собираешься рассказать Элайдже обо всем этом? – интересуется Клара.

– Правду, – отвечает Джонас.

– Хорошо, – кивает она. – Правда – это всегда наилучший выбор. – Она поднимает мальчика и целует его в лобик. – Всегда хотела младшего братика. Может, я и имела в виду более традиционный способ, но так тоже сгодится.

Мне нравится, что ей хватает зрелости отделить причину появления на свет Элайджи от своей любви к нему. Отвращение – слишком тяжкая ноша для маленького ребенка.

Последние двадцать четыре часа я так горжусь дочерью. Я безумно счастлива наблюдать, как она справляется со свалившимися на нее новостями по-взрослому благородно.

Племянник зевает, и Джонас начинает собирать вещи, чтобы ехать домой. Я помогаю ему, но, когда мы прощаемся у порога, становится неловко. Мне так хочется проводить его, но я не знаю, как Клара это воспримет.

Заметно, что Джонасу не терпится меня поцеловать, но он останавливается, глядя на нее.

– Доброй ночи, – шепчет он, моргая, словно сама мысль уйти, не коснувшись меня, невыносима, ведь ему слишком часто приходилось так поступать раньше.

– О-о, да ладно вам, – раздраженно произносит Клара, почувствовав нашу неловкость. – Это странно, ну да все равно, я переживу.

На наших лицах немедленно появляется облегчение, и я решаю проводить Салливанов, раз уж мы получили благословение.

Усадив сына в кресло, Джонас захлопывает дверцу, обхватывает меня за талию и прижимает спиной к автомобилю. А затем целует в щеку.

Ощущая его объятия, я испытываю облегчение. В последние несколько дней так много вещей могли пойти по неверному пути, но этого не произошло. Возможно, благодаря Кларе. Или Джонасу. Или всем нам сразу. Я не знаю.

– Она потрясающая, – произносит любимый.

– Да, это точно. Я иногда забываю, как тяжело быть подростком. Особенно в ее ситуации. Постоянно недооцениваю силу воздействия гормонов и эмоций, свойственных ее возрасту, на поведение.

– Ты проявила невероятное терпение за прошедшие месяцы.

– Ты так считаешь? – Комплимент заставляет меня горько рассмеяться. – А вот мне кажется, что я пару раз вышла из себя.

– Остается лишь надеяться, что я буду хоть наполовину таким же отличным родителем, как ты, Морган.

– Ты воспитываешь ребенка, которому не приходишься биологическим родственником. Это уже дает тебе фору.

Джонас немного отодвигается, чтобы лучше видеть меня.

– Мне так нравится, когда ты делаешь комплименты моим родительским качествам. Ужасно сексуально.

– Я тоже так думаю. То, что ты такой замечательный отец, привлекает меня в тебе больше всего.

– Мы оба такие странные, – комментирует он.

– Знаю.

Джонас переплетает наши пальцы и заводит руки мне за спину, упирая их в дверцу машины. Потом снова целует в щеку.

– Можно кое-что спросить? – Он легко проводит губами по моей коже, пока не добирается до рта. Я киваю. Тогда он отстраняется, но лишь настолько, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза. – Ты согласишься быть моей девушкой?

– А что, парни до сих пор так делают? – недоверчиво смеюсь я. – Официально просят стать подружкой?

– Не знаю, – пожимает плечами Джонас. – Но я чертовски долго мечтал задать этот вопрос, так что порадуй меня и скажи «да».

– Тогда да, черт возьми! – Я наклоняюсь и прижимаюсь к его губам.

Он выпускает мои пальцы и поднимает руки, чтобы обхватить ладонями мое лицо.

– Я так хочу тебя поцеловать, но если я сейчас увлекусь, то уже не смогу остановиться. А мне бы не хотелось, чтобы Клара подумала, будто мы тут занимаемся чем-то непристойным.

– Но так и есть.

– Да, но для нее это до сих пор в новинку. – Он наклоняется и очень быстро и нежно меня целует. – Возвращайся и веди себя естественно.

Я лишь ухмыляюсь, обвиваю руками его шею и привлекаю к себе. Наши губы и языки встречаются, и Джонас с силой прижимает меня к машине. Мы целуемся минуту. Затем другую.

Когда мы наконец заканчиваем, он встряхивает головой, не отрывая от меня взгляда.

– Это кажется таким нереальным. Я отказался от этой мечты уже много лет назад.

– А я не позволяла себе даже думать о том, что могу быть с тобой.

Он печально улыбается. Его руки опускаются мне на талию.

– Но я бы пожертвовал нашим счастьем, если бы это могло их спасти. Как бы я ни хотел быть с тобой, никогда не желал, чтобы это произошло таким образом. Надеюсь, ты понимаешь.

– Конечно. Тебе не нужно было даже говорить об этом.

– Наверное, я до сих пор пытаюсь осмыслить случившееся. Я рад, что мы наконец-то вместе, но меня терзает невероятное чувство вины за то, каким образом я заполучил тебя. – Он прижимает мою голову к своей груди. Мы стоим в обнимку какое-то время. – Часть меня до сих пор не уверена, что ты хотела всего этого. Меня. Я бы тебя понял. Мне нечего предложить. Я не зарабатываю так много, как Крис. И у меня на попечении младенец. Для тебя это словно начать все заново, и возможно, ты бы предпочла заняться карьерой. Или еще чем-то. Но я бы это поддержал. Мне важно, чтобы ты знала.

Я собираюсь сразу же отмести все приведенные доводы, но затем задумываюсь над его словами. Если я действительно соглашусь, то снова буду заниматься воспитанием ребенка. Мне придется взять ответственность за новую жизнь именно тогда, когда моя собственная так сильно изменилась. Большинству людей потребовалось бы больше времени, чтобы взвесить все «за» и «против». Особенно окунаясь в новые отношения всего через несколько месяцев после столь длительного замужества. Теперь я понимаю, почему Джонас считал, что я буду колебаться.

Я закрываю глаза и прижимаюсь щекой к его груди так, что чувствую бешеное биение сердца.

Потом провожу рукой вверх по рубашке, пока ладонь не оказывается прямо напротив сердца. Я ощущаю сильные толчки. Их ритм настолько быстр, что становится ясно: Джонас боится услышать ответ.

Меня это печалит, потому что если Джонасу Салливану и стоит о чем-то волноваться, то уж точно не о моих к нему чувствах. Но я никогда не объясняла стоящих за ними причин.

Я поднимаю голову, заглядывая ему в глаза и собираясь поведать обо всем, что он заслуживает знать.

– Когда мы были подростками, только ты смеялся над моими шутками. Ты старался скрыть это, словно боялся выдать таким образом свое отношение ко мне. Но я всегда следила за твоей реакцией. Иногда мы с Крисом ругались, но ты никогда не пользовался моментом, чтобы окончательно нас поссорить, и я прекрасно это видела. Ты просто позволял мне жаловаться и напоминал обо всех положительных качествах друга. А когда в прошлом году Дженни забеременела, я совершенно не ожидала, что ты вернешься и примешь на себя всю ответственность, честно говоря. Но ты это сделал. И в тот вечер, когда ты вернулся за Элайджей, зная, что он никак с тобой кровно не связан… Думаю, именно тогда я и полюбила тебя. Не отдельные твои поступки, которые мне нравились, а всего тебя целиком.

Я не жду, что Джонас ответит на мое признание. Я и так уже знаю, как он ко мне относится. Какие чувства испытывает. Теперь мне пора показать ему, насколько это невероятно – быть для кого-то первым и единственным.

Поэтому я скольжу рукой вверх по его рубашке и накрываю ладонью его щеку.

– Я вышла за Криса замуж потому, что он был отцом моего ребенка, и я хотела сохранить наши отношения. Я его любила и всегда буду любить Дженни, – добавляю я. – Но ты – единственный человек на свете, которого я люблю без какой бы то ни было причины. Я люблю тебя потому, что ничего не могу с собой поделать, и одна мысль об этом приносит мне радость. И растить Элайджу вместе с тобой будет для меня истинным счастьем. Знаю, перед тем как мы впервые занялись любовью, я сказала, что пожалею об этом. Но я еще никогда так сильно не ошибалась. Я не жалею ни о чем. И не буду жалеть.

Я приподнимаюсь на цыпочки и нежно целую его в губы.

– Я люблю тебя, Джонас. Очень сильно.

Затем огибаю остолбеневшего мужчину и иду к дому. Открывая дверь, я решаюсь бросить взгляд через плечо и замечаю, как Джонас улыбается, стоя на подъездной дорожке.

Этот вид – самый лучший на свете.

Я впервые за всю мою жизнь чувствую, как пустота в душе понемногу начинает заполняться. Джонас сумел занять то место в сердце, которое было свободно, пока мы жили с Крисом.

А еще я рада, в какую женщину превращается Клара. Дорога к этому была неровной, но ей пришлось столкнуться с более серьезными испытаниями, чем большинству подростков. И моя материнская гордость за дочь вернулась в полной мере.

До сих пор неясно, кем хочу стать я сама и какую карьеру выбрать, но думать об этом волнительно и приятно. Найти работу и восстановиться в университете было моей давней мечтой, но по какой-то причине я считала, что для этого уже поздно. Но это совсем не так. Я пока разбираюсь с поставленной целью. Может быть, я буду еще долго искать призвание. Чересчур долго я чувствовала себя словно неоконченный набросок и не уверена, что хочу достичь полной завершенности. Поиск себя постепенно становится любимой частью нового жизненного пути.

И тут я вспоминаю, что написала тогда на доске пожеланий: «Найти свою страсть». А может, их у меня обнаружится сразу несколько? Ставя собственные желания ниже всех остальных, я не могла это выяснить. Сама идея, что мне еще только предстоит понять, чего же я по-настоящему желаю, заставляет мое сердце трепетать от предвкушения. Есть так много вещей, которые мне хотелось бы попробовать. Думаю, искать свою страсть – и есть моя страсть.

* * *

После того как Джонас уезжает, а Клара отправляется спать, я иду к себе и достаю пачку писем Дженни, которые Крис прятал в ящике для инструментов. С тех пор как я узнала правду, голова так и кружилась от обилия вопросов. Раньше казалось, что мне потребуются ответы, но это больше не так. Я прекрасно понимаю, что любила лучшие стороны мужа и сестры. Но они решили быть своими худшими версиями – и полюбили друг в друге тех, кто был способен на предательство и обман.

Я никогда не забуду Криса и Дженни, потому что они были огромной частью моей жизни. Но эти письма – совсем о другом. Не такими я хочу их помнить. И не хочу знать их темные стороны.

Одну за другой я рву бумаги на мелкие кусочки, не читая.

Меня полностью устраивает, в каком направлении движется моя жизнь, и я прекрасно понимаю: если сосредоточусь на прошлом, то лишь застряну в том месте, которое я более чем готова оставить позади.

Поэтому я сметаю все разорванные клочки романа мужа и сестры в мусорную корзину. Подняв голову, я встречаюсь глазами со своим отражением в зеркале.

Я снова счастлива. По-настоящему счастлива.

И этот вид – самый прекрасный на свете.

Глава тридцать восьмая

Клара

Несколько месяцев спустя

Я захожу в гостиную и беру Миллера за руку. Мы оба нервничаем, потому что так долго трудились над кинематографическим проектом, и очень хотим, чтобы он понравился Джонасу.

Мама выключает свет и садится на диван рядом с Лекси и Эфреном. Мистер Салливан занимает место на краешке двухместного кресла и подается вперед, предвкушая зрелище.

В конце концов мы решили сделать пародию на документальный фильм. Когда мы только приступили к работе, наши жизни и так были переполнены серьезными событиями, поэтому хотелось создать что-то веселое ради разнообразия.

Установленный лимит продолжительности ленты не должен был превышать нескольких минут, так что было довольно сложно уложить завязку, все события и развязку в эти сжатые рамки, но, кажется, мы справились. Вот только переживаем, оценят ли наши шутки.

Миллер бросает на меня взгляд, и я вижу, как сильно он нервничает. Мы обмениваемся ободряющими улыбками, когда запускается видео.

На черном экране оранжевыми буквами появляется название: «Хромофоб».

Первая сцена показывает главную героиню – семнадцатилетнюю девушку, чье имя крупными буквами высвечивается на полосе снизу. КЕЙТЛИН, которую играю я, сидит на стуле в пустой комнате. Ее лицо хорошо видно: она смотрит в сторону от объектива, нервно сжимая кулаки.

Чей-то голос за кадром произносит:

– Вы можете рассказать, с чего все началось?

Девушка смотрит на нас с пронзительным ужасом. Затем тревожно кивает.

– Ну… – Очевидно, что ей тяжело начинать. – Думаю, мне было пять лет. Или шесть? Не знаю точно… – Следует крупный план ее лица. – Но… Я помню каждое слово их беседы так, словно это было вчера. Мама с папой… стояли в гостиной, разглядывая стены. И у них в руках были эти… ну такие… пластиковые полоски с разными цветами. Они решали, в какой оттенок белого покрасить стены. И вот тогда это произошло. – Кейтлин сглатывает, но продолжает говорить, хоть и заметно, насколько неохотно. – Мать посмотрела на отца. Знаете, просто взглянула, словно и не собиралась произнести слова, которые разрушили нашу семью навсегда. – Девушка явно заново переживает ужасное воспоминание и утирает слезу, покатившуюся по щеке. Затем глубоко вдыхает и быстро заканчивает историю на выдохе: – Она посмотрела на него и сказала: «Может, покрасим в оранжевый?»

Кейтлин, словно заново переживая это событие, содрогается.

Экран темнеет, затем перед нами возникает новый персонаж. Это пожилой мужчина, изможденный и подавленный. Мы видим имя: ПИТЕР. Его воплотил дедушка Миллера.

Питер сидит в зеленом кресле, которое было в моде в середине прошлого столетия. Он ковыряет сиденье костлявыми пальцами, выдергивая набивку из прорехи и роняя на пол.

И снова голос за кадром спрашивает:

– С чего бы вы хотели начать свой рассказ, Питер?

Питер смотрит в камеру миндалевидными глазами, окруженными сотнями морщинок разной длины и глубины, приобретенными за годы жизни. Белки глаз налиты кровью.

– Начинать всегда лучше сначала, я полагаю.

На экране появляется молодая версия Питера, парень примерно семнадцати лет. Он находится в спальне очень старого дома и ожесточенно роется в шкафу. Над кроватью виднеется постер The Beatles. Голос старика начинает комментировать происходящее.

– У меня никак не получалось найти счастливую рубашку, – слышим мы.

В это время на экране разворачивается следующая сцена: раздраженный парень, которого играет Миллер, выходит из комнаты и направляется к задней двери.

– Тогда я пошел к матери и спросил, не видела ли она ее, ну как обычно, знаете?

Мы видим женщину во дворе, которая развешивает на веревке простыню.

– Я сказал: «Мам, где моя голубая рубашка?»

Камера возвращается к старой версии Питера, который склонил голову и смотрит на руки, нервно перебирая пальцами. Он тяжело вздыхает и поднимает глаза на зрителей.

– Она посмотрела прямо на меня и заявила: «Я ее еще не постирала».

Мы вновь видим молодого парня, который недоуменно таращится на мать. А потом в ужасе закрывает лицо руками.

– Тогда-то я и понял, – произносит закадровый голос старого Питера, – что остался лишь один вариант.

Камера следует за парнем, который яростно марширует в дом, возвращается в спальню и снова направляется к шкафу. Картинка приближается, и мы видим раскачивающуюся вешалку.

– У меня осталась только одна чистая рубашка.

Нам снова показывают старого Питера, который вытирает потные ладони о брюки и откидывается назад в потертом зеленом кресле. Затем переводит задумчивый взгляд на потолок.

Голос за камерой окликает его:

– Питер? Вы хотите немного отдохнуть от съемок?

Старик наклоняется вперед, качая головой.

– Нет. Нет, просто хочу побыстрее со всем разделаться. – С этими словами он резко выдыхает и смотрит в объектив. – В общем, я поступил, как должен был, – произносит он, пожимая плечами.

Камера снова отъезжает, появляется молодой Питер, который срывает рубашку с плечиков, потом сбрасывает с себя грязную футболку и раздраженно натягивает чистую одежду.

– Мне пришлось ее надеть. – Старик смотрит в объектив со стоическим выражением лица, словно готов мужественно пережить все невзгоды. – Без рубашки я пойти не мог. В конце концов, на дворе были пятидесятые. – И он шепотом повторяет: – Мне пришлось ее надеть.

Звучит вопрос:

– А какого цвета она была?

Питер трясет головой, будто воспоминания слишком для него болезненны.

– Питер, – настойчиво повторяет закадровый голос, – какого цвета была рубашка?

– Оранжевого, – раздраженно выдыхает старик. – Она была оранжевой, понятно? – И он пристыженно отводит взгляд.

Экран становится черным.

На следующем кадре мы видим нового персонажа: какое-то официальное лицо, судя по костюму. Это блондинка с длинными волосами в накрахмаленной белой блузке. Глядя в камеру, она одергивает свой наряд.

– Готовы? – уточняет она.

– По вашему сигналу начинаем, – заверяет голос.

– Хорошо, – кивает девушка. – Мне просто начинать? – Она переводит взгляд на кого-то за камерой, ожидая указаний, а затем снова смотрит в объектив. – Меня зовут доктор Эстер Блумбилингтингтон. Я – эксперт в области хромофобии.

– Вы можете чуть подробнее раскрыть этот термин? – просит голос.

Доктор Блумбилингтингтон кивает:

– Хромофобия – это навязчивый страх какого-либо цвета.

– Какого именно? – уточняет голос.

– У каждого пациента хромофобия проявляется по-разному, – поясняет доктор. – Иногда люди не выносят вида голубого, зеленого, красного, розового, желтого, черного, коричневого или фиолетового оттенков. Ни один из цветов нельзя исключать. Некоторые пациенты боятся нескольких красок, а в особо запущенных случаях даже… – Она смотрит в камеру с каменным выражением лица. – Всех цветов сразу.

– Но вы сегодня здесь не для того, чтобы обсуждать разные варианты хромофобии, так? – звучит наводящий вопрос.

– Нет, конечно, – качает головой доктор Блумбилингтингтон, глядя прямо в объектив. – Я пришла лишь по конкретной причине. Один цвет обладает особенно тревожными характеристиками. – Ее плечи приподнимаются после глубокого вдоха, а затем опускаются, когда она продолжает: – Результаты моих изысканий настолько важны, что я чувствую необходимость поделиться ими со всем миром.

– И чем именно вы хотите поделиться?

– Благодаря щедрому финансированию мы обнаружили, что оранжевый цвет не только является наиболее частой причиной хромофобии, но и вообще самым худшим из всех оттенков. Этот факт неоспоримо подтверждают проведенные нами исследования.

– Есть ли у вас доказательства, подкрепляющие данное утверждение? – спрашивает голос.

Доктор Блумбилингтингтон очень серьезно смотрит на зрителей.

– Помимо нескольких дюжин лайков в нашем опросе в Твиттере и немалого количества просмотров публикаций в Инстаграмм, посвященных данному вопросу, у нас есть… люди. Реальные люди со своими историями. – Она наклоняется вперед, прищуривая глаза, а на заднем фоне начинает играть медленная, трагичная музыка. – Только послушайте их.

Экран снова темнеет.

Следующая сцена возвращает нас к первому персонажу, Кейтлин. Она утирает слезы платком, продолжая рассказывать.

– Как только мама произнесла эти слова, отец… – Она поднимает голову и смотрит в камеру. – Он… умер. Он просто… – Она снова подносит платок к глазам, – взглянул на нее в ужасе, что она могла предложить покрасить стены гостиной в оранжевый цвет. Услышав эту фразу, он выронил палитру на пол, схватился за сердце и просто… умер. И последнее слово, которое он услышал, было… «оранжевый». – На лице Кейтлин проступает удивление, и она начинает рыдать, словно не может сдержаться. Потом недоверчиво качает головой: – Никогда не смогу простить мать за это. Что за человек мог предложить оранжевый цвет для стен? И это было последним, что папа услышал. Последним!

Сразу после ее вспышки ярости экран чернеет.

И снова мы видим молодого Питера, который сидит за рулем старого голубого пикапа. На парне надета оранжевая рубашка. Его лицо кривится от едва сдерживаемого гнева.

– Я собирался надеть голубую сорочку, но у меня не было такой возможности, хоть я и знал, что этот цвет нравится Мэри, – произносит голос старика. – Она сама говорила, когда я позвал ее на свидание. Я тогда сказал, что желтое платье необычайно ей идет, она покрутилась и спросила: «Правда, красивое?» Я кивнул, и тогда она продолжила: «Мне нравится твоя рубашка, Питер. Голубой цвет тебе к лицу».

В этот момент мы видим сидящего в зеленом кресле старого Питера, чьи глаза теперь стали еще краснее.

– Когда я подъехал к кинотеатру, Мэри стояла возле входа. Одна. Я припарковался, заглушил двигатель и просто сидел там, уставившись на нее. Она выглядела так замечательно в своем желтом платье.

Фокус вновь смещается на молодого Питера, который сидит в машине в оранжевой рубашке, наблюдая за симпатичной девушкой. Она ждет кого-то у кинотеатра.

Парень вздрагивает.

– Но я просто не смог этого сделать. Не хотел, чтобы Мэри видела меня таким.

Молодой Питер заводит мотор и начинает выруливать со стоянки.

Камера вновь возвращается к старику, сидящему в кресле.

– В смысле, как я должен был поступить? – Он так зол, что даже приподнимается со своего места, но слабость заставляет его опуститься обратно. – Я просто не мог взять и подойти к ней в той рубашке! Уехать – было единственным правильным вариантом.

Он качает головой, сожалея о сделанном выборе, который изменил всю его жизнь.

– Питер? – Мужчина переводит взгляд на того, кто стоит за камерой. – Вы можете рассказать, что стало с Мэри?

Питер вздрагивает, а его глаза практически скрываются за морщинами, когда он хмурится.

– Так что произошло с Мэри, Питер?

Старик снова пытается встать, гневно воздев руки.

– Она вышла замуж за Дэна Стенли! Вот что произошло! – Он снова падает на место, и на лице у него написана глубокая печаль. – Они познакомились тем вечером… в кинотеатре. Когда я должен был быть там в голубой рубашке. Они полюбили друг друга и в конце концов поженились, завели троих детей и коз. Или овец. Черт. Не помню. В общем, тех тварей было много. Я проезжал мимо их фермы каждый день после работы, и их проклятые животные выглядели такими… здоровыми. Будто Дэн Стенли действительно хорошо о них заботился. Как тогда он позаботился о Мэри, хотя она должна была принадлежать мне. – Питер тянется к столу рядом с креслом и берет платок. Затем шумно сморкается. – И вот я здесь, – он обводит рукой помещение, словно ему больше нечего продемонстрировать, ведь он ничего не добился в жизни, – один-одинешенек. – Вытерев нос, старик смотрит прямо в камеру. Его лицо показывают крупным планом. Повисает длинная пауза. Потом Питер произносит: – Я не хочу больше об этом говорить. Мы закончили.

И экран снова темнеет.

На следующем кадре мы вновь видим настороженную доктора Блумбилингтингтон.

– Что вы надеетесь доказать с помощью этого документального фильма? – спрашивает голос.

– Я надеюсь… Единственное, чего я хочу, – это чтобы люди, посмотревшие видео, сплотились против этого отвратительного оранжевого цвета. Он не просто рушит судьбы, но и само слово даже ни с чем не рифмуется! Некоторые, конечно, пытаются это сделать, но… идеального совпадения просто не существует. Созвучия просто нет. – Лицо доктора теперь показывают крупным планом. Она шепчет с очень серьезным выражением лица: – И никогда не будет.

Экран темнеет.

Затем появляется радужная надпись, но без оранжевого цвета. Она гласит: «Если вы или человек, которого вы знаете, видели оранжевый цвет либо произносили его название вслух, вы можете страдать хромофобией. Пожалуйста, проконсультируйтесь с психиатром для диагностики. Если вы хотите пожертвовать нашей кампании по запрету этого цвета и исключению слова, его означающего, из языков по всему миру, пожалуйста, обратитесь по электронной почте TheColorThatShallNotBeNamedCampaign@gmail.com».

И экран снова затухает.

В титрах всего три имени: я, Миллер и его дедушка сыграли все роли.

Мы с моим парнем держимся за руки. Его ладонь вспотела. Видео длится не более пяти минут, но кажется, что прошла вечность. По крайней мере, чтобы его снять, нам уж точно потребовалось куда больше времени.

В комнате царит тишина. Не уверена, хороший это знак или плохой. Я украдкой бросаю взгляд на Джонаса, но тот продолжает смотреть на пустой экран.

Лекси же с Эфреном опускают глаза в пол.

Мама заговаривает первой:

– Это было… – Она беспомощно косится на Джонаса в поисках поддержки, но тот все еще сидит, уставившись в телевизор. Тогда она продолжает: – Это было… неожиданно. И качество съемки просто потрясающее. И актерское мастерство. В смысле… даже не знаю… Вы просили говорить честно, так что… Я не поняла идеи. Может, уже слишком стара для этого.

– Нет, дело не в возрасте, – качает головой Лекси. – Потому что я тоже совсем запуталась.

– Это пародия на документальные фильмы, – оправдывается Миллер. – Мы планировали высмеять серьезность этого жанра. Должно было быть весело.

– Я смеялся, – кивает Эфрен.

– Нет, даже не улыбнулся ни разу, – отрезает Миллер, потом подходит к выключателю и зажигает свет.

Я же жду, когда Джонас произнесет хоть слово. Он наконец отворачивается от экрана и поднимает глаза на нас. И просто молча смотрит.

А затем… начинает аплодировать.

Он поднимется и принимается хлопать изо всех сил. Услышав смех и увидев реакцию нашего учителя, Миллер наконец немного расслабляется.

– Это было гениально! – произносит Джонас, опуская руки и снова переводя взгляд на телевизор. – Само собой, режиссура и актерское мастерство выше всяких похвал. – Он смотрит на нас. – Кто сыграл Питера?

– Мой дедушка, – отвечает Миллер.

– Он был великолепен, – продолжает Джонас. – Как и сам фильм. Думаю, у вас двоих есть неплохой шанс на победу.

– Ты это из вежливости говоришь? – спрашивает его мама. – А то мне сложно понять.

– Нет. В смысле, в начале просмотра кажется, что все будет очень серьезно. Возможно, нам продемонстрируют некую личную трагедию. Но когда я понял, что это пародия, то поразился, насколько точно вы ухватили саму суть. Просто нет слов. Вы отлично справились.

Мы с Миллером испускаем облегченный вздох. Мы так упорно трудились над заданием. И я знаю, что фильм вышел глупый, но в этом и был весь смысл.

Меня не слишком задевает, что никто больше не понял идею. Нам было важно лишь мнение Джонаса, потому что он будет указан в качестве куратора проекта.

Миллер порывисто меня обнимает. Я ощущаю, как от него исходят волны радости. Он выдыхает мне на ухо:

– Я так счастлив, что мы со всем разобрались. А то боялся, что мистеру Салливану не понравится.

Я тоже испытываю облегчение.

И это прекрасно.

Миллер приближается к ноутбуку, который подсоединен к телевизору.

– Это еще не все, я подготовил еще кое-что.

– Но мы же сделали только одно видео, – недоуменно наклоняю я голову к плечу.

– А это был сюрприз, – ухмыляется мне он, щелкая еще один файл.

Как только файл запускается, мой бойфренд торопливо подбегает к выключателю и щелкает им, погружая гостиную во мрак.

Не понимаю, что он задумал.

Я стою в темноте и тут чувствую, как руки Миллера обвивают мою талию сзади. Он опускает подбородок мне на плечо.

– Что это?

– Тс-с, – шепчет он. – Просто смотри.

Миллер снимает сам себя. Он машет рукой.

– Привет, Клара. – Камера опускается, и становится ясно: он в своей комнате. Мой бойфренд опускается на кровать и произносит: – Ладно, я знаю, что ты не хотела ничего особенного, но… Я начал снимать это намного раньше. Так что… надеюсь, тебе понравится.

Экран темнеет.

Далее следует нарезка из запасного материала. Видео, как мы сидим возле дерева в парке. Как мы работаем над проектом. Мы в школе, в его доме, у нас дома.

Потом на экране появляется Миллер, который возится с камерой. Он захлопывает дверцу пикапа и направляет объектив на себя.

– Привет, Клара. Я думаю, ты должна пойти со мной на выпускной бал, – шепчет он, а затем опускает камеру на штатив и разворачивает в мою сторону.

Это видео было снято в тот день, когда Миллер решил, что нам нужен дополнительный материал для кинопроекта. Я сижу возле передвижной закусочной. Затем Миллер уходит, чтобы сделать заказ, а я корчу разные рожицы.

Следующий кадр был сделан, когда мы прогуляли школу. Бойфренд устанавливает камеру, чтобы та была направлена на дерево, к которому прислоняюсь я. Мой взгляд прикован к пруду. Миллера сначала не видно, но затем его лицо появляется перед объективом.

– Привет, Клара, – торопливо шепчет он. – Ты однозначно должна пойти со мной на бал. – Произнеся эти слова, он отходит назад и занимает место между деревом и мной, будто ничего не произошло.

Я и понятия не имела, что Миллер делает нечто подобное. Хочу повернуться к нему, но он заставляет меня досмотреть видео.

Следующие три сцены он записал тайком, пока мы встречались, и я ни разу ничего не заподозрила.

Потом на экране появляется «Старбакс». Миллер стоит в очереди, снимая меня. Я же сижу в углу, поглощенная чтением.

Боже мой. Это день, когда мы впервые поцеловались.

Парень поворачивает объектив к себе.

– Ты такая милая, когда сидишь в кафе с книгой, – шепчет он. – Мне кажется, ты должна пойти на выпускной со мной.

– Миллер, – недоверчиво бормочу я и снова пытаюсь обернуться, но он по-прежнему не дает мне отвести глаз от экрана. Я невероятно удивлена. Не думала, что увижу материал, отснятый еще до того, как мы начали встречаться.

На следующем кадре мой бойфренд находится где-то на улице, прислоняясь к столбу. Сначала я не узнаю местность, но как только он вытирает со лба бисеринки пота и вытаскивает изо рта чупа-чупс, становится понятно, что это обочина возле знака городской границы. Миллер смотрит в камеру и произносит:

– Итак, Клара Грант. Ты только что проехала мимо меня. Давай заключим сделку. У меня пока есть девушка, но я перестал о ней вспоминать перед сном, а дедуля утверждает, будто это знак, что мы должны. А еще, я давно неравнодушен к тебе, и это мой последний шанс. Поэтому уговор таков: если ты сейчас вернешься, я восприму это как сигнал прислушаться к зову сердца, порвать с подругой и пригласить тебя на свидание. И возможно, в этом году мы вместе пойдем на выпускной бал. Но если этого не произойдет, тогда я пойму, что нам просто не суждено… – Он переводит взгляд вдаль и, заметив что-то, улыбается. Снова посмотрев в объектив, он говорит: – Кто бы мог подумать. Ты возвращаешься.

Я чувствую, как по щекам текут слезы.

На следующем кадре я совершенно не узнаю окружающую обстановку. Камера поднимается от пола и указывает теперь на дедушку Миллера.

Он выглядит на пару лет моложе и гораздо более здоровым.

– Убери эту штуку от моего лица, – ворчит он.

Миллер разворачивает объектив к себе. Он тоже кажется младше. А еще худее. Думаю, ему здесь не больше пятнадцати.

– Дедуля не может дождаться, когда же начнется представление, – саркастично комментирует парень. Затем разворачивает камеру в сторону сцены.

Мое сердце начинает учащенно биться, когда я узнаю обстановку.

В голове всплывает множество мыслей. Уже дважды старший Адамс пытался поведать мне, что же случилось в школе, когда его внуку было пятнадцать, а тот дважды прерывал рассказ, очевидно от смущения.

Бойфренд целует меня в висок, так как знает, что я страстно жаждала услышать эту историю с того дня, как познакомилась с его дедушкой.

Дальше мы видим тот же вечер, но спектакль уже подходит к концу. А вот и я стою на сцене одна, произнося монолог. Кадр смещается с меня на Миллера.

Должно быть, камеру теперь держит дедушка.

Его внук не сводит с меня пристального взгляда, наклонившись вперед и сцепив руки в замок под подбородком. Его лицо показывается крупным планом в течение почти минуты. Парень кажется абсолютно поглощенным каждым словом и не догадывается, что его снимают.

Монолог завершает пьесу, поэтому стоит мне произнести последнюю реплику, как все в зале начинают аплодировать.

Все, кроме Миллера.

Он сидит не шевелясь.

– Ого, – шепчет он. – Она просто невероятная. Эпичная!

Только теперь он поворачивается к дедушке и замечает направленный на него объектив. Парень старается отобрать камеру, но безуспешно. Непрошеный оператор теперь снимает их обоих и произносит, несмотря на протесты внука:

– Мне кажется, кое-кто влюбился.

– Да хватит тебе, – смеется Миллер.

– Я сказал чистую правду, и в качестве доказательства у меня есть эта запись. – Кадр снова смещается на внука, и тогда мужчина спрашивает: – Так как ее зовут?

– Не знаю точно, Клара вроде бы? – пожимает плечами парень. Потом разворачивает программку и проводит пальцем по актерскому составу, отыскивая мое имя. – Клара Грант. Она играла роль Норы.

Дедушка продолжает его снимать. И Миллер ничего не отрицает. Зрители хлопают вышедшим на поклон актерам, но он по-прежнему смотрит в камеру. – Можешь уже выключать.

– А мне кажется, это так мило, – смеется старик. – Думаю, тебе стоит пригласить ее на свидание.

– Ну да, конечно, – невесело усмехается Миллер. – Она по шкале идеальности тянет на десятку. А я на сколько? На четверочку, максимум на пять баллов.

– Я бы дал мальчишке не меньше шестерки, – сообщает дедуля, развернув камеру к себе.

– Да прекрати ты уже.

Однако старший Адамс лишь ехидно ухмыляется и снова направляет объектив на Миллера. В это время объявляют мое имя, и когда я выхожу на поклон, он кусает губы, стараясь сдержать улыбку.

– Да ты голову уже потерял от любви, – комментирует дедушка. – Очень жаль, что она тебе не по зубам.

Его внук смотрит теперь прямо в камеру, смеясь и даже не пытаясь скрывать того факта, что совершенно очарован мной. Он наклоняется ближе и произносит:

– Однажды эта девушка обратит на меня внимание. Просто подождите.

– Я не бессмертен, – заявляет в ответ старик. – Как и ты.

– Ты – самый худший дедушка из всех, что у меня есть, – со смехом отмахивается Миллер, снова переводя взгляд на сцену.

– У тебя нет других дедушек.

– И слава богу, – выдыхает с улыбкой парень.

На этом видео заканчивается.

Слезы ручьем льются из глаз. Я в абсолютном шоке трясу головой. Миллер по-прежнему обнимает меня сзади. Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

– А ты говорила, что все эти предложения пойти на бал – глупости.

– Очевидно, я сильно ошибалась, – улыбаюсь я сквозь слезы, а затем поворачиваюсь, чтобы поцеловать парня.

Он прижимается ко мне лбом и улыбается в ответ.

Кто-то включает свет. Мы отстраняемся друг от друга и оглядываемся по сторонам. Мама тоже украдкой плачет.

– Именно это видео вам, ребята, и следует отправить на конкурс.

Лекси согласно кивает.

– К сожалению, этот ролик не подходит под критерии, – комментирует Джонас. – Он не был снят в этом году. – Затем оборачивается к Миллеру и подмигивает. – Хотя получилось замечательно!

Я недоверчиво смотрю на пустой экран, когда вдруг понимаю кое-что.

– Погоди-ка секундочку! – Я нахожу взглядом Миллера. – Ты сказал, что назвал пикап в честь одной из песен The Beatles. Однако Нора – имя моего персонажа из той пьесы.

Он лишь улыбается.

– У The Beatles вообще хоть была композиция с таким названием?

Он отрицательно качает головой, и я просто теряю дар речи. Этот поступок уж точно никому и никогда не превзойти! Даже самому Миллеру.

* * *

Даже спустя время я чувствую опьянение. Но не от алкоголя, а от Миллера.

Он обещал накормить меня, так как я проголодалась, однако сейчас мы едем в противоположную от центра города сторону.

– Я думала, мы собирались перекусить.

– Сначала я хотел кое-что тебе показать.

Я сижу по центру на сиденье в его пикапе, положив ему голову на плечо, и смотрю в телефон, когда чувствую, что мы начинаем замедляться. Но поворот к дому Миллера остается позади. Он тормозит на обочине дороги уже в темноте.

– Что ты делаешь?

Парень открывает дверцу и хватает меня за руку, заставляя вылезти наружу. Затем ведет меня вперед на несколько футов и на что-то указывает. Я поднимаю глаза на дорожный щит.

– Заметила что-нибудь?

Я перевожу взгляд вниз и понимаю, что знак закатан в асфальт. Я не могу удержаться от смеха.

– Ничего себе! У тебя получилось! Ты раздвинул границы города.

– Подумал, что мы можем посидеть с дедулей и заказать пиццу.

– С пепперони и ананасом?

Миллер неодобрительно качает головой, отпускает мою руку и возвращается к машине.

– Так близко к тому, чтобы быть идеальной. Так близко.

Спустя пять минут мы с дедушкой Миллера ведем себя так, словно заказ пиццы – самое волнительное событие из всех, чему мы когда-либо были свидетелями. Мы сидим на самых краешках кресел. Я нервно кусаю ногти. Миллер включает телефон на громкую связь, поэтому в комнате повисает напряженное ожидание, когда работник кафе произносит:

– Не думаю, что мы осуществляем доставку в этот район. Только в пределах города.

– Но мы находимся на его территории. Не доезжая примерно двадцати футов до границы, – уверенно отвечает бойфренд.

На том конце провода ненадолго воцаряется тишина, а потом человек сдается:

– Ну тогда ладно. Я внес ваш адрес в базу данных. Будем примерно через сорок пять минут.

Когда Миллер вешает трубку, мы с дедулей подскакиваем, чтобы хлопнуть друг друга по ладоням. Прыжок у него выходит совсем низким, так что мне приходится немного наклониться, чтобы все получилось.

– Я гений, – комментирует его внук. – Пять месяцев тяжелого и абсолютно незаконного труда наконец-то окупились!

– Я тобой почти горжусь, – сознается старик. – Хоть и не желаю потакать нелегальным действиям. Однако дело касается пиццы… Поэтому…

Миллер смеется. На таймере, отмечающем время приема лекарств, срабатывает сигнал, поэтому я отправляюсь на кухню, чтобы принести таблетки. Я помогаю ухаживать за больным, пока Миллер работает. Это занимает практически весь день, хотя все идет к тому, чтобы следить приходилось целыми сутками.

Мне нравится проводить время со стариком. Он рассказывает так много забавных историй о внуке. И о своей жизни. И несмотря на его постоянные шутки, что жена уехала из города, я с удовольствием слушаю, как он говорит про нее. Они были женаты сорок два года, пока она не умерла. Истории о них двоих помогают мне восстанавливать веру в любовь.

Пример мамы и Джонаса тоже вдохновляет. Поначалу было довольно странно видеть их вместе, но они прекрасно друг другу подходят. Они решили не торопить события и пока не предпринимают никаких серьезных шагов, вроде совместного проживания. Зато мы ужинаем все вместе почти каждый вечер.

Джонас, который встречается с моей матерью, совершенно отличается от того человека, который был с Дженни. Не могу сказать, что, живя с тетей и Элайджей, он был несчастен, но один вид моей матери заставляет его светиться. Он смотрит на нее так, будто не видел ничего прекраснее.

Иногда я ловлю на себе подобные взгляды Миллера. Например, прямо сейчас, пока я стою на кухне и смешиваю лекарства в нужной пропорции.

Я отношу таблетки в гостиную и сажусь на диван рядом со своим парнем.

Старший Адамс проглатывает пилюли и ставит пустой стакан на стол возле кресла.

– Итак? Мне кажется, ты наконец посмотрела видео, где Миллер в тебя влюбился.

– Ваш внук – романтик, – со смехом заявляю я и прижимаюсь к объекту обсуждения.

– Я бы сказал, что он – тупица, – комментирует старик. – Ждал три года, прежде чем пригласить тебя на свидание.

– Терпение – это добродетель, – защищается Миллер.

– Не тогда, когда у тебя рак. – Мужчина встает с кресла. – Я думал, что умру семь месяцев назад, но похоже, этого никогда не произойдет. Полагаю, что могу покончить со всем прямо здесь и сейчас. – Он медленно проходит на кухню, пользуясь ходунками.

– Покончить с чем? – уточняет внук.

Старик открывает ящик с документами, роется внутри и достает папку, которую относит обратно в гостиную. Он швыряет ее на стол перед Миллером.

– Я хотел подождать с этим, чтобы новости сообщил адвокат уже после моей смерти. Решил, так будет веселее. Но иногда кажется, я буду жить вечно, а у тебя осталось не так много времени, чтобы подать заявление в университет.

Парень притягивает к себе папку, открывает и начинает читать первую страницу. Очень похоже на завещание. Миллер быстро пролистывает бумаги и сухо усмехается.

– Так ты на самом деле оставил мне свои права на воздух? – интересуется он.

– Я говорил об этом на протяжении последних десяти лет, но ты только смеялся надо мной, – закатывает глаза дедуля.

– Тогда я что-то не улавливаю шутки, – пожимает плечами его внук. – Разве можно завещать воздух?

– Это называется «право на воздушное пространство», а не на воздух, балбес. – Старик садится обратно в кресло. – Я приобрел их в тридцать лет, когда мы с твоей бабушкой жили в Нью-Йорке. Эти негодяи все это время пытались заставить меня их продать, но я обещал подарить их тебе, а я всегда держу слово.

– А что это все означает? – Я в таком же недоумении, как и Миллер.

– Сейчас в школах, похоже, ничему не учат. – Откидывается на спинку кресла дедушка. – Это похоже на право обладания земельным наделом, но в больших городах люди могут приобретать воздушное пространство, чтобы никто не мог построить здание перед твоим домом или над ним. Я владею небольшим куском такого воздуха над Юнион-сквер. И стоил он примерно четверть миллиона долларов, когда я последний раз проверял.

Миллер откашливается, чуть не поперхнувшись, и через силу пытается набрать кислород в легкие, задыхаясь. Я стучу по его спине, пока он не встает, потрясая папкой.

– Ты издеваешься?

Старик только качает головой.

– Я знаю, как сильно ты хочешь поступить в тот университет в Остине. Адвокат сказал, что получение диплома обойдется приблизительно в сто пятьдесят тысяч долларов. А еще нужно будет заплатить налоги с продажи прав. Полагаю, у тебя останется достаточно денег, чтобы внести залог на дом или попутешествовать. Или приобрести оборудование для съемок. Не знаю. Я не сделаю тебя богачом, но это лучше, чем ничего.

Миллер выглядит так, словно готов вот-вот разрыдаться. Он начинает расхаживать из угла в угол, стараясь не смотреть на дедушку, и когда все же поднимает на него глаза, то заметно, как они покраснели. Однако парень начинает смеяться.

– Все это время ты твердил, что я унаследую воздух. А я думал, что ты просто издеваешься, как обычно. – Миллер подходит к старику и обнимает его. Отстраняется. – А почему ты хотел раскрыть правду, только когда умрешь? Зачем?

– Казалось, так будет веселее. Подшутить над тобой даже с того света, когда ты меньше всего этого ждешь.

Миллер закатывает глаза. Затем с улыбкой смотрит на меня. Я вижу, что мы думаем об одном и том же: скорее всего, после выпуска из школы мы будем учиться в одном городе, а может, и в одном университете, и скорее всего, даже посещать одинаковые занятия. Эта мысль наполняет меня счастьем.

– Ты же понимаешь, что это означает, так? – спрашиваю я. Он недоуменно пожимает плечами. – Ну как же, Техасский университет. Цвет их эмблемы оранжевый, Миллер.

Он начинает улыбаться. Как и его дедушка. Но мой парень не подозревает, что на этом сюрпризы не закончатся. Я приготовила ему подарок на выпускной бал.

Купила идеальное платье по такому случаю. Самого отвратительного оттенка оранжевого, который сумела отыскать.

Благодарности

Прежде всего я хотела бы поблагодарить вас за прочтение этой книги. Мне никак не удается придерживаться одного жанра, поэтому я невероятно ценю тот факт, что вы поддерживаете любое мое начинание.

Почти всегда у меня накапливается огромный список людей, которым необходимо сказать «спасибо», но практически всех мне удалось упомянуть в соответствующем разделе книги «Verity». Но раз уж мне выдалась такая возможность, я резюмирую предыдущее обращение. Для начала сконцентрируюсь на тех людях, которые не имеют ровно никакого отношения к созданию именно этого произведения. Кимберли Паркер и Тайлера Истона я хочу поблагодарить за то, каким примером они являются для всех родителей. Ваше воспитание детей невероятно воодушевляет и внушает надежду, поэтому вас просто необходимо упомянуть. По той же причине я восхищаюсь Мерфи Феннел и Ником Хопкинсом, вы двое – лучшие из родителей, которые могли достаться моей племяннице.

Спасибо и тем, кто читал эту книгу в процессе написания. Брук, Мерфи, Эмбер, Голеб, Тасара, Талон, Мария, Аньянетт, Ванной и Лин: я ценю вашу честность и поддержку. Вы мотивируете меня продолжать расти и развиваться в выбранной сфере, поэтому я собираюсь продолжать забрасывать вас своими черновыми вариантами текстов.

Просто огромнейшую благодарность я хочу выразить своему агенту Джейн Дистел и ее команде. Вы продолжаете постоянно меня удивлять своими знаниями, неослабевающей поддержкой и компетентностью.

Не могу не сказать «спасибо» и Ан Шлюеп и всем остальным из Montlake Romance. Мы впервые выпустили совместную книгу, и я наслаждалась каждой секундой работы с вами. С нетерпением жду продолжения нашего сотрудничества!

Очень ценю Линдси Фабер за то, что с ней невероятно легко работать. Надеюсь, мы всегда будем оставаться единой командой.

Всем моим друзьям, коллегам, читателям, блогерам, букстаграмерам, буктьюберам, профессионалам книжной отрасли. Благодарю вас за то, что вы являетесь частью замечательного книжного мира. Ваш неиссякаемый творческий потенциал меня постоянно вдохновляет.

Примечания

1

Сто градусов по Фаренгейту почти равны 38˚С (прим. пер.).

2

Мистер Небберкрякер – отрицательный персонаж из анимационного фильма «Дом-монстр».

3

OnStar – система безопасности от компании General Motors в транспортных средствах, которую можно запустить удаленно. Часто используется при угоне или утере.

4

Вероятно, речь идет о пародийном ролике «Босс под прикрытием» в шоу «Saturday Night Live», когда персонаж Адама Драйвера Кайло Рен переодевается техником и внедряется к подчиненным, чтобы узнать, как к нему относятся.

5

Примерно 30 см.

6

Речь идет об американской школьной традиции, когда приглашение поступает в виде необычного жеста, вроде надписи на торте или флэшмоба.

7

Фестиваль Fyre – мероприятие, изначально позиционированное как «роскошный музыкальный фестиваль», в реальности оказавшееся крупным мошенничеством. На стриминговых каналах об этом событии даже показали два сериала. В соцсетях продвижением занимались многие звезды, например супермодель Кендалл Дженнер, выкладывавшие сообщения с изображением оранжевого квадрата.

8

Хоум-ран – в бейсболе удар, после которого мяч пролетает все поле и вылетает за его пределы, обычно приносит сразу несколько очков команде и считается удачей.

9

Мари Кондо – консультант по организации домашнего быта. Один из принципов уборки по ее методу гласит: «Доставляет ли вещь мне радость? Если ответ «нет» – вы знаете, что делать».

10

Примерно 145 км/ч.

Content

Колин Гувер
Сожалею о тебе

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Благодарности

Примечания